Незадолго до начала Первой мировой войны^{1} Джону Гилмору Фергюсону исполнилось шестнадцать лет. На вербовочном пункте он солгал сержанту насчет своего возраста, и тот поверил (или притворился, что поверил). Однако прежде чем были улажены формальности, явилась мать Джона и силой увела его домой. Парень из Файфа боялся, что все пропустит, однако волновался он зря. На следующий год, когда Джону позволили служить, уже не было ни намека на скорую победу. После нескольких месяцев подготовки рядовой (личный номер S/22933) 2-го батальона Сифортского полка, приданного 26-й бригаде 9-й дивизии Британского экспедиционного корпуса, Джон Фергюсон попал на Западный фронт, в окопы. Он стал одним из 557 618 шотландцев, набранных в английскую армию во время Первой мировой войны. Более четверти этих людей (26,4 %) погибло. Столь же тяжелые потери понесли тогда лишь сербская и турецкая армии^{2}.

Джону Фергюсону, моему деду, повезло, и он оказался среди 73,6 % уцелевших. Снайпер ранил его в плечо, и угоди пуля на несколько дюймов ниже, он бы погиб. Джон пережил газовую атаку, хотя его легкие необратимо пострадали. Самое ярким его воспоминанием о войне (из тех, которыми он поделился с сыном) стала атака немцев. Когда вражеские солдаты устремились к английскому окопу, Джон и его товарищи примкнули штыки и стали ждать приказа контратаковать. В последний момент, однако, приказ получили не они, а камеронцы, занимавшие траншею дальше по линии. Потери в схватке оказались очень тяжелыми, и дед говорил, что наверняка бы погиб, если драться пришлось бы им, сифортцам.

О войне Джона Фергюсона повествует не так уж много письменных источников. Как почти все из миллионов участников Первой мировой, он не напечатал ни стихов, ни мемуаров. Не сохранились и его письма домой. Личное дело по-прежнему недоступно, а полковые записи очень скупы. Поэтому можно предположить, что в июле 1916 года он участвовал в битве на Сомме. Тогда всего за две недели боев за лес Биллон, Карнуа и Лонгёй из почти 750 солдат его батальона погибло 70 человек и 381 был ранен или попал в плен. А может, три месяца спустя он сражался в Окур-л’Аббе: там уже в первые минуты наступления потери его бригады составили до 70 % личного состава. Или его ранило у Сен-Лорана, близ Арраса? Повезло ли ему пропустить бои под Ипром, где батальон при наступлении на Зеггар-Капель потерял убитыми 44 человека и еще 214 ранеными и пленными? Не там ли он был отравлен газом? Некоторое время спустя Джона Фергюсона отозвали с передовой и отправили обучать новобранцев. Сохранился фотоснимок, на котором Джон с большой группой людей запечатлен перед доской с чертежом гранаты. Его воспоминание о немецкой атаке, возможно, свидетельствует о том, что это случилось весной 1918 года: тогда Людендорф в последний раз (и напрасно) призвал немцев выиграть войну. Лишь в марте, когда их выбили из Гузокура, 2-й батальон потерял более 300 человек^{3}.

Все это, однако, лишь предположения. Кроме звания и личного номера Джона Фергюсона, доступные мне зримые свидетельства — это коробка, в которой лежат карманная Библия, несколько фотографий деда в мундире (этакий невозмутимый парень в килте) и три награды.

На аверсе первой, британской Военной медали, изображен обнаженный мужчина на коне. Слева, за спиной всадника, дата — 1914 год, а справа, перед конем, год окончания войны: 1918. Под копытами помещается (и вот-вот будет раздавлен) череп. (Что, интересно, он символизирует: победу жизни над смертью? Или это просто бедолага немец?) Реверс медали похож на монету. Здесь мрачный королевский профиль и надпись:

Рисунок на медали Победы также довольно обычен. На аверсе крылатая богиня. В правой руке у нее пальмовая ветвь, а левая поднята, и непонятно: богиня то ли олицетворяет англичанок, которые приветствуют вернувшихся солдат, то ли навек прощается с погибшими. Надпись на реверсе (в этот раз на английском языке) гласит:

Третья награда — Железный крест. Видимо, это сувенир, забранный у погибшего или пленного немца.

То обстоятельство, что мой дед сражался на Западном фронте, служило (и теперь служит) источником странной гордости. Возможно, дело в том, что Первая мировая война — худшее из того, что выпало на долю моих соотечественников. Уцелеть было редкостной удачей. Кроме того, пережить войну могли лишь очень жизнестойкие люди. Поразительно, что мой дед после 1918 года вел сравнительно здоровую жизнь и был ею доволен (по крайней мере, так казалось). Он получил место в маленькой экспортной фирме и отправился в Эквадор торговать виски и скобяными изделиями. Через пару лет он вернулся в Шотландию, поселился в Глазго, женился, завел собственную скобяную торговлю, родил сына, похоронил жену (ее свела в могилу болезнь), снова женился — на моей бабушке, и она тоже подарила ему сына: моего отца. Остаток жизни дед провел в муниципальном доме в Шеттлстоне, восточном пригороде Глазго, рядом с огромным чадящим металлургическим заводом. У Джона Фергюсона (несмотря на вред легким, который он уже добровольно причинял безостановочным курением — эту привычку он приобрел, вероятно, в окопах, где табаком баловались все) хватило сил удерживать маленький бизнес на плаву среди экономических бурь, и он дожил до дня, когда смог, кашляя и хрипя, качать на коленях двух внуков. Иными словами, казалось, что он жил вполне нормально. Этим дед напоминал подавляющее большинство мужчин, прошедших ту войну.

Мне он рассказывал о войне очень мало. После смерти деда, однако, я много о ней думал. Вообще было трудно о ней не думать. Вскоре после войны школа “Академия Глазго”, в которую меня определили родители, была официально посвящена памяти погибших в Первой мировой, так что с шести до семнадцати лет, отправляясь на учебу, я буквально попадал в военный мемориал. Каждое утро около школы, на углу Грэйт-Уэстерн-роуд и Колбрук-террас, мне попадалась на глаза светлая гранитная плита с именами погибших на войне учеников. Подобный список помещался и на третьем этаже главного здания — крупной постройки в духе неоклассицизма. Кажется, в списке присутствовал по меньшей мере один Фергюсон, пусть и не мой родственник. Фразу, большими буквами выбитую над именами, я заучил как “Отче наш”, молитву, которую мы ежеутренне бормотали хором:

Думаю, что первое мое серьезное размышление об истории было вызвано этим категорическим предписанием. Они же погибли! Зачем отрицать? Притом, как саркастически заметил Джон Мейнард Кейнс, в долгосрочной перспективе все мы покойники: и те, кому посчастливилось уцелеть в Первую мировую войну, тоже. С 11 ноября 1918 года, дня подписания перемирия, прошло уже 80 лет, и (насколько можно судить, не имея официального реестра ветеранов) сейчас в живых остается всего несколько сотен из тех, кто сражался тогда в английских войсках. Ассоциация ветеранов Первой мировой войны насчитывает 160 членов, Ассоциация Западного фронта — около 90. В целом едва ли наберется более пятисот^{6}. В других воевавших странах осталось не больше ветеранов, так что вскоре Первая мировая война — как прежде Крымская (1853–1856), Гражданская в США (1861–1865) и Франко-прусская (1870–1871) — останется без живых свидетелей. Герои не умирают? Школьнику довольно легко было поверить в то, что все погибшие на войне были героями. Но соображение, будто перечисление их имен на стене вернет их к жизни, звучало неубедительно.

Разумеется, Вторую мировую войну по телевизору показывали гораздо чаще — в послевоенных фильмах. Но, возможно, именно по этой причине Первая мировая всегда казалась мне делом более серьезным. Я чувствовал это и прежде, чем узнал, что в 1914–1918 годах погибло англичан вдвое больше, чем во Второй мировой войне^{7}. Первое историческое исследование мне довелось провести в школе (мне тогда было 12 лет). Темой своего “проекта” я избрал, ни минуты не колеблясь, окопную войну. Я заполнил две тетради фотографиями с Западного фронта, вырезанными из журналов вроде Look and Learn, и сопроводил их простыми комментариями (не помню сейчас, откуда я их взял: о существовании сносок я еще не догадывался).

Учителя английского языка и литературы поощряли мой интерес. Подобно многим сверстникам, я рано, в 14 лет, познакомился со стихами Уилфреда Оуэна. До сих пор помню его леденящее кровь стихотворение Dulce et Decorum est[4]:

“Воспоминания парфорсного охотника” Зигфрида Сассуна входили в обязательную программу в пятом или шестом классе. Еще я читал перед сном “Прости-прощай всему тому” Роберта Грейвса и “Прощай, оружие!” Хемингуэя, а также смотрел довольно удачную (потому что сдержанную) телепостановку “Заветов юности” Веры Бриттен. По телевизору я увидел фильм 1930 года “На Западном фронте без перемен” (он поразил меня), а также “Что за прелесть эта война!” (в нем меня привели в раздражение очевидные анахронизмы). Но Dulce et Decorum est (так откровенно направленное против учителей, с таким откровенным описанием удушья молодого солдата) приводило меня в трепет. Меня удивляло, что от нас требуют утром, на уроке, прочитать это стихотворение, а днем в кадетской форме маршировать на плацу.

Хотя я родился через пятьдесят с лишним лет после Первой мировой войны, она оказала на меня огромное влияние — как и на многих британцев, которые по молодости ее не застали. Была и еще одна встреча с порожденной войной литературой, которая убедила меня, тогда студента, стать историком. В 1983 году на Эдинбургском театральном фестивале я увидел спектакль Гражданского театра (Глазго) по пьесе “Последние дни человечества” венского сатирика Карла Крауса. Это самая впечатляющая из виденных мною драматических постановок. Первая мировая война предстала во всей своей абсурдности, увиденная глазами язвительного завсегдатая кофеен Нерглера (немецкое Nörgler — ворчун, брюзга). Я принял главный тезис пьесы: война явилась грандиозным медиасобытием, которое было порождено прессой и питалось искажениями ею языка и, следовательно, действительности. Эта опередившая свое время догадка поразила меня, так что, еще не начав сотрудничать в общенациональных английских газетах, я уверовал в их безграничную власть. Мне также стало понятно, что ничего подобного военной сатире Крауса на английском языке нет. До 60-х годов такого в нашей стране не делали, а “Что за прелесть эта война!” сравнения не выдерживает. Тем вечером после спектакля я решил, что должен освоить немецкий язык, прочитать пьесу Крауса в оригинале и попытаться написать что-нибудь о нем и о той войне.

Затем последовало в меньшей степени поразившее меня знакомство с “Общей теорией занятости, процента и денег” Кейнса: оно подвигло меня заняться экономикой. Итогом стала диссертация об экономических издержках Первой мировой войны (например, о гиперинфляции) на примере Гамбурга — немецкого Глазго. С этой диссертации (после переработки опубликованной^{8}) начался десятилетний период изучения экономических аспектов Великой войны, ее причин, хода и последствий. Кое-какие догадки на этот счет я изложил в научных журналах, кое-что пересказал еще меньшей аудитории на конференциях, семинарах и в лекциях^{9}. В этой книге я постарался превратить предмет своих занятий в нечто доступное таинственному адресату, обращаться к которому есть первый долг историка: к рядовому читателю.

О Первой мировой войне написано очень много, и я не хочу повторять уже сказанное. Эта книга — ни в коем случае не учебник. Здесь вы не найдете подробного рассказа о войне: это с успехом сделали другие^{10}. Кроме того, я не пытался обозреть “несметные лики войны”^{11} и обошел вниманием многие аспекты конфликта и события на некоторых театрах военных действий. С другой стороны (рискуя вторгнуться в междисциплинарную “нейтральную зону”), я попытался выбраться из ныне уже глубоких “окопов” специализации. Так, я старался держаться ближе к экономической и социальной истории, нежели, как принято, к истории дипломатии и военного дела. Военные историки традиционно занимаются вопросами стратегии и тактики, не уделяя должного внимания непростым экономическим условиям, в которых генералам приходится делать свое дело.

Историки (особенно немецкие), изучающие экономику и общество, склонны игнорировать события на фронте, сознательно или неосознанно исходя из того, что исход войны решился в тылу^{12}. Но большинство исследователей по-прежнему подходит к ней с выигрышной позиции мононационального государства, и это особенно заметно в работах, посвященных влиянию войны на литературу^{13}. Это видно и во многих недавних научных докладах и статьях, авторы которых обошлись без необходимых обобщений^{14}.

Я предпочитаю аналитический подход и ставлю десять вопросов, на которые попытаюсь здесь ответить:

Своей живучестью представление о том, что Первая мировая война была “дурной затеей” (a bad thing), во многом обязано военной поэзии (то есть, как правило, антивоенной), которая в 70-х годах XX века прочно заняла место в программах английских школ.

Стихи, далекие от традиционного выспренного стиля викторианцев, эдвардианцев и георгианцев (и, пусть не всегда, — их норм стихосложения), солдаты начали сочинять задолго до конца войны^{15}. Зигфрид Сассун написал свое первое “откровенное” стихотворение о войне (“В добром здравии”) в феврале 1916 года^{16} и в мае 1917 года опубликовал кое-что в сборнике “Старый охотник”. В 1918 году были напечатаны сборник “Контратака” Сассуна и стихотворение “Молодая кровь” Ричарда Олдингтона (“Нас тошнит от крови, от вида и вкуса ее”)^{17}. Уилфред Оуэн (он погиб в 1918 году) успел сочинить более ста стихотворений, однако лишь после войны подобные тексты стали известны широкой аудитории^{18}. Уже в мирное время были опубликованы “Третья битва при Ипре” Эдмунда Бландена^{19} и “Странный ад” Айвора Герни^{20}.

Хотя влияние экспрессионизма и символизма рубежа XIX–XX веков на континентальную поэзию чувствовалось и во время войны, по ту сторону линии фронта у Сассуна и Оуэна имелись товарищи в лице Вильгельма Клемма, Карла Цукмайера и так мало прожившего Альфреда Лихтенштейна (погибшего на второй месяц войны). Лихтенштейна вполне можно назвать первым автором антивоенных стихов. Его “Молитва перед боем”[6] предвосхитила перемену манеры Сассуна через полтора года:

А написанные Цукмайером в 1917 году стихи об уделе юного солдата — голод, убийства, вши, пьянство, драки и мастурбация — куда брутальнее, чем описания Оуэна^{21}. Военная поэзия не чисто английское явление, как иногда думают^{22}. У французов есть, например, Гийом Аполлинер, а у итальянцев — Джузеппе Унгаретти. В недавний сборник поэзии времен Первой мировой включены стихи более пятидесяти авторов из основных воевавших стран, и, конечно, этот список не полон^{23}. Судя по успеху этого и других сборников^{24}, в школах и университетах военная поэзия еще в моде.

Существует еще антивоенная проза: памфлеты, мемуары и романы (некоторые автобиографичны настолько, что напоминают мемуары). На самом деле первыми на войну обрушились те, кто как раз на войне-то и не был. Джордж Бернард Шоу, проведя зиму 1914 года за изучением опубликованных воюющими сторонами упражнений в самооправдании, написал “Здравый смысл о войне”, сочетавший в себе социалистические идеи и собственные капризы. Перед этим Шоу со страниц газеты призвал солдат с обеих сторон “перестрелять своих офицеров и вернуться по домам”^{25}. Не настолько нелепой получилась статья Фрэнсиса Мейнелла “Война — это преступление” (декабрь 1914 года). Автор живописно изобразил “ревущие, калечащие и зловонные ужасы битвы”, а также “избиение, уродование, насилие над ни в чем не повинными людьми”. В “Мире сейчас же” (1915) Клайва Белла пафоса меньше: он соглашался с Шоу в том, что война выгодна лишь “горстке капиталистов”^{26}. Ближе других оказавшийся к бойне Форд Мэдокс Форд (с наблюдательного пункта он имел возможность следить за боями на Сомме) писал о “миллионе человек, выступающих друг против друга… в полнейшем ужасе”^{27}.

Первой в английской беллетристике заметной попыткой антивоенной критики стал роман “Мистер Бритлинг пьет чашу до дна” (1916) Г. Дж. Уэллса. Автор вопрошает: “За что мы сражались? За что мы воюем? Кто-нибудь понимает?” За два года, по словам Уэллса, война обернулась “чудовищным перенапряжением и опустошением”^{28}. Агнес Гамильтон и Роза Аллатини высказались о войне резче (в 1916 и 1918 годах соответственно)^{29}. Д. Г. Лоуренс в 1916–1917 годах осудил “жестокость, несправедливость и разрушения” и предсказал, что “железный потоп до основания разрушит этот мир”. Война, по его словам, “раздавила набухающую почку европейской цивилизации”^{30}.

Даже пропагандисты, когда война закончилась, сменили тон. Бывшему военному корреспонденту Филипу Гиббсу война (“Военная действительность”, 1920) виделась теперь

Столь радикально переменил точку зрения не только Гиббс. Гарольд Бегби писал о войне как о “невиданной с начала времен бойне… беспорядочной стихии убийств и членовредительства… мерзости безумной резни”^{32}.

Сэмюел Хайнс показал, что в английской художественной литературе 20-х годов было много подобного. Кристофер Титдженс из тетралогии “Конец парада” Форда Мэдокса Форда олицетворяет закат и падение английской элиты, преданной проходимцами дома, в Англии^{33}. В “Зеленой шляпе” (1924) Майкла Арлена фигурирует похожий персонаж — пострадавший аристократ^{34}. Вирджиния Вулф в романе “Миссис Дэллоуэй” изобразила еще одну жертву войны. Септимус Уоррен-Смит, бывший военный с суицидальными наклонностями, — образцовый “конченый человек”, мир которого лишился смысла из-за войны^{35}.

Удивительно, как далеко послевоенное уныние распространилось за пределы лондонского Блумсбери. Даже ура-патриот Джон Бакен (его повесть “Зеленая мантия” предвосхитила рождение мифа о Лоуренсе Аравийском) не избежал этого. Адам Мелфорт, главный персонаж романа “Предводитель изгнания” Бакена (1933), — подвижник, герой войны, старающийся найти применение своей неизбывной жертвенной отваге в послевоенном обществе космополитов и пролетариев^{36}. В то время Бакен изо всех сил пытался убедить себя в том, что война не была напрасной. Даже писатели, которые были слишком юны для того, чтобы участвовать в войне, увеличили критическую массу. Центральный эпизод “Закатной песни”, романа из трилогии “Шотландская тетрадь” (1932–1934) Льюиса Г. Гиббона, — расстрел за дезертирство Юэна, мужа главной героини Крис^{37}. А “Генерал” (1936) С. С. Форестера много способствовал распространению стереотипа об упрямстве британских командиров^{38}.

Популярнее этой беллетристики оказались рассказы (нередко наполовину вымышленные) самих солдат. Один из первых и самых удачных романов, сочиненных английскими ветеранами, — “Тайная битва” (1919) А. П. Герберта, в основу которого легла история лейтенанта ВМФ Эдвина Дайетта, расстрелянного за трусость. Суть в том, что персонаж по имени Гарри Пенроуз был храбрым человеком, чьи нервы оказались издерганы длительным воздействием ужасов войны^{39}. В 1922 году Ч. Э. Монтегю (ветеран и автор передовиц в Guardian) опубликовал свои полемические мемуары “Разочарование” (без сомнения, это самая популярная из послевоенных книг). “Сражения утратили блеск, — заявил Монтегю, — в глазах юношей, которые видели окопы, полные отравленных газом людей, и своих друзей в очереди у борделя в Бетюне”. По броскому выражению Монтегю, на той войне “львы почувствовали, что они оказались ослами”^{40}.

К 1926 году, когда вышел роман Монтегю “Суровое правосудие”, он влился в настоящий поток литературы о войне — будто потребовалось десять лет для того, чтобы пережитое стало доступным для понимания или хотя бы поддающимся выражению. В 1926 году Т. Э. Лоуренс напечатал (за свой счет) “Семь столпов мудрости”, а в следующем опубликовал сокращенный вариант этой книги под названием “Восстание в пустыне”. В 1926 году был издан роман “Отступление” Герберта Рида. За этой книгой последовали работы Макса Плаумана и Р. Х. Моттрема (1927); Эдмунда Бландена, Зигфрида Сассуна и Э. Э. Каммингса (1928); Ричарда Олдингтона, Чарльза Эдмондса, Фредерика Мэннинга и Роберта Грейвса (1929), а в урожайном 1930 году — Сассуна, Мэннинга, Генри Уильямсона, Ричарда Блейкера и Лиама О’Флаэрти^{41}. Горькое замечание Сассуна о том, что “война стала пакостью, которую устроили мне и моему поколению”, — одна из множества инвектив в книгах этого рода.

Проклятия неслись отовсюду. Роман “Огонь” Анри Барбюса (1916) — к концу войны было продано 300 тысяч экземпляров — стал эталоном отвращения французов к боям на Западном фронте. Его превосходят только ошеломляющие первые главы “Путешествия на край ночи” (1932) Луи-Фердинанда Селина — политического антипода Барбюса^{42}. В 1936 году Роже Мартен дю Гар опубликовал “Лето 1914 года” из саги “Семья Тибо”. Жак Тибо погибает, пытаясь разбросать с самолета антивоенные листовки над французскими и германскими позициями. В том году, когда вышла книга, Мартен дю Гар написал другу: “Что угодно, лишь бы не война! Что угодно!.. Ничто — ни судилище, ни неволя — не сравнится с войной…”^{43}

Самый известный из антивоенных романов принадлежит перу немецкого писателя. До сих пор шокирующую книгу “На Западном фронте без перемен” (1929) Э. М. Ремарка бойко раскупали в переводе и на английский, и на французский. При этом Ремарк не был единственным антивоенным писателем времен Веймарской республики; схожие чувства выразил Людвиг Ренн в романе “Война” (1928). Австрийская литература дала “Людей на войне” (1917) Андреаса Лацко и “Спор об унтере Грише” (1928) Арнольда Цвейга. Кроме того, Вена породила самое блистательное драматическое произведение о войне — “Последние дни человечества”. Карл Краус начал работать над этой пьесой в 1915 году и в мае 1922 года опубликовал ее^{44}. Тяжелыми воспоминаниями делились и американцы. Так, летчик Эллиот Уайт Спрингс отзывался о войне как о “бесполезной”, “гротескной комедии”^{45}.

Память о “преступной” войне хранит и живопись. Пол Нэш желал, чтобы его мрачные “грязевые” пейзажи вроде “Дороги на Менен” (1919) “напоминали о тех, кто воюет, тем, кто намерен воевать всегда… и пусть горят их завшивленные души”^{46}. Недолгая травматическая военная карьера Макса Бекмана сказалась на его стиле. Эту перемену предвосхитили его проникновенные рисунки раненых товарищей (похожие на работы менее известных французских camoufleurs[7])^{47}. На Георга Гросса также повлиял военный опыт (он пошел на фронт добровольцем). На картоне “Врачеватели верой” (1918) художник изобразил военного врача, который аттестует скелет как KV (kriegsdienstverwendungsfähig), то есть “годный к действительной службе”. Работы авангардистов на военные темы до сих пор повергают в трепет. Что может быть страшнее “Ада” (1917–1918) Жоржа Леруа, изобразившего poilus[8] в противогазах и утонувшие в лужах трупы в черном дыму, среди грязи?^{48} Что может быть ужаснее “Матерей” Макса Слефогта — бесконечной процессии женщин, рыдающих над бесконечным рвом с трупами мужчин?^{49}

Но ничто не демонстрирует стойкую дурную репутацию Первой мировой войны нагляднее, чем свежая английская беллетристика. Самый яркий пример — трилогия Пэт Баркер “Реабилитация”, опубликованная в 90-х годах. Писательница, по сути, пересказывает историю взаимоотношений Зигфрида Сассуна и психолога У. Х. Риверса более привычным для современного читателя языком, нежели тот, каким пользовался сам Сассун в “Пути Шерстона”. Для этого она прибегает к помощи вымышленного персонажа Билли Прайера (циника-бисексуала, выходца из низов). Тему секса подлинная военная литература, как правило, обходит стороной (из-за стыда авторов и, в неменьшей мере, из-за цензуры). Прайер нужен, чтобы говорить о сексе. С точки зрения историка, этот персонаж подозрительно анахроничен, хотя он и обеспечил трилогии успех. Разумеется, Прайер ненавидит войну (хотя и ненамного сильнее, чем себя).

Отношение самой Баркер к Первой мировой более откровенно выражено в “Дороге призраков”: в беседе четырех офицеров (один из них — Уилфред Оуэн) во время затишья между боями. Первый (бывший студент из Манчестера по имени Поттс) разделяет взгляд фабианцев[9] на войну, которая “обогащает торгашей”. Алле (“он из старой военной династии и получил хорошее и дорогое образование, достаточное для того, чтобы рассуждать как можно реже”) возражает: “Мы сражаемся за законные интересы нашей страны. Мы сражаемся за бельгийский нейтралитет. Мы сражаемся за независимость Франции… Как бы то ни было, это справедливая война”. Но эти слова прозвучали не с пафосом, а “умоляюще”, как будто произнесенные “маленьким мальчиком”. Прайер, конечно, разбирается в ситуации куда лучше: “Не осталось разумных причин для самооправдания. Война стала как бы воспроизводить сама себя. Никому она не выгодна. Никто не может управлять ее ходом. Никто не знает, как ее прекратить”. Алле соглашается. Лежа на смертном одре, лишившись большей части лица, он перед смертью еле разборчиво произносит: “Оно того не стоило”. Как если бы пытаясь донести эту мысль до тех, кто остался дома, остальные раненые присоединяются, и их голоса, повторяющие: “Не стоило!”, сливаются в “гуле протеста — не против этого крика, а в его поддержку”. Даже Риверс — тот самый, который убеждал Сассуна, Оуэна и Прайера вернуться на фронт (где двое из них погибли), — чувствует себя обязанным присоединиться^{50}.

Не меньший успех имел роман Себастьяна Фолкса “И пели птицы…” (1994). Книга начинается с описания довоенного романтического приключения во Франции главного героя, Стивена Рейсфорда. Когда Стивен вернулся в Амьен в 1917 году офицером, он нашел место, где был счастлив, обезображенным бомбардировкой, а женщину, которую любил, — изувеченной. Он и сам пережил ужас, когда едва не был заживо похоронен в туннеле, подведенном под германские позиции. Диккенсовский пафос обеспечивает несчастный сапер Джек, сын которого умирает от дифтерита. Стивен воспринимает войну без энтузиазма. Он получил выговор “за оброненное им в разговоре с одним из солдат замечание насчет того, что, по его мнению, легче воевать не станет, только труднее”[10]:

Большинство современных читателей черпают знания о Первой мировой войне не из исторической литературы, а из подобных книг, а также из газет, телепередач, кино и театральных постановок. Я упомянул мюзикл “Что за прелесть эта война!” (премьера состоялась в Лондоне в 1963 году) труппы “Театральная мастерская”. Это “послание для 60-х годов”, гласящее, что войны неизбежны, покуда власть в руках тупиц из высшего общества^{52}. В кинофильме “Галлиполи” Питера Уира идеализму солдат-австралийцев сопутствует идиотизм офицеров-помми[11]. Документальные телефильмы также имели успех. Множество людей посмотрело 26-серийную “Великую войну” (ее впервые показал в 1964 году канал BBC2) и вышедший позднее сериал “1914–1918 годы”. Хотя авторы первых сериалов стремились скорее не осудить войну, а объяснить ее, большинство зрителей, похоже, проигнорировало комментарии, а страшные архивные кадры способствовали закреплению их представлений об “ужасах окопной войны” и “отвратительном, никому не нужном истреблении ни в чем не повинных людей”^{53}. Напротив, создатели сериала “1914–1918 годы” сосредоточились на культурной истории войны, “которую вынесли миллионы простых мужчин и женщин”^{54}. Так бесконечно тиражировалось представление о глупом, ненужном конфликте. Даже сериал “Черная Гадюка идет вперед” (1989) с Роуэном Аткинсоном в главной роли построен на памяти о командирах, отличавшихся ослиным упрямством.

Кроме того, тысячи людей ежегодно приезжают на поля сражений Западного фронта, чтобы “все увидеть самим”. Это странное сочетание паломничества и туризма появилось почти сразу после войны^{55}. Разумеется, то, что видят эти зеваки, очень отличается от того, что видели солдаты. Туристы обозревают огромные, геометрически выверенные кладбища, спроектированные Эдвином Лаченсом и другими архитекторами после войны, и почти излеченную сельскую местность, которая теперь не вызывает трагического ощущения без путеводителя^{56}.

Так что неудивительно, что Великая война, закончившаяся восемьдесят лет назад, остается на повестке дня. В отличие от сравнительно недавних конфликтов (например, Корейской войны 1950–1953 годов), она до сих пор актуальна. Англичане продолжают спорить о расстрелах за трусость. Продолжаются кампании в поддержку реабилитации казненных солдат^{57}. Пока я писал эту книгу, лишь за месяц (апрель 1998 года) в английских газетах мне попалось три статьи о Первой мировой войне: о “полосе смерти”, якобы устроенной немцами, чтобы отделить оккупированную ими Бельгию от Голландии; о личном архиве журналиста Эллиса Эшмида-Бартлетта, который пытался “известить Асквита о просчетах” командиров во время Дарданелльской операции, а также о перезахоронении с воинскими почестями двух английских солдат, останки которых археологи нашли у Монши-ле-Прё. Показательны рассуждения одного из родственников этих солдат: “Я совершенно не понимаю, почему война стала возможной. Это за гранью понимания — как людей можно было держать за пушечное мясо, да еще в таком масштабе”^{58}.

Один историк более других сделал для придания научной респектабельности тезису о преступности Великой войны. Иллюстрированная “Первая мировая война” (первая публикация — 1963 год) Алана Тейлора остается самым известным трудом на эту тему. К концу 80-х годов было продано не менее 250 тысяч экземпляров^{59}. Книга Тейлора стала одной из первых исторических книг для взрослых, прочитанных мною в детстве. (А разложившийся солдатский труп на обложке, наверное, стал первым увиденным мною мертвецом.) Война в изображении Тейлора предстает упражнением в глупости и бессмысленности: “Государственных мужей, как и военачальников, обескуражил масштаб событий… Все более или менее беспомощно разводили руками… Никто не задался вопросом, из-за чего он воюет. Немцы начали войну, чтобы выиграть ее, а союзники сражались, чтобы не проиграть… Победа в войне стала самоцелью”^{60}. Война велась неуклюже и расточительно: “Верденскую мясорубку” затеяли “буквально ради самой драки”, а Третий Ипр стал “самой бессмысленной бойней бессмысленной войны”. Тейлор — человек отнюдь не сентиментальный, однако его саркастический и даже игривый тон дополнил более эмоциональное изложение событий Леоном Вольфом, Барбарой Такман, Аланом Кларком и Алистером Хорном, чьи книги вышли незадолго до этого^{61}. Роберт Ки в то же время осудил “грандиозную аферу — благодаря которой ведущие политики и военачальники… становились все могущественнее и богаче… за счет отправившихся в ад миллионов храбрецов… — в некоторых отношениях подобную незаменимым для нацистской Германии концлагерям”^{62}. Страсти не улеглись и годы спустя. Лин Макдональд, соединяя свидетельства ветеранов о главных этапах боевых действий на Западном фронте с собственными филиппиками, отстаивает тот тезис, что война стала сущим адом, а солдаты — ее жертвами^{63}. Джон Лаффин продолжает считать английских генералов “мясниками и головотяпами”^{64}.

Важно, однако, вот что: это мнение меньшинства историков. Удивительно много ученых настаивало и настаивает, что Первая мировая не была “бессмысленной” войной. И если она была злом, то злом необходимым.

Конечно, попытки оправдать войну предпринимались с первых же ее дней. Противоборствующие стороны спешили ознакомить публику с собственными объяснениями причин войны, распространяя “разноцветные” книги: таковы бельгийская “Серая книга”, австрийская “Красная”, французская “Черная” и немецкая “Белая”^{65}. Редакции газет и книжные издательства также взялись за оправдание войны. Лишь в Великобритании к концу 1915 года выходило по меньшей мере семь хроник: издаваемых газетами Times и Guardian, а также известными авторами вроде Джона Бакена, Артура Конан Дойла, Уильяма Ле Ке и даже Эдгара Уоллеса. К концу войны Бакен умудрился выдать не менее 24 томов. Второе место досталось Times (21 том)^{66}. У всей этой писанины имелась общая черта: непоколебимая уверенность в правоте английского дела.

То же самое можно сказать о послевоенной официальных исторических публикациях. Здесь невозможно отдать должное масштабу этой работы. В Англии крупнейшим предприятием этого рода явилось 14-томное изложение Джеймсом Эдмондсом сухопутной войны на Западном фронте^{67}. Победителям оправдать войну было сравнительно нетрудно. Англичане писали, что Германия угрожала Британской империи, а та приняла вызов и устранила угрозу. Немецким авторам после поражения и революции оправдываться было труднее. Тем не менее 14-томная “Мировая война” Государственного архива Германии отдает должное оперативным успехам немецких войск. Знаменательно, что последний том увидел свет лишь после окончания Второй мировой войны^{68}.

После 1918 года были опубликованы сборники документов более критического характера. Естественно, советское правительство подало эти материалы в выгодном для себя свете: война была представлена самоубийственной сварой империалистов^{69}. Сродни этим изданиям в политическом отношении сборник, опубликованный немецким социал-демократом Карлом Каутским и другими^{70}. Менее однозначным стал итог работы Германского национального собрания 1919 года и Комиссии рейхстага по расследованию причин поражения 1918 года, которые предоставили руководству межвоенной Германии возможность ответить на трудные вопросы^{71}. Именно немцы задали новый стандарт, напечатав в 1922–1926 годах грандиозную “Большую политику европейских кабинетов”, посвященную мировой истории 1871–1914 годов (54 книги в 40 томах). Несмотря на то, что издатели “Большой политики…” готовили ее как ответ на положения Версальского договора о вине Германии в развязывании войны, а подбор материалов отличался тенденциозностью (в пользу германского режима, рухнувшего в 1918 году), этот труд был и остается отправной точкой для историков дипломатии^{72}. Успех этого издания заставил Великобританию и Францию ответить 11 томами “Английских документов о причинах войны, 1898–1914 годы” (1926–1938)^{73} и вышедшим чуть позднее собранием “Документы французской внешней политики” (1929–1959)^{74}.

В мемуарах бывших военных и политиков желание оправдаться видно еще отчетливее. Военный “топ-менеджмент” справился с мемуарами быстрее. Джон Френч опубликовал свой “1914 год” всего через год после заключения перемирия. “Галлипольский дневник” Иэна Гамильтона вышел из печати в 1920 году. Шесть лет спустя на прилавках появились “Солдаты и государственные деятели” Уильяма Робертсона^{75}. Что касается немцев, то Людендорф и Тирпиц издали свои воспоминания уже в 1919 году. Их примеру последовал в 1920 году Эрих фон Фалькенгайн^{76}. Политики, не имевшие, в отличие от военных, после войны достаточно свободного времени, несколько задержались. У бывшего рейхсканцлера Теобальда фон Бетман-Гольвега имелись веские причины поторопиться, чтобы представить обществу свое видение событий, и его “Размышления о мировой войне” были переведены на английский язык уже в 1920 году^{77}. Бывший кайзер в “Мемуарах” (1922) настаивал на том, что страны Антанты заранее спланировали агрессивную войну против ни в чем не повинной Германии^{78}. В том же году вышел из печати первый том “Мирового кризиса” Черчилля. Асквит в 1923 году опубликовал “Происхождение войны”, а в 1928 году — “Воспоминания и размышления”. В 1925 году Эдвард Грей (к тому времени уже виконт Фаллодонский) напечатал “Двадцать пять лет”, а в 1928 году увидели свет воспоминания лорда Бивербрука “Политики и война”^{79}. Ллойд Джордж замкнул строй с шеститомными “Военными мемуарами” (1933–1936)^{80}.

Мало кто из этих мемуаристов осмелился отрицать, что война была ужасной. Напротив, почти все настаивали, что ее было не миновать. Английские политики чаще всего утверждали, что война явилась результатом исторических факторов настолько могучих, что человеку предотвратить бойню было не под силу. “Народы соскользнули в кипящий котел войны”, — писал Ллойд Джордж в “Военных мемуарах”. Это не единственное пришедшее ему на ум сравнение, использованное для описания разгула могучей безличной стихии. Война стала “катаклизмом”, “ураганом”, не подчиняющимся государственным мужам. Колокол Биг-Бен, возвестивший наступление “рокового часа” 4 августа, “прозвучал в наших ушах подобно поступи судьбы… Я чувствовал себя так, как если бы стоял на поверхности планеты, внезапно сошедшей с орбиты… и улетающей, бешено крутясь, в неизвестность”^{81}. Черчилль в книге “Мировой кризис” прибег к той же астрономической метафоре:

Пользовались популярностью и сравнения с природными явлениями. Грей (подобно Черчиллю, вспоминавшему, как “что-то странное витало в воздухе”) отчасти возложил ответственность на “нездоровую, болезненную атмосферу”. Некий немецкий ветеран высказался в том же духе:

Обращение породивших войну политиков (в отличие, например, от Гитлера, порожденного той войной) к образам природных катаклизмов легко объяснимо. Когда к войне стали относиться как к величайшей катастрофе современности, эти метафоры оказались очень полезны политикам, уверявшим, будто предотвратить войну было выше их сил. Грей прямо заявил, что война была “неминуемой”^{84}. Уже в мае 1915 года он признался, что во время Июльского кризиса его преследовала мысль, что “он не в силах самостоятельно выбирать политический курс”^{85}. “Я мучился вопросом, — признался он в апреле 1918 года, — мог ли я предотвратить войну, если бы знал все наперед, но пришел к мнению, что ни один человек не сумел бы этого сделать”^{86}. Всего двумя месяцами ранее Бетман-Гольвег сформулировал: “Снова и снова я спрашиваю себя, можно ли было это предотвратить, чтó мне следовало сделать иначе”^{87}. Разумеется, ему ничего не пришло на ум.

Теперь мало кого из историков привлекают образы непостижимых сил природы, толкающих великие державы в бездну. Эрик Хобсбаум сравнивал начало войны с пожаром и грозой. Барнетт уподобил британское правительство “человеку, который в бочке спускается с Ниагарского водопада”, а Норман Дэвис представил войну землетрясением, вызванным тектоническим сдвигом^{88}.

Конечно, войну можно представить неизбежной и без обращения к таким образам. Социал-дарвинисты старой закалки разделяли точку зрения бывшего начальника австрийского Генштаба Франца Конрада фон Гётцендорфа, заявившего, что “катастрофа мировой войны наступила почти с неизбежностью” в силу “великого принципа” борьбы за выживание^{89}. Некоторые немецкие историки в межвоенный период избрали геополитическую интерпретацию произошедшего: якобы Германия, “срединная земля”, была исключительно уязвимой для окружения и поэтому обречена выбирать между бисмарковскими “временными мерами” и кайзеровской превентивной войной^{90}. Историки за пределами Германии также винили в случившемся безличные силы или системные факторы. Американец Сидней Фэй развил тезис президента Вудро Вильсона, гласящий, что к Первой мировой войне привели изъяны системы международных отношений (тайные и при этом имеющие обязательную силу союзы, а также отсутствие независимых механизмов мирного разрешения конфликтов)^{91}. Остальные следовали ленинскому взгляду, что к войне привело экономическое соперничество империалистических держав — беда, навлеченная капиталистами на головы европейских рабочих (достойное интереса жонглирование довоенными аргументами левых — от Карла Каутского до Дж. А. Гобсона, — считавших, что капиталисты слишком хитры, чтобы желать себе погибели)^{92}. У этого подхода (ставшего догмой в историографии ГДР) все еще остаются сторонники^{93}.

Позднее, когда мир оказался на грани Третьей (и последней) мировой войны, возник следующий довод (в Англии популяризированный Аланом Тейлором): в некоторый момент планы, разработанные Генеральными штабами в ответ на технический прогресс, сделали “войну по расписанию” неотвратимой: “Все попались в ловушку собственных хитроумных приготовлений”^{94}. Арно Майер попытался на примере Германии сделать вывод, что к Первой мировой войне привели внутриполитические процессы во всех главных воюющих странах: аристократические элиты пытались противодействовать демократизации и росту влияния социалистов путем заключения опасной сделки с радикальными националистами^{95}. Предложено даже демографическое объяснение, гласящее, что война “отчасти решила проблему перенаселенности сельских районов”^{96}. Наконец, существует сугубо культурологическая интерпретация, согласно которой к войне привел комплекс идей: “национализма”, “иррационализма”, “милитаризма” и так далее^{97}. Заметим кстати, что уже в августе 1914 года не кто иной, как Бетман-Гольвег, объявил: “Империализм, национализм и экономический материализм, во время жизни последнего поколения предопределявшие черты политики всех стран, поставили такие цели, которых можно достигнуть лишь ценою всеобщей войны”^{98}.

С точки зрения Бетман-Гольвега, которого мучил вопрос, можно ли было избежать войны, имелся лишь один приемлемый ответ: виноваты все. И все же он признавал: на Германии лежит “большая доля ответственности”^{99}. Другой популярный довод гласит, что Первую мировую войну сделал неизбежной именно образ действий руководителей Германии, в том числе Бетман-Гольвега.

Большинство английских политиков в мемуарах (как и в августе 1914 года) исходит из того, что Великобритания, связанная моральными и договорными обязательствами, была вынуждена восстать против попрания Германией бельгийского нейтралитета. Асквит выразил эту мысль, сравнив Европу со школьным двором: “Народ нашего происхождения и с нашей историей не может спокойно наблюдать… как громила молотит и втаптывает в грязь жертву, которая не дала никакого к тому повода”^{100}. Ллойд Джордж соглашался с этим^{101}. С тех пор довод, будто нарушение бельгийского нейтралитета сделало вступление Англии в войну неизбежным, взяли на вооружение историки^{102}.

И все-таки важнее (во всяком случае, для Грея и Черчилля) был иной аргумент: Англия “ради собственной безопасности и сохранения независимости не могла допустить разгрома Франции в результате германской агрессии”^{103}. По словам Черчилля, “континентальный деспот” стремился к “мировому господству”^{104}. Грей в мемуарах привел оба довода. “К нашему немедленному и единодушному вступлению в войну, — вспоминал он, — привело вторжение в Бельгию”^{105}. “Однако я сам инстинктивно чувствовал, что… нам следует прийти на помощь Франции”^{106}. Если Англия останется в стороне, то “Германия… добьется господства над всем Европейским континентом и Малой Азией, поскольку турки встанут на сторону победительницы”^{107}. “Остаться в стороне означало доминирование Германии, подчиненность Франции и России, изоляцию Великобритании и ненависть к ней и тех, кто ее боится, и тех, кто желал ее вступления [в конфликт]; наконец, приобретение Германией безраздельного могущества над [Европейским] континентом”^{108}. По мнению К. М. Уилсона, этот корыстный довод имел больший вес, нежели обеспокоенность судьбой Бельгии, о которой правительство вспоминало главным образом для того, чтобы успокоить колеблющихся министров и не отдать власть оппозиции. Англия вступила в войну прежде всего потому, что была заинтересована в том, чтобы защитить Францию и Россию и не допустить “объединения Европы под началом одного, притом потенциально враждебного режима”^{109}. Сходным образом оценивает ситуацию Дэвид Френч^{110} и авторы некоторых недавно вышедших сочинений^{111}, а также Пол Кеннеди в работе “Рост англо-германских противоречий”^{112}. По мнению Тревора Уилсона, Германия “стремилась к гегемонии в Европе, а это было несовместимо с независимостью Англии”^{113}.

Вероятно, не столь удивительно, что английские историки высказывались в этом духе. В то время самым популярным оправданием войны было следующее: сражаться было необходимо, чтобы осадить прусских милитаристов и оградить себя от “кошмара”, примером которого явились зверства, учиненные германской армией в мирной Бельгии. Этот довод убеждал и либералов, и консерваторов, и социалистов. Он не противоречил и отвращению к военной бойне как таковой. И все же та идея, что Германию было необходимо “остановить”, не оставалась бы популярной так долго, если бы в 60-х годах не получила неожиданную поддержку немецких ученых. Публикация в 1961 году Фрицем Фишером знаменитой книги “Рывок к мировому господству” глубоко потрясла консервативно настроенных германских историков того времени: автор указывал, что цели Германии в Первой мировой войне мало отличались от целей Гитлера во Второй мировой^{114}. Для английского читателя это явилось просто подтверждением старой гипотезы, будто Германия при Вильгельме II в самом деле стремилась к “мировому господству”, а это было возможно лишь за счет Англии. Немецким историкам, однако, тезис о “преемственности” не только напомнил положение Версальского договора о вине Германии за развязывание войны. Он придал убедительности доводу, будто период 1933–1945 годов в современной немецкой истории — это не досадное отступление, а высшее проявление неустранимого “отклонения” от англо-американской “нормы”^{115}. Alles war falsch, “все было не так” (в том числе государство, которое построил Бисмарк). Этот довод основывается на документах, которые Фишер изучал в восточногерманских архивах в Потсдаме. Некоторым западным критикам сначала показалось, что он встал на сторону марксистско-ленинской историографии. Тем не менее его работа оказала большое влияние на молодых западногерманских историков, увидевших здесь подтверждение замечаний об изъянах Германской империи, высказанных в 20-х годах Эккартом Кером. Сам Фишер вслед за некоторыми из этих молодых авторов связал экспансионистскую внешнюю политику Германии с внутренней, для которой были характерны чрезмерное влияние реакционной аристократии, восточнопрусского юнкерства и антисоциалистически настроенных промышленников Рура на политику. Кер связывал ошибки довоенной кайзеровской внешней политики с приоритетом узких экономических интересов указанных групп^{116}. Теперь же стало возможно применить это положение и к самой войне.

Аргументация Фишера была отчасти уязвимой в деталях и интерпретации. Существовали ли (как стремился показать Фишер в “Войне иллюзий”) военные планы, относящиеся еще к декабрю 1912 года и разработанные исходя из предположения, что Англия в случае агрессии против ее союзников — России и Франции — сохранит нейтралитет?^{117} Или же Бетман-Гольвег пошел на “разумный риск”, решившись на локальный конфликт, чтобы сохранить Германской империи “свободу действий” — или даже саму империю?^{118} А может, он рассчитывал в случае разгрома Франции (при попустительстве англичан) на колониальные приобретения в Африке?^{119}

Другое возражение против тезиса о вине Германии за развязывание войны, конечно, заключалось в том, что во всех европейских странах имелись собственные воинственные элиты, которые вынашивали империалистические планы. В последние десятилетия опубликован ряд работ, авторы которых анализируют дипломатию и военную политику основных стран-участниц Первой мировой войны^{120}. Это помогло взглянуть на причины войны извне^{121}. Для некоторых оппонентов Фишера это стало желанным уходом от тезиса “об исключительно германской вине за развязывание войны”^{122}.

Тем не менее уже в 1965 году Иммануель Гайсс задался целью отвести обвинение, что тезис Фишера чересчур германоцентричен. Гайсс составил из материалов, публиковавшихся бывшими противниками с двадцатых годов, популярный сборник документов, касающихся Июльского кризиса. Он пришел к выводу, что причины Первой мировой войны (непосредственная причина — одобрение германским правительством действий австрийцев против Сербии) коренятся в германской Weltpolitik[12], которая неминуемо несла угрозу Великобритании: “Германия выступала агрессором… умышленно провоцирующим Россию. [Это] поставило Россию, Францию и Англию в безвыходное положение… когда им не оставалось ничего иного, кроме как реагировать на непомерные немецкие амбиции”^{123}. В позднейшей работе “Долгая дорога к катастрофе: предыстория Первой мировой войны, 1815–1914 гг.” Гайс пошел еще дальше и заявил, что война явилась неизбежным последствием образования Германской империи полувеком ранее^{124}. Германия в 1848 году являлась “наиболее заметной «горячей точкой»”, в 60-х годах XIX века стала местом действия “наиболее экстремального варианта” европейского национализма, а после объединения — “сильнейшей державой континента”^{125}. По мнению Гайсса, именно “немецкая Weltpolitik привела Европу к мировой войне… Распространяя себя таким образом по миру… сами же немцы породили глубинный конфликт, который перерос в мировую войну”^{126}. Отсюда следует, что главной ошибкой германской внешней политики стал отказ от сближения с Великобританией, а строительство линейного флота “было равносильно объявлению войны Англии”^{127}. Действительно, теперь некоторые более консервативно настроенные историки настаивают, что брошенный Англии вызов был обоснованным, но ни один из них всерьез не настаивает на реальности такого вызова^{128}. Таким образом, англо-германская конфронтация стала одним из самых сложных, полидетерминированных событий истории нового времени.

Значит ли это, что эпитафии на военных мемориалах справедливы? Действительно ли те “многие”, которых олицетворяет Неизвестный солдат, погребенный в Вестминстерском аббатстве, действительно погибли

Действительно ли бывшие ученики Винчестерского колледжа, чьи имена увековечены на школьном мемориале, “отдали свои жизни за человечество” — не говоря уже о Боге, стране и школе?^{129} Действительно ли выпускники Хэмптонской школы погибли, “защищая все то, что дорого сердцу англичанина, святое для нас слово… «независимость»? [а также] права и свободы”?^{130}

Большая доля (но не все) военных мемориалов на площадях, в школах и у церквей Европы — и тех, что изображают идеализированных воинов, скорбящих женщин, и тех, что, как в Тьепвале, просто перечисляют имена на камне или бронзе, — настаивают, что погибшие отдали свои жизни не напрасно^{131}. “Погибли за Родину” — вот наиболее частая эпитафия на французских памятниках (и военных, и гражданских, и надгробных)^{132}. “Даже если нам суждено погибнуть, Германия должна жить” (Deutschland muss leben, auch wenn wir sterben müssen), — написано на Мемориале погибшим воинам (на улице Даммторданн), мимо которого я ежедневно проходил, когда учился в Гамбурге. Авторы лишь нескольких памятников осмелились указать, что “жертва”, принесенная людьми, имена которых они запечатлели, была напрасной^{133}.

Таким образом, главный вопрос, на который я постараюсь ответить в этой книге, — тот самый, который задает себе всякий посетитель Тьепваля, Дуамона или любого другого крупного мемориала: действительно ли не напрасны были все эти жертвы — более 9 миллионов? На первый взгляд, ответ очевиден. Однако вопрос гораздо сложнее, чем кажется. Например, в самом ли деле Англии в 1914 году угрожала настолько серьезная опасность, что стране пришлось посылать миллионы новобранцев за Ла-Манш и далее, чтобы “измотать” Германию и ее союзников? Или: какие именно цели ставило перед собой германское правительство, объявляя войну? На эти вопросы я отвечу в главах 1–6. Я разберу угрозы, с которыми столкнулась каждая воюющая сторона (или считала, что столкнулась).

Как бы то ни было, с началом войны эти угрозы утратили актуальность. Развязав войну, по словам Тейлора, политические лидеры и военачальники стали одержимы победой как самоцелью. А цензура (вкупе с добровольно взятым многими газетами воинственным тоном) отметала доводы в пользу компромисса и поощряла требования аннексии и достижения других “военных целей”, для чего нужна полная, безоговорочная победа. Важный вопрос (главы 7–8): в какой степени общественная поддержка конфликта (по крайней мере, на первом его этапе), о которой упоминают так много историков, была порождением СМИ?

Почему окончательная победа оказалась настолько трудной? Отчасти это экономический вопрос. Ресурсы обеих сторон конфликта не были бесконечными: страна, которая расходует слишком много денег и припасов для достижения кратковременного успеха на поле боя, может проиграть затяжную войну. Например, может наступить “снарядный голод”. Трудовые ресурсы (особенно это касается квалифицированной рабочей силы) могут иссякнуть — или рабочие могут забастовать. Ее источники продовольствия для армии и гражданского населения могут истощиться. Ее внутренний и внешний долг может стать непомерно большим. Поскольку эти факторы имели значение не меньшее, чем события на фронтах, Первая мировая война представляет интерес для специалистов и по экономической, и по военной истории. Если принимать во внимание экономический аспект, то исход войны был (должен был быть) предрешен: ресурсы коалиции государств во главе с Англией, Францией и Россией гораздо больше ресурсов Германии и ее союзников. В главе 9 мы разберем, почему, несмотря на указанное преимущество, Антанта не смогла добиться победы самостоятельно, без прямого вмешательства американцев, и я поставлю под вопрос распространенное мнение, гласящее, что германская экономика военного времени была неэффективной.

Определило ли исход войны военное искусство? Этот вопрос я ставлю в главе 10. В некотором смысле затянувшееся противостояние на Западном фронте и неубедительные результаты “стратегии непрямого воздействия” на других театрах войны явились неизбежным следствием развития военной техники. Однако стратегия, более или менее неизбежно избранная в отсутствие явных успехов (направленная на причинение противнику максимальных потерь), оказалась ошибочной. Военачальники с обеих сторон, оценив ситуацию на Западном фронте, сделали одинаковый вывод: нужно устранить больше солдат противника, чем потерять собственных. Таким образом, определить ценность жертвы можно исключительно с военной точки зрения. Подсчитав “нетто-потери”, то есть число собственных погибших солдат минус число убитых солдат противника, на основании помесячных и других сводок, мы можем оценить боеспособность. Фактически полезность смерти одного солдата можно рассчитать как число солдат противника, которое он условно сумел вывести из строя (прямо или опосредованно), прежде чем погиб сам. Оценка боевой эффективности таким образом — жуткое дело (возможно, некоторые читатели даже сочтут мой подход дурным тоном). Но так мыслили военачальники и политики того времени. Рассматривая произошедшее с этой стороны, становится ясно, что перевес был на стороне Центральных держав. Но тогда непонятно, почему войну проиграли они. Одно из объяснений (глава 11) предполагает учет двух критериев: экономической эффективности и боеспособности. То есть, возможно, значение имеет не только то, сколько солдат противника каждая сторона смогла вывести из строя, но и какой ценой ей это удалось. Это, однако, лишь запутывает дело, поскольку в этом Центральные державы преуспели еще больше.

Чтобы ответить на вопрос, почему немцы проиграли, не следует ограничиваться подсчетом количества погибших на доллар. Нужно учитывать и жертву, принесенную солдатами, которые не погибли, а были ранены или попали в плен. Последним я уделяю особенно много внимания. Плен представлялся им самим участью более предпочтительной, нежели гибель или увечье, но с точки зрения военачальника, пленный представлял собой потерю бóльшую, нежели солдат погибший. Оставшись в живых, он мог стать для неприятеля источником разведывательных данных или дешевого труда. Поэтому, оценивая урон в живой силе, нанесенный друг другу противниками, я придаю большее значение пленным, нежели раненым: значительная доля последних вскоре возвращалась в строй. Здесь, в свою очередь, возникают вопросы о мотивах солдат. Если окопная жизнь была настолько жуткой, как ее описывает антивоенная литература, то почему они продолжали сражаться? Почему большинство их не стало дезертирами, не подняло мятеж и не сдалось в плен? Ответы на эти вопросы мы ищем в главах 12–13.

Наконец, анализ войны был бы неполным без разбора ее итогов. Многие в двадцатых годах были в действительности разочарованы ее итогами. Не явился ли Версальский договор (не говоря уже о других соглашениях, подписанных под Парижем побежденной стороной) каплей яда, отравившего послевоенную жизнь? Об этом идет речь в главе 14.

Читатель, несомненно, заметит, что я, отвечая на поставленные вопросы, нередко представляю, как повернулась бы ситуация, сложись обстоятельства иначе. Действительно, здесь я рассматриваю множество альтернативных сценариев. Что, например, если Англия после 1905 года не пошла бы на уступки Франции и России в колониальных вопросах, а позднее и в Европе? Что, если Германия, увеличив оборонный потенциал, сумела бы к 1914 году обеспечить себе большую безопасность? Или — что, если Англия в августе 1914 года не вступила бы в войну (этот вариант предпочло бы большинство членов правительства)? Что, если французская армия не смогла бы остановить немцев на Марне (это было вполне вероятно, учитывая понесенные ею к тому времени тяжелейшие потери)? Что, если Англия бросила бы весь свой экспедиционный корпус против Турции и Дарданелльская операция прошла бы с большим успехом? Что, если бы русские действовали благоразумно и заключили с немцами сепаратный мир? Что, если бы в 1917 году мятежи вспыхнули не только во французской, но и в английской армии? Что, если немцы не прибегли бы к неограниченной подводной войне или не поставили бы в 1918 году все на карту — на наступление Людендорфа? И что, если бы условия мирного договора, навязанного в 1919 году Германии, оказались жестче (или, напротив, мягче)? Я указывал, что гипотетические контрдопущения полезны в двух отношениях. Они помогают, во-первых, восстановить образ мыслей лидеров прошлого, которым будущее представлялось не более чем спектром возможностей, а во-вторых, понять, предпочли ли они оптимальный вариант^{134}. Забегая вперед, могу сказать, что в целом я так не считаю.

Часто указывается, что причины Первой мировой войны коренятся в культуре, точнее — культуре милитаризма, которая якобы подготовила людей к мысли о войне. Кое-кто определенно предвидел приближение беды — но вряд ли многие.

Если к Первой мировой войне привели автоматически сбывающиеся пророчества, то одним из первых ее пророков стал Хидон Хилл. Его роман “Шпионы с острова Уайт” (1899) повествует о кознях немецких агентов против Великобритании^{135}. Эта книга вызвала целую лавину беллетристики с предсказаниями будущей англо-германской войны. “Новый Трафальгар” (1902) А. Ч. Кертиса стал одним из первых романов, изображавших молниеносную операцию германского флота против Британских островов в отсутствие в Ла-Манше эскадры Королевского ВМФ. (К счастью, положение спас оказавшийся в распоряжении английских моряков новейший линкор^{136}.) Чарльз Каррузерс и Артур Дэвис, персонажи знаменитой истории Эрскина Чайлдерса “Загадка песков” (1903), случайно обнаруживают германские приготовления. Зловещий план предполагает, что[13]

Столкнувшемуся с подобной неприятностью школьнику Джеку Монморанси, герою книги “Мальчик-дежурный” (1903) Л. Джеймса, приходится оставить пост и надеть свой кадетский мундир, чтобы сразиться с немцами^{138}. Вероятно, самое известное описание воображаемого германского нашествия принадлежит перу Уильяма Ле Ке. В своем бестселлере “Вторжение 1910 года” (напечатанном в 1906 году в газете Daily Mail) он изобразил успешное вторжение на Британские острова 40-тысячной немецкой армии, сопровождавшееся ужасами вроде “битвы при Ройстоне” и “бомбардировки Лондона”^{139}. Автор “Когда орел устремляется к морю” (1907), почти не изменив сюжет, довел численность неприятельского десанта до 60 тысяч. Оба произведения заканчиваются (к облегчению английского читателя) разгромом агрессора^{140}. В “Смертельной ловушке” (1907) Р. У. Коула после высадки на Британских островах кайзеровского десанта^{141} на помощь англичанам приходят японцы. Но лишь в “Послании” (1907) А. Дж. Доусона англичане терпят поражение (за которым следует оккупация, выплата репараций и утрата некоторых колоний).

Примечательно, что Доусон рисует врага не только внешнего, но и внутреннего. В то время как пацифисты в Блумсбери выступают за разоружение, официант-немец объясняет герою книги: “Ми отшень шильни, зэр, — ми, германски армия”. Оказывается, официант (как и тысячи других немецких иммигрантов) собирает разведывательные данные, чтобы “германская армия знала, какие припасы, вплоть до стога сена, можно найти от побережья до Лондона”^{142}. В “Творце истории” (1905) Э. Ф. Оппенгейма уже шла об этом речь. “Капитан Икс”, возглавляющий германскую агентуру в Лондоне, объясняет:

В книге “Враг среди нас” (1906) Уолтера Вуда некий “Немецкий комитет по тайным приготовлениям” готовит в Лондоне путч. На эту тему появилось столько вариаций, что заговорили о “шпионской лихорадке”. В 1909 году вышел в свет, вероятно, самый известный роман Уильяма Ле Ке “Шпионы кайзера”, в котором утверждалось, что в Англии существует агентурная сеть^{144}. В том же году капитан Кертис напечатал “Пока Англия спала”, где германские войска несколько недель тайно сосредотачиваются на территории королевства и за ночь захватывают Лондон^{145}.

Подобным фантазиям предавались не только авторы бульварного чтива. Путешественник и поэт Чарльз Доути публиковал на эту тему напыщенные, старомодные стихи. В сборниках “Скалы” (1909) и “Облака” (1912) воображаемые захватчики излагают идеи Ле Ке псевдочосеровским языком^{146}. Майор Гай дю Морье в пьесе “Дом англичанина” (1909) воплотил ту же фантазию^{147}. Школьникам пришлось столкнуться с кошмаром вторжения. В декабре 1913 года журнал Chums начал печатать серию статей о грядущей англо-германской войне^{148}. В 1909 году журнал школы Олдбург-Лодж довольно остроумно изобразил школьное образование в 1930 году — исходя из того, что Англия к тому времени станет лишь “островком у западного побережья Тевтонии”^{149}.

В этом жанре попробовал себя даже Саки (Гектор Хью Манро) — один из немногих популярных в то время авторов, которых можно читать и сейчас. Мюррей Йовил, главный персонаж романа “Когда пришел Вильгельм. Лондон при Гогенцоллернах” (1913) — “взращенный и воспитанный как представитель господствующей расы”, вернувшись из глубин Азии, находит Великобританию завоеванной и “включенной в состав империи Гогенцоллернов… под именем Рейхсланда: нечто вроде Эльзаса и Лотарингии, омываемых вместо Рейна Северным морем”, с кафе в континентальном духе на Регентштрассе, бывшей Риджент-стрит, и незамедлительно взимаемыми штрафами за хождение по газонам Гайд-парка^{150}. Тори, сбежавшие вместе с Георгом V в Дели, бросают Йовила, желающего сопротивляться оккупации, и он остается с отвратительной шайкой коллаборационистов, включающей безнравственную жену самого Йовила, ее богемных приятелей, а также чинуш и “вездесущих” евреев^{151}. Отметим удивительную необременительность и даже привлекательность германской оккупации — по крайней мере, для декадентствующих англичан. Эрнест Олдмидоу изобразил немцев, пытающихся снискать расположение новых вассалов повсеместной раздачей рождественских подарков и субсидиями на питание. Среди “злодеяний” оккупантов Олдмидоу упоминает насаждение диеты из сосисок и квашеной капусты, корректировку написания в концертных программах фамилии Генделя и введение в Ирландии гомруля^{152}.

У немцев имелось собственное видение грядущей войны. В “Расплате с Англией” (1900) Карла Эйзенхарта Великобритания, потерпевшая поражение в войне с бурами, подвергается нападению Франции. Великобритания, попирая право нейтральных стран на свободное мореплавание, устанавливает блокаду побережья, и это приводит к конфликту с Германией. Исход войны решает секретное немецкое оружие (линкор с электрическим двигателем), и довольные немцы пожинают плоды победы, захватывая Гибралтар и другие английские колонии^{153}. Август Ниман в книге “Всемирная война: фантазия германца” (1904) вообразил, что “армии и флоты Германии, Франции и России совместно выступили против общего врага” — Англии, “которая своими щупальцами опутала земной шар”. Французский и германский флоты наносят поражение английскому и высаживают десант в заливе Ферт-оф-Форт^{154}. Макс Хайнричка предсказал (в книге “Германия через сто лет”) англо-германский вооруженный конфликт из-за Голландии, который опять-таки завершается успешным вторжением немцев. У Августа Нимана победа позволяет Германии прибрать к рукам лакомые куски Британской империи^{155}. Но не все немецкие авторы были столь уверены в победе германского оружия. Так, в “Топи, жги, круши. Удар по Германии” (1905) поражение терпит не английский, а германский флот, а в Гамбурге высаживаются английские солдаты^{156}.

Зная все это, можно предположить, что Первая мировая война началась (хотя бы отчасти) потому, что ее ждали. Книги, подобные перечисленным, появлялись и после того, как пророчество о войне сбылось. Уже к концу 1914 года Уильям Ле Ке успел напечатать книгу “Немецкий шпион. Современная история”. Тогда же в прокат вышла прежде запрещенная киноверсия фильма “Вторжение 1910 года” (студия “Гомон”) — под названием “Если бы Англию завоевали”. В 1915 году Пауль Георг Мюнх напечатал “Марш Гинденбурга на Лондон”, поставив победителя при Танненберге во главе вторжения на Британские острова^{157}.

Подобные фантазии, однако, следует рассматривать в широком контексте. Не все пророчествовавшие о войне ожидали англо-германского конфликта. До 1900 года мало кто из англичан видел в немцах врагов. Авторы “Великой войны 189… года”, напечатанной в 1891 году в иллюстрированном еженедельнике Black and White, удивительно прозорливо начали свою балканскую войну с покушения на жизнь королевской особы — князя болгарского Фердинанда, — совершенного, по-видимому, русскими агентами. Когда Сербия, воспользовавшись моментом, объявила войну Болгарии, австро-венгерские войска вошли в Белград. Это вынудило Россию отправить войска в Болгарию. Германия во исполнение своего долга перед Австро-Венгрией объявила мобилизацию против России, а Франция, следуя союзническому долгу перед Россией, объявила войну Германии. Этим дело не закончилось: первоначально нейтральная Великобритания (несмотря на нарушение немцами бельгийского нейтралитета) высаживает десант в Трабзоне, чтобы поддержать Турцию, толкая Францию и Россию к объявлению ей войны. Следует масштабное сражение английского и французского флотов у берегов Сардинии и две недолгие, но ожесточенные битвы между французской и немецкой армиями под Парижем (во второй раз французы вырвали победу, проведя героическую атаку)^{158}. В “Последней войне” (1893) Луиса Трейси германское и французское правительства вступают в сговор, чтобы захватить Британские острова, однако в последнюю минуту немцы переходят на сторону англичан, и Париж вынужден сдаться на милость лорда Робертса: триумф англо-саксонской мощи^{159}. Даже Уильям Ле Ке начинал карьеру паникера как франко- и русофоб, а не германофоб: на страницах его “Отравленной пули” (1893) на Британские острова вторгаются русские и французы^{160}. А в романе “Угроза Англии: история секретной службы” (1899) выведен злодей по имени Гастон Латуш, шеф французской секретной службы^{161}.

Англо-бурская война 1899–1902 годов породила великое множество такого рода антифранцузских книг: “Бой при Дуэ” (1899), “Гибель Лондона” (1900), “Великая война с французами 1901 года”, “Новое сражение при Доркинге”, “Грядущее Ватерлоо” и Pro Patria Макса Пембертона (все — 1901). В двух из этих произведений французы проникают в Англию по туннелю под Ла-Маншем^{162}. В “Захватчиках” (1901) Луиса Трейси на Британские острова французы нападают совместно с немцами^{163}. Тот же грозный альянс действует на страницах “Нового Трафальгара” (1902) и “Смертельной западни” (1907), хотя здесь коварные французы стремятся оставить своих союзников. Французских писателей также привлекала эта тема, например автора “Войны с Англией” (1900)^{164}.

Вариации на эту тему встречаются и на немецком языке. Так, Рудольф Мартин в научно-популярной фантасмагории “Берлин — Багдад” (1907) изобразил “Всемирную Германскую империю в эпоху воздушных путешествий, 1910–1931”. Впрочем, у Мартина главными антагонистами оказываются Германия и послереволюционная Россия. Предъявление ультиматума Англии (предшествующее окончательному объединению Европы под началом Германии) показано второстепенным событием, о котором все забывают, когда русские атакуют с воздуха Индию^{165}.

Заметим, что многие современники находили подобные опасения смехотворными. В 1910 году Чарльз Лоу, бывший берлинский корреспондент Times, обрушился на книги вроде “Шпионов кайзера” Уильяма Ле Ке — но не оттого, что не верил, что германский Генштаб посылает офицеров для сбора данных о положении в Англии и у других потенциальных противников, а потому, что Ле Ке и ему подобные пренебрегают доказательствами^{166}. В 1908 году Punch жестоко высмеял полковника Марка Локвуда, одного из виднейших шпиономанов в Палате общин^{167}. Год спустя А. А. Милн (также на страницах Punch) высмеял Ле Ке в “Тайне военного аэроплана”:

Вероятно, лучшее сатирическое произведение на эту тему — роман “Бросок!” (1909) П. Г. Вудхауса. Автор, упражняясь в сведении к абсурду, повествует о том, как на страну (в августовские Банковские каникулы) одновременно напали немцы, русские, швейцарцы, китайцы, монегаски, марокканцы и “Сумасшедший мулла”. Все настолько привыкли к мысли о германском вторжении, что редакторы ранжировали заголовки так[14]:

Внимательно читая колонку последних новостей, вудхаусовский герой, бойскаут Кларенс Макэндрю Чагуотер, не сразу находит ужасное известие, помещенное между результатами крикетных матчей и скачек:

Почти столь же остроумна серия рисунков Хита Робинсона в Sketch (1910) на тему германского шпионажа. Художник изобразил немцев, маскирующихся под птиц; немцев на ветвях деревьев в Эппингском лесу; немцев-десантников в купальных костюмах на пляже в Ярмуте и даже немцев, прикидывающихся экспонатами греко-римской коллекции Британского музея^{170}.

Сами немцы понимали нелепость пророчеств о войне. Существует явно карикатурная карта мира 1907 года, на которой от Британской империи осталась одна Исландия, а остальное — включая Kgl. Preuss. Reg. Bez. Grossbritannien[15] — принадлежит Германии^{171}. “Справочник для полководцев-фантазеров” Карла Сивинны (1908) развенчивает, пусть выспренно, проповедников войны по обе стороны Ла-Манша^{172}.

Наконец, самых воинственных проповедников войны следует поставить в один ряд с теми проницательными писателями-пессимистами, которые предвидели, что масштабная европейская война обернется катастрофой. “Война в воздухе” (1908) Г. Дж. Уэллса (в отличие от его германского коллеги Рудольфа Мартина) изображает апокалипсические картины того, как авиабомбы уничтожают европейскую цивилизацию. После той войны остались лишь[16] “руины, непогребенные мертвецы и истощенные, желтые, охваченные смертельной усталостью уцелевшие”^{173}. Автор одной из самых популярных английских книг о будущей войне утверждал, что экономические последствия окажутся настолько тяжелыми, что война станет попросту невозможной: по крайней мере, так многие читатели восприняли “Великое заблуждение” Нормана Энджелла (см. ниже).

Но не все немцы, вступавшие с пророчествами о будущей войне, были убежденными “ястребами”. В “Крахе Старого Света” (1906) Зеештерн (Фердинанд Граутхоф, редактор Leipziger Neuesten Nachrichten) предсказал, что незначительный конфликт Великобритании с Германией из-за колоний (например, Самоа) может обернуться “крахом, развалом” и “уничтожением” “мирной цивилизации”. В ответ на воображаемую “пощечину” на Самоа английский флот нападает на Куксхафен, что провоцирует полномасштабную войну в Европе. Это катастрофически дорого обходится обеим сторонам. Книга заканчивается дальновидным замечанием, которое — сюрприз! — изрекает Артур Бальфур, консерватор, бывший премьер-министр:

На страницах “Нашествия на Англию” (1907) Карл Бляйбтрой описывает сокрушительный германский удар с моря по английским военно-морским базам (инверсия “копенгагенского комплекса” — страха перед внезапным нападением английского флота, который мучил германских морских стратегов)^{175}. Несмотря на тяжелые потери, немцы не могут выдержать английскую блокаду. Она ослабит обе стороны. “Любая война в Европе принесет пользу лишь другим континентам… Война англичан с немцами на море станет началом конца — краха Британской империи и господства европейцев в Азии и Африке. Европу может спасти лишь долговременный союз двух великих германских рас”^{176}. И Граутхоф, и Бляйбтрой заканчивают книгу пламенными и довольно современно звучащими призывами к европейскому единству.

То, что множеству писателей пришло на ум изобразить в том или ином виде грядущий конфликт, может навести на мысль, что во втором десятилетии XX века война была вероятной. Однако заметим, что ни один из упомянутых авторов не смог точно предугадать, каким будет конфликт 1914–1918 годов. Как мы увидим, самая популярная фантазия (о германском вторжении на Британские острова) совершенно не соответствовала реальности. На 90 % военная литература демонстрировала полнейшее незнание технических ограничений, стоявших перед армиями, флотами и военно-воздушными силами всех держав. Лишь о нескольких авторах можно сказать, что они точно предсказали характер войны. Фридрих Энгельс в 1887 году писал:

Три года спустя Мольтке (старший), бывший глава прусского Большого Генерального штаба, в своей последней речи в рейхстаге рассуждал о подобном конфликте:

Самый подробный из этих сравнительно точных прогнозов, однако, сделал человек, который не был ни социалистом, ни военным. Варшавский финансист Иван Станиславович Блиох в своей работе “Будущая война и ее экономические последствия” (1898) доказывал, что война в Европе окажется беспрецедентной по масштабу и разрушениям по трем причинам^{179}. Во-первых, развитие военной техники изменило характер войны так, что молниеносная победа для нападающего стала невозможной. “Время штыка прошло”, кавалерийская атака устарела. Из-за выросших скорости и точности винтовочного огня, употребления бездымного пороха, увеличившейся пробивной способности пуль и большей дальности и мощи казнозарядных орудий привычных планомерных операций более не будет. Не успевая вступить в рукопашную схватку, солдат на открытой местности “не увидит врага, не услышит даже выстрела, могущего отнять у него жизнь, а между тем увидит пораженного возле себя товарища”. Поэтому “следующая война… будет большой окопной войной”. Согласно тщательным подсчетам Блиоха, сто солдат, укрывшихся в окопе, смогут перебить до четырех раз больше атакующих, если те попытаются преодолеть трехсотметровую “простреливаемую зону”.

Во-вторых, рост численности европейских армий означал, что в любой войне примет участие до 10 миллионов человек, а бои “развернутся по широкому фронту”. Таким образом, несмотря на очень высокие потери (особенно среди офицеров), “следующая война будет долгой”^{180}.

В-третьих, экономические факторы окажутся “элементом определяющим и главенствующим”. Война будет означать

Разрыв торговых связей негативно скажется на странах, зависимых от импорта зерновых и другого продовольствия. Аппарат распределения также будет дезорганизован. Появится колоссальное финансовое бремя, даст о себе знать нехватка рабочих рук, и, наконец, наступит социальная нестабильность.

Все это выглядит исключительно убедительно, особенно если сравнивать с чепухой, написанной авторами-паникерами. Но и Блиох ошибся в некоторых важных аспектах. Так, он неверно предположил, что воевать в следующий раз будут с одной стороны Россия и Франция, а с другой — Германия, Австро-Венгрия и Италия (простительная для 1899 года ошибка). Блиох ошибся и тогда, когда писал, что “горожанин, в отличие от крестьянина, совершенно неспособен проводить ночи в голом поле, в сырости” и поэтому (а также в силу ее самообеспеченности сельскохозяйственными продуктами) “России проще вынести тяготы войны, чем более организованным народам”^{182}. Кроме того, Блиох переоценивал выгоды английской военно-морской мощи. Если иметь флот слабее английского, то “лучше не иметь никакого… Флот, который не господствует на море, является заложником той державы, флот которой господствует на море”. Это ставит Англию “в исключительное положение по отношению ко всем остальным народам”^{183}. Кажется, это противоречит предсказанию того же Блиоха о вероятности патовой ситуации на суше. В самом деле, если одна держава способна достичь абсолютного господства на море, нельзя ли достичь того же на суше? Или — что удержит какую-либо державу от строительства флота, способного бросить вызов английскому? И, разумеется, хотя Блиох был прав в том, что война в Европе будет ужасной, он ошибся в том, что это сделает ее неразумной в экономическом и социальном отношении. Его вывод слишком оптимистичен:

Блиоха иногда представляют наивным идеалистом — и напрасно. Он делает важную оговорку: “Не отрицаю, что народы способны ввергнуть себя и соседей в череду катастроф, могущих привести к полному ниспровержению цивилизованного порядка”^{185}. (Глубокая ирония видится в том, что книга получила самое горячее одобрение русского правительства. Якобы под впечатлением от чтения “книги варшавского банкира Блиоха” Николай II в 1898 году обратился к державам и выступил инициатором мирной конференции в Гааге^{186}.) Самая серьезная ошибка Блиоха следующая: он упустил из виду, что революции едва ли произойдут во всех сражающихся государствах одновременно и победителем окажется та сторона, которая сможет дольше оттягивать социальный коллапс. Поэтому в случае войны важно держаться — в надежде на то, что противник придет к катастрофе первым. Как мы увидим, примерно это и произошло после 1914 года.

Как правило, людьми, которые пытались изобразить будущую войну, двигали два мотива: заработать на продаже книг (либо газет, печатавших романы с продолжением) или высказаться в пользу той или иной политической позиции. Поэтому дикие фантазии Уильяма Ле Ке были полезны владельцам газет вроде лорда Нортклиффа (он проложил маршрут воображаемого германского вторжения так, чтобы тот пролегал через города с наибольшим числом потенциальных подписчиков Daily Mail) и Д. К. Томпсона. Последний печатал отрывки из “Шпионов кайзера” в газете Weekly News, попутно предлагая читателям награду в 10 фунтов за сведения об “иностранных шпионах в Англии”^{187}. Когда редактора одного из изданий Нортклифа спросили, что подхлестывает продажи, тот ответил: “Во-первых, война. Она не только поставляет новости, но и формирует спрос на них. Восхищение войной и всем сопутствующим ей коренится настолько глубоко, что… стоит лишь напечатать на афише слова «Большое сражение», как продажи газеты взлетят”^{188}. После войны с бурами английскому читателю не хватало по-настоящему интересных конфликтов. Уильям Ле Ке и ему подобные снабжали прессу эрзацами. (Вызывает определенную симпатию поступок берлинского чиновника, в 1914 году отказавшегося выдать паспорт стрингеру Daily Mail, поскольку “тот явился во многом орудием провоцирования войны”^{189}.)

Кроме того, паникеры играли на политическом поле, выступая по поводу армейской реформы. “Нашествие 1910 года” Ле Ке — довольно откровенная агитка за введение новой системы призыва на военную службу, ради чего в свое время британский фельдмаршал Фредерик Робертс оставил пост главнокомандующего: “Повсюду люди выражали сожаление, что в 1906 году проигнорировали мрачные предсказания лорда Робертса, поскольку, если бы мы приняли его проект всеобщей воинской повинности, этой ужасной катастрофы никогда не случилось бы”. (Сказано очень осторожно: именно Робертс убедил Ле Ке написать эту книгу^{190}.) Среди других неравнодушных к Ле Ке людей оказался адмирал Чарльз Бересфорд, который в то время вел кампанию против развертывания Джоном Фишером Флота канала в Ла-Манше^{191}. Также паникеры могли недвусмысленно выступать за ограничение иммиграции, приравнивая иностранцев к шпионам. “Вот что получается, если Лондон превращают в прибежище для иностранного отребья”, — восклицает персонаж “Творца истории” Оппенгейма^{192}.

Отметим, что Уильям Ле Ке и ему подобные сыграли удивительно важную роль в создании в Англии разведслужбы современного типа. Главным образом в результате усилий писак и карьеристов вроде подполковника Джеймса Эдмондса (позднее автора английской официальной истории боев на Западном фронте) и капитана Вернона Келла (“майора К.”) появилось контрразведывательное Бюро секретной службы, являвшееся подразделением МО-5 — Специального отдела Директората военных операций и разведки (предшественник МИ-5) Военного министерства. Кроме того, во многом из-за этого нечестивого союза довоенная английская разведдеятельность в Германии была настолько сильно искажена фантазией репортеров и домыслами людей, желающих поиграть в контрразведчиков^{193}.

Конечно, сам по себе шпионаж не был плодом фантазий. У германского Военно-морского министерства имелись агенты, чьей задачей являлся сбор данных об английском ВМФ. С августа 1911-го до начала войны МО-5 арестовало с десяток подозреваемых в шпионаже. Шестеро из них получили тюремные сроки^{194}. Контрразведчики также раскрыли сеть из 22 агентов, связанных с Густавом Штайнхауэром, офицером германского ВМФ, ответственным за разведывательные операции в Великобритании. Всех этих людей, кроме одного, арестовали 4 августа 1914 года, однако в итоге перед судом предстал лишь один^{195}. Кристофер Эндрю заявил, что Келл и одиннадцать его коллег “совершенно устранили” угрозу со стороны немецких шпионов, пусть и “третьеразрядную”^{196}. Еще 31 вероятный германский агент был схвачен в октябре 1914-го — сентябре 1917 года, причем 19 из них были приговорены к смертной казни, а 10 — к тюремному заключению. Одновременно 354 иностранца было “рекомендовано депортировать”^{197}. У немцев в районах, примыкающих к западной и восточной границам Германии, где в случае войны намечалось развертывание войск, также имелась агентурная сеть. Именно она в августе 1914 года предупредила Берлин о мобилизации в России^{198}.

Англичане также вели разведку. В 1907 году Военное министерство приступило к разведке местности в Бельгии, в окрестностях Шарлеруа, где, как предполагалось, должны были действовать в случае войны с Германией части Британского экспедиционного корпуса^{199}. Одновременно Эдмондс пытался организовать разведывательную сеть МО-5 в Германии^{200}. В 1910 году коммандеру Мэнсфилду Смит-Каммингу (офицеру ВМФ в отставке, любившему быстрые автомобили и аэропланы) МО-5 официально поручила разведку за рубежом. Этот Иностранный отдел впоследствии стал зародышем СИС (позднее МИ-6)^{201}. В 1910–1911 годах в Германии были разоблачены и попали за решетку агент Смита-Камминга Макс Шульц (натурализованный предприниматель из Саутгемптона) и четверо немцев-информаторов. Также провалились: агент Джон Герберт-Споттисвуд, два офицера, которые, находясь в отпуске, по собственной инициативе осматривали береговые укрепления немцев, а также безрассудный юрист, питомец Итона, безуспешно попытавшийся сделаться двойным агентом^{202}. Английские агенты действовали в Роттердаме, Брюсселе и Санкт-Петербурге^{203}. Увы, документы Иностранного отдела остаются засекреченными, поэтому трудно сказать, в какой степени Великобритания была осведомлена о германских планах. (Думаю, что в небольшой: об этом свидетельствуют трудности, испытанные в 1914 году Британским экспедиционным корпусом при поиске неприятеля.) В действительности основная доля разведывательных данных, собранных английскими агентами, касалась подводных лодок и дирижаблей. Никто, однако, не счел нужным (или достаточно интересным) взломать иностранные военные шифры.

Удивительно, что высшие должностные лица всерьез принимали фантазии насчет вторжения. Так, полковник Уильям Робертсон из Департамента разведки Военного министерства в докладе, представленном в 1903 году Комитету обороны империи, указывал, что в случае выступления против Англии “лучший, если не единственный, шанс Германии добиться желаемого исхода противостояния состоит в том, чтобы нанести удар в сердце Британской империи прежде, чем английский флот успеет показать всю свою мощь, обрушиться на захватчика, заблокировать его флот, расстроить его торговлю и сделать его огромную армию бесполезной”. Робертсон (признавая, что “морские десантные операции в любом случае дело непростое, противнику необходимо дать понять, что мы не остаемся в неведении относительно идущих приготовлений и даже в случае беспрепятственного пересечения моря коммуникации корпуса, предназначенного для захвата Англии, рано или поздно окажутся нарушенными”), тем не менее настаивал, что немцы могут высадить “150–300 тысяч солдат… на восточном побережье Англии”:

Даже Эдуард VII в 1908 году выразил опасение, что его кузен Вильгельм II вынашивает планы “бросить на Англию один или два армейских корпуса и издать прокламацию, что он явился не как враг короля, а как внук королевы Виктории, чтобы оградить короля от шайки социалистов, разрушающих страну”^{205}. Старшие чиновники английского МИДа разделяли эти страхи. Постоянный замминистра Чарльз Гардинг, Айра Кроу (сам родившийся в Германии) и сам министр Эдвард Грей сходились на том, что “немцы рассматривали и прежде, и теперь вопрос о вторжении”^{206}.

У Грея не было сомнения, что “множество немецких офицеров проводит отпуск в нашей стране в различных точках восточного и южного побережий… для чего нет иных причин, кроме рекогносцировки нашего побережья”^{207}. Военный министр Ричард Холдейн также в это уверовал, хотя на него могло повлиять увеличение числа новобранцев Территориальной армии (его детища), последовавшее за премьерой пьесы дю Морье “Дом англичанина”^{208}. Хотя предшественник Асквита на посту премьер-министра публично раскритиковал домыслы Ле Ке, в 1909 году Асквит поручил специальному подкомитету Комитета обороны империи изучить сообщения Ле Ке и других об иностранном шпионаже. На основании доклада этого подкомитета и было учреждено контрразведывательное Бюро секретной службы^{209}. Доклад гласил: “Собранные доказательства не оставляют у членов этого подкомитета сомнений в том, что в стране действует широкая сеть немецких шпионов”^{210}. Черчилль (тогда министр внутренних дел) в июле 1911 года, во время Агадирского кризиса, приказал расставить в Лондоне посты у флотских складов, чтобы “двадцать решительно настроенных и хорошо вооруженных немцев… однажды туда не явились”^{211}. Увы, в Великобритании, вопреки стараниям Келла и его коллег, почти не нашлось немецких военных (в отличие от военно-морских) агентов^{212}. Как бы то ни было, бóльшая доля информации, интерес к которой Ле Ке и ему подобные приписывали немцам, была широко доступна (и почти даром) в виде карт Государственной топографической службы и Адмиралтейства. В самом начале войны (исходя из списка 28 830 иммигрантов, подготовленного в апреле) проверке подверглись около 8 тысяч вызвавших подозрение иностранцев. Очень скоро стало ясно, что за ними не стоит никакой единой военной организации^{213}. Уже в декабре 1914 года Морис Хэнки, секретарь Комитета обороны империи, опасался того, что “25 тысяч крепких мужчин, немцев и австрийцев, которые все еще свободно находятся в Лондоне” могут “разом перебить все правительство”^{214}. Тайная армия так никогда и не была создана. Не увенчались успехом и поиски замаскированных бетонированных площадок, на которых немцы якобы собирались разместить свои тяжелые осадные артиллерийские орудия.

Немецкими наиболее воинственными авторами, как правило, двигали и политические, и корыстные мотивы. Классический пример — Фридрих фон Бернгарди, чья книга “Современная война” (1912) провоцировала подозрения англичан касательно германских намерений. Бернгарди (бывший кавалерийский генерал, ранее возглавлявший Военно-исторический отдел Большого Генерального штаба и в 1909 году вышедший в отставку) был тесно связан с Августом Кеймом, главой Германского союза обороны (DWV) — лоббистской группы, выступавшей за увеличение численности армии. “Современную войну” нередко считают классикой прусского милитаризма, однако ее следует рассматривать как пропагандистский материал DWV, обличающий не только пацифизм и антимилитаризм левых, но и малодушие германского правительства во время Агадирского кризиса, а также (это еще важнее) консерваторов из прусской военной верхушки, желавших, чтобы армия оставалась сравнительно немногочисленной^{215}.

Следует указать на важное обстоятельство: и в Англии, и в Германии сторонники активных военных приготовлений добились очень немногого. Так, им определенно не удалось привлечь на свою сторону большинство избирателей. В Великобритании после серьезных трудностей в войне с бурами доводы в пользу укрепления “национальной боеспособности”, несомненно, находили отклик у всех политических сил^{216}. Однако конкретные меры, направленные на повышение боеготовности (например, введение всеобщей воинской повинности), политической популярности не снискали. Основанная Джорджем Ши Лига национальной службы в свои лучшие дни — в 1912 году — насчитывала 98 931 членов и 218 513 “сочувствующих” (они платили всего по пенсу). Не более 2,7 % мужского населения Великобритании в возрасте 15–49 лет состояли в ополчении (Volunteer Force)^{217}. В 1913 году в бойскаутском движении Баден-Пауэлла состояло 150 тысяч человек: крошечная часть английских юношей^{218}. В поддержку обязательной воинской службы выступила пестрая смесь из отставных офицеров, журналистов и священнослужителей (один викарий из Гэмпшира распространил среди двух тысяч прихожан памфлет “Религиозная мысль и воинская повинность”). Саммерс признавал, что патриотические ассоциации почти “не имеют влияния на избирателей”^{219}. Даже часто упоминаемые празднования по случаю снятия осады Мафекинга во время Англо-бурской войны не стоит рассматривать как однозначное свидетельство якобы широко распространенного среди рабочих “джингоизма”^{220}.

Во Франции период исполнения Раймоном Пуанкаре обязанностей главы правительства (с января 1912 года по январь 1913-го) и впоследствии президента ознаменовался не только речами о “националистическом возрождении” (символическим жестом стало учреждение национального праздника в часть Жанны д’Арк), но и некоторыми практическими шагами. Генерал Жозеф Жоффр был назначен начальником Генерального штаба, этот пост предусматривал, что он возглавит армию в военное время. Был принят закон, увеличивший срок действительной военной службы с двух до трех лет. Союз учителей (Syndicat des instituteurs) распустили после того, как он выразил поддержку антивоенному обществу “Солдатская копейка” (Sou du Soldat)^{221}. Однако масштаб националистического возрождения не следует переоценивать. Оно имело гораздо меньшее отношение к внешней политике, нежели к внутриполитическим баталиям по поводу избирательной и налоговой реформ, в особенности к необходимости маловероятного межпартийного альянса против радикалов по вопросу о пропорциональном представительстве. (Вопреки сопротивлению радикалов, в июле 1912 года это решение было все-таки принято.) Не предпринималось попыток расторгнуть торговый договор с Германией, заключенный в 1911 году Жозефом Кайо, министром финансов в правительстве Жоржа Клемансо. А в начале 1912 года Пуанкаре вступил в конфликт не с Германией, а с Италией — вслед за незначительным инцидентом на море. Теофиль Делькассе, самый антинемецки настроенный кандидат на пост председателя Совета министров, этой должности не получил. В сторонники националистического возрождения можно записать меньшую часть депутатов Национального собрания (примерно 200 из 654), причем не менее 236 депутатов не отдали свои голоса за закон об увеличении срока военной службы^{222}.

Гораздо лучше (и это неудивительно) изучены германские радикальные правые, поскольку часть их можно представить как предшественников национал-социализма. Работы Джеффа Г. Эли, Роджера Чикеринга и других, посвященные радикальным националистическим организациям, выступавшим перед Первой мировой войной за увеличение темпов вооружения, во многом опровергают мнение, будто они были пешками в руках консервативных элит. Для поддержки правительственного курса учреждались ассоциации, деятельность которых можно с полным правом назвать “манипуляцией”, — например, Германский флотский союз (DFV). Они привлекали в свои ряды людей, чья воинственные устремления превосходили правительственные цели настолько, что такие ассоциации постепенно превратились в “националистическую оппозицию” государству. Согласно Эли, это ознаменовало активизацию прежде политически пассивных групп преимущественно из среды мелкой буржуазии — популистского элемента, бросившего вызов засилью “нотаблей” в буржуазной ассоциативной жизни^{223}.

Это стало частью “реорганизации” правых, которая, по мнению Эли, предвосхитила послевоенное сращивание традиционных консервативных элит, радикальных националистов, юдофобов, а также групп, выражающих экономические интересы мелкой буржуазии, в единое политическое движение — нацизм^{224}. Однако думать, будто множество лоббистских политических организаций постепенно превратились во все более однородных “правых”, значит недооценивать сложность и даже неопределенность феномена радикального национализма. Более того, пытаться отождествить правых радикалов с конкретной социальной группой — мелкой буржуазией — значит игнорировать сохраняющееся доминирование Bildungsbürgertum[17] не только в среде радикальных националистических организаций, но и в радикальной националистической идеологии.

Ведущие радикальные националистические организации Германии в лучшие свои дни насчитывали до 540 тысяч членов, причем большинство этих людей (331 900) состояло во Германском флотском союзе^{225}. Тем не менее эти показатели не отражают действительный масштаб патриотизма. Дело в том, что одни немцы являлись активными членами двух или нескольких организаций^{226}, а другие (соблазнившись незначительностью членских взносов) действовали лишь на бумаге^{227}. Изучение социального состава Германского союза обороны не позволяет охарактеризовать его как массовое движение нижних слоев среднего класса. Так, из 28 членов исполкома штутгартского отделения восемь были армейскими офицерами, еще восемь — крупными чиновниками, а остальные семеро — бизнесменами. По мере расширения влияния общества в Бранденбурге, Саксонии, ганзейских городах и т. д. в него вливались люди непростые: чиновники в Позене, ученые в Тюбингене, бизнесмены в Оберхаузене^{228}. В случае Пангерманского союза мы наблюдаем подобную картину: 2/3 его членов имели университетское образование^{229}.

Напротив, немецкий ветеранский союз Kyffhäuserbund — подлинно “народная” националистическая организация (в нее мог вступить любой прошедший действительную военную службу) — отнюдь не была радикальной. Из организаций такого рода Союз немецких ветеранов был самой массовой. В 1912 году он насчитывал 2,8 миллиона членов, то есть больше, чем состояло в Социал-демократической партии (СДПГ) — крупнейшей политической партии Европы. При этом идеология Союза немецких ветеранов, с его присягой на верность престолу и парадами в День Седана, была глубоко консервативной. Как выразился в 1875 году прусский министр внутренних дел, то были “бесценные инструменты… поддержания лояльности… в среде мелкой буржуазии”^{230}. Это едва ли станет откровением для читавших роман “Верноподданный” (1918) Генриха Манна с его трусливым антигероем Дидрихом Геслингом.

Иногда, говоря о влиянии радикального протестантизма на национализм кайзеровского времени, игнорируют важный аспект. В протестантских проповедях 1870–1914 годов на тему войны “божий промысел” (Gottes Fügung) постепенно сменило “божье водительство” (Gottes Führung): совсем иное дело. Заметим, что милитаристские настроения распространяли далеко не только пасторы-ортодоксы вроде Рейнгольда Зееберга: Отто Баумгартен и другие либеральные богословы особенно охотно взывали к Jesu-Patriotismus^{231}. Столкнувшись с конкуренцией, немецкие католики почувствовали себя обязанными продемонстрировать (по словам одного из их лидеров), что “никто не может превзойти нас в любви к Государю и Отечеству”^{232}.

Подобные чувства церковников имели успех. Так, риторика Пангерманского союза носила отчетливо эсхатологический характер. Генрих Класс, один из его наиболее радикальных лидеров, объявил: “Война для нас священна, поскольку она пробудит все, что есть великого, жертвенного и подвижнического в нашем народе, и очистит наши души от шелухи себялюбивой ничтожности”^{233}. Среди членов Германского союза обороны преобладали протестанты. Он был основан в протестантских анклавах (в основном католического) Вюртемберга человеком, исключенным из Германского флотского союза за нападки на Партию католического Центра. Но не только радикальные националисты выражали настроения современного протестантизма. Мольтке (младший) был связан (через жену и дочь) с теософом Рудольфом Штейнером, который в поисках вдохновения охотно обращался к Апокалипсису: резкий контраст со строгим пиетизмом его предшественника на посту начальника Большого Генштаба графа Альфреда фон Шлиффена^{234}.

Недаром Шлиффен письма к ученым предпочитал подписывать “Доктор граф Шлиффен”: довоенный милитаризм и радикальный национализм во многом берет начало в университетской и в клерикальной среде. Конечно, этому не стоит придавать слишком большое значение. Отнюдь не все немецкие ученые были рядовыми “стражами дома Гогенцоллернов”. Кайзеровские газетные магнаты (например, член Пангерманского союза Дитрих Шефер), даже в инаугурационных лекциях позволявшие себе радикально-националистические заявления, являли собой исключение^{235}. С другой стороны, многие факультеты внесли серьезный вклад в разработку идеологии радикального национализма, особенно его исторического аспекта. Геополитика — производная от географии и истории — получила огромное распространение, особенно популярной оказалась идея “окружения”. Человек, изучавший философию (например, Курт Рицлер, личный секретарь Бетман-Гольвега), мог рассуждать о неизбежном “конфликте народов из-за власти” в понятиях, заимствованных у Шопенгауэра^{236}. Другие в теориях расового превосходства видели оправдание войны. Адмирал Георг фон Мюллер (как и Мольтке) рассуждал о “противостоянии германской расы славянам и романской расе”^{237}. А университетские германофилы в 1913 году провели конференцию на тему “Истребление негерманцев… и отстаивание превосходства германского духа”^{238}. Среди членов Германского союза обороны встречались археологи и врачи-офтальмологи^{239}. Так что член Пангерманского союза Отто Шмидт-Гибихенфельс, назвавший на страницах “Политико-антропологического ревю” войну “неотъемлемым фактором культуры”, точно оценил значение вооруженного конфликта для образованной элиты Германии^{240}. Во время войны Штрам, член Германского союза обороны, высказался в привычном для этих кругов духе: “Для нас не имеет значения, приобретем мы или утратим несколько колоний, или будет ли наш торговый баланс составлять 20 миллиардов… или 25 миллиардов… В действительности речь идет о чем-то духовном…” ^{241} Книга Томаса Манна “Размышления аполитичного” стала образцовым выражением мнения, будто Германия сражается за “культуру” (Kultur) и против фальшивой, бездушной английской “цивилизации” (Zivilisation)^{242}.

Социологическая совместимость образованного среднего класса и радикального национализма объясняет высокую степень преемственности последнего от германского национал-либерализма^{243}. Инаугурационная лекция Макса Вебера во Фрайбургском университете остается самым громким призывом к возрождению национал-либерализма под флагом Weltpolitik^{244}. Впрочем, такие голоса слышались отовсюду. Заметную роль сыграли, например, историки. Они сконструировали миф об объединении, имевший огромное значение для национал-либералов: кайзеровские сторонники доктрины “Срединной Европы” (Mitteleuropa) как таможенного союза с доминированием Германии (позднее она стала одной из официальных целей войны) подчеркивали роль Германского таможенного союза (Zollverein) в объединении страны^{245}. Прежде всего, Национал-либеральная партия и Германский союз обороны тесно сотрудничали во время обсуждения военных законов 1912 и 1913 годов. Август Кейм заявил, что “военные вопросы не имеют никакого касательства к партийной политике”, и попробовал привлечь на свою сторону депутатов рейхстага от правых партий и национал-либералов. Но эти рассуждения о “неполитичности” были обычным приемом немецких националистов, и в действительности он мог выиграть больше всего, тесно сотрудничая с лидером Национал-либеральной партии Эрнстом Бассерманом. Лозунг последнего — “Бисмарк продолжает жить в народе, а не в правительстве” — адресован национал-либеральному ядру “радикального национализма”. Историк Фридрих Мейнеке пользовался подобной лексикой^{246}. Эдмунд Ребман, национал-либерал из Бадена, провозгласил в феврале 1913 года: “У нас есть оружие, и мы хотим пустить его в ход”, если потребуется, чтобы добиться “того же, что и в 1870 году”^{247}. В немецком радикальном национализме было удивительно мало подлинно нового: костяк движения, как и в семидесятых годах, составляли аристократы из верхушки среднего класса с развитым чувством истории.

Разумеется, кое-кого революционные порывы уводили за политические рамки старого германского либерализма. Генрих Класс мрачно заметил, что желанно даже поражение в войне, поскольку оно доведет “нынешнюю политическую фрагментацию до хаоса” и позволит претвориться “могучей воле диктатора”^{248}. Неудивительно, что один или два члена Германского союза обороны в двадцатых годах XX века примкнули к нацистам^{249}. Даже кайзер, в то время мечтавший о диктаторских полномочиях, вдохновлялся примером Наполеона^{250}. С этой точки зрения субъективному доводу Модриса Экстейнса о том, что Первая мировая война представляла собой противостояние культур — революционной, модернистской Германии и консервативной Англии (оставим в стороне претензии к этому подходу), следует отдать предпочтение перед тем давним взглядом, будто к войне привела реакционная приверженность Германии “династическому… идеалу государства”, противоречащему “современному революционному и национал-демократическому принципу самоуправления”. Это было правдой лишь в октябре 1918 года, когда президент Вудро Вильсон заявил, что условием перемирия станет революция в Германии^{251}. Тем не менее неясно, насколько германский радикальный национализм до 1914 года отличался от радикального национализма в других странах Европы. Вопреки Экстейнсу, есть все основания считать, что сходства было больше, чем различий^{252}.

“Пацифизм” (это слово появилось в 1901 году) был, несомненно, одним из наименее успешных политических движений начала XX века^{253}. При этом неверно обращать внимание лишь на тех, кто прямо называл себя пацифистами: это значило бы недооценивать распространение в Европе массового антимилитаризма.

В Англии Либеральная партия победила в трех избирательных кампаниях подряд: в 1906 году, в январе и декабре 1910 года (в третий раз, однако, при поддержке лейбористов и ирландских националистов), одолев более воинственно настроенных консерваторов и либералов-унионистов. Диссентерские воззрения, кобденовские вера в свободную торговлю и неприятие войны, гладстоновское предпочтение международного права политическому прагматизму — Realpolitik, а также отвращение Великого старца У. Гладстона к расходам на военные нужды и исторически сложившееся неприятие большой армии — вот лишь некоторые из либеральных традиций, обусловливающих миролюбивую политику. К этому следует прибавить вечную озабоченность партии ирландскими делами и парламентской реформой^{254}. “Новый либерализм” эдвардианской эпохи прибавил к перечисленному увлечение перераспределением бюджетных средств и “социальными” вопросами, а также рядом популярных теорий. (Вроде учения Дж. А. Гобсона о пагубной взаимосвязи финансовых интересов, империализма и войны, рассуждений Г. У. Массингема о вреде тайной дипломатии и лицемерной доктрины баланса сил.) Подобных откровений было хоть отбавляй в либеральной прессе — особенно на страницах Manchester Guardian, Speaker и Nation^{255}.

Некоторые авторы-либералы были менее миролюбивы, чем иногда считается. Одним из самых известных образчиков довоенной либеральной мысли стал трактат Нормана Энджелла “Великое заблуждение. Этюд об отношении военной мощи наций к их экономическому и социальному прогрессу”[18] (книга опубликована под этим названием в 1910 году)^{256}. На первый взгляд, книга Энджелла представляет собой эталон пацифистского трактата. По его мнению, война экономически бессмысленна: порожденное гонкой вооружений налогово-бюджетное бремя чрезмерно тяжело, победителям непросто получить контрибуцию, “торговля не может быть уничтожена или захвачена военной силой”, а колонии не служат источником фискального дохода. “Что является гарантией доброго отношения одной страны к другой? — вопрошает Энджелл. — Сложная зависимость не только в экономическом, но и во всяком другом смысле. Нападение одного государства на другое связано всегда с ущербом для нападающего”^{257}. Более того, война бессмысленна и в социальном отношении, поскольку общие интересы наций менее конкретны, нежели общие интересы классов:

Норман Энджелл сомневается, что всеобщая воинская повинность способна укрепить нравственное здоровье нации. Напротив, ее введение означает “онемечивание Англии”, хотя бы и “ни один немецкий солдат никогда не вступил на нашу почву”. Позднее Энджелл стал ревностным сторонником Лиги Наций, членом Палаты общин от лейбористов и лауреатом Нобелевской премии мира (1933): все это способствовало пацифистской репутации “Великого заблуждения”.

Но не все так просто. Заметим, что Энджелл написал книгу, работая на архипаникера лорда Нортклиффа: он редактировал принадлежавшую тому газету Continental Daily Mail. При внимательном чтении выясняется, что это вовсе не безобидное сочинение. Так, в главе 2 части I (“Германские грезы о завоевании”) сказано, что следствием “поражения британских войск и нашествия на Англию” станет появление “сорока миллионов голодающих”. Глава 3 отвечает на вопрос: “Если Германия присоединит Голландию, то извлечет ли пользу гражданин этой страны?” А в главе 4 автор вопрошает: “Что случится, если германский завоеватель ограбит Английский банк?” В главе 7, утверждая, что Англия “не владеет” колониями, которые “сами управляют своей судьбой” и “не являются источником дохода для казны”, Энджелл интересуется: “Может ли Германия надеяться на больший успех? Если нет, то недопустимо, чтобы она стала сражаться из-за столь безнадежного эксперимента”^{259}. Иными словами, Энджелл утверждает, что германская военная угроза Англии не имеет смысла.

В интересах всего мира, пишет Энджелл, оставить Великобританию в покое. “Британская империя, — высокомерно рассуждает он, — в основном состоит из независимых стран, над действиями которых Великобритания не только не имеет контроля, но по отношению к которым Великобритания отказалась от применения силы”^{260}. Более того, Британская империя выступает гарантом “свободной торговли” и поощряет “силы более значительные, чем наша воля, более мощные, чем тирания жесточайшего тирана, который когда-либо правил кровью и мечом”^{261}. (Последняя фраза очень обтекаемая.) Но Энджелл выдает себя с головой, когда пишет:

Иными словами, “Великое заблуждение” — это предназначенный для немецкой аудитории трактат “либерал-империалистов”. Книга, увидевшая свет в период трений по поводу германской кораблестроительной программы и английской “шпионской лихорадки”, призвана убедить немцев в бессмысленности попыток бросить вызов господству англичан на море. Главная мысль автора (если судить по его прочной репутации пацифиста): Германия не сумеет разбить Англию — была настолько завуалирована, что осталась неочевидной многим, но не всем читателям. Виконт Эшер — ключевая фигура в Комитете обороны империи и человек, чья главная цель (как он отметил в январе 1911 года) заключалась в “поддержании подавляющего превосходства флота Британской империи”, — с восторгом воспринял доводы Энджелла^{263}. Адмирал Фишер отозвался о “Великом заблуждении” как о “манне небесной”^{264}. Герберт Р. Уилсон, главный автор передовиц и заместитель редактора Daily Mail, попал в точку, сказав Нортклиффу: “Очень умно. Трудно написать книгу лучше в защиту этого тезиса. Будем надеяться, что у него лучше получится одурачить немцев, чем убедить меня”^{265}.

Антимилитаризм лейбористов (ближе к левому краю политического спектра) был искреннее. В пьесе “Дьявольское дело” (1914) Феннера Брокуэя предугадано решение правительства Асквита о вступлении в войну всего несколькими месяцами позднее, хотя драматург представил членов кабинета просто заложниками международной военной промышленности^{266}. “Торговцы смертью” стали также мишенями “Войны стали и золота” (1914) Генри Н. Брэйлсфорда. Кейр Харди, Дж. Р. Макдональд и еще некоторые представители британского лейбористского движения увидели во всеобщей забастовке путь к прекращению империалистической войны. В то же время Макдональд питал неприязнь к царской России и сильную симпатию к немецким социал-демократам и из-за этого нередко до 1914 года оказывался в оппозиции германофобскому внешнеполитическому курсу Грея. В 1909 году Макдональд объявил, что СДПГ “никогда не проголосует за выделение хотя бы медного фартинга, если это позволит германскому правительству строить флот” и что эта партия предпринимает “поразительные попытки… для упрочения дружбы между Германией и нами”^{267}. Такого рода германофилия была типичной для фабианцев, видевших пример для подражания не только в тактике СДПГ, но и в германской системе социального обеспечения. Сидней и Беатриса Уэбб (которые в августе 1914 года, когда началась война, собирались предпринять полугодовую поездку в Германию для изучения “достижений государства, а также германской кооперации и… тред-юнионизма”) провели почти весь июль в спорах о достоинствах системы социального страхования с Дж. Д. Г. Коулом и пьяными оксфордскими “гильдеистами”^{268}. Джордж Бернард Шоу, страстный вагнерианец, “в 1912 году требовал заключить союз с Германией, а на следующий год выдвинул типичную для него идею тройственного союза между Англией, Францией и Германией”, точнее — двойную комбинацию: “Если Франция нападет на Германию, мы объединимся с Германией, чтобы сокрушить Францию, а если Германия нападет на Францию, мы объединимся с Францией, чтобы сокрушить Германию”^{269}.

Германофилия в довоенной Англии была присуща не только левым. На призыв немецкого либерала графа Гарри Кесслера к дружеской переписке английских и немецких интеллектуалов с английской стороны откликнулись Томас Харди и Эдуард Элгар, а среди немцев — Зигфрид Вагнер. Как мы видим, роль музыки была очень велика. В весеннем сезоне 1914 года в Ковент-Гардене дали не менее семнадцати представлений “Парсифаля”, а также постановки “Нюрнбергских мейстерзингеров”, “Тристана и Изольды” и “Валькирии”. Несмотря на объявление войны, в программе Променадных концертов 1914 года по-прежнему преобладали произведения Бетховена, Моцарта, Мендельсона, Штрауса, Листа и Баха^{270}. У многих английских литераторов были немецкие корни и даже имена: вспомним, например, Зигфрида Сассуна, Форда Мэдокса Форда (имя при рождении — Форд Герман Хюффер) и Роберта Ранке-Грейвса, внучатого племянника Леопольда фон Ранке^{271}.

Правда, в школе Чартерхаус Грейвс обнаружил, что национальность матери считается “антиобщественной”, и счел себя обязанным “отречься от всего немецкого в себе”. В “старых университетах”, напротив, германофилия была обычным делом. Отношение к войне Бертрана Рассела, лучшего кембриджского философа, хорошо известно, а вот настроения в довоенном Оксфорде нередко обходят вниманием. В 1899–1914 годах в Оксфорд было зачислено не менее 335 студентов из Германии (33 — в последний предвоенный год), причем около 1/6 их получили стипендию Родса. Среди немцев — питомцев Оксфорда сыновья прусского министра принца Гогенлоэ, вице-адмирала Морица фон Геерингена и рейхсканцлера Бетман-Гольвега (Баллиоль-колледж, выпуск 1908 года). Существование студенческих ассоциаций вроде Ганноверского клуба, Немецкого литературного общества и Англо-германского общества, которые в 1909 году насчитывали 300 членов, подтверждает убежденность по крайней мере некоторых английских студентов в “избирательном сродстве” (Wahlverwandtschaft) германского Geist[19] и оксфордской Kultur^{272}. Большинство удостоенных в 1914 году в Оксфорде степени почетного доктора были немцами: композитор Рихард Штраус, антиковед Людвиг Миттейс, дипломат князь К. М. Лихновский, герцог Саксен-Кобург-Готский, а также австрийский юрист-международник Генрих Ламмаш^{273}. В 1907 году почетным доктором стал и сам кайзер. Его портрет, выполненный по случаю присуждения ему почетной степени доктора гражданского права, вернули на стену Экзаменационного корпуса лишь в восьмидесятых годах^{274}.

В Оксфорде высокая доля (28 %) немецких студентов благородного происхождения напоминает о том, что связи в среде германской и английской высшей аристократии были невероятно тесными. Особенно это касается правящих династий. Королева Виктория, полунемка, сочеталась браком со своим кузеном, чистокровным немцем Альбертом Саксен-Кобург-Готским. Среди зятьев Виктории числились германский император Фридрих III, принцы Кристиан Шлезвиг-Гольштейнский и Генрих Баттенбергский, а среди внуков — кайзер Вильгельм II и Генрих, принц Прусский. Династические связи объединяли и финансовую элиту двух стран. Немецкие корни имели не только Ротшильды, но и Шрёдеры, Хуты и Клейнворты. Ротшильды из лондонского Сити поддерживали связи с родственниками в Германии. Натан Ротшильд женился на Эмме Луизе, одной из своих франкфуртских родственниц, а Чарльз, сын этой пары, взял в жены уроженку Венгрии Розику Эдл^{275}.

Хотя в Германии пацифизм не был глубоко укоренен, а социал-демократы склонны к “негативной интеграции” (то есть к уклонению от конфликта при угрозе преследований со стороны государства)^{276}, факт остается фактом: немногие немцы были милитаристами, а среди последних меньшинство составляли англофобы. В 1906 году рейхсканцлер Бернгард фон Бюлов отклонил предложение превентивной войны до “возникновения мотива, которая воодушевит немецкий народ”^{277}. А на так называемом Военном совете при кайзере в декабре 1912 года присутствующие военачальники усомнились, является ли Сербия именно таким мотивом^{278}. Зондирование в 1914 году общественного мнения (противоположного мнению образованного среднего класса) показало, что попытки вызвать у обывателя обеспокоенность состоянием дел на Балканах мало чего достигли^{279}. Кроме Германии радикальных националистов, была (по выражению Дьюкса и Ремака) и “другая Германия”: та, чьи стремящиеся к совершенству университеты, бурлящие муниципалитеты и редакторы независимых газет напоминали Соединенные Штаты — государство, вступившее в войну последним^{280}.

Кроме того, имелась Германия организованного пролетариата. Его лидеры были одними из самых горячих критиков европейского милитаризма. Не стоит забывать, что в довоенный период наибольшего электорального успеха добилась СДПГ, сумевшая привлечь и значительное число избирателей из среднего класса. До 1914 года она последовательно выступала против “милитаризма”. На самом деле социал-демократы своим крупнейшим электоральным успехом в 1912 году обязаны агитации против “дорогого — из-за милитаризма — хлеба” — иллюзии того, что растущие военные расходы Германии оплачиваются с помощью косвенного налогообложения (глава 5). На выборах 1912 года СДПГ получила 4,25 млн голосов, или 34,8 % (сравните с 13,6 % голосов, поданных за национал-либералов — партию, активнее других поддерживавшую агрессивную внешнюю политику и увеличение военных расходов). Ни одна другая партия в кайзеровской Германии не смогла повторить этот успех.

Карл Либкнехт был среди теоретиков СДПГ одним из самых радикальных противников войны. С его точки зрения, милитаризм представлял собой сложное явление. Германская армия выступала одновременно инструментом отстаивания капиталистических интересов за рубежом и средством контроля над немецкими рабочими (прямо — через принуждение и насилие, косвенно — через индоктринацию)[20]:

(Будто в доказательство справедливости его выкладок, Либкнехта убили в январе 1919 года солдаты, когда он попытался организовать в Берлине путч в большевистском стиле.)

Хотя антимилитаристская кампания СДПГ не помогла предотвратить Первую мировую войну, она оказала сильное влияние на ученых, и это озадачивает историков. Как ни удивительно, в кайзеровской Германии противники войны были столь многочисленны и активны, что приходишь к мысли, что их жалобы по поводу роста милитаризма служат доказательством обратного. Хотя сейчас опубликовано ошеломительное количество книг о германском милитаризме, не все авторы признают, что сам этот термин происходит из левой пропаганды^{282}. Историки, придерживающиеся марксистско-ленинской традиции, до 1989–1990 годов повторяли доводы Либкнехта. Так, согласно Цильху, милитаризм являлся проявлением “агрессивного характера буржуазии, заключившей союз с юнкерством” и их “реакционных, опасных устремлений”^{283}.

В немарксистской историографии большее влияние получил подход Эккарта Кера, немецкого собрата Дж. А. Гобсона. Кер принял выдвинутый до войны довод СДПГ о том, что союз крупных землевладельцев и промышленников в кайзеровской Германии содействовал, среди прочего, проведению милитаристской политики. Он сделал два замечания: во-первых, прусская аристократия взяла верх над своими младшими партнерами (промышленниками и другими группами реакционной буржуазии), а во-вторых (здесь Кер звучит как Антонио Грамши и другие поздние марксисты), милитаризм являлся отчасти продуктом автономных государственных институтов. Иными словами, довод Кера учитывает не только классовые интересы, но и бюрократическую и ведомственную заинтересованность. Несмотря на это, Кер не слишком отличался от ортодоксальных марксистов. Отталкиваясь от собственного тезиса, гласящего, что все внешнеполитические решения были обусловлены внутриполитическими общественно-экономическими факторами, Кер переходит на язык, мало отличающийся от языка современников-марксистов.

Доводы Кера, отброшенные немецкой исторической наукой после его ранней смерти, в 60-х годах приняли Ганс-Ульрих Велер и Фриц Фишер^{284}. Согласно типично “керовскому” учебнику Велера по немецкой истории кайзеровского периода, милитаризм преследовал не только экономические цели (обеспечивая промышленности военные заказы), но и представлялся средством в борьбе с социал-демократами, а также служил объединяющим принципом для массового шовинизма и скрывал “антидемократическое” политическое устройство Германской империи^{285}.

Заметим, что идея, будто агрессивная внешняя политика помогала правительству рейха справиться с внутриполитическими неурядицами, была не фантазией Кера и Либкнехта, а реальной стратегией правящих кругов. Прусский министр финансов Иоганн Микель и Бернгард фон Бюлов (предшественник Бетман-Гольвега на посту рейхсканцлера), безусловно, нагнетали милитаристские настроения, чтобы укрепить в рейхстаге позиции “государственнических” партий: Консервативной и Национал-либеральной, как прежде поступал и Бисмарк. Поэтому кое-кто в 1914 году действительно считал, что война “укрепит патриархальные порядки и образ мыслей”, а также “остановит наступление социал-демократов”^{286}.

Но следует сделать оговорку. Та идея, что агрессивная внешняя политика может ослабить позиции левых во внутренней политике, отнюдь не была открытием немецких консерваторов. Она стала тривиальной во Франции уже при Наполеоне III, а к началу XX века сделалась почти повсеместным оправданием империалистической политики. Более того, между немецкими политиками, военными, крупными землевладельцами и промышленниками было больше разногласий, чем иногда думают^{287}. Не было ничего необычного, например, в том, что по меньшей мере двум депутатам от Национал-либеральной партии из сельских округов (Герману Пааше и [Отто фон] Девицу) пришлось прекратить свое членство в Германском союзе обороны (DWV): их избиратели из Союза сельских хозяев (BdL) сочли чересчур радикальным призыв DWV к увеличению армии. Подчеркну: антимилитаристские настроения были свойственны и прусским консерваторам. Вполне можно приписать решения, принятые в Потсдаме и Берлине в июле-августе 1914 года, желанию повлиять на радикальную “националистическую оппозицию”. Бетман-Гольвег высказался о крайне правых так: “С этими идиотами нельзя проводить внешнюю политику”. Еще свеж был в памяти Агадирский кризис (1911), когда министр иностранных дел Альфред фон Кидерлен-Вэхтер подвергся нападкам радикальной националистической прессы^{288}.

Таблица 1. Доля населения, представленная в нижних палатах парламентов (1850–1900 гг.)

источник: Goldstein, Political Repression in Nineteenth Century Europe, pp. 4f.

прим. Всеобщее избирательное право позволило голосовать 40–50 % населения.

Наконец (и это важнее всего), те, кто впоследствии занимали пост рейхсканцлера, прекрасно понимали, что милитаризм может вернуться бумерангом. В 1908 году Бюлов заявил кронпринцу:

В наши дни войну нельзя объявить, пока весь народ не уверится в том, что такая война необходима и справедлива. Необдуманно спровоцированная война, даже если она закончится победой, дурно скажется на стране, а если она закончится поражением, это может повлечь за собой падение династии…^{289}

В июне 1914 года Бетман-Гольвег, преемник Бюлова, точно угадал, что “мировая война с ее непредсказуемыми последствиями неимоверно усилит социал-демократов, поскольку те выступают за мир, и опрокинет не один трон”^{290}. Оба хорошо помнили русский опыт 1905 года — как и российский министр внутренних дел Петр Дурново, предупреждавший Николая II в феврале 1914 года: “В случае неудачи… при борьбе с таким противником, как Германия… социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, у нас неизбежна”^{291}.

Итак, в канун Великой войны милитаристы были далеки от доминирования в европейской политике. Напротив, их влияние шло на убыль — не в последнюю очередь из-за демократизации. Таблица 1 демонстрирует расширение избирательного права в ведущих странах во второй половине XIX века. Накануне войны в большинстве будущих стран-соперниц социалистические партии, открыто антимилитаристские, пользовались широкой поддержкой избирателей (табл. 2).

Таблица 2. Электоральная поддержка социалистов в некоторых европейских государствах накануне Первой мировой войны

источник: Cook and Paxton, European Political Facts, 1900–1996, pp. 163–267.

Во Франции на выборах в апреле 1914 года вновь победило левое большинство, и президент Пуанкаре поручил социалисту Рене Вивиани сформировать правительство. (Премьер-министром мог стать и Жозеф Кайо, однако в марте его жена Генриетта, пытаясь не допустить публикации своей переписки с мужем, застрелила Гастона Кальметта, главного редактора Figaro.) Жан Жорес, социалист-германофил, находился в зените влияния. В Петрограде на Путиловском заводе прошла трехнедельная забастовка, которая после 18 июля перекинулась на Ригу, Москву и Тифлис. В 1914 году в забастовках принимало участие более 1,3 миллиона рабочих (около 65 % промышленного пролетариата России)^{292}. Даже там, где социалисты не были особенно сильны, милитаристов не привечали. В Бельгии Католическая партия, располагавшая абсолютным большинством в парламенте, противодействовала военным приготовлениям. И нигде левые, настроенные против войны, не имели влияния большего, чем в Германии — стране с одной из самых либеральных в Европе избирательной системой. Однако довоенные рассуждения немецких антимилитаристов оказались настолько убедительными, что мы и сейчас видим их в учебниках истории. Правда, вывод можно сделать противоположный: мы недооцениваем масштаб антимилитаризма в то время. Все говорит о том, что европейцы отнюдь не стремились воевать.

Резолюция “О милитаризме и международных конфликтах”, принятая в августе 1907 года на VII конгрессе Второго интернационала в Штутгарте, представляет собой классическое марксистское изложение причин войны:

Когда началась Первая мировая война, повергшая Второй интернационал в замешательство, левые сделали этот довод догмой. Немецкий социал-демократ Фридрих Эберт в январе 1915 года заявил:

По мнению “революционного пораженца” Владимира Ленина (это один из немногих социалистических лидеров, открыто желавших поражения своей стране), война явилась продуктом империализма. Борьба великих держав за внешние рынки, вызванная падением нормы прибыли на собственных внутренних рынках, могла закончиться лишь самоубийственной войной. А общественные последствия конфликта, в свою очередь, должны были приблизить долгожданную международную революцию пролетариата и “гражданскую войну” против правящих классов, на чем с начала войны настаивал Ленин^{295}.

Историки из стран социалистического лагеря придерживались этого курса до революционных событий 1989–1991 годов, отменивших сомнительные достижения Ленина и его товарищей. Так, Виллибальд Гуче (ГДР) утверждал (в книге, опубликованной через год после падения Берлинской стены), что к 1914 году, кроме “горнодобывающих и сталелитейных монополий, к войне склонялись и влиятельные представители крупных банков, электротехнических и судостроительных корпораций”^{296}. Его коллега Цильх критиковал “однозначно агрессивные цели” президента Рейхсбанка Рудольфа Хафенштайна накануне войны^{297}.

На первый взгляд, имелась причина думать, будто война была в интересах капиталистов. Например, военная промышленность в случае крупного конфликта, разумеется, получала бы невероятно выгодные подряды. Английское подразделение банка Ротшильдов (которое и для марксистов, и для антисемитов олицетворяло пагубную власть международного капитала) имело финансовые связи с компанией “Максим — Норденфельд” (чью продукцию Хилэр Беллок считал европейским ключом к превосходству) и в 1897 году способствовало ее поглощению концерном “Виккерс”^{298}. Австрийские Ротшильды также проявляли интерес к военной промышленности: принадлежавший им Витковицкий металлургический завод являлся важным поставщиком чугуна и стали австрийскому ВМФ и позднее снабжал австрийскую армию боеприпасами. Германские верфи, в свою очередь, получили крупные подряды на исполнение кораблестроительной программы гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица. В целом 63 из 86 военных кораблей, сданных в эксплуатацию в 1898–1913 годах, были построены несколькими частными фирмами. Более 1/5 заказов гамбургской верфи “Блом унд Фосс”, которая чуть ли не монополизировала постройку тяжелых крейсеров, приходилось на ВМФ^{299}.

К огорчению марксистов, нет почти никаких доказательств того, что в силу приведенных соображений деловые круги желали большой войны в Европе. Подавляющее большинство лондонских банкиров приходило в ужас при мысли о конфликте, в том числе потому, что война грозила банкротством большинству, если не всем, крупным акцептным домам, участвовавшим в финансировании международной торговли (см. главу 7). Ротшильды тщетно пытались не допустить англо-германского конфликта, и поэтому редактор внешнеполитического отдела Times Генри Уикхем Стид объявил о “потугах немецко-еврейских международных финансистов принудить нас выступить в поддержку нейтралитета”^{300}. Ни судовладелец Альберт Баллин, ни банкир Макс Варбург (они были среди немногих немецких бизнесменов, имевших четкое представление о ходе событий во время Июльского кризиса) не желали войны. 21 июня 1914 года после приема в Гамбурге кайзер в беседе с Варбургом обрисовал положение Германии и в заключение “поинтересовался… не лучше ли не ждать и нанести удар сейчас [по России и Франции]”. Варбург “посоветовал не делать” этого:

В 1913 году Карл Гельферих, директор Дойче банка, опубликовал книгу “Национальное богатство Германии в 1888–1913 гг.” с целью обосновать как раз эту точку зрения. Показатели металлургического производства в Германии превысили английские, а ее национальный доход стал больше французского. Нет никаких доказательств того, что Гельфферих предчувствовал приближение катастрофы, которая остановила экономический рост: он был целиком поглощен переговорами о концессии на строительство и эксплуатацию Багдадской железной дороги^{302}. Несмотря на интерес Вальтера Ратенау, главы “Всеобщей электрической компании” (AEG), к теме мобилизации экономики, он не сумел заразить имперских чиновников идеей “экономического Генштаба”, и Бетман-Гольвег проигнорировал мнение Ратенау, отговаривавшего от вступления от войны на стороне Австрии в 1914 году^{303}. И, напротив, когда Хафенштайн 18 июня 1914 года пригласил в Рейхсбанк руководителей восьми главных акционерных банков, чтобы попросить их увеличить норму резервного покрытия (чтобы ослабить опасность валютного кризиса в случае войны), они вежливо, но твердо посоветовали ему забыть об этом^{304}. Единственное доказательство стремления капиталистов к войне, которое удалось найти Гуче, — высказывание персоны совершенно нетипичной, Альфреда Гугенберга, директора по финансам оружейной фирмы “Фридрих Крупп АГ”. Промышленнику Гуго Стиннесу настолько претила мысль о войне, что в 1914 году он учредил в Донкастере компанию “Юнион майнинг”, чтобы применить немецкие технологии на английских угольных месторождениях^{305}.

Таким образом, марксистское видение причин войны можно отправить (вслед за режимами, которые его придерживались) в мусорную корзину истории. Почти без критического рассмотрения остается, однако, другое видение роли экономических причин в событиях 1914 года. Так, Пол Кеннеди отстаивал взгляд на экономику как на одно из “условий дипломатии” — определяющий фактор силы, которую можно представить в показателях численности населения, объема промышленного производства, металлургического производства, а также энергоемкости. С этой точки зрения у политиков было больше “свободы воли” для империалистической экспансии без учета интересов деловых кругов, однако экономические ресурсы страны естественным образом ограничивают такую экспансию, и она в определенный момент становится непосильной^{306}. С этой точки зрения Англия в 1914 году находилась в относительном упадке и страдала от империалистического “перенапряжения”, а ее соперница Германия, напротив, испытывала мощный подъем. Кеннеди и его многочисленные последователи считают, что показатели экономического и промышленного развития, а также увеличение объема экспорта указывают если не на неизбежность, то хотя бы вероятность конфронтации между клонящейся к упадку Англией и поднимающейся Германией^{307}.

Типичный для этого подхода аргумент, выдвинутый Гайссом, гласит: “сильнейшая современная промышленная экономика” сделала Германию “континентальной великой сверхдержавой”:

Объединение Германии в 1870–1871 годах “буквально в одночасье обеспечило новому государству потенциальную гегемонию [в Европе]… Объединение всех или большинства немцев в границах одного государства неминуемо станет сильнейшей в Европе державой”. Таким образом, сторонники германского доминирования в Европе были правы, по крайней мере теоретически: “Совершенно верно… что Германия и континентальная Европа к западу от российской границы, лишь если сплотятся, смогут сохранить свои позиции… [имея дело с] будущими гигантскими политико-экономическими блоками государств… И единая Европа почти автоматически перейдет под начало сильнейшей державы — Германии”^{309}. Для большинства английских историков аксиомой представляется соображение, что на этот вызов нужно было ответить^{310}.

Таблица 3. Некоторые промышленные показатели Англии и Германии в 1880 и 1913 гг.

источник: Kennedy, Great Powers, pp. 256, 259.

Таким образом, европейскую историю 1870–1914 годов продолжают рассматривать как историю экономического соперничества, и главными противниками выступают Англия и Германия. Однако и эта модель связи экономики и могущества в корне неверна.

В 1890–1900 годах объем германского экспорта действительно увеличивался быстрее, нежели соответствующие показатели европейских стран-конкурентов, а валовые внутренние капиталовложения Германии были самыми высокими в Европе. В таблице 3 приведены некоторые из собранных Кеннеди статистических данных о вызове, брошенном немцами Англии. Кроме того, если определить темп роста населения Германии (1,34 % в год), увеличения ее ВНП (2,78 %) и производства стали (6,54 %), то в 1890–1914 годах страна, безусловно, опережала и Великобританию, и Францию^{311}.

В действительности в начале XX века главным экономическим фактором мировой политики выступал не рост экономической мощи Германии, а невероятный масштаб финансовой мощи Великобритании.

Уже к пятидесятым годам XIX века объем английских внешних капиталовложений достиг 200 миллионов фунтов стерлингов^{312}. При этом во второй половине XIX века отмечено три волны экспорта капитала. В 1861–1872 годах объем чистых внешних инвестиций вырос с 1,4 до 7,7 % ВНП (а в 1877 году снова упал до 0,8 %). Затем он более или менее плавно увеличивался и достиг 7,3 % ВНП в 1890 году, а в 1901 году снова упал ниже 1 %. В третий раз (в 1913 году) объем внешних инвестиций достиг исторического максимума: 9,1 %. Этот показатель оставался рекордным до девяностых годов XX века^{313}. Итогом явился огромный, более чем в десять раз, рост зарубежных активов: с 370 миллионов фунтов стерлингов в 1860 году до 3,9 миллиарда фунтов стерлингов в 1913 году (около 1/3 общего объема английских активов). Ни одно другое государство и близко не подошло к этому уровню внешних инвестиций: как показано в таблице 4, зарубежные активы Франции, главного соперника Великобритании, оценивались менее чем в 1/2 стоимости английских активов, а зарубежные активы Германии — всего около 1/4 их стоимости.

Таблица 4. Совокупные внешние инвестиции (1913 г.)

источник: Kindleberger, Financial History of Western Europe, p. 225.

На Англию накануне Первой мировой войны приходилось около 44 % общего объема внешних инвестиций^{314}. При этом (см. табл. 4) существенная доля английских внешних инвестиций была размещена за пределами Европы. Гораздо бóльшая доля германских капиталовложений приходилась на континентальную Европу. В 1910 году Бетман-Гольвег назвал Англию “главным соперником Германии, если речь идет о политике экономической экспансии”^{315}. Это правда, если под экономической экспансией Бетман-Гольвег имел в виду внешние инвестиции. Но если он говорил о росте экспорта, то ошибался: из-за английской политики фритредерства ничто не ограничивало конкуренцию немецких экспортеров с английскими фирмами на рынках Британской империи, а также на внутреннем рынке Великобритании. Это торговое соревнование не осталось незамеченным, однако нелепо усматривать в газетных кампаниях против продукции с клеймом “Сделано в Германии” признаки грядущей войны — подобно тому, как и рассуждения американцев об экономической “угрозе” со стороны Японии в восьмидесятых годах XX века не привели к военному конфликту^{316}.

Некоторые специалисты по экономической истории утверждают, что масштабный экспорт капитала повредил английской экономике: Сити — это “козел отпущения” для тех, кто ставит промышленность выше сферы услуг в качестве источника дохода и рабочих мест. По их мнению, экспорт капитала лишал английскую промышленность необходимых инвестиций, ощущалась нехватка капитала, не позволявшая фирмам модернизировать производство. Но подтверждений этому почти нет^{317}. Хотя определенно отмечалась обратно пропорциональная зависимость между циклом внешних инвестиций и циклом внутренних инвестиций в основной капитал, на самом деле экспорт капитала не означал оттока капитала из английской экономики. Он никак не обусловливал и рост внешнеторгового дефицита Великобритании^{318}. На самом деле доход от этих вложений был равен вывозу нового капитала (если не превосходил его), в то время как (вкупе с поступлениями от невидимых статей экспорта) он неизбежно превосходил внешнеторговый дефицит. В девяностых годах XIX века объем чистых внешних капиталовложений достиг 3,3 % ВНП (сравните с 5,6 % чистого дохода от имущества за рубежом). В следующее десятилетие показатели составляли соответственно 5,1 и 5,9 % ВНП^{319}.

Почему английская экономика вела себя именно так? Большую долю внешних капиталовложений составляли инвестиции не прямые, а портфельные: посредниками в этом случае выступали фондовые биржи, где продавались и покупались акции и облигации иностранных государств и фирм. Эдельстайн так объяснял привлекательность иностранных ценных бумаг: хотя вложения в них представляли больший риск, их доходность в 1870–1913 годах в среднем была выше (примерно на полтора процентных пункта) доходности внутренних ценных бумаг. Тем не менее за средними значениями скрываются значительные колебания. Проанализировав данные о 482 фирмах, Дэвис и Хаттенбек показали, что отечественная норма прибыли иногда была выше зарубежной — например, в девяностых годах XIX века^{320}. Они также выразили в количественной форме значение империализма для инвесторов. Норма прибыли инвестиций в британских колониях, доминионах и протекторатах заметно отличалась от показателей для зарубежных территорий, не находившихся под английским контролем: на целых 67 % выше до 1884 года, а после — на 40 % ниже^{321}. Был ли рост английских внешних инвестиций нерентабельным продуктом империализма? Не следовал ли капитал за флагом, а не за максимальной прибылью? Дэвис и Хаттенбек показали, что имперские территории не были предметом главного интереса английских инвесторов: в 1865–1914 годах лишь около 1/4 объема капиталовложений приходилось на колонии, доминионы и протектораты, тогда как 30 % приходилось на саму Великобританию и 45 % — на зарубежные страны. Дэвис и Хаттенбек подтвердили существование слоя зажиточных английских инвесторов, имеющих интерес в заморских владениях метрополии, который служил механизмом стабилизации международного рынка капитала как такового.

Высокие показатели экспорта капитала из Великобритании также указывают на роль английской экономики как экспортера промышленной продукции, импортера продовольствия и сырья, а также крупного “экспортера” рабочих рук в глобальном масштабе: в 1900–1914 годах чистая эмиграция с Британских островов составила 2,4 миллиона человек^{322}. Банк Англии также играл в международной финансовой системе роль кредитора последней инстанции: в 1868 году золотого стандарта (который восходит к XVIII веку и появился в Англии) придерживались лишь Великобритания и Португалия. К 1908 году на него перешли все европейские страны (при этом валюта Австро-Венгрии, Италии, Испании и Португалии не обменивалась свободно на золото) ^{323}. Таким образом, империализм конца XIX века стал политическим дополнением экономических процессов, аналогичных нынешней “глобализации”. Как и теперь, глобализация в то время подразумевала существование одной-единственной сверхдержавы (сейчас это США, тогда — Британская империя) — с той разницей, что английское владычество носило более формальный характер. В 1860 году территория Британской империи составляла 9,5 миллиона кв. миль, а в 1909 году — уже 12,7 миллиона кв. миль. Накануне Первой мировой войны около 444 миллионов человек так или иначе находилось под властью англичан (лишь 10 % составляло население Соединенного Королевства). Кроме того, следует учитывать, что Британия правила морями благодаря крупнейшему в мире ВМФ (в 1914 году суммарное водоизмещение английских кораблей и судов более чем вдвое превышало немецкий показатель) и торговому флоту. Это была, как выразился в 1905 году Джеймс Л. Гарвин, “держава такого масштаба и великолепия, которые превышают пределы естественного”. Остальные великие державы считали такое положение вещей менее естественным. “Не нам обвинять других в завоеваниях и захватах, — признает даже Дэвис в «Загадке песков». — Мы прибрали к рукам лучшую половину мира, и у немцев есть все права ревновать”^{324}.

Хотя тот период отмечен беспрецедентной свободой движения рабочей силы, товаров и капитала, было не совсем понятно, кто и как может соперничать с мировой сверхдержавой. В два предвоенных десятилетия наблюдался рост эмиграции и увеличение экспорта капитала из Англии. Германия тогда же приостановила “вывоз” немцев и снизила экспорт новообразованных капиталов^{325}. Неясно, обусловило ли это расхождение разницу внутриэкономических показателей двух стран (или было ею вызвано), однако оно очевидным образом повлияло на масштаб их внешнеполитического влияния. Как недавно указал Оффер, массовая эмиграция с Британских островов крепко связала доминионы с метрополией и обеспечила их лояльность^{326}. Напротив, снижающийся уровень рождаемости в Германии и рост иммиграции усилили опасения немцев насчет превосходства Восточной Европы в живой силе. Увеличение объема немецкого экспорта, казалось, угрожало английским интересам, но немцы опасались, что их успехи могут быть сведены на нет протекционистской политикой более успешных колониальных держав (и тогда, следовательно, сохранится зависимость Германии от привозного сырья) ^{327}. Англия до 1914 года придерживалась политики фритредерства в рамках своей империи, однако начатые Джозефом Чемберленом дебаты об “имперских преференциях” и тарифной реформе не могли не породить беспокойство у других стран-экспортеров.

Наконец, благодаря экспорту английского и французского капитала, несомненно, выросло внешнеполитическое влияние этих стран. Пангерманский союз в одной из своих ранних публикаций жаловался:

[Мы] пятидесятимиллионный народ, который отдает все силы военной службе [и] ежегодно тратит на оборону более полумиллиарда [марок] …Наши жертвы — кровь и деньги — окажутся ненужными, если наша военная мощь позволит… отстаивать законные права лишь там, где мы получим милостивое разрешение англичан^{328}.

При этом, сетовал Бюлов, “огромное [международное] влияние Франции… в огромной мере плод ее солидного основного и оборотного капитала”^{329}. Историки экономики нередко хвалят немецкие банки за то, что они предпочитали внутренние инвестиции зарубежным. Однако такое помещение капитала ничуть не способствовало расширению внешнеполитического влияния Германии. Даже наоборот: необыкновенно быстрое развитие немецкой промышленности с 1895 года привело к некоторому ослаблению позиций страны на международной арене.

Если и должен был случиться вооруженный конфликт, обусловленный империалистическими противоречиями, то — между Великобританией и Россией (мог, но не случился в семидесятых-восьмидесятых годах XIX века) или между Великобританией и Францией (мог, но не случился в восьмидесятых-девяностых годах). Конкурировали именно эти три империи. Их интересы постоянно сталкивались от Стамбула до Кабула (в случае Великобритании и России) и от Судана до Сиама (в случае Великобритании и Франции). Мало кто в 1895 году мог предсказать, что двадцать лет спустя Великобритания, Франция и Россия будут сражаться плечом к плечу: история дипломатии помнит немало конфликтов между названными государствами (табл. 5).

Таблица 5. Международные альянсы (1815–1917 гг.)

прим. Знаками < > обозначены союзнические отношения, () — нейтралитет.

Сейчас трудно вспомнить, насколько напряженными были отношения между Россией, Францией и Англией в восьмидесятых-девяностых годах. Английская оккупация Египта в 1882 году, прямо нацеленная на стабилизацию финансов этой страны (и способствовавшая выполнению этой задачи), отвечала интересам не только английских, но и всех европейских инвесторов. Тем не менее оккупация сопровождалась долговременными внешнеполитическими затруднениями. В 1882–1922 годах Британия не менее 66 раз обещала другим державам прекратить оккупацию Египта. Этого не произошло, и с момента оккупации Египта Англия лишилась дипломатических доводов, пытаясь воспрепятствовать аналогичной экспансии двух главных своих соперников.

Было по меньшей мере два региона, относительно которых Россия могла выдвинуть аналогичные притязания: в Центральной Азии и на Балканах. И в том, и в другом случае Англия вряд ли возражала бы. В апреле 1883 года, в конце второго срока премьерства Гладстона, победа русских над афганцами на реке Пяндж поставила Англию и Россию на грань конфликта. Подобное случилось в 1885 году, когда вмешательство российского правительства помешало болгарскому князю Александру присоединить к Болгарии Восточную Румелию на своих условиях.

Франция еще жестче отреагировала на захват англичанами Египта. Во многих отношениях противостояние Англии и Франции было самой важной чертой международной политики в восьмидесятых-девяностых годах. В период Тонкинской экспедиции французские Ротшильды высказали сыну Бисмарка Герберту свою обеспокоенность тем, что “следующая война в Европе будет между Англией и Францией”^{330}. Хотя кое-кто надеялся, что возвращение в 1892 году либерала графа Роузбери на пост государственного секретаря по иностранным делам поможет поправить положение, быстро стало ясно, что Роузбери склонен продолжать антифранцузскую политику своего предшественника. Его встревожили известия о том, что французы после конфликта на реке Меконг в июле 1893 года намерены взять под контроль Сиам. В январе следующего года Роузбери в ответ на опасения Австрии касательно видов России на черноморские проливы заверил габсбургского посла, что “его не страшит опасность вступления Англии в войну с Россией”^{331}.

Египет и граничащий с ним Судан оказались, конечно, главной ареной соперничества Англии и Франции (в 1895 году даже казалась возможной война). К началу 1894 года стало очевидно, что французское правительство намерено претендовать на контроль над селением Фашода (ныне город Кодок) на Белом Ниле. Роузбери (в марте 1894 года он стал премьер-министром), опасаясь, что французский контроль над Фашодой осложнит положение англичан в Египте, спешно заключил с бельгийским королем соглашение с явным намерением закрыть французам доступ к Фашоде. Оно предполагало передачу бельгийцам территорий к югу от Фашоды в обмен на полосу земли в Западном Конго. Последовали трудные переговоры, но старания министра иностранных дел Франции Габриэля Аното достичь компромисса по поводу Фашоды оказались напрасными. Когда экспедиция во главе с французским исследователем Маршаном отправилась к Белому Нилу, Эдвард Грей (постоянный заместитель Роузбери в МИДе) счел это “недружественным актом”. В критический момент (июнь 1895 года) Роузбери ушел в отставку, оставив Великобританию в небывалой дипломатической изоляции. К счастью для нового кабинета во главе с Солсбери, всех отвлекло поражение, нанесенное эфиопами итальянцам при Адуа (1896). Это побудило англичан действовать молниеносно. Ровно неделю спустя был отдан приказ завоевать Судан. Тем не менее, когда Теофиль Делькассе, преемник Аното, отреагировал на победу Китченера под Омдурманом (1898) захватом Фашоды, угроза войны приобрела четкие очертания.

Фашодский вопрос важен здесь потому, что он напоминает о вероятной войне великих держав, которой удалось избежать. Также следует помнить, что в 1895–1896 годах и Великобритания, и Россия обдумывали военно-морские операции по захвату Босфора и Дарданелл, чтобы установить непосредственный контроль над Константинополем. Ни Россия, ни Англия на это не пошли, поскольку не были вполне уверены в мощи своих флотов. Но если кто-либо из них решился бы, это спровоцировало бы по меньшей мере дипломатический кризис — столь же серьезный, как и в 1878 году. Так не случилась еще одна война: на этот раз между англичанами и русскими. Таким образом, если мы ищем причины войны, в которой плечом к плечу сражались Великобритания, Франция и Россия, то империализм нам ничем в этом не поможет.

К счастью для Англии, в то время две ее соперницы еще не были близки настолько, чтобы действовать сообща. Санкт-Петербург отвергал притязания французов в Африке, а Париж не поддерживал русских в вопросе о Босфоре и Дарданеллах. Франция была республикой, причем с одной из самых передовых в Европе избирательных систем, а Россия — последней из абсолютных монархий. Тем не менее в российско-французском союзе был и военный, и экономический смысл. Так, у Франции и России были общие враги: географически разделявшая их Германия и окружавшая со всех сторон Британская империя^{332}. Кроме того, Франция выступала экспортером капитала, а развивающая свою промышленность Россия отчаянно нуждалась в иностранных займах. Французские дипломаты и банкиры заговорили о возможности российско-французского союза на основе французского капитала еще в 1880 году. В решении Бисмарка о запрещении Рейхсбанку выдавать ссуды под залог российских облигаций (Lombardverbot) обычно видят катализатор более или менее неизбежной переориентации^{333}.

Существовал и ряд нефинансовых причин сближения Франции и России: например, враждебность Германии, усилившаяся после вступления на престол Вильгельма II (1888) и отставки Бисмарка (1890). Заверения кайзера и нового рейхсканцлера генерала Лео фон Каприви в том, что Германия в случае войны России с Австрией выступит на стороне последней и их прямой отказ возобновить тайный Договор перестраховки (1887) сделал финансовые мотивы излишними. Вполне логично, что Франция и Россия устремились в объятия друг друга. И все же важно понимать, сколь много этому препятствовало. Во-первых, имелись затруднения финансового характера. Нестабильность на Парижской бирже — за крахом банка “Юнион женераль” (1882) последовало банкротство Национального учетного банка (1889) и Панамский скандал (1893) — породила сомнения в способности Франции справиться с крупномасштабными операциями в России. Сами русские испытывали финансовые затруднения. Лишь в 1894–1897 годах рубль наконец был переведен на золотой стандарт. Французский рынок облигаций с подозрением относился к долговым обязательствам правительства России, и лишь после падения цен в 1886, 1888 и 1891 годах начался их устойчивый рост.

Первый крупный французский заем для России был размещен на бирже осенью 1888 года^{334}. В 1889 году парижские Ротшильды согласились гарантировать два крупных выпуска российских государственных облигаций общей номинальной стоимостью около 77 миллионов фунтов стерлингов, а год спустя и третий — на 12 миллионов^{335}. В 1894 году был выпущен облигационный заем почти на 16 миллионов^{336}, в 1896 году — еще один, на ту же сумму^{337}. К тому времени российские ценные бумаги стали казаться надежными, хотя второй заем у инвесторов популярностью не пользовался, несмотря на пришедшийся очень кстати визит в Париж царя [Николая II в октябре 1896 года]^{338}. Теперь германский МИД открыто поощрял участие немецких банков в размещении займов 1894 и 1896 годов — именно чтобы не допустить монополии французов в российских финансах^{339}. Но было слишком поздно. На заре XX века не было внешнеполитической связки прочнее, чем российско-французский союз. Это классический пример альянса, основанного на кредите и долге. К 1914 году объем предоставленных России французских займов превысил 3 миллиарда рублей: 80 % суммарного внешнего долга страны^{340}. Почти 28 % объема французских зарубежных инвестиций приходилось на Россию, причем почти весь капитал был вложен в государственные облигации.

Как правило, историки экономики критикуют правительство России, проводившее индустриализацию за счет внешних заимствований. Однако эта политика приносила плоды. В три десятилетия, остававшиеся до мировой войны, экономика России развивалась невероятными темпами. По данным Пола Грегори, в 1885–1913 годах чистый национальный продукт ежегодно увеличивался в среднем на 3,3 %. Годовой объем инвестиций увеличился с 8 до 10 % национального дохода. В 1890–1913 годах среднедушевые инвестиции в основной капитал увеличились на 55 %. Объем промышленного производства ежегодно увеличивался на 4–5 %. В 1898–1913 годах производство чугуна выросло более чем на 100 %, протяженность сети железных дорог увеличилась примерно на 57 %, а потребление хлопка-сырца выросло на 82 %^{341}. Прогресс не обошел и село. В 1860–1914 годах объем производства сельскохозяйственной продукции ежегодно рос в среднем на 2 %, то есть значительно быстрее ежегодного прироста населения (1,5 %). В 1900–1913 годах население увеличилось примерно на 26 %; национальный доход при этом почти удвоился. Как показано в таблице 6, перед войной не Германию, а Россию отличали наиболее быстрые темпы экономического роста.

Историки нередко начинают рассказ о революционных событиях 1917 года с 90-х годов XIX века. Историк экономики, однако, не видит в этом периоде признаков грядущих потрясений. Русским в 1913 году жилось определенно лучше, чем пятнадцатью годами ранее. В этот период среднедушевой доход вырос примерно на 56 %. Смертность уменьшилась с 35,7 (конец 70-х годов XIX века) до 29,5 на 1 тысячу человек (1906–1910). Младенческая смертность также пошла на убыль: с 275 до 247 на 1 тысячу родившихся живыми детей. Доля грамотного населения России в 1897–1914 годах увеличилась с 21 до 40 %. Конечно, стремительная индустриализация вела к дальнейшему социальному расслоению в городах и не смягчала его в сельских районах (на которые приходилось до 80 % населения). С другой стороны, военная мощь страны росла, а именно этого, похоже, в первую очередь ждали от индустриализации российские правители. Империя с удивительной скоростью расширялась на восток и на юг. В промежутке между известными всем поражениями в Крыму и при Цусиме российские военачальники одержали множество побед в Центральной Азии и на Дальнем Востоке. К 1914 году территория страны, раскинувшейся от Карпатских гор до границ Китая, достигла 8,6 млн кв. миль.

Таблица 6. Увеличение чистого национального продукта, 1898–1913 гг. (%)

источник: Hobson, Wary Titan, p. 505.

Важно, что (к счастью для Англии) франко-русский союз никогда не был направлен против главного соперника этих держав в империалистическом соревновании. Эту возможность принимали всерьез не только фантазеры вроде Уильяма Ле Ке (глава 1). Оценивая в 1888 году препятствия, с которыми может столкнуться английская армия, либерал Чарльз Дилк указал, что “лишь Россию и Францию” можно рассматривать как потенциального противника: “Между нами и Францией противоречия; война между нами и Россией рано или поздно станет почти неизбежной”^{342}. Даже в 1901 году 1-й морской лорд граф Селборн[21] счел своим долгом предупредить, что вскоре объединенные флоты Франции и России сравняются в мощи с английским^{343}.

Сейчас кажется немыслимым альтернативный сценарий мировой войны, при котором Великобритания воюет с Францией и Россией в Средиземном море, на Босфоре, в Египте и Афганистане. Однако современникам этот сценарий казался более правдоподобным, чем союз Англии с Францией или с Россией: оба казались невозможными — по словам Чемберлена, “обреченными на неудачу”.

Итак, Францию и Россию к их роковому союзу подтолкнули мощные экономические и политические факторы. Этого нельзя сказать об Англии и Германии, однако нельзя и утверждать, что в этом случае непреодолимые силы сделали неустранимыми англо-германские противоречия. На самом деле не только желанным, но и возможным казался противоположный исход: англо-германское взаимопонимание и даже формальный союз. Ведь не только Дилк считал, что у Германии “не было интересов, расходящихся с нашими настолько, что это могло повлечь ссору”.

Историку трудно удержаться от искушения объявить окончившиеся ничем дипломатические инициативы заранее обреченными на неуспех. Попытки Англии и Германии достичь так или иначе взаимопонимания за несколько лет до мировой войны нередко оценивают снисходительно. Идея англо-германского союза казалась привлекательной почти исключительно банкирам из лондонского Сити, особенно с немецкими и еврейскими корнями (разумеется, современники-германофобы это с удовольствием подчеркивали)^{344}. И все же ухудшение отношений Англии и Германии, приведшее к войне, не следует переоценивать. Аргументы в пользу договоренности в том или ином виде выдвигались исходя из сходных внешнеполитических интересов. Не было видимой причины, в силу которой “перенапряженная” держава (каковой считала себя Англия) не может сотрудничать на мировой арене с “не достигшей предела напряжения” державой (каковой считала себя Германия). Неверно утверждать, будто “основные политические приоритеты двух стран были взаимоисключающими”^{345}. Но я не стремлюсь возвращаться к старому доводу об “упущенных возможностях” в англо-германских отношениях, которые могли предотвратить окопную бойню (о чем нередко рассуждают авторы мемуаров)^{346}, а просто указываю, что англо-германское сближение отнюдь не было несбыточной фантазией.

У вероятного англо-германского союза были давние предпосылки. В 1870–1871 годах, когда Германия нанесла унизительное поражение Франции, Англия осталась в стороне. Российско-английские разногласия восьмидесятых годов XIX века также положительно сказались на отношениях с Германией. Правда, предложение в 1887 году Бисмарка заключить англо-германский союз ни к чему не привело. Но тайный союз Солсбери с Италией и Австрией, нацеленный на сохранение статус-кво в бассейне Средиземного и Черного морей косвенно, через Тройственный союз — также с участием Италии и Австрии, связал Лондон с Берлином.

Это отчасти объясняет, почему Англия с восьмидесятых годов почти не возражала против колониальных притязаний Германии. Карта Африки германского рейхсканцлера была, конечно, лишь отражением его карты Европы (и, возможно, германской внутренней политики). Тем не менее Бисмарк, пользуясь уязвимостью положения англичан в Египте, отстаивал в Африке германские интересы. После 1884 года он воспользовался оккупацией Египта как предлогом для ряда дерзких выступлений в Африке. Германия угрожала англичанам образованием франко-германской “Лиги нейтральных государств”, объявила о протекторате над территорией у бухты Ангра-Пекена (Людериц) в Юго-Западной Африке и заявила права на всю территорию между английской Капской колонией и португальской Анголой. Англия, в свою очередь, признала претензии Германии на Юго-Западную Африку, Камерун и Восточную Африку. В вопросе о Занзибаре, поднятом в 1886 году послом в Лондоне Паулем фон Гацфельдтом, не было ничего необычного. Хотя Занзибар для Германии не имел почти никакого экономического значения (и в 1890 году был обменян на архипелаг Гельголанд в Северном море), было важно просто поставить такой вопрос, поскольку Англия была охотно готова уступить. По англо-германскому договору 1890 года Занзибар признавался сферой английского влияния, а Германия взамен приобретала Гельголанд и прибрежную полосу [вокруг Дар-эс-Салама], в результате чего Германская Юго-Западная Африка получила выход к реке Замбези.

Более вероятным казалось англо-германское сотрудничество в Китае. Как часто бывает, все дело было в деньгах. С 1874 года (когда цинский Китай получил первый иностранный заем) главным источником внешних заимствований китайского правительства служили две английские фирмы из Гонконга: Гонконгско-Шанхайская банковская корпорация и “Джардин, Мэзисон энд К°”^{347}. Кроме того, английское правительство в лице Роберта Харта контролировало Императорские морские таможни. В марте 1885 года немецкий банкир Адольф Ханземан предложил Гонконгско-Шанхайской банковской корпорации разделить государственные финансы Китая и финансирование железных дорог в равных долях между английскими и немецкими членами нового синдиката. Переговоры привели к учреждению в феврале 1889 года Немецко-азиатского банка с участием более тринадцати крупнейших германских банков^{348}.

Опасное расширение российского влияния на Дальнем Востоке и поражение, нанесенное Китаю японцами в войне 1894–1895 годов, создали идеальные условия для сотрудничества Берлина и Лондона. Банкиры (Ханземан и Ротшильд) фактически стремились наладить сотрудничество между Гонконгско-Шанхайской банковской корпорацией и Немецко-Азиатским банком, которое (при условии должной официальной поддержки Англии и Германии) сдерживало бы рост влияния России в Китае. Конечно, ожидания банкиров далеко не совпадали с замыслами дипломатов и политиков. Фридрих фон Гольштейн, серый кардинал германского МИДа, желал, чтобы его страна держала сторону не Англии, а России и Франции, и присоединился к их возражениям по поводу аннексии японцами Ляодунского полуострова согласно Симоносекскому договору (1895). События подтвердили справедливость мнения банкиров^{349}. В мае 1895 года было объявлено, что Китай заплатит японцам контрибуцию из российского займа, и это стало ударом и для британского, и для германского правительств. Разумеется, Россия не могла предоставить этот заем, поскольку сама выступала на международном рынке заемщиком. Фактически это были французские деньги, и выгоду извлекли и Россия, и Франция. Первая приобрела право провести Транссибирскую железную дорогу через Маньчжурию, а вторая получила железнодорожные концессии в Китае. В мае 1896 года был заключен даже официальный китайско-российский союз и учрежден Русско-Китайский банк (в основном с французским капиталом)^{350}. В этой ситуации предложение Ханземана о сотрудничестве Гонконгско-Шанхайской банковской корпорации и Немецко-Азиатского банка показалось более выгодным, и в июле 1895 года два банка подписали соглашение. Шаг, нацеленный на прекращение соперничества великих держав, предполагал передачу китайских внешних займов международному консорциуму (как прежде в Греции и Турции) с неявным англо-германским доминированием. В результате сложных дипломатических маневров этого удалось достичь в 1898 году, когда Китаю был предоставлен второй заем.

Трудности этим не исчерпывались. Солсбери отказался предоставить государственные гарантии под этот заем, и английскую долю оказалось чрезвычайно трудно разместить. В ноябре 1897 года немцы захватили бухту Цзяочжоу и Циндао — главный порт провинции Шаньдун. За этим последовал спор Гонконгско-Шанхайской банковской корпорации с Ханземаном по поводу железнодорожной концессии в Шаньдуне^{351}. Правда, об этом быстро забыли. Когда в марте 1898 года Россия взяла в аренду Порт-Артур, Великобритания немедленно потребовала от китайцев “уступить” ей порт Вэйхайвэй (на противоположной стороне бухты от Порт-Артура)^{352}. В начале сентября в Лондоне на встрече банкиров и политиков было достигнуто соглашение о разделе Китая на “сферы влияния” для распределения железнодорожных концессий. Долина реки Янцзы досталась английским банкам, провинция Шаньдун — немцам, а линия Тяньцзинь — Чжэньцзян была разделена^{353}. Споры о железнодорожном строительстве на этом не закончились, но модель сотрудничества найдена^{354}. После начала восстания ихэтуаней (1899) и русской оккупации Маньчжурии (1900) немцы, отправив в Китай войска, убедили Лондон в том, что “русские не рискнут воевать”. В октябре 1900 года Великобритания и Германия заключили новое соглашение о признании политики “открытых дверей” и принципа целостности Цинской империи^{355}. Это событие явилось кульминацией англо-германского политического сотрудничества в Китае, но важно, что деловое сотрудничество продолжалось еще несколько лет. Возникшие в дальнейшем разногласия (вызванные проникновением “Пекинского синдиката” в район Хуанхэ) были улажены в 1902 году на встрече банкиров в Берлине^{356}.

Вероятно, именно во время порт-артурского кризиса Гацфельдт заговорил с Чемберленом о вероятности англо-германского союза. Артур Бальфур вспоминал:

Ответ германского министра иностранных дел Бюлова, по словам Бальфура, последовал “незамедлительно”:

В апреле состоялись переговоры Джозефа Чемберлена и Германа фон Эккардштайна, 1-го секретаря посольства Германии, которому кайзер поручил “поддерживать благожелательное и обнадеживающее официальное отношение к нам в Англии”. Эккардштайн предложил от имени кайзера “союз Англии и Германии… в основу которого лягут взаимные территориальные гарантии обеих держав”. В рамках сделки Эккардштайн предложил Англии “свободу действий в Египте и Трансваале”, а также дал понять, что “позднее можно будет заключить открытый оборонительный союз”. “Такой договор, — заметил Чемберлен маркизу Солсбери, — может обеспечить мир и в настоящее время может быть заключен”^{358}. Эта идея обсуждалась в том же виде в 1901 году^{359}.

Почему англо-германский союз так и не был заключен? Довольно простой ответ заключается в характерах действующих лиц. Периодически упоминают франкофилию Эдуарда VII или неизбывную несерьезность Эккардштайна^{360}. Конечно, Бюлов и Гольштейн преувеличивали уязвимость британских переговорных позиций^{361}. Но более серьезным политическим препятствием (о чем догадывались немцы) являлось принципиальное отсутствие интереса у Солсбери^{362}. Чемберлен, со своей стороны, также не помог делу. Неофициально он рассуждал о срочном “договоре или соглашении оборонительного характера между Германией и Великобританией, заключенном на несколько лет и основанном на взаимопонимании относительно политики в Китае и т. д.”^{363} Публично, однако, Чемберлен разглагольствовал о “новом Тройственном союзе между тевтонской расой и двумя великими ветвями англосаксонской расы” и (в общем, без достаточных оснований) ждал от немцев подобного восторга. Когда Бюлов, выступая в рейхстаге 11 декабря 1899 года, заявил о готовности “на основе взаимности и взаимного уважения жить с [Англией] в мире и гармонии”, Чемберлен счел это “холодным приемом”^{364}. Когда возникли затруднения, Чемберлен потерял терпение. “Если они столь недальновидны, — рявкнул он, — и не понимают, что речь идет о возникновении новой мировой системы, то они люди совсем пропащие”^{365}.

Имелись, однако, другие факторы, которые, вероятно, имели большее значение, нежели личные причуды. Упоминают, например, о том, что колониальные споры препятствовали англо-германскому сближению. Часто цитируют статью историка Ганса Дельбрюка 1899 года: “Мы хотим стать мировой силой и проводить колониальную политику в полном смысле слова… Эта политика возможна с Англией или без нее. Первое означает мир, второе — войну”^{366}. Но в действительности Германия могла проводить колониальную политику в основном с помощью Англии (из работы Дельбрюка следовало, что именно это Германии и стоило бы делать). Так, затянувшийся торг с Португалией о судьбе ее африканских колоний (особенно в заливе Делагоа) привел к заключению в 1898 году соглашения, по которому Англия и Германия предоставляли Португалии заем под залог ее владений (и с тайным дополнением об их разделе на сферы влияния)^{367}. Не было конфликта интересов и в Западной Африке^{368}. Самоанский кризис, начавшийся в апреле 1899 года, был разрешен к концу того же года^{369}. Германия и Англия даже сотрудничали (несмотря на негодование английской прессы) в 1902–1903 годах во время Венесуэльского кризиса^{370}.

Еще одним, причем стратегически более важным регионом, в котором англо-германское сотрудничество казалось возможным, была Османская империя. Деловые круги Германии проявляли интерес к этому региону еще до первого визита кайзера в Константинополь в 1889 году. Пока Россия могла представлять угрозу для Черноморских проливов, перспективы англо-германского сотрудничества того или иного рода в регионе оставались хорошими. Так, две державы тесно сотрудничали после поражения Греции в Первой греко-турецкой войне (1897), подготавливая условия контроля над греческими финансами. Другой повод к сотрудничеству появился в 1899 году (через год после второго визита кайзера на Босфор), когда султан одобрил проект Багдадской железной дороги, детища Георга фон Сименса из Дойче банка (поэтому — Берлинско-Багдадской железной дороги). Сименс и его преемник Артур фон Гвиннер стремились привлечь к участию в этом предприятии и англичан, и французов. Однако лондонский Сити, разуверившийся в жизнеспособности османского режима, проявил недостаточную заинтересованность^{371}. В марте 1903 года было заключено соглашение о продолжении линии до Басры. Это обеспечило бы английским членам консорциума (во главе с Эрнестом Касселем и лордом Ревелстоком) 25 % акций. Однако то обстоятельство, что германские инвесторы получили бы при этом 35 %, вызвало шквал критики на страницах Spectator, National Review и других консервативных журналов. Бальфур, теперь занимавший пост премьер-министра, предпочел самоустраниться^{372}.

И все же в одном регионе мира англо-германский конфликт был вероятен: в Южной Африке. Телеграмма Вильгельма II с поздравлениями Паулю Крюгеру, отправленная [3 января 1896 года], после отражения “набега Джеймсона”, вызвала в Лондоне раздражение. Еще одной причиной трений между Лондоном и Берлином стали германские симпатии к бурам (во время войны с Трансваалем, начавшейся в 1899 году). Смысл Англо-германского соглашения (1898) о судьбе португальского Мозамбика отчасти заключался в том, чтобы лишить Крюгера поддержки немцев, но начало войны с бурами породило сомнения в этом соглашении. Приливу доверия не способствовали и возобновившиеся в конце 1895 года германские попытки создать Континентальную лигу против Англии, а также перехват англичанами германских пакетботов у побережья Южной Африки в январе 1900 года. И все же война с бурами причинила англо-германским отношениям не настолько значительный вред, как некоторые опасались. Немецкие банкиры не колеблясь приобрели долю послевоенного займа английского Трансвааля. Возможно (и это более важно), та война подорвала уверенность англичан в себе и подтолкнула к поискам выхода из дипломатической изоляции. Рассуждения о “национальной эффективности” и усилия милитаристских массовых организаций не могли избавить от порожденных войной тревог касательно стоимости содержания огромных заморских владений (вспомним, например, парадоксальное заявление Бальфура о том, что “сейчас мы, по сути, лишь третьеразрядная держава”)^{373}. Делу мало помогло учреждение Комитета обороны империи и Имперского Генерального штаба^{374}. Великобритании теперь казалось невозможным по финансовым и стратегическим причинам защищать и себя, и свою империю. Изоляцию больше нельзя было себе позволить — и поэтому стало необходимым достижение дипломатических договоренностей с одной или несколькими империями-соперницами. В первые месяцы 1901 года (во время войны с бурами) была предпринята новая попытка свести Чемберлена и нового министра иностранных дел Лэнсдауна с германскими представителями на основе (по словам Чемберлена) “взаимодействия с Германией и верности Тройственному союзу”^{375}.

Территорией, из-за которой разгорелись нешуточные споры, было Марокко (Чемберлен впервые поднял этот вопрос в 1899 году). Зная о дальнейших событиях, можно подумать, что разногласия Англии и Германии по поводу Марокко оказались неразрешимыми, но в 1901 году это было не так. Претензии французов на всю Северо-Западную Африку (подготовленные в 1900 году тайным договором с Италией), казалось, благоприятствовали тем или иным совместным действиям. У англичан и прежде вызывали озабоченность испанские оборонительные сооружения в Альхесирасе, которые, по их мнению, могли угрожать Гибралтару. Высока была вероятность, что Франция совместно с Испанией “ликвидирует” Марокко. Очевидной альтернативой казался его раздел на сферы влияния: Англии достался бы Танжер, а Германии — атлантическое побережье. Такова была суть проекта, который обсуждался в мае и декабре. Вялые переговоры продолжались и в 1902 году. Именно недостаток у немцев интереса к Марокко (о чем Бюлов и кайзер в начале 1903 года недвусмысленно дали понять) сорвал все планы^{376}.

Причиной неудачи проекта англо-германского союза явилась не сила, а слабость Германии. Ответственность за провал несут не только немцы, но и англичане, увидевшие, что те не представляют никакой угрозы^{377}.

В первую очередь англичане, конечно, стремились уменьшить вероятность конфликтов за рубежом, требующих больших затрат. А конфликты, вопреки немецкой паранойе, были гораздо вероятнее с державами, которые уже располагали обширными колониальными владениями, а не с государством, которое лишь подумывало ими обзавестись. Поэтому неудивительно, что больших внешнеполитических успехов удалось достичь в отношениях с Францией и Россией. Помощник заместителя министра иностранных дел Фрэнсис Берти в ноябре 1901 года назвал лучшим аргументом против англо-германского союза то, что в этом случае “отношения с Францией, нашим соседом в Европе и других частях света, или с Россией, с которой мы имеем общую границу или почти граничим почти во всей Азии, уже никогда не будут хорошими”^{378}. Солсбери и Селборн примерно одинаково видели сравнительные достоинства Франции и Германии. Нежелание немцев одобрить английскую политику в Китае в 1901 году из-за опасения вызвать гнев русских просто подтвердило мнение англичан: Германия, несмотря на свое бахвальство, слаба^{379}.

Сближение с Францией, напротив, предполагало улаживание в договорном порядке целого ряда империалистических разногласий^{380}. Так, французы могли предложить англичанам больше, нежели всё, что была в состоянии предложить Германия: окончательное признание английской позиции по Египту. (После более двадцати лет трений Делькассе пошел на попятную, и ясно, почему Лэнсдаун поспешил предать договоренности бумаге.) В обмен Франция потребовала для себя право “поддерживать в Марокко порядок и способствовать любым административным, экономическим, финансовым и военным реформам, которых эта задача может потребовать”. (То есть французы рассчитывали, что займут в Марокко то же дающее de facto власть положение, какое с 1882 года занимали англичане в Египте.) В последовавших спорах из-за Марокко немцы нередко оказывались правы, однако Англия уже сделала ставку на Францию и поэтому должна была поддерживать притязания французов — даже выходящие за рамки законного статус-кво.

Хотя англо-французское “сердечное согласие” (Entente Cordiale), достигнутое 8 апреля 1904 года, представляло собой колониальный обмен (были улажены разногласия касательно Сиама)^{381}, оно имело более серьезные последствия. Во-первых, оно подтвердило, что англичане потеряли интерес к хорошим отношениям с Германией. Это стало очевидным во время первого Марокканского (Танжерского) кризиса. 31 марта 1905 года кайзер неожиданно приехал в Танжер и потребовал созыва международной конференции для подтверждения независимости Марокко. Будучи далек от поддержки германских доводов в пользу политики “открытых дверей” для Марокко, Лэнсдаун опасался, что из-за кризиса Делькассе может уйти в отставку, а это означало, что французы более не пойдут на уступки^{382}.

Во-вторых, из-за тесных связей Парижа и Санкт-Петербурга заключение англо-французского союза положительно сказалось на отношениях Англии и России^{383}. Англия выказала готовность уступить России по поводу Маньчжурии и Тибета и сгладить ненужные разногласия в вопросе о Черноморских проливах, а также о Персии и даже об Афганистане (к разочарованию вице-короля Индии лорда Керзона)^{384}. Возможно, это стремление к улучшению отношений вскоре привело бы к заключению формального соглашения, как в случае Франции, если бы не поражение русских в войне с японцами. (Если бы Англия продолжала считать, что русские угрожают ее интересам на Востоке — например, если бы в 1904 году потерпела поражение Япония, а не Россия, — то смысла в англо-германском союзе стало бы больше.) Но выход на арену Японии явился новой переменной в уравнении: она стала противовесом российским устремлениям в Маньчжурии. Германских лидеров всегда смущало, что в случае заключения соглашения с Англией Германии, вероятно, придется драться с Россией в Европе во имя английских интересов в Китае. Этим объясняются заверения в германском невмешательстве в случае российско-английского конфликта на Дальнем Востоке, данные в 1901 году Бюловом и кайзером. У Японии, напротив, были все причины искать союзника в Европе. Когда российское правительство отказалось от поиска компромисса относительно Маньчжурии, Токио с готовностью обратился к Лондону, и в январе 1902 года страны заключили оборонительный союз. Этот шаг, приоритетный по отношению к любой сделке с Россией относительно колоний, — хороший показатель смысла британской политики: умиротворения сильного^{385}.

Еще один пример — агрессивная держава, прямо угрожавшая Великобритании в Атлантическом и на Тихом океане и, кроме того, имеющая более 3 тысяч миль общей границы с одним из самых преуспевающих владений Британской империи. Речь идет о США.

Хотя Англия с 1812 года не воевала с Америкой, в 90-х годах XIX века возникало много поводов для ссоры. Соединенные Штаты вступили в спор по поводу демаркации границы между Венесуэлой и Британской Гвианой (он продолжался до 1899 года), ввязались в конфликт с Испанией из-за Кубы, попутно захватив Филиппины, Пуэрто-Рико и Гуам (1898), в том же году аннексировали Гавайские острова, вели кровавую колониальную войну на Филиппинах (1899–1902), захватили часть островов архипелага Самоа (1899) и охотно приняли участие в экономическом разделе Китая. Следующим этапом империалистической экспансии стало строительство канала через Панамский перешеек. Германия в сравнении с США выглядела миролюбивой страной. И снова Англия выступила на стороне сильного. После заключения договора Хея — Паунсфота (1901) Англия сняла возражения против американского контроля над Панамским каналом и возведения в этой зоне фортификационных сооружений. Лондон позволил президенту Теодору Рузвельту поддержать в зоне Панамского канала восстание местного населения против колумбийского правительства. В 1901–1902 годах Селборн отказался от мысли о морской войне Англии с США в бассейне Карибского моря и в Атлантике^{386}. Плоды политики умиротворения оказались предсказуемыми. В 1904 году американцы установили финансовый контроль над Доминиканской Республикой, а в 1909-м — над Никарагуа (сопроводив его в 1912 году военным вторжением). Вудро Вильсон, проводя “дипломатию доллара” и политику “большой дубинки”, отправил морскую пехоту в Республику Гаити (1915) и Доминиканскую Республику (1916), а также одобрил две военных экспедиции в Мексику (в 1914 году, чтобы сменить мексиканское правительство, и в марте 1916 года, чтобы наказать Панчо Вилью за набег на американский Нью-Мексико)^{387}. Но никто в Англии не произнес ни слова. Америка была сильной, и соперничество с ней было немыслимо.

Таким образом, британский внешнеполитический курс 1900–1906 годов заключался в умиротворении держав, представлявших наибольшую опасность ее положению (в том числе за счет ухудшения отношений с менее значимыми странами). Францию, Россию и США английские политики относили к первой категории, а Германию — ко второй.

Такое внешнеполитическое наследство получили либералы после отставки в декабре 1905 года премьер-министра Бальфура и убедительной победы на выборах в январе 1906 года. Эти события ни в коем случае не сделали войну неизбежной для Англии. Конечно, внешнеполитические приоритеты изменились (теперь интересы великих держав учитывались ею в следующем порядке: французские, российские, германские), однако это не обязывало Великобританию вступать в конфликт на стороне Франции, а тем более России, в случае нападения немцев на одно из этих государств (или оба сразу). Короче говоря, это не сделало неизбежной войну с Германией (чего опасались пессимисты, особенно Роузбери)^{388}. Более того, либеральное правительство — особенно такое, которое возглавил Генри Кэмпбелл-Баннерман, — на первый взгляд казалось еще менее способным, нежели предыдущее, поссориться с Германией или подружиться с Францией либо Россией. Новый кабинет собирался, по словам Ллойд Джорджа, “урезать гигантские расходы на вооружение, доставшиеся от наших безрассудных предшественников”^{389}. Закон непредвиденных последствий, однако, почти неизбежно срабатывает, если речь идет о правительстве, которое пришло к расколу: о правительстве либералов.

Уже в сентябре 1905 года Асквит, Грей и Холдейн, договорившись действовать согласованно, составили в новом кабинете фракцию Либеральной лиги (по сути империалистическую), чтобы противостоять левому, радикальному крылу Либеральной партии, которого страшился, кроме прочих, король^{390}. Назначение Грея министром иностранных дел стало одним из первых и важнейших успехов фракции.

Как правило, Эдвард Грей — 3-й баронет, позднее 1-й виконт Грей Фаллодонский — предстает в исторических сочинениях фигурой трагической. В 1908 году редактор Daily News А. Дж. Гардинер очень едко описал Грея:

После того как в 1914 году худшие опасения Гардинера сбылись, о Грее (возможно, неудивительно) продолжают судить именно так. После смерти Грея Ллойд Джордж более злобно повторил примерно то же самое: ум был “развит… но банален”. Выступления Грея были “ясными, верными и четкими”, однако “не отличались ни выдающимся слогом, ни оригинальностью”. “Ему недоставало знаний… дальновидности, воображения, широты ума и того граничащего с безрассудством мужества, которого требовала стоявшая перед ним колоссальная задача”. Грей был “кормчим, рука которого дрожала, ослабленная сомнениями, неспособным держать рукояти и вести к конкретной цели… ждущим, когда общественное мнение укажет ему путь”^{392}. Эта оценка звучит снова и снова. “Фигура поистине трагическая… в душе филантроп, миротворец”. “Благородный поборник нравственного закона”. Он “мог справиться с вопросами, на которые можно было дать вразумительные ответы, но, сталкиваясь с непостижимыми для него вещами, был склонен отступить”^{393}.

Конечно, фигура Грея не лишена трагизма. Через два месяца после занятия поста министра иностранных дел он потерял любимую жену. Его самым известным высказыванием стало сравнение войны с гаснущим светом. По жестокой иронии, во время войны он сам почти ослеп. Но эти несчастья не отменяют внешнеполитической проницательности Грея в довоенный период. Он хорошо зарекомендовал себя на посту парламентского замминистра иностранных дел в период внешнеполитической изоляции, достигшей кульминации во время Фашодского кризиса. Грей, хоть и одобрял войну с бурами, не был пламенным империалистом. Ему импонировало желание радикалов “проводить европейскую политику, не содержа при этом большую армию”. Пытаясь усмирить индийскую администрацию, Грей не пренебрегал помощью гладстонианцев, например Джона Морли^{394}. Эта позиция, однако, была закономерной: уже в 1902 году Грей считал, что Великобритания должна выступить против Германии. Он высказался в этом духе в декабре 1902 года на заседании межпартийной дискуссионной группы (к разочарованию Бертрана Рассела)^{395}. В январе 1903 года Грей объяснял поэту Генри Ньюболту: “Я пришел к тому мнению, что Германия — наш главный враг и опаснейшая для нас угроза… Полагаю, суть немецкой политики в том, чтобы использовать нас, нам не помогая: держать в изоляции, чтобы Германия могла на нас опереться”^{396}. В августе 1905 года Грей заявил Рональду Манро-Фергюсону, депутату от Либеральной партии, что “будет изо всех сил сопротивляться любому кабинету [министров], который потащит нас обратно в германские тенета”. Два месяца спустя, накануне прихода к власти, Грей подчеркнул:

“Имея дело с Германией, — заявил он два дня спустя, выступая перед финансистами из Сити, — мы не сделаем ничего такого, что пошло бы во вред нынешним хорошим отношениям с Францией”^{398}.

Германофобия Грея вкупе с его стремлением к союзу с Францией с самого начала шли вразрез со взглядами большинства членов либерального кабинета, и это должно было скоро привести к неприятностям. Обманывать премьер-министра Кэмпбелл-Баннермана относительно внешней политики было довольно просто, а сменивший его в апреле 1908 года Асквит умело скрывал позицию Грея^{399}. Поклонники видели в Асквите виртуоза “балансирования между партиями”. Критики же считали, что в нем сочетается “несравненный дар парламентского руководства с полнейшей неспособностью смотреть правде в глаза и принимать решения исходя из фактов”^{400}. Правы и те и другие. Чтобы сохранить равновесие во фракции, от депутатов скрывали неудобные факты, а их влияние на внешнюю политику ограничивалось. Этот образ действий был очень удобен Грею и высшим должностным лицам МИДа. Для Грея было обычным делом жаловаться (как в октябре 1906 года), что депутаты от Либеральной партии “овладели искусством ставить вопросы и инициировать дебаты, а во внешней политике слишком много такого, что привлекает внимание и чего лучше не касаться”. Когда коллеги-министры высказывались о внешней политике, Грей пытался “убедить их, что существуют… вещи, исполнения которых они не смогут добиться”^{401}.

В этом ему, несомненно, помогало молчаливое одобрение оппозицией курса Грея. Не следует забывать, что либеральное большинство в парламенте в 1906–1914 годах неуклонно таяло.

В этих условиях влияние оппозиции слабело. Если бы лидеры консерваторов не согласились с курсом Грея, они могли бы сильно затруднить ему жизнь — как прежде Ллойд Джорджу, налогово-бюджетную политику которого они отвергли, или Асквиту, к чьей политике в отношении Ирландии они питали отвращение. Однако этого не произошло: оппозиция считала, что Грей продолжает их собственный курс. В мае 1912 года лорд Балкаррес, главный парламентский организатор тори, заявил, что его партия “шесть лет поддерживала Грея потому, что он сохранил англо-французский союз, к которому привел Лэнсдаун, и англо-российский союз, основы которого заложил тот же Лэнсдаун”^{402}. Действительно, Бальфуру пришлось быть осторожным, чтобы не оскорбить правое крыло собственной партии проявлением “любви” к либеральному кабинету^{403}. И все же факт остается фактом: между Греем и Теневым кабинетом было меньше разногласий, чем в самом правительстве, не говоря уже о разногласиях в Либеральной партии. В 1911 году, во время Агадирского кризиса, дошло до того, что консервативная пресса защищала Грея от критики радикалов^{404}. Парламент не слишком пристально рассматривал решения Грея, и это дало ему гораздо большую, чем следует из его мемуаров, свободу действий.

Заметим, что он был человеком, привыкшим к свободе. Грей не проявил особенных талантов ни в Винчестерской школе, ни в Баллиоль-колледже (откуда его даже временно исключили за лень, он сумел сдать правоведение лишь на тройку). Зато Грей всю жизнь обожал ловить форель и лосося^{405}. Ужение рыбы нахлыстом, как известно читателям, знакомым с предметом, не относится к числу занятий, способствующих формированию детерминистического склада ума^{406}. В собственной книге о рыбной ловле (1899) Грей воспевал непостоянное, капризное счастье, которое она дарит. Достоин цитирования пассаж, в котором Грей описывает поимку восьмифунтового лосося:

Представляя Грея страстным рыболовом, а не сломленным, ищущим самооправдания автором мемуаров, и следует интерпретировать английскую внешнюю политику 1906–1914 годов. Рискну сказать, что в основном (особенно во время Июльского кризиса) Грей вел себя как на рыбалке: он надеялся вытащить рыбу, принимая риск “катастрофы”. Ни в одном случае исход не был заранее известен.

Отметим, что в одном отношении эта аналогия неверна. В отношении договоренностей с Россией и Францией сомнительно, что это Грей попался на чужой крючок. Так, в случае с Россией, как утверждал впоследствии Грей, он, несмотря на неприязнь радикалов к царскому режиму, фактически продолжил курс своего предшественника на разрядку^{408}. Впрочем, если разобраться, Грей пошел значительно дальше Лэнсдауна. Ослабление России после войны с Японией и революции 1905 года облегчило задачу. Он сумел (заручившись поддержкой “заднескамеечников”, выступавших за сокращение расходов на оборону Индии) переиграть тех в Военном министерстве и колониальной администрации в Индии, кто считал, что русские по-прежнему угрожают северо-западной индийской границе^{409}. Кроме того, Грей получил квалифицированную помощь от полковника Уильяма Робертсона из Разведывательного отдела Военного министерства, считавшего (вопреки растущим опасениям английских военных относительно Персии и положения на афганской границе), что более серьезная угроза исходит от Германии:

Это подвигло Грея к важным переменам внешнеполитического курса.

По Англо-русскому соглашению, подписанному 31 августа 1907 года, Тибет стал буферным государством, а Персию разделили на сферы влияния: север страны достался России, юго-восток — Англии, а центральная часть осталась нейтральной. По словам Айры Кроу, ради того, чтобы избежать “ссор” с Россией, пришлось “пожертвовать… фикцией независимой и единой Персии”^{411}. “Столетиями” Англия стремилась помешать продвижению русских к Босфору и Дарданеллам, а также связать ей руки в Персии и Афганистане. Теперь же, чтобы наладить отношения, эту старую политику следовало оставить. “Если азиатские дела будут улажены благоприятным образом, — заявил Грею замминистра Артур Николсон, — мы не станем чинить русским препятствий в отношении прохода в Черное море”^{412}. “От прежней политики перекрытия [черноморских] проливов и пристрастного отношения к ней на конференциях держав” следует “отказаться” (хотя Грей отказался уточнить когда)^{413}. Чтобы столкнуть Россию с Германией на суше, Грей даже дал понять, что с пониманием относится к давним притязаниям русским на Балканах^{414}. На самом деле некоторые из его подчиненных были plus russe que le Czar[22] в 1909 году, когда Россия признала аннексию австрийцами Боснии и Герцеговины, Николсон был недоволен^{415}. Грей открыто одобрил поддержку Россией славянского национализма на Балканах (как следует из его письма, отправленного в ноябре 1908 года Уильяму Гошену, послу в Берлине):

Сергей Сазонов, российский коллега Грея, был настроен оптимистично. В октябре 1910 года он заметил по поводу Персии, что “англичане, преследуя в Европе жизненно важные политические цели, в случае нужды поступятся некоторыми своими интересами в Азии, просто чтобы заключить с нами столь важное для них соглашение”^{417}. Однако обстановка в Лондоне была гораздо сложнее. Грей, узнав, что русские и немцы заключили в Потсдаме соглашение касательно турецких и персидских дел, задумался об отставке, в результате которой пост министра иностранных дел перешел бы к германофилу, сумевшему бы противостоять российским притязаниям в Персии и Турции^{418}. Ситуация осложнилась еще больше, когда русские предложили открыть проливы для прохода своих кораблей: они явились бы противовесом итальянцам, напавшим на турецкую провинцию Триполитания (современная Ливия). 2 декабря 1911 года Грей снова пригрозил подать в отставку. Максимум, что он мог предложить, — это открыть проливы для флотов всех держав. Любые другие предложения рассердили бы английских радикалов^{419}. Перед самым началом войны русские снова подняли вопрос о черноморских проливах. Как было известно Грею, Сазонов вновь вернулся к давней мечте русских захватить Константинополь^{420}. Грей определенно не возражал бы, если бы русские сумели добиться этого военными средствами, и фактически признал установление контроля над Босфором и Дарданеллами законной целью войны. Все это ознаменовало перемену английского внешнеполитического курса. Учитывая чудовищную репутацию российского правительства, известного своим антисемитизмом и другими проявлениями нетерпимости, любопытно, что на эту перемену решился министр-либерал^{421}. Это в самом деле было умиротворение — в том отрицательном смысле, который слово позднее приобрело.

Министру-либералу было гораздо проще проводить политику сближения с Францией, нежели с Россией, и, как мы видели, Грей выражал намерение пойти навстречу французам еще до того, как стал министром иностранных дел. И снова был продолжен курс консерваторов. Однако Грей (он и сам это признавал) пошел значительно “дальше, чем требовалось от предыдущего кабинета”^{422}. Так, Грей способствовал превращению военного “подтекста” в англо-французскую Антанту.

Еще до того, как либералы пришли к власти, английские стратеги всерьез задумались об оказании на море и суше помощи Франции в случае ее конфликта с Германией. Планы блокады германского побережья уже имелись^{423}. Но лишь в сентябре 1905 года Генштаб всерьез задумался об отправке на континент экспедиционных сил в случае франко-германской войны. В связи с этим встал вопрос о бельгийском нейтралитете. Хотя военачальники считали, что “едва ли Бельгия окажется частью театра военных действий на первом этапе войны”, они признавали, что “изменение боевой обстановки может привести к ситуации, в которой одна из воюющих сторон (скорее всего, Германия) почти неизбежно нарушит нейтралитет Бельгии”. При таких обстоятельствах предполагалось в течение 23 дней перебросить в Бельгию два армейских корпуса. Этот шаг выглядел привлекательным потому, что Англии отводилась роль более выигрышная и независимая, нежели та, которую она играла бы, “предоставив немногочисленный контингент [в распоряжение командиров] большой континентальной [французской] армии. В нашей стране такой шаг был бы непопулярен”^{424}. До декабря 1905 года это были скорее мысли вслух, но вскоре после формирования нового правительства начальник военной разведки генерал-лейтенант Джеймс Грирсон обсуждал возможность отправки экспедиционных сил с французским военным атташе Виктором Уге^{425}.

Из-за выбранного для этих консультаций времени (новые министры еще осваивались на своих местах), естественно, возникло подозрение, что военные пытаются обмануть правительство. Особенно насторожило происходящее тех, кто присутствовал на состоявшейся в то время в Комитете обороны империи так называемой конференции в Уайтхолл-Гарденс. Например, они пришли к выводу, что в случае нарушения бельгийского нейтралитета у Великобритании появится “право, но не обязанность, вмешаться”^{426}. По мнению Томаса Сандерсона, постоянного заместителя министра иностранных дел, Лондонский договор 1839 года не содержал “позитивного обязательства… прибегнуть к силе для гарантирования [нейтралитета] в любых обстоятельствах и любой ценой”. Это было бы, прибавил он, “обещание, которое неуместно ждать от любого правительства”^{427}. Как бы то ни было, Джон Фишер — до 1910 года занимавший пост 1-го морского лорда (начальника Главного морского штаба) — отвергал идею о переброске сухопутных войск через Ла-Манш и рекомендовал в случае войны с Германией воевать исключительно на море, допуская как самое большее десантную операцию на германском побережье^{428}.

Именно Грей подтолкнул сторонников отправки экспедиционных сил к действиям. 9 января 1906 года министр иностранных дел (сменивший Лэнсдауна на переговорах по марокканскому вопросу) заявил германскому послу графу Меттерниху, что если “у Франции возникнут неприятности” из-за Марокко, то “симпатии англичан и их сочувствие к Франции… окажутся настолько сильны, что ни один кабинет министров не сможет остаться безучастным”. В своем докладе премьер-министру об этой беседе Грей указывал: “Военному министерству… следует обдумать ответ на вопрос, что оно станет делать, если придется выступить против Германии, например в случае нарушения немцами бельгийского нейтралитета”^{429}.

Грей был осторожен. Он настаивал, чтобы консультации с французами по военным вопросам имели неофициальный характер (настолько неофициальный, что о них первое время не знал даже Кэмпбелл-Баннерман)^{430}. Министр иностранных дел и его подчиненные туманно рассуждали о “не только дипломатической” поддержке Франции и повторяли, что военные консультации не имеют “обязывающего” характера. Айра Кроу даже сделал парадоксальное заявление: “Обещание англичанами военной помощи фактически не означает обязательства”^{431}. Однако ясно, что Грей тогда уже предрешил исход дела. “Меня известили, что 80 тысяч человек с надлежащим вооружением — вот все [sic], что мы способны выставить в Европе”, — 15 января сообщил он Фрэнсису Берти (ставшему послом в Париже). На следующий день Грей написал военно-морскому министру лорду Твидмуту: “Мы не обещали [французам] никакой помощи, однако… командованию нашими военно-морскими и сухопутными силами следует обсудить этот вопрос… и приготовиться дать ответ, когда его зададут — или, скорее, если его зададут”^{432}. Эта оговорка говорит о многом. К февралю 1906 года англо-французские переговоры шли полным ходом. Теперь Генеральный штаб обещал уже 105 тысяч человек, а Робертсон, Джон Спенсер Эварт (теперь глава военной разведки) и некоторые другие старшие офицеры Генштаба начали считать неминуемым “вооруженное столкновение” с Германией^{433}. Грей отметил:

В июне 1906 года ключевые члены Комитета обороны империи отвергли аргументы Фишера и сторонников войны на море и одобрили новый план:

Таким образом, полгода со времени вступления в должность Грей руководил превращением альянса с Францией (который первоначально был предназначен для улаживания конфликтов за пределами Европы) фактически в оборонительный союз^{436}. Он передал французам, что Англия будет готова сражаться плечом к плечу против Германии и стратеги в настоящее время решают, какую именно форму примет de facto поддержка Франции^{437}. (Позднее Грей уверял, что не знал подробностей переговоров военных, однако это маловероятно^{438}.) Несмотря на противодействие Фишера и сомнения Эшера относительно численности экспедиционных сил, в 1909 году подкомитет по военным нуждам Комитета обороны империи утвердил стратегию действий на континенте^{439}.

Можно даже сказать (поставив с ног на голову Фрица Фишера), что заседание Комитета обороны империи 23 августа 1911 года (а вовсе не совещание кайзера со своими военачальниками 16 месяцев спустя) и было настоящим “военным советом”, определившим курс на вооруженную конфронтацию с Германией. В подготовленном к заседанию меморандуме Генштаб отверг предположение (которое выдвинул среди прочих Черчилль), будто французская армия сумеет самостоятельно отбить германское наступление:

С другой стороны, если “Англия станет активным союзником Франции”, господство на море вкупе с быстрым развертыванием на суше регулярной армии в составе шести пехотных и одной кавалерийской дивизий переломит ситуацию:

Асквит заметил (возможно, с оттенком сомнения), что “для этого плана исключительное значение имеет вопрос времени”, но в защиту генштабистов выступил Генри Вильсон, возглавивший после Эварта военную разведку. Вильсон предположил, что исход войны решится при столкновении немецкого авангарда (40 дивизий), наступающего между Мобежем и Верденом, и французских сил (до 39 дивизий), а если так, “есть довольно высокая вероятность, что шесть наших дивизий склонят чашу весов в нашу пользу”. Вильсон “довольно грубо отверг” соображение Грея о том, что русские смогут повлиять на исход, и “после долгого… бесплодного разговора” (по словам Вильсона) генерал изложил собственные доводы: “Во-первых, мы должны встать на сторону французов. Во-вторых, мы должны начать мобилизацию в тот же день, что и французы. В-третьих, мы должны отправить [во Францию] шесть полностью укомплектованных дивизий”^{442}.

Критика этого плана флотскими командирами (высказанная адмиралом Артуром Вильсоном и Реджинальдом Маккенной, сменившим Твидмута на посту военно-морского министра) оказалась неубедительной^{443}. Хуже того, предложенная Военно-морским министерством альтернатива — ближняя блокада устьев основных рек Германии и высадка десанта на севере Германии — приводила начальника Имперского Генерального штаба фельдмаршала Уильяма Николсона в бешенство:

Для Грея этого оказалось достаточным (он заявил, что “указанные совместные действия неважны для успеха войны на море, поскольку решающее значение будет иметь борьба на суше”), для Асквита тоже — он счел планы Вильсона “ребяческими”, “совершенно неосуществимыми”. Политики сделали лишь одну оговорку: две пехотные дивизии должны были остаться на родине^{445}. Морис Хэнки ошибся (впоследствии он признавал это и сам), заявив, что во время встречи не было принято никакого решения^{446}. Эшер мрачно заметил 4 октября: “Уже тот факт, что план Военного министерства в деталях согласован с французским Генштабом, обрекает нас на борьбу…”^{447}

Адмиралтейство согласилось на план отправки экспедиционных сил по одной причине: он не противоречил альтернативной стратегии, выдвинутой ВМФ, — дальней блокаде побережья Германии. Конечно, не все флотские командиры с этим соглашались (Артур Вильсон в частных беседах высказывал сомнения, что блокада решит исход франко-германского конфликта^{448}) — как и далеко не все чиновники Военного министерства соглашались с планом отправки экспедиционных сил. С другой стороны, важно отметить, что первая стратегия имела важные последствия для второй. В декабре 1912 года на заседании Комитета обороны империи Черчилль и Ллойд Джордж настаивали, что в случае войны “Голландии и Бельгии почти невозможно будет сохранить нейтралитет… Им придется стать либо нашими друзьями, либо врагами”. Ллойд Джордж считал, что Англия “не может позволить себе ждать, наблюдая, что станут делать эти страны”:

Генерала Джона Френча, преемника Николсона на посту начальника Имперского Генерального штаба, также беспокоило, что бельгийцы могут согласиться с ограниченным вторжением. Комитет постановил:

Иными словами, если бы Германия в 1914 году не нарушила нейтралитет Бельгии, это сделала бы Англия. Хваленое моральное превосходство британского правительства в борьбе “за бельгийский нейтралитет” предстает в новом свете.

Отметим, что бельгийцам было известно об этих намерениях. В апреле 1912 года подполковник Бриджес предположил, что если бы годом ранее из-за Марокко началась война, то английские войска высадились бы в Бельгии. С точки зрения самих бельгийцев подобная интервенция выглядела бы оправданной, лишь если бы они сами обратились с этим предложением к Англии как к гаранту соблюдения договора 1839 года, и англичане сомневались, что получили бы такое предложение (особенно в том случае — такая возможность еще казалась вероятной, — если германское наступление затронет лишь часть страны, например территорию южнее Льежа). В 1910 году, когда голландцы собрались построить во Флиссингене новый форт, благодаря чему они получили бы контроль над устьем Шельды, англичане пришли в ужас: эти укрепления затруднили бы им доступ к Антверпену. Бельгийцы, однако, не слишком возражали, поскольку английского флота опасались не меньше, чем попрания своего нейтралитета немецкой армией^{450}.

Английских поклонников морской стратегии успокаивало и другое: защита средиземноморских коммуникаций поручалась французскому флоту. Это неформальное соглашение о разделении сфер ответственности было заключено при Фишере двумя военно-морскими министерствами, без участия МИДа и правительства. Конечно, Черчилль был не в состоянии обеспечить полный вывод английских кораблей из Средиземного моря, но принятое решение говорило само за себя: оставить там линейный флот было “равнозначно «однодержавному стандарту», оставляющему за бортом Францию”. Этот шаг не был оформлен договором^{451}. В 1914 году последовали тайные переговоры по военно-морским вопросам с Россией^{452}. Таким образом, операции сухопутных сил и флота, несмотря на разногласия, вполне можно было скоординировать, и после напряженного обсуждения в августе 1911 года планы оказались более или менее согласованы.

Таким образом, у немцев имелись основания опасаться окружения. Когда Бюлов, выступая в рейхстаге, осудил попытки “окружить Германию, взять ее в кольцо держав, чтобы изолировать ее и обессилить”, он отнюдь не фантазировал (как утверждали английские государственные деятели в своих мемуарах)^{453}. Результат английских военных консультаций в сравнении с германскими был вполне однозначен. Что, например, привело к созыву кайзером в декабре 1912 года “военного совета”? Переданное через германского посла сообщение Холдейна о том, что “Англия не позволит Германии стать ведущей державой на [Европейском] континенте и объединить его под своим началом”. Кайзер, ждавший, что “Англия встанет на сторону врагов Германии”, был прав. Бетман-Гольвег отметил, что это “просто подтверждает то, что нам уже [некоторое время] известно”^{454}.

Обычно историки оправдывают антигерманскую политику Грея, поскольку Weltpolitik стали рассматривать в Лондоне как растущую угрозу английским интересам в Африке, в Азии и на Ближнем Востоке. Более того, германская программа строительства ВМФ всерьез угрожала безопасности самой Англии. Однако ни колониальные, ни военно-морские вопросы до 1914 года не вели неминуемо к англо-германскому столкновению.

Позднее Черчилль заметил: “Мы не возражали против колониальной экспансии немцев”^{455}. Англо-германский договор, который открыл бы дорогу распространению германского влияния на португальские колонии на юге Африки, почти был заключен^{456}. Сам Грей заявлял в 1911 году: “Не так уж важно, кто будет нашим соседом в Африке — Германия или Франция”. Он горел желанием осуществить “раздел” “запущенных” португальских колоний “как можно быстрее… в благоприятном для немцев духе”^{457}. Сделка сорвалась в 1914 году из-за противодействия коллег Грея, представленного как нежелание публично нарушать английские обязательства Португалии, данные шестнадцатью годами ранее, а на самом деле обусловленного их маниакальной германофобией. Немецкие банки (особенно “М. М. Варбург унд К°”), участвовавшие в проекте, не имели понятия о противодействии ему со стороны таких как Берти (не говоря уже о Генри Вильсоне)^{458}. Даже когда Грей счел возможным отдать приоритет французским интересам (в Марокко), Германию не стали сбрасывать со счетов. В 1906 году Грей собирался рассмотреть вопрос о предоставлении Германии угольной станции для флота на атлантическом побережье Марокко^{459}. Конечно, во время Агадирского кризиса (1911) правительство заняло жесткую позицию и потребовало, чтобы Берлин не обращался с Англией так, словно “она не имеет никакого веса в совете народов”[23] (фраза Ллойд Джорджа из речи, произнесенной 21 июля [на ежегодном банкете банкиров в честь министра финансов] в Мэншн-Хаусе)^{460}. Но и Грею пришлось признать, что англичанам “в вопросе о западном побережье Марокко не следует и невозможно вести себя непримиримо”. За день до речи Ллойд Джорджа Грей сказал Берти, что “французы, не понимая, в каком направлении желают двигаться, попали в затруднительное положение… Мы обязаны и готовы оказать им дипломатическую поддержку, но не можем воевать, чтобы аннулировать Альхесирасский акт [заключенный после Танжерского кризиса] и отдать Марокко в фактическое владение Франции”. Достигнутый компромисс (“сделка между Францией и Германией по поводу некоторых уступок во Французском Конго”) указывал на недостаточный интерес англичан, и Грей убедил французов его принять^{461}.

Когда германское правительство обратило внимание на Турцию, Грею стало еще труднее придерживаться жесткой линии в отношении немцев, не играя на руку русским в вопросе о черноморских проливах. В любом случае во время Балканских войн (1912–1913) у Грея не было причин жаловаться на немцев, и его мало обеспокоила миссия Лимана фон Сандерса (этот немецкий генерал стал генерал-инспектором турецкой армии). Улучшению отношений с Англией способствовали и германские уступки относительно Багдадской железной дороги^{462}. Бетман-Гольвег в январе 1913 года заявил, что “будущие колониальные вопросы дают основания надеяться на сотрудничество с Англией”, хотя сделка относительно португальских колоний так и не состоялась^{463}.

Газета Frankfurter Zeitung в октябре 1913 года справедливо упомянула о сближении Великобритании с Германией, “улучшении взаимопонимания государственных умов двух стран” и “завершении бесплодного периода взаимного недоверия”^{464}. Лорд Ротшильд, встретив германского посла в своем поместье Тринг в марте 1914 года, “решительно заявил, что насколько ему… известно, сейчас нет причин опасаться войны. Осложнений и впредь не предвидится”^{465}. Еще одним признаком здоровых финансовых отношений Англии и Германии стали три поездки Макса Варбурга в Лондон для согласования участия его фирмы в сделке, касающейся португальских колоний^{466}. В то лето английские газеты, поместив репортажи о посещении старшими офицерами британского ВМФ Кильской недели, сопроводили их комментарием немецкого адмирала Ганса фон Кёстера, заявившего, что “о лучших отношениях между английскими и немецкими моряками и мечтать нельзя”^{467}. МИД еще 27 июня 1914 года (накануне покушения в Сараево) отмечало, что германское правительство “настроено миролюбиво и… стремится иметь хорошие отношения с Англией”^{468}. Варбург также слышал, что “между немцами и англичанами вспыхнула безумная любовь [eine wahnsinnige Liebe]”^{469}. Лишь 23 июля Ллойд Джордж объявил, что англо-германские отношения “стали гораздо лучше, нежели несколько лет назад… Две великие империи начинают понимать, что могут сотрудничать и общих интересов у них больше, чем поводов для разногласий”^{470}.

Столь же ошибочно усматривать причину Первой мировой войны в гонке военно-морских вооружений. У обеих сторон имелись веские причины стремиться к военно-морскому соглашению. И английское, и германское правительства считали вредными политические последствия увеличения расходов на флот. Не раз возникали поводы для обсуждения договора об ограничении вооружений. В декабре 1907 года немцы предложили Англии и Франции конвенцию о Северном море^{471}. В феврале 1908 года кайзер в письме к лорду Твидмуту прямо заявил, что Германия не стремится “оспаривать британское господство на море”^{472}. Полгода спустя он встретился в Кронберге с постоянным заместителем министра иностранных дел Чарльзом Гардингом^{473}. В 1909–1910 годах Бетман-Гольвег предложил Гошену “военно-морское соглашение… в рамках подготовки… договора общего характера”^{474}. В марте 1911 года кайзер призвал к “политической договоренности и заключению соглашения, которое ограничило бы расходы на флот”^{475}. Но лучшая возможность представилась в феврале 1912 года, когда Холдейн (по совету бизнесменов Эрнеста Касселя и Альберта Баллина) поехал в Берлин, якобы “по делам университетского комитета”, а в действительности — чтобы обсудить с Бетман-Гольвегом, Тирпицем и кайзером возможность заключения соглашения по военно-морским и колониальным вопросам, а также соглашение о ненападении^{476}. В 1913 году Черчилль выдвинул идею “судостроительных каникул”^{477} и поддержал последнюю — напрасную — попытку Касселя и Баллина летом 1914 года^{478}.

Так почему сделка не состоялась? Считается, что немцы были согласны обсуждать военно-морские дела лишь при условии, что англичане твердо пообещают хранить нейтралитет в случае войны с Францией. Но это не все. Асквит позднее заявлял, что немцы понимали невмешательство таким образом, что обещание “сделает невозможным оказание нами помощи Франции в случае нападения на нее Германии”. Проект Бетман-Гольвега гласил:

Положение должно было считаться утратившим силу, “если оно несовместимо с уже заключенными соглашениями”. Большее, что хотел предложить немцам Грей, — это обязательство “не нападать самим, не участвовать в неспровоцированной агрессии против Германии”, поскольку “слово «нейтралитет»… создало бы впечатление, что у нас связаны руки”^{480}. Бетман-Гольвег, безусловно, имел в виду не это (как указал министр по делам колоний Льюис Харкорт).

Провал миссии Холдейна можно объяснить и иначе. Накануне приезда Холдейна Тирпиц и кайзер сорвали переговоры, снова увеличив расходы на флот, чем “испортили отношения с Англией… навсегда”. По мнению Гайсса, “отказ Германии договариваться с Англией о сворачивании дорогостоящей гонки военно-морских вооружений путем выработки военно-морского соглашения исключил какое бы то ни было сближение”^{481}. Английское правительство в то время думало примерно так же^{482}. Но и к этому нужно относиться скептически. Немцы желали заключить сделку в обмен на обязательство англичан о нейтралитете. Переговоры провалились, когда речь зашла именно об этом. И вряд ли англичане пошли бы на компромисс (ведь они помнили о своем безоговорочном превосходстве). Грей отметил в 1913 году: “Если вы стремитесь к… абсолютному превосходству над всеми остальными европейскими флотами вместе… то ваш внешнеполитический курс довольно прост”^{483}. Поэтому Грей был настроен решительно. Казалось, что Бетман-Гольвег желал нечто взамен признания “постоянного военно-морского превосходства” Англии — или, как выразился Уильям Тиррелл, личный секретарь Грея, признания “принципа нашего абсолютного господства на море”. Но зачем Англии торговаться из-за чего-либо, что у нее и так есть?^{484} Нетрудно понять, почему предложение Бетман-Гольвега было с ходу отвергнуто.

Труднее объяснить, почему Грей был убежден, что об англо-германском сближении почти в любом виде не может быть речи. Почему, если Германия не угрожала ни Британским островам, ни английским колониям, Грей был настроен решительно антинемецки? Причина проста: Грей, как и его предшественники-консерваторы, больше дорожил связями с Францией и Россией. “Имея дело с Германией, мы не предпримем ничего такого, — объявил он в октябре 1905 года, — что так или иначе повредит нынешним хорошим отношениям с Францией”. “Произносить миролюбивые речи в Берлине опасно потому, — писал он в январе 1906 года, — что во Франции их могут расценить как намек на то, что мы не горим желанием поддерживать союз”^{485}. В апреле 1910 года Грей заявил Гошену: “Мы не можем достичь политической договоренности с Германией, которая отдалит нас от России и Франции”^{486}. Однако, когда Грей сказал, что соглашение с Германией должно “сопровождаться сохранением [нынешних] отношений и дружбы с другими державами”, он фактически исключил возможность такого соглашения^{487}. Вот довод Грея: поскольку природа союза с Францией очень “неопределенна”, любое “соглашение с Германией неизбежно ведет к его упразднению” и, следовательно, не может рассматриваться^{488}. Чиновники из МИДа постоянно это повторяли. Маллет предупредил, что какое бы то ни было сближение с Германией приведет к “охлаждению отношений с Францией”^{489}. Артур Николсон в 1912 году отверг возможность соглашения с Германией в основном потому, что этот шаг “сильно повредил бы нашим отношениям [с Францией] …и в то же время отразился бы на наших отношениях с Россией”^{490}.

При внимательном рассмотрении аргументация Грея оказывается глубоко ошибочной. Во-первых, его заявление о том, что ухудшение отношений с Францией и Россией может привести к войне, было нелепо. Этим его положение существенно отличалось от условий, в которых действовали его предшественники-тори. Грей и сам признавал, что от последствий военного поражения и революции Россия будет оправляться десять лет. Как угрозу он не рассматривал и Францию. В 1906 году Грей заявил Теодору Рузвельту, что Франция “миролюбива, она не агрессивна, не беспокойна”^{491}. Создавать союзы нужно было, чтобы уладить колониальные разногласия с Францией и Россией. После этого вероятность войны между Англией и другими великими державами стала бы невелика. Для Грея очень странно было заявить (как он сделал в сентябре 1912 года в беседе с редактором Manchester Guardian Ч. П. Скоттом), что “если Францию не поддержать против Германии, Франция объединит усилия с Германией и остальной Европой для нападения на нас”^{492}. Британский МИД постоянно тревожила перспектива перехода Франции или России на сторону Центральных держав^{493}. Еще в 1905 году Грей опасался “потерять Францию и не заполучить при этом Германию, которой мы окажемся не нужны, если она сумеет вбить клин между нами и Францией”. Маллет предупредил: если Англия не даст ответ на французские предложения по поводу Альхесирасского соглашения, то “мы в глазах французов станем выглядеть предателями и… в то же время заслужим презрение немцев”^{494}. Чарльз Гардинг высказывался в том же духе: “Если оставить Францию на произвол судьбы, в ближайшем будущем мы наверняка станем свидетелями заключения договора или союза между Францией, Германией и Россией”^{495}. Неслучайно Артур Николсон выступал за открытый союз с Францией и Россией, чтобы “удержать Россию от дрейфа в сторону Берлина… [и] [Францию] — от перехода на сторону Центральных держав”^{496}. Грей и его подчиненные чрезвычайно боялись, что Англия утратит свою “ценность в качестве друга” и окажется “в одиночестве”, то есть вовсе без друзей. Их неотвязно преследовал кошмар, что Россия или Франция падут в “тевтонские объятия” и английскому флоту придется противостоять “объединенным европейским флотам”. Поэтому они считали целью всей германской политики “раскол… Антанты”^{497}. Вот довольно обычное для Грея рассуждение:

Имелись также опасения, что “Германия может обратиться к Санкт-Петербургу с предложением сдерживать Австрию, если Россия покинет Антанту… Мы искренне опасаемся, что… Россия может встать на сторону Центральных держав”^{499}.

Грей, желая сохранить союз с Францией, стремился к военным обязательствам, которые делали вооруженный конфликт с Германией вероятнее, а не отдаляли его. Он желал сделать так, чтобы Англия была обязана воевать с Германией, — поскольку иначе Англии пришлось бы воевать с Францией. Прежде умиротворение Франции и России имело смысл, но Грей держался этого курса гораздо дольше разумного.

Главным аргументом был следующий: Германия питает непомерные амбиции, представляющие угрозу не только для Франции, но и для самой Англии. Этой точки зрения придерживались германофобы. В ноябре 1907 года Айра Кроу в знаменитом меморандуме отметил, что желание Германии играть “на мировой арене более заметную и влиятельную роль, чем ей отведено при нынешнем распределении материальных ресурсов” может подвигнуть ее “к ослаблению своих соперников, к укреплению собственного [могущества] путем расширения владений, к противодействию сотрудничеству других государств и, наконец, к попыткам сокрушить Британскую империю и занять ее место”^{500}. В основе рассуждений Кроу лежала историческая параллель с угрозой, которую послереволюционная Франция представляла Англии. В начале 1909 года Артур Николсон в письме Грею упомянул, что “без сомнения, конечная цель Германии — достичь превосходства на Европейском континенте, и когда она окажется достаточно сильной, она вступит в соперничество с нами за господство на море”. Гошен и Тиррелл утверждали примерно то же самое. Германия мечтала о “гегемонии в Европе”^{501}. К 1911 году и сам Грей предупреждал о “наполеоновской” угрозе Европе. Если Англия “допустит разгром Франции, нам придется сражаться позднее”. В 1912 году он заявил премьер-министру Канады, что “нет пределов амбициям… Германии”^{502}.

Этой аргументацией пользовались не только дипломаты. Обосновывая необходимость отправки на континент экспедиционных сил, Генштаб прибег к той же аналогии. В меморандуме 1909 года для подкомитета Комитета обороны империи говорилось: “Неверно думать, будто господство на море непременно повлияет на решение проблемы масштабной сухопутной войны. Трафальгарское поражение не помешало Наполеону одержать победу при Аустерлице и Йене и разгромить Пруссию и Австрию”^{503}. Этот довод прозвучал и два года спустя на “военном совете” в Комитете обороны империи. В случае разгрома немцами Франции и России

Это “предоставит [Германии] …превосходящие военно-морские и сухопутные силы, которые станут угрожать значению Соединенного Королевства и целостности Британской империи”, что в конечном счете окажется “фатальным”^{504}. Даже люди, верующие во всемогущество флота, иногда соглашались с этим. В 1907 году Эшер писал:

Без флота, опасался Черчилль, Европа попадет “после внезапного потрясения… в железную хватку тевтонцев и всего, что подразумевает тевтонская система”. Ллойд Джордж привел тот же довод[24]: “Наш флот оставался… единственной гарантией наших свобод и независимости, как и во времена Наполеона”^{506}. Робертсон лишь слегка преувеличивал, когда писал в декабре 1916 года: “Стремление Германии построить в Европе империю от Северного и Балтийского до Черного и Эгейского морей, даже, вероятно, до Персидского залива и Индийского океана, известно уже лет двадцать [sic] или дольше”^{507}.

И если так, то Грей обхаживал совсем не того, кого следовало. Союз с Францией и Россией имел смысл, когда те угрожали Британской империи, однако к 1912 году стало ясно, что доводы в пользу союза с Германией следовало рассмотреть пристальнее. И все же панические донесения о планах немцев в основном противоречили разведданным. Это обстоятельство историки до сих пор игнорируют. Конечно, оценить умения военной разведки до 1914 года мы не в состоянии, однако Гошен точно не был слепцом, а донесения английских консулов в Германии были очень дельными. Точнее, чем Кроу в 1907 году, положение оценивал Черчилль. В ноябре 1909 года он пришел к выводу (почти наверняка после изучения тех же донесений), что налогово-бюджетная система Германии на самом деле была очень слаба (глава 5). И это лишь одно из множества аналогичных мнений экспертов. Почему же Грей и высшие чины МИДа и Генштаба приписывали немцам наполеоновские планы? Вероятно, они преувеличивали (возможно, просто придумывали) опасность, чтобы оправдать военную помощь Франции. Иными словами, именно потому, что они желали сближения Англии с Францией и Россией, пришлось приписать немцам грандиозные планы господства в Европе.

И все же не стоит думать, что войну сделали неизбежной английские дипломаты и стратеги. Готовность англичан вступить в конфликт на континенте (безусловно признаваемая на дипломатическом и военно-стратегическом уровнях) не была закреплена на уровне парламентской политики.

Большинство членов кабинета (не говоря уже о парламенте) долго оставалось в неведении относительно переговоров с французами. Постоянный заместитель министра иностранных дел Томас Сандерсон объяснил Камбону, что мысль о военных обязательствах перед Францией “вызвала разногласия” — “правительство сразу же отвергнет что-либо более конкретное”. В неведении оставался даже премьер-министр Кэмпбелл-Баннерман. Узнав об идущих консультациях, он немедленно выразил озабоченность тем, что “этим совместным приготовлениям… придают значение, почти равное заключению соглашения”. Поэтому Холдейну пришлось “дать понять” начальнику Генштаба Невиллу Литтлтону, что “мы ни в коем случае не связаны тем фактом, что вошли в сношения”^{508}. МИД в 1908 году занял однозначную позицию: “Если Германия придет в состояние войны с Францией, решение о вооруженном вмешательстве Великобритании будет принимать кабинет министров”^{509}. В марте 1909 года Чарльз Гардинг, выступая на заседании подкомитета Комитета обороны империи, подчеркнул:

В связи с этим подкомитет постановил, что “в случае нападения Германии на Францию целесообразность отправки войск за границу или использование лишь военно-морских сил явится политическим вопросом, решить который предстоит, когда он возникнет, действующему правительству”^{510}. Асквит это подчеркнул, назвав Комитет обороны империи “сугубо совещательным органом” и напомнив, что правительство “ни в коей мере не связано решениями” комитета^{511}. Грею приходилось исключительно осторожно отвечать на вопрос о сути обязательств перед Францией, избегая

Отказ от твердого обязательства вмешаться в конфликт на континенте звучал тем чаще, чем поступки Грея вызывали подозрение у радикальной прессы и коллег по партии. Редактор журнала Economist Ф. Р. Херст накануне речи (1911) Ллойд Джорджа в Мэншн-Хаусе предугадал на страницах Guardian дипломатическое фиаско. Он назвал “экстравагантным” воображаемый поступок английского министра, который “просит миллионы наивных соотечественников отдать свои жизни за грызню на континенте, о которой они ничего не знают и которая ничуть их не заботит”. Журнал Nation обвинил Грея в том, что он ведет страну “к участию в распре… за чуждые Англии интересы” и подвергает ее “шантажу со стороны стран-союзниц”^{513}. Вскоре подобные заявления прозвучали от либерального “заднескамеечного” Комитета по международным делам, учрежденного в ноябре 1911 года Артуром Понсонби и Ноэлем Бакстоном^{514}. В январе 1912 года члены Либеральной ассоциации Йорка (парламентская организация Арнольда Раунтри) в послании Грею выразили надежду на то, что “британское правительство сделает все для установления дружеских и сердечных отношений между” Англией и Германией, а также осудили “агрессивные и неправомерные действия России в Персии”^{515}.

С наиболее жестким противодействием Грей, однако, столкнулся в совете министров. Насколько было известно его коллегам (если они вообще что-либо знали), возможность вооруженного вмешательства лишь изучалась, оценивались возможности тылового обеспечения такой операции. Последнее слово оставалось за правительством, а не за Греем, а правительство в целом, по словам Грея, было “ничем не связано”^{516}. С точки зрения Лорберна, вмешательство в “чисто французскую свару” было немыслимым, поскольку было осуществимо (как он заявил Грею) лишь при поддержке “большинства, в основном консерваторов, и при сопротивлении очень большой доли министров… Нынешнее правительство не смогло бы так работать”^{517}. В августе 1911 года, накануне “военного совета” Комитета обороны империи, Льюис Харкорт и Уолтер Ренсимен (министр сельского хозяйства и рыболовства) согласились, что идея отправки английских войск во Францию в случае войны — “преступное безрассудство”^{518}. Асквит, быстро поняв, откуда дует ветер, предупредил Грея, что переговоры с Францией по военным вопросам “довольно опасны… особенно в части, касающейся английской помощи”^{519}. Грей с большим трудом сопротивлялся давлению тех, кто требовал свернуть дальнейшие англо-французские военные консультации^{520}. В начале ноября 1911 года он потерпел полное поражение при голосовании в кабинете министров (пятнадцать голосов против пяти), когда виконт Морли, лорд-председатель Тайного совета, поставил

Асквит поспешил заверить Морли, что “решение всех политических вопросов было и должно остаться на усмотрение кабинета и что решение подобных вопросов совершенно не в компетенции военных и морских офицеров”, однако разговор вышел для Грея неудобным^{521}. Хотя Холдейн после решающего заседания остался “несвязанным во всех существенных вопросах”, Асквит вовсе не об этом рассказал королю, докладывая об итогах заседания кабинета:

Грею, к его унижению, пришлось заверить Палату общин, что “переговоры, которые накладывают на парламент обязательства такого рода [касательно вступления в войну на континенте], содержатся в договорах и соглашениях, ранее одобренных палатой… С момента занятия поста мы не заключили ни одного тайного соглашения какого-либо рода”^{523}. С точки зрения оппозиции министр иностранных дел “пошел на попятную”, а его политика “потерпела крах”^{524}. Неудивительно, что французский военный атташе в Берлине отметил, что Великобритания в случае войны с Германией “мало чем сможет нам помочь”.

Неприятности этим не кончились. В июле 1912 года Черчиллю (теперь возглавлявшему Адмиралтейство) пришлось заверить, что разделение сфер ответственности, предполагавшее сосредоточение французского ВМФ в Средиземном море, а английского — в территориальных водах Великобритании, “ни в коей мере не ограничит свободу действий обеих стран”^{525}. Эти планы

Харкорт в октябре заявил на страницах Daily Telegraph, что нет “никакого союза или договоренности, открытых или тайных” и английская политика “ничем не стеснена”^{527}. 24 марта 1913 года Асквит повторил в Палате общин:

Грею не оставалось ничего иного, кроме как помягче сообщить это правительствам России и Франции. Сазонову он заявил, что правительство “решило сохранить свободу действий”, но “для нас окажется неприемлемой ситуация, в которой Германия будет доминировать в политике [Европейского] континента” (обычный прием Грея)^{529}. Камбону же Грей просто сказал, что между Францией и Англией нет “договоренности, обязывающей правительства… в случае войны действовать совместно”^{530}. Англо-российские переговоры о военно-морском сотрудничестве предполагали еще меньшую ответственность. В Лондоне нарастало недовольство неуемными российскими аппетитами в отношении концессий на Ближнем Востоке^{531}. В мае 1914 года Грей заявил Камбону, что “мы не можем вступить в какое бы то ни было вооруженное противоборство, даже гипотетически, с Россией”. 11 июня 1914 года (за несколько дней до убийства в Сараеве), выступая в Палате общин, он снова выразил уверенность в том, что

Так исчезло единственное убедительное оправдание тактики Грея: удерживание Германии от нападения на Францию. “Союз между Россией, Францией и нами будет незыблемым, — объявил он вскоре после того, как стал министром иностранных дел. — Если необходимо остановить Германию, это можно сделать”^{533}. Этим объяснялись заявления в 1912 году Грея, Холдейна и короля представителям Германии о том, что Англия “ни при каких обстоятельствах не допустит разгрома Франции”^{534}. Эти утверждения историки нередко рассматривают как твердые заверения, которые немцы неразумно проигнорировали. Однако германское правительство, конечно, понимало, что союзы не бывают “совершенно незыблемыми”. Сопротивление вмешательству в континентальные дела в рядах собственной партии сделало для Грея невозможным шаг к договору о союзнических отношениях с Францией (возможно, и с Россией), на чем настаивали “ястребы” — дипломаты Маллет, Николсон, Кроу и к чему призывал Черчилль в августе 1911 года^{535}. Однако лишь формальный союз мог быть “абсолютно прочным”. Даже Айре Кроу в феврале 1911 года пришлось признать

Французы могли убедить себя в том, что “в интересах самой Англии оказать Франции помощь, чтобы ту не сокрушили”^{537}. Но у них не было никаких политических гарантий, кроме неофициального заверения Грея (выпускника Винчестера, воспитанника Баллиоля и рыболова) в том, что “ни одно британское правительство не откажет [Франции] в помощи на суше и на море, если она безвинно подвергнется угрозам и нападению”^{538}. В действительности решение вопроса об английском вмешательстве зависело от того, сумеет Грей или нет убедить в своей правоте большинство членов кабинета, то есть совершить то, что ему не удалось в 1911 году. Если нет, то он (возможно, вместе со всем правительством) ушел бы в отставку, а это едва ли испугало бы немцев^{539}. На разочарование дипломатов указывает заявление Артура Николсона, сделанное Полю Камбону 10 апреля 1912 года: “Нынешний радикально-социалистический кабинет, [пользующийся поддержкой] финансистов, пацифистов, людей с заскоками и т. д., не устоит, он обречен, а вот с консерваторами у вас будет какая-то определенность”. (Поразительное заявление для чиновника^{540}.)

Творцы английской внешней политики 1906–1914 годов в своих мемуарах сделали все возможное для оправдания поразительного сочетания: военно-стратегические обязательства вкупе с уклонением от практических и политических обязательств^{541}. Их доводы не слишком убедительны. По большому счету (как указывала Зара Стейнер), неопределенность английской позиции скорее приблизила войну на континенте, чем устранила ее опасность, поскольку укрепила решимость немцев пойти на превентивный удар^{542}. Чего точно не добилась английская политика — так это не сделала неминуемым вступление страны в войну. Напротив, вступление в войну едва ли стало возможным.

В начале 1914 года Курт Рицлер, секретарь Бетман-Гольвега, опубликовал (под псевдонимом) книгу “Основные черты современной мировой политики”, в которой указывал, что беспрецедентный масштаб вооружений в Европе представляет собой “вероятно, самую запутанную, насущную и трудную проблему нашего времени”. Эдвард Грей, при объяснении причин войны предпочитавший обходиться без “человеческого фактора”, позднее соглашался с этим. “Колоссальный рост вооружений в Европе, — отмечал он в послевоенных мемуарах, — а также чувство незащищенности и вызванный ими страх сделали войну неизбежной. Мне кажется, что это самое верное толкование истории… подлинное, окончательное изложение причин Великой войны”^{543}.

Историки, которые подыскивают для грандиозных событий серьезные причины, склонны рассматривать предвоенную гонку вооружений как вероятную причину Первой мировой войны. Дэвид Стивенсон писал: “Самоусиливающийся цикл повышенной боеготовности… стал важным элементом кризиса, который привел к катастрофе… Гонка вооружений… стала необходимой предпосылкой войны”^{544}. Дэвид Герман пошел еще дальше. Он выразился в том духе, что “коридоры возможностей для победоносных войн” закрывались, а “гонка вооружений приблизила Первую мировую войну”. Если бы Франца Фердинанда убили в 1904-м или даже в 1911 году, то, по мнению Германа, войны не было бы. Именно “гонка вооружений… и рассуждения о неизбежных и превентивных войнах” сделали гибель эрцгерцога в 1914 году поводом к вооруженному конфликту^{545}.

И все-таки и Стивенсон, и Герман признают, что не существует исторического закона, согласно которому любая гонка вооружений приводит к войне. Опыт холодной войны показывает, что гонка вооружений способна удерживать два военно-политических союза от прямого столкновения и может закончиться устранением одного из противников, не приводя к полномасштабной войне. Напротив, события тридцатых годов XX века доказывают опасность недовооружения: если бы Англия и Франция после 1933 года вооружались наравне с Германией, Гитлеру было бы гораздо труднее убедить своих военачальников в возможности ремилитаризации Рейнской зоны или пойти на риск войны с Чехословакией.

Суть гонки вооружений до 1914 года заключается в том, что одна сторона проиграла ее — или решила, будто проиграла. И именно это убедило ее лидеров пойти на открытый конфликт, пока отставание не стало слишком большим. Курт Рицлер ошибался, говоря, что “чем активнее вооружаются народы, тем значительнее превосходство одного народа над другим, если расчеты складываются в пользу войны”. Напротив, для стороны, проигрывающей гонку вооружений, выигрыш от отставания (возможно, лишь предполагаемый) крайне мал для того, чтобы отважиться на открытый конфликт. Парадокс заключается в том, что Германия (держава, считавшая, что она начала проигрывать гонку вооружений) пользовалась репутацией страны гораздо более воинственной.

Кроме рассмотренных выше экономических и империалистических противоречий, историки, как правило, видят главную причину ухудшения англо-германских отношений в соревновании в области военного судостроения^{546}. Скоро, однако, стало ясно, что у германской программы было мало шансов. Победа англичан в соревновании оказалась настолько убедительной, что трудно всерьез рассматривать его как причину Первой мировой войны.

В 1900 году военно-морской министр граф Селборн мрачно заметил, что “официальный союз с Германией” — это “единственная альтернатива постоянно растущему ВМФ и его постоянно растущему бюджету”^{547}. К 1902 году он радикально изменил точку зрения. Теперь Селборн считал, что немцы строят флот, “готовясь к войне с нами”^{548}. Вывод небеспочвенный. Еще в 1896 году капитан 3-го ранга (позднее адмирал) Георг фон Мюллер выразил суть германской Weltpolitik: ослабить “владычество Англии над миром и сделать колониальные владения доступными для центральноевропейских стран, которым необходимо расширять территорию”^{549}.

Правда, программа Тирпица необязательно означала приготовления к войне. Флот отчасти предназначался для обороны: угроза морской блокады Германии в случае войны с Англией была довольно реальной^{550}. Намеченный наступательный потенциал немецкого флота был также ограничен. Тирпиц стремился дать Германии флот достаточно сильный (60 кораблей), чтобы риск войны стал для английского ВМФ неприемлемо высоким. В 1899 году Тирпиц объяснял кайзеру, что это заставит Великобританию “уступить Вашему Величеству влияние на море в той мере, какая позволит Вашему Величеству проводить мировую политику” (то есть, другими словами, без борьбы)^{551}.

Таким образом, германский флот предназначался для того, чтобы бросить вызов почти абсолютному господству английского ВМФ. Точнее, он мог бы бросить вызов — если бы в Лондоне не заметили, как немцы его строят. Пока строился флот, Германия, по словам Бюлова, была подобна “гусенице, которая собирается превратиться в бабочку”^{552}. Увы, “куколка” была слишком прозрачна, и даже непрофессиональная английская разведка могла узнать о строительстве линкора, особенно если оно было одобрено рейхстагом.

К 1905 году, после первых реформ флота Джона Фишера, глава Разведывательного управления ВМФ смог с уверенностью охарактеризовать превосходство над Германией как “подавляющее”^{553}. Это довольно верное замечание. В 1898–1905 годах число линейных кораблей у Германии увеличилось с 13 до 16, а английский линейный флот в то же время вырос с 29 до 44 кораблей. Этого было мало для “двухдержавного стандарта” (1889), но совершенно устраняло угрозу со стороны Германии. И напоминало Берлину об английской угрозе: уже в 1904–1905 годах немцы опасались упреждающего нападения англичан с моря^{554}. Первоначально Тирпиц стремился построить флот, который соотносился бы с английским как 1,5:1. Как показано в таблице 7, немцы и близко не подошли к этому показателю.

Таблица 7. Суммарное водоизмещение английского и германского ВМФ (1880–1914 гг.)

источник: Kennedy, Great Powers, p. 261.

Кампания, начатая в 1909 году английской консервативной прессой, подтверждает это. Английские паникеры, скандировавшие: “Мы хотим восемь [кораблей]! Требуем — не просим!”, считали, что немцы хотят увеличить “темп” строительства настолько, чтобы уже через несколько лет иметь больше дредноутов, чем Англия^{555}. На самом деле Германия в 1912 году могла противопоставить лишь 9 своих дредноутов 15 английским^{556}. К началу войны страны Антанты имели 43 крупных военных корабля, а Центральные державы — лишь 20 (табл. 8)^{557}.

Таблица 8. Флоты великих держав (1914 г.)

Источник: Reichsarchiv, Weltkrieg, erste Reihe, vol. I, pp. 38f.

Немцы понимали, что они проиграли. Еще в ноябре 1908 года авторитетная газета Marine Rundschau напечатала анонимную статью, автор которой признавал, что

Англию может одолеть лишь держава, которая установит постоянное господство над Ла-Маншем. Этот флот должен не только достигать размеров королевского, но и превосходить его по количеству крупных кораблей. Зажатой между Францией и Россией Германии приходится содержать самую большую армию в мире… Возможности германской экономики с очевидностью не позволяют одновременно содержать флот, который может превзойти английский^{558}.

Поэтому в июне 1909 года на вопрос Бюлова, “когда мы сможем уверенно планировать войну с Англией”, Тирпиц смог ответить лишь, что “через пять или шесть лет угроза будет совершенно устранена”. Мольтке, услышав такое, сделал вывод, что “у нас в любом случае не будет шанса выйти победителями из конфликта с Англией”, и поэтому стал настаивать на “почетном соглашении” с Англией^{559}. Так называемый “военный совет”, созванный кайзером в декабре 1912 года, на самом деле не был совещанием военачальников. Мольтке выступал за “войну, и чем быстрее, тем лучше”. Тирпиц просил дать ему еще восемнадцать месяцев на подготовку флота. В итоге, отметил в дневнике адмирал Мюллер, “не вышло ничего”.

Сохранение за Великобританией превосходства на море способствовало самоуверенности руководителей Адмиралтейства. Опасения немцев насчет повторения бомбардировки Копенгагена не были пустыми: Джон Фишер в апреле 1905 года заверил Лэнсдауна, что ВМФ при поддержке французов “одолеет за две недели немецкий флот, возьмет Кильский канал и Шлезвиг-Гольштейн”. Также Фишер был непоколебимо уверен в способности флота установить эффективную торговую блокаду Германии. “Поразительно, но Провидение предуготовило Англии роль своеобразного волнолома для германской торговли, — заметил Фишер в апреле 1906 года. — Наше превосходство на море таково, что во время войны мы за день перехватим восемьсот немецких торговых пароходов. Вообразите нокдаун германской торговле и финансам. Это того стоит!”^{560} Мнение, будто ограничение ввоза в Германию продовольствия может решить исход войны, к 1907 году в военно-морских кругах стало общепринятым^{561}: вот почему в Гааге в тот же год предложение запретить блокаду в период военных действий встретило сильное сопротивление^{562}. Чарльз Отли, бывший глава военно-морской разведки и секретарь Комитета обороны империи, в декабре 1908 года изложил позицию Адмиралейства:

(в условиях затяжной войны) жернова нашей морской мощи перемелют (хотя и, вероятно, очень медленно) немцев… и улицы Гамбурга рано или поздно порастут травой. [Блокада] будет сеять гибель и разрушения^{563}.

Превосходство англичан казалось настолько подавляющим, что убежденные сторонники военно-морской стратегии вроде Эшера могли с трудом вообразить, что Германия рискнет бросить вызов на морских просторах^{564}. Тирпиц хорошо это понимал. В январе 1907 года он предупредил, что Германия в случае войны (которая, как он предполагал, продлится года полтора) будет серьезно страдать от нехватки продовольствия^{565}.

Британские политики также отказывались признавать правомерность какого бы то ни было вызова ее “абсолютному господству” на море. Холдейну “двухдержавный стандарт” казался священным и неприкосновенным, и рост расходов на его поддержание был вызван стремлением Германии сократить отставание^{566}. Черчилль видел во флоте “предмет первой необходимости”, от которого зависело “существование” страны, тогда как для Германии флот служил “предметом роскоши”, единственным назначением которого была “экспансия”: большая глупость, если учитывать английские планы блокады^{567}. После прихода в Адмиралтейство в октябре 1911 года Черчилль даже повысил ставки, обозначив стремление к новому стандарту: иметь на “60 % больше [линейных кораблей,] чем есть не только у Германии, но и у всего остального мира”^{568}. “Антанта превосходит Тройственный союз”, — похвалился он Грею в октябре 1913 года^{569}. “К чему, — спросил Черчилль месяц спустя, — нам думать, что мы не сумеем нанести поражение [Германии]? Сравнение мощи линейных флотов убеждает в обратном”^{570}. Черчилль вспоминал, что к 1914 году “военно-морское соперничество… перестало вызывать трения… Мы были непреклонны… Было ясно, что нас нельзя обойти”^{571}. Сам Асквит признавал позднее, что “состязание в расходовании средств на военно-морской флот само по себе не представляло непосредственной опасности. Мы довольно решительно были настроены сохранять необходимое превосходство на море и готовы это осуществить”^{572}. Ллойд Джордж в интервью Daily News в январе 1914 года дал старт соревнованию в области военного судостроения:

Отношения с Германией в настоящий момент бесконечно более теплые, чем они были долгие годы… Германия очень далека от соответствия двухдержавному стандарту… Поэтому я убежден, что, если немцы и захотят когда-либо поставить под сомнение наше господство на море, требования текущего момента помогут им выкинуть это из головы^{573}.

Уверенность английских сторонников военно-морской стратегии в превосходстве над Германией сквозила и в том, как они относились к угрозе германского вторжения — любимому сюжету писателей-паникеров. На Комитет обороны империи не произвел сильного впечатления алармистский доклад 1903 года Уильяма Робертсона (глава 1). В 1906 году авторы доклада Генштаба также поставили под сомнение вероятность германского вторжения^{574}. В 1907 году (в ответ на публичное заявление лорда Робертса об “угрозе” вторжения) для изучения вопроса Комитет обороны империи учредил подкомитет. Он пришел к однозначному выводу: “Должна быть отброшена как неосуществимая та идея, будто Германия в состоянии удерживать Северное море под контролем достаточно долго, чтобы обеспечить беспрепятственный проход транспортов”^{575}. В 1914 году, когда снова заговорили о вероятном вторжении, оно уже не казалось возможным^{576}. И действительно: немцы отказались от этого плана более десятилетия назад^{577}.

Немцы испытывали сходные затруднения на суше, особенно после заключения российско-французского альянса. Отчаянное сопротивление французов после поражения в 1870 году под Седаном убедило Мольтке (старшего) в том, что в случае войны одновременно с французами и русскими Германия “не может надеяться на то, чтобы одним быстрым, удачно проведенным наступлением в короткое время освободиться от одного из противников, чтобы затем обрушиться на другого”^{578}. Его ученик Кольмар фон дер Гольц повторил это суждение в книге “Вооруженный народ”: “Война в ближайшем будущем должна во многом утратить элемент подвижности, в значительной степени характерный для наших последних кампаний”^{579}. В 1895 году обер-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Кёпке сделал, вероятно, самый печальный прогноз: дни скоротечных, локальных войн прошли. В случае войны на два фронта, по мнению Кёпке (высказанному в секретном меморандуме, оригинал которого ныне утрачен),

Эти выводы во многом сделаны после изучения вопроса о применении полевых укреплений во время Русско-японской войны. Считалось, что русские оборонительные сооружения уступают французским, а темпы мобилизационного развертывания в России ниже. Это убедило Мольтке и Вальдерзее в том, что в случае войны следует напасть сначала на Россию^{581}.

Хорошо известно, что Шлиффен, принявший пост у Вальдерзее, стремился решить проблему французских приграничных укреплений путем обхода их с севера. Еще в 1897 году ему пришла мысль о решительном наступлении через Люксембург и Бельгию. К 1904–1905 годам он в основных чертах разработал план широкого обходного движения (теперь и по территории Голландии), а в декабре 1905 года, накануне отставки, завершил разработку меморандума. План Шлиффена (“Война против Франции”) предполагал массированное, силами 33,5 дивизии (примерно 2/3 всей германской армии), наступление на север Франции через территорию Бельгии и Голландии. При этом на оборону Эльзаса, Лотарингии и Восточной Пруссии войск почти не выделялось. (Для отражения вероятного наступления русских на Восточную Пруссию предполагалось оставить лишь одну дивизию.) Целью было ни много ни мало полное уничтожение за шесть недель французской армии. После этого германская территория должна была быть очищена от войск противника^{582}.

В плане с самого начала имелся изъян: восьми дивизий из необходимых Шлиффену просто не существовало. Историкам давно известно о возражениях военных кругов против увеличения численности вооруженных сил: Эккарт Кер подробно разобрал их в двадцатых годах^{583}. Стиг Фёрстер указывал, что в Германии бытовал “удвоенный милитаризм”, а точнее — милитаризм двух сортов: “традиционный, пруссаческий, консервативный” (он доминировал в 1890–1905 годах) и “низовой”, “буржуазный” — его приверженцы “тяготели к крайне правым”, и он впоследствии взял верх^{584}. С точки зрения приверженцев “низового” милитаризма в высшей степени желательно было (как выразился в 1897 году Вальдерзее) “не трогать армию”: долю офицеров аристократического происхождения сохранить на уровне 60 %, а долю военнослужащих унтер-офицерского и рядового состава из сельских районов оставить прежней^{585}. Целью было оградить армию от “демократических и иных элементов, неуместных для [военного] сословия” (позднее об этом говорил прусский военный министр Карл фон Эйнем)^{586}. Так военные консерваторы действовали сообща с Тирпицем и другими сторонниками развития линейного флота. В дальнейшем военные министры при увеличении оборонного бюджета открыто предпочитали тратить деньги на флот, а не на сухопутные войска. В 1877–1889 годах численность германской армии мирного времени не превышала 468 400 человек. В следующие семь лет армия увеличилась лишь до 557 430 человек, несмотря на две попытки ввести всеобщую воинскую повинность (в 1890 году этот шаг позволил бы призвать дополнительно 150 200 человек). Впоследствии имело место лишь минимальное увеличение, и численность армии по штатам мирного времени в 1904 году составляла чуть более 588 тысяч человек (рис. 1). Возможно, лучшим доказательством умеренности германского милитаризма служит консерватизм самих военных.

Рисунок 1. Численность германской армии мирного времени (1874–1914 гг.)

прим. Не учтена численность ландштурма (ополчения) и ландвера (территориальных войск).

Источник: Fцrster, Doppelte Militarismus.

Несмотря на противодействие консерваторов, к декабрю 1912 года (почти через двадцать лет после неудачной попытки рейхсканцлера Лео фон Каприви ввести всеобщую воинскую повинность) в армии многое изменилось. Правда, доля командиров аристократического происхождения уменьшилась незначительно, и среди высших чинов по-прежнему было множество фон Бюловов и фон Арнимов^{587}. В целом же доля армейских офицеров дворянского происхождения упала с 65 до 30 %. Эта перемена оказалась особенно заметна в Генштабе. К 1913 году 70 % его офицеров не были представителями аристократии, а некоторые отделения (особенно важнейшее железнодорожное) почти полностью составляли выходцы из среднего класса^{588}. Здесь господствовали настроения не охранительные, а технократические, и главным был враг не внутренний, а внешний: в первую очередь французская и русская армии. Самой заметной фигурой в новой военной меритократии был Эрих Людендорф. Еще в июле 1910 года он заявил, что “государство, ведущее борьбу за существование… должно использовать все силы и средства”^{589}. В ноябре 1912 года Людендорф представил свои доводы в пользу введения всеобщей воинской повинности, причем в выражениях, которые напомнили эпоху Войны за освобождение [1813 года]: “Мы снова должны стать народным ополчением”^{590}. В “Большом меморандуме” (декабрь 1912 года) Людендорф призвал увеличить на 30 % призыв годных к военной службе (увеличив норму призыва с 52 до 82 %, то есть до французского показателя), что в течение двух лет дополнительно дало бы вооруженным силам 300 тысяч новобранцев^{591}. Это убедило, кажется, даже Бетман-Гольвега. Он заявил: “Мы не можем позволить себе упустить ни одного новобранца, который может носить каску”^{592}. Консерваторам из Военного министерства радикальное значение плана Людендорфа было очевидно. Генерал Франц фон Вандель резко возразил: “Если продолжите в том же духе… то приведете немецкий народ на грань революции”^{593}. В декабре 1912 года, когда кайзер на “военном совете”, по-видимому, поддержал идею увеличения армии, военный министр Иосиас фон Гееринген возразил, что “организация армии в целом, инструкторы, казармы и так далее не в состоянии принять столько новобранцев”. Гееринген даже осудил “сомнения… в нашей военной мощи”, возникшие в “частях армии” после “агитации пангерманцев и Германского союза обороны”^{594}. Отвергнув предложенный Людендорфом план как нацеленный на “демократизацию” вооруженных сил, Гееринген добился перевода в Дюссельдорф на должность командира полка и подготовил альтернативный законопроект, предусматривающий увеличение армии лишь на 117 тысяч человек^{595}.

Людендорф был прав. Военные законы 1912 и 1913 годов увеличили численность армии мирного времени до 748 тысяч человек. При этом в предыдущие годы вооруженные силы России и Франции росли еще быстрее. Общая численность русской и французской армий мирного времени в 1913–1914 годах составляла 2 миллиона 170 тысяч против 1 миллиона 242 тысяч у немцев и австрийцев. (Разница, таким образом, составляла 928 тысяч человек.) В 1912 году разрыв составлял 794 665 человек, а в 1904 году — всего 260 982 человек^{596}. Следовательно, отмобилизованная германская армия насчитывала около 2,15 миллиона человек, к которым следует прибавить 1,3 миллиона австро-венгерских солдат. Вооруженные силы Сербии, России, Бельгии и Франции в военное время насчитывали в целом до 5,6 миллиона человек (табл. 9)^{597}.

Таблица 9. Армии европейских стран в 1914 г.

источник: Reichsarchiv, Weltkrieg, erste Reihe, vol. I, pp. 38f.

Если учитывать общую численность призванных в 1913–1914 годах (585 тысяч против 383 тысяч человек), то очевидно растущее отставание. По данным германского Генштаба, 83 % годных к действительной службе французов (по сравнению с 53 % немцев) проходили ее (табл. 10)^{598}. Правда, в России ежегодно призывали лишь 20 % контингента, но, учитывая огромную численность населения страны, это служило слабым утешением для Берлина^{599}. Шлиффен в 1905 году признал: “Мы продолжаем похваляться своим большим населением… но в этих массах обучены и вооружены не все годные [к военной службе]”^{600}. “Хотя население Германской империи составляло 65 миллионов человек, а Франции — 40 миллионов, — отметил семь лет спустя Бернгарди, — этот излишек населения являет собой мертвый груз, если соответствующее большинство новобранцев ежегодно не призывать и не учредить необходимый для их организации в мирное время аппарат”^{601}. “Я сделаю все, что смогу, — пообещал в мае 1914 года Мольтке своему австрийскому коллеге Францу Конраду фон Гётцендорфу. — У нас нет превосходства над французами”^{602}.

Таблица 10. Военный потенциал европейских государств в 1914 г.

источник: Reichsarchiv, Weltkrieg, erste Reihe, vol. I, pp. 38f.

Рисунок 2 демонстрирует, насколько французская и русская армии накануне войны в совокупности превосходили по численности армии Германии и Австро-Венгрии. Если считать в дивизиях (впрочем, численность этого формирования в разных странах разная), положение немцев и австрийцев было еще тяжелее^{603}.

Как показано в таблице 11, в наибольшей степени милитаризированным европейским обществом (исходя из доли населения под ружьем) в предвоенные годы было французское: 2,29 % граждан служило в армии и ВМФ. Закон об увеличении до трех лет срока действительной военной службы, принятый в июле 1913 года, лишь увеличил отрыв^{604}. За Францией следует Германия (1,33 %), а от нее не слишком отстает Великобритания (1,17 %). Эти показатели доказывают, что Норман Энджелл был прав, говоря, что Германия лишь “считается (что, впрочем, может быть совершенно неверно)” самой воинственной страной Европы^{605}.

Рисунок 2. Армии четырех ведущих европейских держав (1909–1913 гг.)

прим. Я указал численность армии Австро-Венгрии в 1913 году, которую не содержит источник Германа

(von Loebells Jahresberichte).

источник: Herrmann, Arming of Europe, p. 234.

Разумеется, цифры — это еще не все. Если принимать в расчет другие факторы (особенно соотношение офицеров, военнослужащих унтер-офицерского состава и единиц вооружения к рядовым), то разница не столь очевидна. В военных кругах спорили и о военной технике, и о роли живой силы: например, о месте кавалерии в современной войне, о совершенствовании полевой артиллерии и оснащении войск пулеметами. Радикально настроенным членам Генштаба было свойственно особое внимание к железным дорогам.

Таблица 11. Личный состав сухопутных и военно-морских сил пяти великих держав в виде доли их населения (1890–1913/14 гг.)

прим. Кеннеди приводит показатели для населения по состоянию на 1913 год, показатели для вооруженных сил — на 1914 год.

источник: Kennedy, Great Towers, pp. 255, 261.

Их усилия не пропали зря. В 1870 году на мобилизацию прусской армии против Франции ушло 27 дней, а уже в 1891 году мобилизация в границах Германской империи шла в пяти часовых поясах. В следующие десятилетия Генштаб посвятил себя решению этой проблемы. Кроме проведения военных игр, составления карт, сбора исторических материалов и обобщения опыта войн, а также полевых поездок^{606}, в обязанности Генштаба входили разработка и совершенствование плана военных перевозок — пятого, главного этапа мобилизации. Шлиффен в одном из последних вариантов своего плана взял за модель “войны на уничтожение” против Франции битву при Каннах [в 216 году до н. э.], но как доставить войска в нужное место в нужный момент, пришлось ломать голову технократам вроде [главы Железнодорожного отделения Генштаба] Вильгельма Грёнера. В данном случае знакомство с древней историей значило меньше, чем знание схем железнодорожного сообщения и графиков движения поездов. К началу Первой мировой войны план военных перевозок предполагал 312-часовое мероприятие с привлечением 11 тысяч эшелонов, которые перевозили 2 миллиона человек, 600 тысяч лошадей и необходимые припасы^{607}.

Немцы не удовлетворились даже этим логистическим подвигом. Кроме многочисленности русских и боеспособности русской артиллерии, в 1914 году Берлин беспокоило и быстрое развитие российской железнодорожной сети^{608}. Эти опасения распространились после выступления Грёнера на Бюджетной комиссии рейхстага в апреле 1913 года. Он заявил, что Германия с 1870 года отстала в железнодорожном строительстве и от России, и от Франции^{609}. Это было правдой. В 1900–1914 годах число эшелонов, которое стратегические магистрали Российской империи могли за сутки доставить к западной границе, выросло с 200 до 360. К сентябрю 1914 года русские намеревались закончить подготовку нового, 20-го мобилизационного расписания, согласно которому срок развертывания 75 пехотных дивизий сокращался с 30 до 18 дней^{610}.

Конечно, немцы переоценили противника. Русских действительно было много, однако они были прискорбно плохо подготовлены и вооружены, а французы, при всей их воинственности, избрали совершенно безумный план действий. Разработанный Жозефом Жоффром и утвержденный в мае 1913 года План XVII (наступление в Эльзасе и Лотарингии) основывался на том убеждении, что наступление (в виде кавалерийских атак и движения сомкнутых масс пехоты с примкнутыми штыками) есть лучшая форма обороны^{611}. В первые месяцы войны уверенность французских военачальников в том, что (как выразился в 1904 году Ипполит Ланглуа) “наращивание мощи артиллерии облегчает проведение атаки”, привело к таким потерям французов в живой силе, что они едва не уступили победу немцам^{612}. Кроме того, французы не сделали буквально ничего для предотвращения захвата неприятелем района Брие, имевшего жизненно важное экономическое значение (на него приходилось почти 3/4 объема добычи железной руды в стране)^{613}.

С другой стороны, опасения немцев по поводу относительного сокращения своего военного потенциала нельзя считать беспочвенными. Сейчас становится все очевиднее, что в германском Генштабе понимали: первоначальный план Шлиффена осуществить невозможно. Для отражения вероятного наступления французов на Лотарингию Мольтке решил снять с правого фланга войска, предназначенные для охвата Парижа, и направить их лишь через Бельгию (но не через Голландию), а также отправить 8-ю армию на помощь австрийцам, выдвигающимся против русских. План в 1914 году уже не подразумевал уничтожение французской армии: не в последнюю очередь потому, что ни одна армия не сумела бы продвинуться так далеко и так быстро (до трехсот миль за месяц), как требовалось от 1-й армии на крайнем правом фланге, и избежать при этом физического истощения^{614}. Вероятно, поэтому Мольтке решил оставить в покое Голландию, чтобы та служила нейтральной “форточкой” для снабжения Германии. В январе 1905 года Мольтке предупреждал кайзера, что войну с французами невозможно выиграть, разбив их в генеральном сражении: “Это будет народная война, и с ней нельзя будет покончить одним решающим ударом. Предстоит длительная, народная борьба со страной, которая не признает себя побежденной, пока не будет сломлена сила ее народа. Наш народ, даже в случае победы, тоже будет совершенно изнурен”. Это мнение в мае 1910 года подтвердил доклад 3-го отдела (по Франции и Великобритании) германского Генштаба. В ноябре 1912 года Мольтке и Людендорф даже предупредили Военное министерство:

Нам придется приготовиться к длительной кампании с многочисленными тяжелыми и продолжительными сражениями, чтобы разбить одного из наших противников. Нехватка и расход материальных средств возрастет, если придется сражаться и победить на нескольких театрах поочередно, на Западе и на Востоке, и… если нам будет противостоять превосходящий по численности противник. Долговременная нужда в боеприпасах абсолютно неизбежна^{615}.

Это стало уже вторым их требованием накапливать боеприпасы. Мольтке указывал в докладной записке от 14 мая 1914 года на имя министра внутренних дел Клеменса Дельбрюка, что “по-видимому, продолжительную войну на два фронта может вести экономически сильный народ”^{616}.

Историки нередко задаются вопросом, почему военно-политическое руководство Германии накануне Первой мировой войны было настроено пессимистично. В 1909 году Тирпиц опасался, что английский флот нанесет молниеносный удар по флоту германскому. А вышедшему в отставку Шлиффену мерещился “удар Франции, России, Англии и Италии по Центральным державам”:

Мосты вот-вот будут опущены, ворота открыты, и миллионные армии хлынут, беснуясь и круша все на своем пути, через Вогезы, Маас, Неман, Буг, даже через Изонцо и Тирольские Альпы. Опасность колоссальная^{617}.

Мольтке увидел “оскал… войны” еще в 1905 году. “Все мы живем под гнетом, который лишает радости успеха, — записал он в дневнике, — и почти никогда мы не можем взяться за что-либо, не слыша при этом внутренний голос, шепчущий: «Ради чего? Все напрасно!»”^{618} Даже для Мольтке, руководившего германским наступлением, война означала “разрывание цивилизованными европейскими народами друг друга на куски” и “разрушение цивилизации почти везде в Европе на десятилетия вперед”^{619}. “Война, — объявил он скорбно после своей отставки в сентябре 1914 года, — показывает, как одна историческая эпоха сменяет другую, как каждый народ вынужден играть предуготованную ему роль в развитии мира… Если Германия погибнет в этой войне, то это повлечет гибель немецкой умственной жизни (от которой зависит дальнейшее развитие человечества), а равно и немецкой культуры. Все развитие человечества будет остановлено самым разрушительным образом…”^{620} Подобный фатализм сквозит и в позднейших замечаниях Конрада, австрийского коллеги Мольтке^{621}. Даже такой убежденный милитарист, как Бернгарди, пытался осмыслить вероятность неудачи в “следующей войне”: “Даже поражение может принести богатый урожай”^{622}. Позже сменивший Мольтке генерал Эрих фон Фалькенгайн 4 августа 1914 года отметил: “Это будет прекрасно, даже если это нас погубит”^{623}. Накануне войны германские военачальники чувствовали свою слабость, а не силу — и не только они.

Но никто не был настроен пессимистичнее рейхсканцлера Бетман-Гольвега. В 1912 году он признался, что “сильно огорчен соотношением сил в случае войны. Просто чтобы уснуть, нужно иметь сильную веру в Господа и русскую революцию”^{624}. В июне 1913 года он признался, что ему “надоела война, требования войны и вечное вооружение. Для великих наций самое время успокоиться… а не то случится взрыв, которого никто не заслуживает и который причинит ущерб всем”^{625}. Лидеру национал-либералов Эрнсту Бассерману он сказал “с фаталистическим смирением: «Если будет война с Францией, против нас поднимутся все до последнего англичане»”^{626}. Секретарь рейхсканцлера Курт Рицлер 7 июля 1914 года доверил дневнику некоторые раздумья Бетман-Гольвега:

Канцлер предполагает, что война, каким бы ни был ее исход, приведет к гибели всего сущего. Существующий [мир], безусловно, отжил свое… Густой туман над народом. Подобная картина по всей Европе. Будущее за Россией, которая растет, набирает вес и тяготеет над нами, как сгущающийся кошмар… Канцлер с большим пессимизмом смотрит на интеллектуальное состояние Германии^{627}.

20 июля Бетман-Гольвег вернулся к российской угрозе: “Аппетиты России растут [по мере] роста ее… мощи… Через несколько лет ее будет не удержать, особенно если в Европе сохранится нынешняя расстановка сил”. Неделю спустя он сказал Рицлеру: “Над Европой и нашим народом тяготеет фатум, сила могущественнее человеческой воли”^{628}. Это близкое к отчаянию ощущение, иногда приписываемое чрезмерной увлеченности Вагнером, Ницше и Шопенгауэром, становится понятнее, если мы примем во внимание положение в военной сфере в 1914 году.

Еще худшее положение союзников Германии придавало убедительности рассуждениям о военном упадке. В феврале 1913 года Конрад предупредил Мольтке, что если “вражда” между Австро-Венгрией и Россией примет “форму расовой борьбы”, то

едва ли стоит ждать от наших славян, составляющих 47 % населения, воодушевления по случаю войны с их соплеменниками. Армия пока проникнута чувством исторического единства и скреплена цементом дисциплины, однако… сомнительно, что это надолго^{629}.

Звучит малоутешительно. Еще в январе 1913 года Генштаб задумался о “необходимости… в одиночку противостоять Франции, России и Англии”^{630}. На первом этапе войны Австро-Венгрии пришлось фактически сражаться в одиночку, поскольку план Шлиффена предполагал развертывание основных германских сил на Западном фронте. Конрад, верный традициям габсбургского недотепства, четыре из двенадцати дивизий резерва сначала отправил воевать с сербами, а затем, когда стало ясно, что 8-я германская армия не станет помогать австрийцам справиться с русскими, перебросил резерв в Галицию^{631}.

Кроме того, вторжение в турецкую Триполитанию в 1911 году продемонстрировало слабость итальянской армии и ВМФ^{632}. Еще ранее английские дипломаты шутили, что “к лучшему, если Италия останется в составе Тройственного союза и будет источником слабости”^{633}. В Германии, очевидно, особенно не ожидали, что итальянцы в 1914 году будут сражаться^{634}.

На относительное сокращение военного потенциала можно было реагировать двумя способами. Во-первых, избежать войны, удержав оппонента от агрессии, к чему в итоге пришел Мольтке (старший). Во-вторых, начать превентивную войну, пока положение не осложнилось еще больше. Германские военачальники неоднократно озвучивали этот довод. Так, Мольтке (старший) призывал Бисмарка в 1875 году снова напасть на Францию, а еще двенадцать лет спустя настаивал на подобной стратегии в отношении России^{635}. Вальдерзее, преемник Мольтке (старшего), еще более истово верил в концепцию первого удара. Даже Шлиффен предлагал, пока Россия воевала с Японией, напасть на Францию^{636}. Этот образ мыслей не был чужд и Конраду. В 1907 и 1911 годах он предлагал ударить по Италии, а в 1913 году настаивал (имея в виду превентивное нападение на Сербию), чтобы Австрия “отрезала южных и западных славян в культурном и политическом отношении от славян восточных и так оградила их от влияния русских”^{637}. До 1914 года политики неизменно отвергали подобные предложения военных. Сложившееся к 1914 году положение, однако, уже не позволяло их игнорировать. В апреле 1914 года кронпринц заявил американскому дипломату Джозефу Грю, что “Германия скоро будет воевать с Россией”^{638}. Мольтке (младший) поделился с Конрадом 12 мая 1914 года, во время встречи в Карлсбаде: “Любое промедление уменьшает наши шансы. В отношении живой силы мы не в состоянии соперничать с Россией”. Восемь дней спустя, по пути из Потсдама в Берлин, Мольтке повторил сказанное германскому министру иностранных дел Готлибу фон Ягову. Последний вспоминал:

Россия через два-три года закончит перевооружение. Военное превосходство противника окажется таким, что он [Мольтке] не понимает, как мы с ним справимся. Поэтому нет иного выхода, кроме превентивной войны, чтобы разбить врага, пока это более или менее в наших силах^{639}.

Месяц спустя в Гамбурге Вильгельм II в беседе с банкиром Максом Варбургом высказался в том же духе:

Его [кайзера] тревожило перевооружение русских, запланированное ими строительство железных дорог и отмечаемые… приготовления к войне с нами в 1916 году. Он пожаловался на неудовлетворительное состояние имеющихся у нас сейчас железнодорожных путей, необходимых для войны на Западном фронте, против Франции, и спрашивал… не будет ли лучше не ждать, а ударить сейчас^{640}.

До выстрелов в Сараеве оставалась ровно неделя. Иными словами, у Берлина доводы в пользу превентивного удара были готовы задолго до того, как дипломатический кризис доставил почти идеальный предлог (повод к войне, который Вена не упустила бы). Историкам давно это известно; они не всегда признавали опасения германского Генштаба обоснованными. Автор английского журнала Nation в марте 1914 года удивительно верно указал: “Прусские военные… были бы плохи, если они не мечтали бы предупредить сокрушительное накопление сил”^{641}. В следующем месяце Грей усомнился в том, что “Германия предпримет масштабное нападение на Россию”, поскольку “если Германия и добьется на первом этапе успеха, резервы России столь велики, что Германию в конце концов ждет истощение…”^{642} В июне, однако, лорд Брайс (позднее он получил известность как автор официального доклада о германских зверствах в Бельгии) отметил, что у Германии “есть право вооружаться… Ей потребуется каждый человек” в борьбе против России, которая “быстро превращается в угрозу Европе”^{643}.

Открытым остается вопрос: рассчитывала ли Германия в 1914 году просто расколоть Антанту и тем самым достичь дипломатического успеха — или же она всегда собиралась начать войну в Европе (все равно, “превентивную” или откровенно захватническую). В этом контексте важно, что во время разговора кронпринца с Джозефом Грю германский Генштаб был озабочен главным образом реконструкцией стратегических железнодорожных магистралей, которая, как планировалось, заняла бы несколько лет и откладывалась, как отметил рейхсканцлер в апреле, до 1915 года^{644}. Как бы то ни было, ясно, что военачальники Германии, вопреки мифу о “молниеносной войне”, в августе 1914 года не надеялись отпраздновать Рождество на Елисейских полях^{645}.

Немцам оставалось утешаться лишь тем, что некоторые из потенциальных противников были готовы к войне в гораздо меньшей степени. Так, франкоязычные офицеры бельгийской армии относились к своим подчиненным-фламандцам примерно так же, как австрийские командиры к бравому солдату Швейку и его товарищам. Недавние подсчеты показали, что в 1840 году численность бельгийской армии составляла 1/9 прусской и 1/5 французской, а в 1912 году — 1/40 и 1/35 соответственно. В расчете на душу населения Швейцария тратила на нужды обороны на 50 % больше, Голландия — на 100 % больше, Франция — в 4 раза больше. В 1909 году, несмотря на яростное сопротивление фламандцев-католиков, действительную военную службу сделали обязательной для одного сына из каждой семьи. При этом, однако, срок службы снизился до 15 месяцев, а армейский бюджет остался прежним. Наконец, 30 августа 1913 года был принят закон, в соответствии с которым ежегодный набор рекрутов увеличился с 15 до 33 тысяч (в результате отмены освобождения от службы младших сыновей в семье). Бельгийское правительство стремилось к армии военного времени со штатами в 340 тысяч человек. Одновременно шла реорганизация вооруженных сил. Увы, эффект от этих реформ проявиться не успел, и в июле 1914 года было мобилизовано лишь 200 тысяч человек. Притом бельгийские войска имели лишь 120 пулеметов, а тяжелой артиллерией не располагали вовсе^{646}.

Не лучше была готова к войне и держава, торжественно пообещавшая защищать бельгийский нейтралитет. Несмотря на опыт войны с бурами, выявивший недостатки английской армии, к 1914 году ни одна из партий не сделала почти ничего для их исправления^{647}. С точки зрения либералов введение всеобщей воинской повинности (шаг, рекомендованный подряд тремя официальными комиссиями) было табу, а проект лорда Робертса предвещал серьезные неприятности. Наибольшее, что удалось сделать Холдейну на посту государственного секретаря по военным делам, — это организовать Территориальную армию: вспомогательные добровольческие формирования. Если прибавить к ним резервистов, личный состав ВМФ и солдат-англичан из Индийской армии, то число мужчин-британцев, “состоящих на военной службе в мирное время”, достигает примерно 750 тысяч^{648}. Беккет утверждал, что около 8 % мужчин в том или ином виде прошли военную службу (в том числе солдаты йоменских полков и позднее Территориальной армии) и что около 2/5 английских подростков накануне войны состояли в военизированных молодежных организациях наподобие скаутов или в ВВ (Boy’s Brigade — “Бригады мальчиков”). Однако всех этих людей едва ли стоит рассматривать как резерв для регулярной армии, особенно учитывая, что лишь 7 % солдат Территориальной армии были готовы нести службу за границей^{649}. Когда Айра Кроу предложил Генри Вильсону в случае войны отправить территориальные части во Францию, тот вспылил: “Что за удивительное непонимание войны! Без офицеров, без транспорта, без мобильности, без желания выступить, без дисциплины, без современного вооружения, без лошадей и т. д. Даже Холдейн сказал, что ничего не выйдет”^{650}. Регулярная армия, на которую было возложено исполнение английских обязательств, оставалась микроскопической: 7 дивизий, в том числе 1 кавалерийская (против 98 с половиной немецких). Генри Вильсон заявил Робертсу, что это “на 50 меньше, чем нужно”. Лорд-канцлер граф Лорберн в январе 1912 года выразился в том же духе: “Если начнется война, мы не сумеем спасти [Францию] от нападения. Если мы намерены придерживаться нынешнего курса, то, чтобы добиться хоть чего-нибудь, нам потребуется отправить не 150 тысяч человек, а не менее полумиллиона”^{651}. Более того, новобранцев, как и прежде, брали (по словам германского посла в 1901 году) из “отребья… людей морально деградировавших, идиотов, недомерков, ничтожеств”^{652}. Возможно, эта характеристика чересчур жестока, однако невозможно отрицать, что в английскую регулярную армию набирали в основном полуобразованных юношей из семей неквалифицированных рабочих^{653}. Несмотря на перемены в Генштабе, в офицерском корпусе преобладали люди, чьим главным достижением была отличная посадка на лошади во время охоты^{654}. Ощущалось сопротивление принятию на вооружение пулемета, а запасы боеприпасов создавались исходя еще из опыта войны в Южной Африке^{655}. Мало что было сделано и для того, чтобы учесть экономические уроки войны с бурами. Несмотря на предупреждения комитета Мюррея, Военное министерство, как и прежде, опиралось на узкий круг поставщиков и подрядчиков^{656}. В общем, почти ничего не было сделано для того, чтобы Великобритания смогла оказать действенную помощь французам в вероятной войне с немцами. Британия попросту оказалась не готова к войне^{657}. Со временем Комитет обороны империи, несмотря на попытки Эшера (возможно, и из-за них) свести на нет участие в событиях на континенте, перестал быть ареной для выработки военно-политической стратегии и вместо этого сосредоточился на тыловом обеспечении войск в соответствии с мобилизационными расписаниями. В итоге аппаратные разногласия к началу войны были не вполне улажены^{658}.

В этом отношении доводы, высказанные Вильсоном в августе 1911 года на “военном совете” Комитета обороны империи, были лицемерием. Вильсон, как и кайзер, не считал, что немногочисленные солдаты экспедиционных войск сыграют “существенную роль” в войне с Германией: он просто рассчитывал усилить позиции Военного министерства на случай аппаратной войны с Адмиралтейством.

Французское правительство во время Июльского кризиса 1914 года и после него неизменно утверждало, что недвусмысленного обещания англичанами помощи Франции на раннем этапе оказалось бы достаточно для того, чтобы сдержать Германию. Это заявление впоследствии повторяли критики Грея, в том числе Ллойд Джордж и Лэнсдаун, а также Альбертини (лучший исследователь непосредственных причин войны)^{659}. Но факт остается фактом: слабые экспедиционные силы не могли вызвать беспокойства у германского Генштаба^{660}. По мнению Джона М. Гобсона, в первую очередь более широкое участие Англии в событиях на континенте (то есть отправка регулярных частей большей численности) могла удержать немцев от нападения на Францию^{661}. Однако это равносильно современному доводу в пользу введения всеобщей воинской повинности и, как мы увидим, при либеральном правительстве может быть сочтено делом политически невозможным^{662}. В августе 1910 года Ллойд Джордж заявил Бальфуру (тогда они заигрывали с идеей коалиционного правительства), что введение всеобщей воинской повинности не стоит на повестке дня из-за “вопиющей предвзятости, которая возникнет, если предположить, что правительство помыслит о чем-либо подобном”^{663}. 25 августа 1914 года на заседании кабинета министров доводы Черчилля о “необходимости введения воинской повинности” все присутствующие, в том числе Асквит и Ллойд Джордж, отвергли — на том основании, что “народ не будет слушать эти предложения”^{664}. Тактика англичан, по словам Грея, заключается в том, чтобы “проводить европейскую политику, не содержа при этом большую армию”^{665}. Это, вероятно, одно из сильнейших заблуждений англичан.

Почему немецкие и английские военные эксперты не исправили положение, когда осознали, что ресурсов для осуществления их планов недостаточно? Очевидный ответ таков: внутриполитическая ситуация не позволяла формировать огромные армии, о которых мечтали Эрих Людендорф, Генри Вильсон и им подобные. Маркиз Солсбери, тронутый полученным приглашением на конференцию о разоружении, 24 октября 1898 года высказался о противоположном явлении:

Но насколько тяжелым в действительности было “бремя”? Насколько велики расходы на оборону? Эдварду Грею, выступившему в марте 1911 года в Палате общин, они казались почти уже “неприемлемыми”: большими настолько, что они “в конце концов должны разрушить цивилизацию [и] привести к войне”^{667}. Некоторые историки согласились с Греем, что этот, прежде всего, неприемлемый масштаб военных расходов выведет Германию из гонки морских вооружений с Великобританией и сухопутных — с Россией и Францией. Правда, требует объяснения парадокс: стоимость гонки вооружений не была очень уж высокой.

Таблица 12. Военные расходы великих держав, 1890–1913 гг. (млн ф. ст.)

источник: Hobson, Wary Titan, pp. 464f.

Из-за разницы терминов в бюджете разных стран сравнительные показатели военных расходов получить очень трудно. Так, оценка военных расходов Германии в 1913/14 году в зависимости от метода исчисления колеблется от 1,664 до 2,406 миллиона марок. Приведенное здесь число — 2,095 миллиона марок — получено путем исключения статей, не определенных в бюджете как сугубо оборонные (расходы на железные дороги, внутренний водный транспорт и т. д.), и учета расходов, не включенных в бюджет армии и флота, однако имеющих недвусмысленно стратегическое назначение^{668}. С подобными проблемами исследователь сталкивается при анализе бюджета любого государства. Впрочем, современные ученые поработали над решением этих проблем, и теперь затраты на гонку вооружений можно оценить довольно точно^{669}.

Примерно до 1890 года содержать армию и флот было сравнительно дешево — даже для такого активного строителя империи, как Англия. Военные экспедиции вроде отправленной Гладстоном в 1882 году в Египет почти ничего не стоили. Оборонные бюджеты великих держав в начале девяностых годов XIX века не были особенно больше, чем в начале семидесятых годов. Как показано в таблице 12, положение изменилось в два предшествовавших 1914 году десятилетия. Суммарные военные расходы (в пересчете на фунты стерлингов) Великобритании, Франции и России выросли на 57 %. В случае Германии и Австрии суммарные военные расходы были еще выше: около 160 %.

Рисунок 3. Военные расходы европейских стран, 1890–1913 гг. (сопоставимые цены; млн ф. ст.)

источник: Hobson, Wary Titan, pp. 464f.

До 1914 года германский, французский, российский и британский оборонные бюджеты (рис. 3) мало отличались друг от друга в абсолютном выражении (я не учитываю здесь стоимость Англо-бурской [1899–1902] и Русско-японской [1904–1905] войн). В 1900–1907 годах Германия обогнала Францию — главным образом из-за расходов на соревнование с Англией в области военного судостроения. После 1909 года наметилось ускорение темпов роста бюджета всех держав, кроме Австро-Венгрии. В расчете на душу населения, однако, Германия отставала и от Англии, и от Франции. Военные расходы Германской империи на душу населения в 1913 году составляли 28 марок, во Франции — 31 марку, в Англии — 32. Кроме того, в Германии на оборону приходилась меньшая доля государственных расходов. В 1913 году они составили 29 % (во Франции и Англии — 43 %)^{670}. Разница становится очевидной также, если мы суммируем бюджетные показатели, с одной стороны, Великобритании, Франции и России, а с другой — Германии, Австро-Венгрии и Италии (рис. 4). В 1907–1913 годах страны Антанты ежегодно тратили в среднем на 83 миллиона фунтов больше, чем страны Тройственного союза.

Рисунок 4. Военные расходы двух европейских военно-политических блоков, 1890–1913 гг. (млн ф. ст.)

источник: Hobson, Wary Titan, pp. 464f.

Верная оценка бремени военных расходов, однако, выражается не в абсолютной величине расходов денежных средств и даже не расчете на душу населения, а в доле расходуемого на оборону национального продукта^{671}. В отличие от обусловленных географией “внешних условий и ограничений”, которые гипнотизируют консервативных немецких историков, эта доля определяется политическими условиями и не жестко определена. Так, в 1984 году, в период конфронтации сверхдержав, Англия тратила на оборону около 5,3 % ВВП, а сейчас, когда у Англии нет явных внешних врагов, этот показатель снизился примерно до 3,7 %^{672}. Напротив, СССР, похоже, приблизил свой конец, тратя на оборону более 15 % валового продукта^{673}. Уровень германских расходов мирного времени на оборону в последнее столетие сильно изменялся: от 1 % в Веймарской республике (и всего 1,9 % в 1991 году) до 20 % перед Второй мировой войной^{674}.

Таблица 13. Военные расходы в виде доли чистого национального продукта, 1887–1913 гг. (%)

прим. Гобсон приводит данные лишь для Австрии. Мои расчеты для Австро-Венгрии дают несколько более низкие показатели.

источник: Hobson, Wary Titan, pp. 478.

Как показано в таблице 13, бремя военных расходов до 1914 года росло в Англии, Франции, России, Германии и Италии с 2–3 % чистого национального продукта (до 1893 года) до 3–5 % (к 1913 году). Эти данные опровергают мнение, будто Британская империя была для английских налогоплательщиков тяжелым бременем: на самом деле мировое господство обходилось Англии недорого^{675}. Холдейн, в общем, справедливо охарактеризовал расходы на ВМФ как “весьма умеренную страховую премию” за колоссальную торговлю страны^{676}. Кроме того, приведенные данные заставляют усомниться в мнении, будто гонка вооружений перед 1914 годом тяжким бременем лежала на финансах всех стран. Но удивительнее всего, вероятно, следующее: в военных расходах Германия отставала и от Франции, и от России. В 1913 году, после принятия двух важных военных законов, Германская империя потратила на оборону 3,9 % чистого национального продукта. Это больше, чем потратила ее союзница Австрия, и больше, чем Англия (3,2 %), однако заметно меньше Франции (4,8 %) и России (5,1 %). Италия накануне войны также несла тяжелое бремя военных расходов: они составляли до 5,1 % чистого национального продукта. Когда я попытался подсчитать доли ВНП, у меня получились сходные, но не идентичные показатели: Германия — 3,5 %, Англия — 3,1 %, Австро-Венгрия — 2,8 %, Франция — 3,9 %, Россия — 4,6 %. Для перепроверки я, кроме того, рассчитал расходы на оборону, исходя из данных, приведенных в “Ежегоднике государственного деятеля” с 1900 до 1914 года. Я пренебрег колониальными расходами англичан, однако учел значительные расходы на Русско-японскую войну, которыми пренебрег Пол Грегори. Итак, в 1913 году расходы на оборону в соотношении с ВНП составили: Германии — 3,6 %, Англии — 3,1 %, Австро-Венгрии — 2 %, Франции — 3,7 %, России — 4,6 %. По-прежнему очевидно более тяжелое бремя военных расходов Антанты^{677}.

Если обратиться к истории, то это бремя нельзя назвать чрезмерным. Если вспомнить Англию в XVIII веке, оно покажется незначительным^{678}. Тем не менее рост военных расходов представлял собой одну из главных политических проблем того времени. Символично, что рост военных расходов приблизил отставку Рэндольфа Черчилля с поста министра финансов (в 1886 году) и Уильяма Гладстона с должности премьер-министра (в марте 1894 года). Они стали первыми из множества политических жертв нового “военно-финансового комплекса”, формирование которого ознаменовало конец эпохи, когда государство довольствовалось ролью “ночного сторожа”, и похоронило идиллию середины XIX века — времени, когда ускоренное экономическое развитие совпадало с ограничением влияния государства.

Проблему военных расходов усугубил рост стоимости государственного управления в целом. С конца XIX века траты европейских держав постоянно увеличивались. (Адольф Вагнер назвал это “законом возрастания государственных расходов”^{679}.) Чтобы нейтрализовать политически влиятельные (либо потенциально опасные) социальные группы или увеличить “национальную эффективность”, правительства ассигновали все большие суммы на инфраструктуру, народное образование, помощь больным, безработным, неимущим и престарелым. По нынешним меркам суммы отпускались мизерные, однако в то время увеличение бюджетных трат, да еще вкупе с растущими военными расходами, обычно опережало экономическое развитие. Бетман-Гольвег терпеливо объяснял баронессе фон Шпитцемберг: “Чтобы построить флот, нужно много денег, а много денег может быть лишь у богатой страны. Так что Германии придется разбогатеть”^{680}. И Германия разбогатела. Но темпы роста даже немецкой экономики не могли опередить темпы роста бюджетных расходов (рис. 5).

Рисунок 5. Примерный объем государственных расходов пяти великих держав в виде доли ВНП, 1890–1913 гг. (%)

источник: Ferguson, Public Finance, p. 159.

Бюджетный процесс в Англии был довольно строгим. Как правило, премьер-министр и канцлер казначейства контролировали все остальные правительственные ведомства, а вопросы фискальной политики оставались предметом довольно пристального внимания парламента. Отстаиваемые Робертом Пилем принципы сбалансированного бюджета, устойчивости валюты и сокращения налогов объясняют, почему валовые государственные расходы в виде доли ВНП снижались почти весь XIX век и лишь немного выросли после 1890 года. Тем не менее после 1870 года наблюдался устойчивый рост государственных расходов в номинальном выражении: примерно с 70 до 180 миллионов фунтов (накануне Первой мировой войны). Государственные расходы в 1890–1913 годах выросли на 3,8 % (в виде доли ВНП — с 9,4 до 13,1 %)^{681}. Дело не только в растущей стоимости обороны империи (особенно из-за войны с бурами и строительства дредноутов), но и быстром увеличении невоенных расходов (особенно на прежде малозначительном местном уровне). На советы графств, учрежденные Солсбери в 1899 году, возложили ответственность за жилищное строительство и народное образование. Была введена новая система бесплатного начального образования. В Ирландии началась земельная реформа (выделялись субсидии на выкуп земли у помещиков-лендлордов для ее раздачи фермерам). Значительных средств требовала ненакопительная система пенсий по старости, введенная в 1907–1908 годах, а также система государственного страхования от болезней и безработицы. Накануне войны 55 % совокупных государственных расходов приходилось на центральные органы управления, причем расходы на оборону составляли 43 %. Иными словами, из-за политического давления расходы бюджета на социальные нужды росли — но не за счет военных расходов.

Это объясняет, почему в 1913 году Уинстон Черчилль столкнулся с некоторыми политическими затруднениями в связи с предложенной им сметой расходов на флот. Либералы сумели в 1909 году (в основном благодаря шуму в прессе) заставить публику забыть о своих предвыборных обещаниях: сократить расходы на вооружения^{682}. К 1913 году, однако, германская угроза с моря утратила актуальность. Тем не менее Черчилль (несмотря на понимание того, что “либеральная партия настроена решительно против какого бы то ни было увеличения долгов”) потребовал дополнительного выделения флоту 50 миллионов фунтов и закладки в 1914–1915 годах четырех крупных кораблей^{683}. Это заявление вызвало настоящий бунт в парламентской фракции и в кабинете министров. С точки зрения Черчилля, увеличение расходов было необходимо для того, чтобы вынудить немцев к заключению “соглашения по военно-морским вопросам”, в возможность которого он продолжал верить^{684}. Увы, указал Ллойд Джордж, ввиду отсутствия “новых налогов” запросы Черчилля были несовместимы с расходами на “образование и другие социальные нужды”: деньги, которые Черчилль требовал на постройку дредноутов, были нужны социальной сфере^{685}. По словам Нормана Энджелла, огромные суммы, которые расходовались на вооружение, невозможно было потратить на социальную политику^{686}. Компромисс был найден, однако взамен Черчилль пообещал умерить в 1915–1916 годах аппетиты Адмиралтейства. Однако кризис мог привести к отставке Черчилля (а также, вероятно, морских лордов — двух его ближайших помощников) или Ллойд Джорджа^{687}. То был один из переломных моментов истории, в которые, увы, перелома не происходит: если бы Черчилль или Ллойд Джордж ушли в отставку, правительство в августе следующего года, скорее всего, повело бы себя иначе. Другим вариантом был роспуск парламента и новые выборы, на которых либералы почти наверняка проиграли бы^{688}.

У французов военные расходы вызывали в целом меньше споров, чем поиск средств для их оплаты. Франция в 1890–1913 годах успешнее остальных великих держав сдерживала рост государственных расходов (лишь 1,9 % в год). Это позволило уменьшить долю ВНП, приходящуюся на государственный сектор, со сравнительно высокого уровня — 19 % — в 1890 году до 17 % в 1913 году^{689}. Единственной оставшейся в неприкосновенности статьей расходов являлись затраты на оборону: в 1873–1913 годах они увеличились (в виде доли расходов центральных органов управления) с 25 до 42 %^{690}. Следует отметить, что французская налоговая система отличалась более высокой, нежели английская, степенью централизации. Бюджетные траты департаментов и коммун утверждались Парижем и составляли менее четверти объема общих государственных расходов^{691}.

Среди всех великих держав налоговая система России развивалась наиболее быстро. Суммарные расходы в 1890–1913 годах ежегодно росли в среднем на 6,1 %, увеличившись в номинальном выражении почти вчетверо: примерно с 1 до 4 миллиардов рублей. В виде доли национального дохода, однако, этот рост не очень заметен: примерно с 17 до 20 %, что отражало быстрое развитие российской экономики в целом^{692}. Точный размер военных расходов оценить трудно. Исходя из бюджетной статистики 1900–1913 годов, на армию и флот приходилось 20,5 % расходов, однако здесь не учтены внебюджетные расходы на “чрезвычайные” военные нужды. В действительности на военные цели тратилось около 33 % совокупных расходов центральных органов управления^{693}. Этот показатель незначительно выше показателей остальных великих держав. Самое заметное отличие России от соседей представляла чрезвычайно высокая степень финансовой централизации — сильнее, чем даже во Франции. На муниципалитеты приходилось лишь 13 % бюджетных расходов.

Таким образом, страны Антанты представляли собой — в налогово-бюджетном отношении — централизованные (в различной степени) государства всего с двумя уровнями власти. Кроме того, и Англия, и Россия в течение пятнадцати лет, предшествующих 1914 году, вели войны (и поэтому играли финансовыми “мускулами”). Великобритании война с бурами (1899–1902) обошлась примерно в 217 миллионов фунтов (12 % ВНП страны в 1900 году). Россия потратила на войну с Японией (1904–1905) примерно 2,6 миллиарда рублей, то есть около 2,0 % своего чистого национального продукта в 1904 году^{694}.

Положение в Центральных державах было совершенно иным. И Германия, и Австро-Венгрия представляли собой федеративные государства. Давно признано, что попытка Бисмарка (задумавшего имперскую конституцию так, чтобы “придерживаться скорее конфедеративной [Staatenbund] модели, фактически придавая ей характер федерации [Bundesstaat]”^{695}) сделала империю гораздо слабее суммы ее частей, особенно в финансовом отношении. Союзные государства сохранили за собой контроль во многих сферах государственного управления: в народном образовании и здравоохранении, осуществлении полицейских функций, сборе налогов. Рис. 5 показывает, что ни в одном суверенном государстве увеличение государственных расходов не было столь же устойчивым, как в Германии (с 13 до 18 % ВНП)^{696}. Важно, однако, вот что: рост государственных расходов, не связанных с обороной, в свою очередь, отражался на балансе налогово-бюджетных полномочий в федеральной системе. Следуя традициям государственного предпринимательства, германские государства тратили значительные средства на железнодорожную сеть и остальную инфраструктуру. Эти расходы составляли около половины прусского бюджета 1913 года. Более того, на уровне союзных государств и муниципальном уровне траты на объекты социальной сферы и образовательные учреждения неуклонно росли и в 1913 году составили 28 % государственных расходов. Расходы на оборону, напротив, фактически снизились: примерно с 25 до 20 % суммарных государственных расходов. Это недвусмысленно указывает на наличие у союзных государств более гибких источников доходов. Соотношение дохода от прямых и косвенных налогов в структуре государственных доходов составляло примерно 57 к 43. Что касается собственно империи, то прямое налогообложение приносило ей лишь 14 % доходов в виде налога на наследство и иных второстепенных налогов на доходы, введенных после 1903 года. В то же время крупные союзные государства к 1913 году 40–75 % доходов получали от налога на прибыль^{697}.

Институциональные проблемы испытывал даже имперский центр. Так, Министерство финансов было слабо приспособлено для выполнения своей задачи. В 1880 году его штат насчитывал всего 55 человек. Оно распоряжалось лишь 30 % государственных расходов и пользовалось ограниченными полномочиями по отношению к силовым ведомствам^{698}. Более того, не было до конца понятно, в какой мере рейхстаг — нижняя палата имперского парламента — контролирует бюджетный процесс. Историки делятся на тех, кто считает полномочия рейхстага очень ограниченными (аспект “бутафорского конституционализма” Германской империи), — и тех, кто усматривает в процессах до 1914 года постепенное расширение полномочий парламента (хотя бы и без подотчетности правительства органу законодательной власти в английском духе)^{699}. Конечно, было бы странно, если бы Бисмарк (которому Вильгельм I повелел противодействовать “каким бы то ни было ограничениям численности армии” прусским ландтагом в шестидесятых годах XIX века) уступил рейхстагу неограниченные полномочия по формированию военного бюджета в семидесятых годах. Но историки (вслед за леволиберальными современниками Бисмарка) нередко преувеличивают действенность ограничений, которые рейхсканцлер мог наложить на бюджетные полномочия рейхстага. Конечно, согласно статье 63 Конституции, “общая военная сила страны составляет единую армию, которая в военное и мирное время подчинена императору”. Однако вопрос финансирования вооруженных сил был труднее. В 1867–1874 годах решение вопроса было отложено: в виде временной меры закрепили принцип, согласно которому численность армии составляла 1 % населения империи. При этом статья 62 Конституции недвусмысленно требовала согласия законодательного органа власти на изменение военного бюджета. Итог оказался очень далеким от лелеемого прусским монархом идеала “вечного” оборонного бюджета: отдельный семилетний (позднее — пятилетний) военный бюджет и исключение оборонных расходов из ежегодного бюджета, но не их вывод из-под контроля рейхстага. Таким образом, рейхстаг мог вносить поправки (и пользовался этим полномочием) в финансовые законопроекты, предлагаемые правительством. Несмотря на периодические угрозы, максимум, чем могла ответить парламенту исполнительная власть, — это назначить всеобщие выборы (как, например, в декабре 1906 года)^{700}. Если правительство желало увеличить расходы на оборону (или на выполнение невоенных функций), в обоих случаях требовалось согласие рейхстага. Парламент должен был одобрить и источники финансирования расходов, выходящих за рамки обычных поступлений.

То обстоятельство, что рейхстаг являлся наиболее демократическим из представительных собраний империи, а в союзных государствах избирательное право в той или иной форме по-прежнему ограничивалось, делало положение очень странным. Собрание представителей, избираемых демократическим путем, имело возможность влиять на ставки косвенных налогов, благодаря которым финансировались главным образом военные расходы. А собрания, представлявшие привилегированные слои общества, устанавливали налоги на доходы и имущество, доходы от которых шли в основном на мирные цели. От решения Бисмарка выиграли католические и социалистические партии (чтобы ослабить либералов, на выборах в рейхстаг он ввел всеобщее избирательное право для мужчин, поскольку считал, что “9/10 населения ниже трехталеровой черты [имущественный избирательный ценз] настроено консервативно”). Они набирали политический вес, критикуя имперскую бюджетно-денежную политику, например требуя особого обращения для крестьян и мелких бизнесменов юга Германии^{701} или порицая регрессивную систему налогообложения для потребителей-пролетариев^{702}. Кабинеты министров, желавшие увеличить военные расходы, оказывались между молотом правительств союзных государств и наковальней Партии Центра и СДПГ — двух наиболее популярных парламентских партий. Бисмарк и его преемники изыскивали способы ослабить эти “антиимперские” партии и усилить “государственнические” Консервативную и Национал-либеральную партии. Но строительство флота и колониальные приобретения (“национальные цели”, призванные пробудить патриотическое чувство и ослабить недовольство населения положением в экономике) роднило с более явными подачками электорату (наподобие налоговых вычетов и социального обеспечения) то, что последние обходились государству еще дороже. Последовавшие споры о росте расходов отнюдь не укрепили позиции правительства. Напротив, они подчеркнули доминирующее положение в рейхстаге Партии Центра и прибавили убедительности речам социал-демократов. Кроме того, дебаты не способствовали консолидации “проправительственных” партий, а скорее вызвали рознь между ними. Таковы противоречия “концентрационной политики” (Sammlungspolitik)^{703}.

Двуединая австро-венгерская монархия испытывала сходные затруднения. По соглашению 1867 года Австрия и Венгрия проводили общую внешнюю и оборонную политику. (На самом деле, почти все делалось вместе: на военные расходы приходилось около 96 % общего бюджета^{704}.) В виде доли ВНП совокупные государственные расходы и Австрии, и Венгрии (то есть сумма раздельных и общих расходов) выросли примерно с 11 % (в 1895–1902 годах) до 19 % (1913), ежегодно увеличиваясь примерно на 3,2 %. Однако расходы Австрии и Венгрии росли гораздо быстрее “совместных”. В 1868–1913 годах бюджет Австро-Венгрии увеличился в 4,3 раза. При этом венгерский бюджет увеличился в 7,9 раза, а австрийский — в 10,6 раза. В результате военные расходы (главная расходная статья общего бюджета) снизились. Как мы видели, в 1913 году они составляли лишь 2,8 % общего ВНП, несмотря на возросшую стоимость строительства ВМФ и аннексию Боснии и Герцеговины. Доля австрийских военных расходов уменьшилась с 24 % государственных расходов (в 1870 году) до 16 % (1910), в то время как расходы на железные дороги выросли с 4 до 27 %. Всего 12 % венгерского оборонного бюджета. В мае 1914 года австрийская социалистическая газета Arbeiter Zeitung подчеркивала:

Мы тратим на вооружение половину того, что тратит Германия. При этом валовой продукт Австрии составляет лишь шестую часть германского. Иными словами, мы расходуем на военные цели пропорционально в три раза больше, чем кайзер Вильгельм. Так стоит ли нам становиться великой державой ценою нищеты и голода?^{705}

В действительности, однако, Австро-Венгрия лишь притворялась великой державой. Роберт Музиль в романе “Человек без свойств” писал: “Тратили невероятные суммы на войско — но как раз лишь столько, чтобы прочно оставаться второй по слабости среди великих держав”[25].

Было два способа справиться с ростом расходов, и у каждого имелись серьезные политические последствия. Во-первых, доходы государственного бюджета можно было повысить, увеличив налоговое бремя. Вопрос был в том, как это сделать: при помощи косвенного налогообложения (в первую очередь в виде налогов на потребление товаров — от хлеба до пива) или же прямого (налоги на прибыль или недвижимость).

В Англии отказ от протекционизма произошел ранее (1846) и оказался более долговечным, чем где бы то ни было. В 1906 году избиратели снова не поддержали налоги на ввоз продовольствия, несмотря на попытки Чемберлена и других обосновать этот шаг с империалистической точки зрения. Таким образом, бремя неизбежно легло на плечи богачей: вопрос был в том, в какую форму облечь прямые налоги и как их взимать (единая, дифференцированная или прогрессивная шкала). В Великобритании, в отличие от большинства европейских стран, в конце XIX века уже действовал общепризнанный подоходный налог. Это великое нововведение Уильяма Питта Младшего для финансирования войны с Францией Роберт Пиль в 1842 году сделал источником поступлений в бюджет и в мирное время. (Экономист Густав Шмоллер отнюдь не шутил, когда заметил, что немцы “были бы на седьмом небе от счастья”, если бы у них был “такой универсальный источник доходов”.) К 1892 году, однако, подоходный налог снизился до 6½ пенса с фунта стерлингов[26], и поборники классического либерализма (престарелый Гладстон и др.) все еще мечтали об их отмене. Чтобы покрыть дефицит в 1,9 миллиона фунтов, вызванный в основном исполнением закона “О морской обороне” (1889), Гошен предпочел не повышать подоходный налог, а ввести новый: 1 % на имущество дороже 10 тысяч фунтов. В 1894 году Уильям Харкорт ввел полноценный налог на наследство.

Непредвиденно высокие расходы на войну с бурами (1899–1902), однако, повлекли самый заметный (до Первой мировой войны) рост прямых налогов. Так, в 1907 году Асквит увеличил налог на “пассивные” доходы (то есть на доход от инвестиций) до 1 шиллинга (12 пенсов) с фунта. (Ставка для активных — трудовых — доходов составляла 9 пенсов.) Еще два года спустя “народный” бюджет Ллойд Джорджа предполагал увеличение суммы налоговых поступлений на 8 %. Этого планировалось добиться, среди прочих мер, введением дополнительного налога на доходы выше 5 тысяч фунтов, а также увеличением на 2 пенса с фунта налога на пассивные доходы и введением налога на прирост капитальной стоимости земли^{706}. После принятия бюджетов 1907 и 1909/10 годов доля поступлений центральных органов управления от прямых налогов увеличилась до 39 %. К 1913 году поступления от прямых налогов и от таможенных сборов и акцизов составляли почти равные доли государственного дохода, и подоходный налог ежегодно приносил государству более 40 миллионов фунтов. Последний предвоенный бюджет Ллойд Джорджа предусматривал дополнительный рост налогов. Отметим, в частности, увеличение подоходного налога на 2 пенса с фунта, а также введение “сверхналога” на доходы выше 3 тысяч фунтов (прогрессивная ставка доходила до 2 шиллингов 8 пенсов с фунта) и рост налога на наследство (имущество стоимостью более одного миллиона фунтов облагалось по ставке, доходившей до 20 %)^{707}. В предвоенное время либералам удалось выработать хитроумную политику, уделяя внимание и пушкам (точнее, дредноутам), и маслу (в виде прогрессивного налогообложения и некоторых расходов на социальные нужды).

Гобсон считал, что Великобритания, увеличив налоги, сможет позволить себе иметь призывную армию численностью 1–2 миллиона человек^{708}. Однако эта позиция игнорирует глубокие политические конфликты, вызванные налогово-бюджетным курсом либералов. Как мы видели, на выборах они пообещали сократить расходы на вооружение и теперь с большим трудом могли убедить “заднескамеечников” и радикальную прессу в необходимости увеличения расходов на флот. Хотя в этой среде пользовалась популярностью идея прогрессивного налогообложения, бюджеты Ллойд Джорджа толкнули зажиточных избирателей в объятия консерваторов: “народный” бюджет пришелся не по душе не только Палате лордов. На последних перед войной всеобщих выборах (декабрь 1910 года) либералы и консерваторы получили 272 места, и правительству пришлось обращаться к лейбористам с их 42 мандатами. Поскольку консерваторы на последовавших довыборах получили 16 из 20 вакантных кресел, к июлю 1914 года перевес снизился до 12 мандатов, в то время как представители Ирландской партии заняли до 80 кресел^{709}. Это отчасти объясняет, почему бюджет 1914 года подвергся в парламенте “гильотинированию” (22 либерала воздержались, один проголосовал против) и почему следом был отвергнут налоговый законопроект, предусматривавший еще более спорные меры. Отчаянное сопротивление встретило предложение Ллойд Джорджа направить дополнительные доходы от увеличенного подоходного налога на субсидии местным властям, чтобы возместить им убытки, причиненные изменениями ставок местных налогов^{710}. Таким образом, в Англии политические трения, вызванные ростом расходов на вооружение, были менее острыми, чем на континенте, и нет повода думать, что внутриполитический кризис (того или иного рода) вынудил правительство сделать в 1914 году выбор в пользу войны^{711}.

Удивительно, но во Франции вплоть до начала войны налогообложение оставалось регрессивным. Отчасти это отражало революционную традицию, оберегавшую доходы и имущество граждан от внимания государства, предпочитавшего contributions[27] на основе предположительно объективной оценки налогового потенциала. Кроме того, принцип равенства (в налогообложении) исключал прогрессивную шкалу налогообложения. В результате “четыре старухи” (поземельный налог, налог на прибыль, налог на движимое имущество и налог на двери и окна) приносили суммы, имевшие все меньшее отношение к фактическим доходам и состояниям. Введение в 1872 году налога на доход от ценных бумаг стало редким новшеством. Почти весь XIX век французская буржуазия платила налогов меньше, чем могла, и до войны расходы бюджета финансировались в первую очередь благодаря косвенному налогообложению. Накануне войны пошлины (возвращенные в 1872 году после всего двенадцати лет политики фритредерства) давали лишь около 18 % налоговых сборов, а налоги на потребление (в первую очередь соли, напитков и табака, торговлю которыми монополизировало государство) — целую треть. Вторым из основных источников дохода служили различные виды гербового сбора, которым облагались мелкие сделки (около 1/4 объема налоговых поступлений в 1913 году). Прямые налоги в 1913 году приносили всего 14 % поступлений^{712}. Все попытки модернизировать налог на прибыль парламентская оппозиция последовательно сводила на нет (в 1896, 1907 и 1911 годах). Лишь перед самой войной правительству удалось преодолеть сопротивление оппозиции. В марте 1914 года прежние налоги на доходы были пересмотрены, и в июле 1914 года — наконец введен всеобщий налог на совокупный годовой доход, превышающий 7 тысяч франков. Хотя этот налог взимали по двухпроцентной базовой ставке, по сути, он был прогрессивным. Кроме того, было введено пять дополнительных налогов на доходы (impôts cédulaires sur les revenus), аналогичных по действию английским (охватывающим различные их виды)^{713}. Осуществление этой реформы стало возможным в равной степени благодаря введению Пуанкаре пропорциональной избирательной системы и последовавшему ослаблению позиций Радикальной партии, а также ухудшению международного положения. Начало войны, однако, привело к тому, что указанный налог не вводили до января 1916 года.

Российское государство в еще большей степени полагалось на косвенное налогообложение: прямые налоги давали лишь небольшую долю поступлений (в 1900–1913 годах — около 7 %). Противодействие представленных в Государственной думе деловых кругов означало, что налога на прибыль не будет. Таким образом, государственные расходы оплачивались преимущественно из прибыли казенных предприятий (чистая сумма поступлений от железных дорог в 1913 году составила около 270 миллионов рублей), а также налогов на потребление предметов первой необходимости, например керосина, спичек, сахара и водки. Важнейшим из налогов на потребление, несомненно, являлся акциз на водку и спирт, торговлю которыми государство монополизировало в конце девяностых годов XIX века. Чистый объем налоговых поступлений от казенной винной монополии примерно в 2,5 раза превышал таковой от эксплуатации казенных железных дорог, а валовая сумма поступлений от винной монополии (900 миллионов рублей в 1913 году) составляла более 1/4 государственных доходов. Историк экономики Александр Гершенкрон справедливо отметил, что суммарное налоговое бремя увеличилось с 12,4 % национального дохода на душу населения (1860) до 16,9 % (1913). Однако он ошибся в том, что это негативно сказалось на уровне жизни. Напротив, отмечалось увеличение дохода от налогов на потребление^{714}.

В Германии положение осложнялось наличием федеративной системы. Союзные государства фактически пользовались монополией на прямое налогообложение, и попытки Бисмарка изменить расстановку сил в пользу имперского центра неизменно проваливались^{715}. На самом деле имперский центр осуществлял чистые трансферты союзным государствам: в девяностых годах XIX века они составляли в среднем 350 миллионов марок в год. Хотя союзные государства (и муниципалитеты) могли модернизировать свою налоговую систему путем введения налогов на прибыль^{716}, в девяностых годах имперский бюджет по-прежнему почти целиком зависел от старых акцизов и ввозных таможенных пошлин (они приносили 90 % доходов). По словам Бюлова (вторившего Бисмарку), центральное правительство напоминало “бродягу, совершенно нежеланного гостя, который в поисках пропитания упрямо колотит в двери [союзных] государств”^{717}. Таким образом, имперский центр был сильно ограничен в финансировании себя (и, следовательно, армии и флота) за счет косвенных налогов. Таким образом, пошлины росли по мере увеличения военных расходов, но социал-демократы настолько успешно эксплуатировали недовольство населения по поводу “дорогого хлеба” из-за “милитаризма”, что правительство вскоре было вынуждено рассмотреть введение налогов на имущество на федеральном уровне. Вопреки предположениям консерваторов, увеличение расходов на армию и флот было на руку СДПГ, сделавшейся, по сути, партией тех, кто страдал от регрессивного налогообложения^{718}. На правом политическом фланге, напротив, экономические интересы шли вразрез с партийными, и состав коалиций менялся. Так, многие из деловых групп (например, Союз промышленников), в 1912 году поддержавших введение прямого налога, в 1913 году сочли итог чересчур прогрессивным. Еще важнее то, что одновременно шли дебаты по конституционным вопросам между партикуляристами и сторонниками централизации империи, а также между защитниками монарших прерогатив и сторонниками расширения полномочий парламента. В этих условиях экономические интересы нередко переплетались с конституционными вопросами. Наконец, в этом споре были поставлены под вопрос исторически сложившиеся фундаментальные позиции партий (антипруссачество Партии католического Центра, антимилитаризм СДПГ, антисоциализм национал-либералов и “государственничество” Консервативной партии). Таким образом, история германской внутренней политики до 1912 года во многом характеризуется бюджетным тупиком. Союзные государства отвергали призывы имперского правительства делиться своими доходами от прямых налогов. Министерство финансов тщетно пыталось контролировать расходы конкурирующих ведомств. Все чаще правительство было вынуждено обсуждать финансовые вопросы с рейхстагом. А парламентские партии расходились во мнениях по налоговым вопросам. Ошеломляющая победа социал-демократов на выборах 1912 года и последовавшее введение двух прямых налогов для финансирования военного закона 1913 года нередко расцениваются историками как ярчайшие свидетельства этой тупиковой ситуации. При этом мнения о том, наступил ли для Германской империи “переломный момент”, избрала ли она “тупиковый путь” или оказалась в “латентном кризисе”, расходятся^{719}. Конечно, к выборам 1912 года обстановка изменилась: показательно, что депутат от СДПГ охарактеризовал ситуацию как “великое выступление народа против увеличения косвенных налогов”^{720}. Национал-либералы даже присоединились к Партии католического Центра, леволиберальной Прогрессивной партии и СДПГ, призывавшим к введению к апрелю 1913 года федерального “налога на все виды собственности” (резолюция Бассермана — Эрцбергера, названная так по именам лидеров Национал-либеральной партии и Партии Центра). Национал-либералы решились даже поддержать резолюцию СДПГ о том, что новый налог нужно вводить ежегодно, а также резолюцию прогрессистов за сокращение налога на сахар и их же призыв к принятию законопроекта 1909 года об увеличении налога на наследство^{721}. Второй заметной переменой стала готовность Партии Центра и социал-демократов одобрить увеличение ассигнований на военные нужды. Что касается Партии Центра, то показательно превращение Маттиаса Эрцбергера из противника колониальных трат в сторонника расходов на ВМФ, а в случае социал-демократов перемену можно проиллюстрировать следующим осторожным заявлением 1912 года: “Мы, социал-демократы, как и прежде, не проголосуем за выделение на военные цели ни денег, ни людей. Однако если… мы убедимся, что косвенный налог может быть заменен прямым, то мы желаем проголосовать за такой прямой налог”. События 1913 года также можно рассматривать как кульминацию битвы за уменьшение финансовой зависимости имперского центра от союзных государств. Конечно, Бетман-Гольвег не сомневался, что резолюция Бассермана — Эрцбергера повысила политические ставки. Союзные государства оказались перед выбором: согласиться на предложенный правительством имперский налог на прирост капитала (Vermögenszuwachssteuer) или

На это министр финансов Пруссии (после консультаций с лидерами консерваторов) возразил, что отмена монополии союзных государств на прямое налогообложение явится “губительным шагом по пути к парламентаризму”: важно, чтобы “Пруссия оставалась Пруссией”. Категоричнее высказался саксонский король Фридрих Август III, усмотревший в налоге на прирост капитала орудие “унитаризма”. Когда мера была наконец одобрена (вопреки голосованию представителей Саксонии в бундесрате и с помощью национал-либералов и социал-демократов в рейхстаге), страсти не улеглись. По словам консерватора графа Вестарпа, Германская империя вступила на путь превращения в “демократическое унитарное государство”. Оппозиционные партии объявили случившееся “разгромом при Филиппах” и (с горькой иронией) “концом света”^{722}.

Считается, что этот внутриполитический кризис убедил правящие элиты Германской империи в необходимости войны как способа убежать от наступающей социал-демократии^{723}. Как мы видели, Бетман-Гольвег не учитывал в расчетах этот фактор. Но нельзя сказать, что дебаты 1908–1914 годов по поводу финансов вовсе не имеют отношения к войне. Их подлинная роль, возможно, как раз заключается в их финансовой незначительности: почти ничего существенного достигнуто не было. Военный закон предусматривал единовременное выделение 996 миллионов марок и дополнительные ежегодные ассигнования в среднем в объеме 194 миллиона марок, с дополнительной нагрузкой до 512 миллионов марок на бюджет 1913 года. Первоначальный правительственный законопроект предполагал следующие источники финансирования указанных расходов. Новые гербовые сборы при регистрации уставов фирм и оформлении страховых свидетельств должны были обеспечить рост доходов с 22 до 64 миллионов марок в год. Расширение права государства на принудительное отчуждение частной собственности принесло бы 5–15 миллионов марок в год. Единовременный взнос на оборону (оплаченный благодаря 0,5-процентному сбору со всего имущества стоимостью более 10 тысяч марок и 2-процентному — на доходы свыше 50 тысяч марок) должен был быть собран в три приема (374 миллиона марок и дважды по 324,5 миллиона марок). Налог на прирост капитала взимался по прогрессивной шкале (десять категорий): с 0,6 % (на доходы 25–50 тысяч марок) до 1,5 % на доходы более 1 миллиона марок (планируемый ежегодный доход — 82 миллиона марок). Все эти шаги отнюдь не означали революцию в германских финансах^{724}. Спор в бюджетной комиссии касался в основном дифференцированного подхода к отдельным экономическим группам, а не абсолютного уровня доходов и расходов. Более того, результат оказался политически неоднозначным. Принятие оборонного и финансового законопроектов продемонстрировало глубину партийных разногласий, а не означало окончательную победу прогрессивной коалиции над силами реакции^{725}. Вслед за мизерным политическим успехом — принятием прямого имперского налога (точнее, трех налогов — учитывая, что взносы на оборону теоретически могли быть повторены) — последовала реакция, когда консерваторы перегруппировались (хотя значение этой перегруппировки историки иногда преувеличивают)^{726}. Например, Кер ошибочно указывал, что доходы имперского бюджета в 1912–1913 годах быстро росли и, если бы довелось, “милитаристски настроенные и феодализированные” депутаты рейхстага приняли бы программу, предусмотренную “Большим меморандумом” Людендорфа^{727}. В высшей степени сомнительно, что правительство смогло бы заручиться поддержкой большинства депутатов для неизбежного в этом случае повышения налогов.

Австро-Венгрия испытывала сходные затруднения. Общий (в основном оборонный) бюджет двуединой монархии финансировался за счет совместных поступлений от таможенных доходов и дополнительных отчислений каждого из двух государств. Остальные публично-властные функции финансировались или королевствами, или подчиненными им союзными государствами и муниципалитетами. Считается, что венгры несли совместные расходы в меньшей мере, чем должны были, но это верно лишь отчасти. Во-первых, австрийские земля (Länder) и королевство (Königreiche) платили около 70 %, а венгерская Länder — 30 %. По новому соглашению (1907) доля Австрии снизилась до 63,6 %, а Венгрии, напротив, возросла до 36,4 %. Это в целом соответствовало долям населения двух государств (на Венгрию приходилось около 40 % населения двуединой монархии). Тем не менее современники считали, что Австрия платит чрезмерно много. Согласно одной оценке, в 1900 году на общую казну приходилось около 14,6 % австрийского бюджета и лишь 9,5 % венгерского. Гораздо важнее представляется зависимость обоих государств (отдельно и вместе) от косвенных налогов. Главным источником общих доходов служили таможенные сборы (25 % в 1913 году). В Австро-Венгрии прямое налогообложение приносило лишь 13 % доходов бюджета.

Иными словами, из-за отсутствия должного налога на прибыль все континентальные государства испытывали нехватку средств, и для финансирования расходов (в том числе военных) им фактически приходилось полагаться на регрессивные налоги. Государственное устройство Германии и Австро-Венгрии, однако, порождало и другие препоны на пути совершенствования системы. Особенно важное значение имели разногласия центральных и региональных органов управления в рамках федеративной системы.

Другой источник средств для дорожающей внутренней и внешней политики — это, разумеется, заимствования. Как показано в таблице 14, одни страны пользовались этой возможностью охотнее, чем другие. И Германия, и Россия накопили после 1887 года крупный государственный долг. Тем не менее после перехода России [в 1897 году] на золотой стандарт курс рубля в стерлинговом выражении повысился, и ее внешний долг в 1890–1913 годах вырос лишь на две трети. В то же время объем государственного долга Германии увеличился более чем вдвое. Франция (в абсолютном выражении) также много занимала, хотя уже имела больше долгов, чем Германия (отсюда меньший рост ставок). Великобритания на этом фоне представляла собой необычную картину: в 1887–1913 годах объем ее государственного долга уменьшился. Этот успех тем более впечатляющ, если помнить, что Англо-бурская война (1900–1903) привела к дополнительным заимствованиям на сумму 132 миллиона фунтов.

Таблица 14. Государственный долг европейских стран, исчисленный в национальной валюте и фунтах стерлингов (1887–1913 гг.)

прим. “Германия” = имперский центр + союзные государства.

* Увеличение доли дано в стерлинговом выражении.

источники: Schremmer, Public Finance, p. 398; Mitchell and Deane, British Historical Statistics,

pp. 402f; Hoffmann el al., Das Wachstum der deutschen Wirtschaft, pp. 789f; Apostol, Bernatzky

and Michelson, Russian Public Finances, pp. 234, 239.

Повторюсь: беспрецедентный экономический рост не обернулся непосильным бременем. Более того, во всех четырех рассмотренных случаях совокупная задолженность в отношении к чистому национальному продукту сокращалась (табл. 15).

Таблица 15. Государственный долг европейских стран в виде доли чистого национального продукта (1887–1913 гг.)

прим. “Германия” = имперский центр + союзные государства.

источники: Schremmer, Public Finance, p. 398; Mitchell and Deane, British Historical Statistics,

pp. 402f; Hoffmann el al., Das Wachstum der deutschen Wirtschaft, pp. 789f; Apostol, Bernatzky

and Michelson, Russian Public Finances, pp. 234, 239; Hobson, Wary Titan, pp. 505.

У английского правительства имелась несравненная система заимствований, восходящая к XVIII веку. В отличие от ведущих стран континентальной Европы, Англия пережила эпоху войн (кульминация которой пришлась на Ватерлоо) без дефолта по своим облигациям и без обмана держателей государственных обязательств путем разгона инфляции (в этом был смысл решения в 1819 году вернуться к золотому стандарту). До 1873 года государственный долг Великобритании существенно превышал долг континентальных стран. Он был более чем в десять раз больше налоговых поступлений; а расходы на его обслуживание в 1818–1855 годах составляли около 50 % бюджетных расходов^{728}. Это заставило английских политиков избегать новых заимствований, и когда во время Англо-бурской войны они были вынуждены занимать, им стало не по себе. Эдвард Гамильтон из Министерства финансов заявил Асквиту в 1907 году: “Сумма денег, которую может собрать государство, небезгранична. Во время войны с бурами мы все считали иначе, но теперь знаем, что тогда существенно подорвали свой кредит заимствованиями”^{729}.

В действительности, однако, рынок консолей (аналог нынешних “золотообрезных” ценных бумаг) мало вырос с двадцатых годов XIX века. Викторианские политики настолько умело ограничивали государственные заимствования, что общая номинальная стоимость государственного долга снизилась примерно с 800 миллионов фунтов (в 1815 году) примерно до 600 миллионов фунтов (сто лет спустя). Для истории финансового менеджмента XIX века это почти уникальный случай. Накануне Первой мировой войны государственный долг Великобритании в отношении к национальному доходу достиг исторического минимума — всего 28 %: это гораздо ниже показателей остальных великих держав. Совокупная задолженность лишь в три раза превышала совокупный доход, а обслуживание долга составляло менее 10 % совокупных расходов. Кроме того, британский рынок ликвидных средств был крупнейшим на планете и самым развитым. Рынком управлял Банк Англии и неофициальная элита частных и акционерных банков, поэтому краткосрочное заимствование также было делом довольно простым.

Государственный долг Франции по современным меркам был удивительно велик. С 1887 года он вырос почти на 40 % и в 1913 году составлял около 86 % национального дохода. (Это самый высокий показатель среди великих держав.) Обслуживание государственного долга составляло наибольшую долю расходов центральных органов управления^{730}. Это выдает французскую привычку (вне зависимости от политических перемен) сводить бюджет с дефицитом. Бюджет на протяжении XX века оказывался сбалансированным всего несколько раз, и долг (еще в 1815 году относительно небольшой) неуклонно рос. Крупный государственный долг был по вкусу французским вкладчикам, привязавшимся к вечной ренте (rentes perpétuelles) — правительственным долговым обязательствам с бесконечно большим сроком. Они питали к ренте привязанность даже более сильную, чем вошедшие в поговорку английские вдовы и сироты с их консолями. Налоговые льготы приучили французов ссужать правительство на долгий срок под невысокий, зато гарантированный процент. Неслучайно экономисты выделяют класс рантье, характерный для Франции XIX века.

Во второй половине XIX века суммарный государственный долг России в номинальном выражении также резко вырос. В 1886–1913 годах он удвоился (с 4,4 миллиарда до 8,8 миллиарда рублей). Однако это (вопреки мнению Кахана, будто широкое привлечение государством заемных средств для финансирования тяжелой промышленности ведет к “вытеснению” частных инвестиций) не увеличивает бремя^{731}. Российская экономика развивалась так быстро, что внешний долг страны накануне Первой мировой войны уменьшился примерно с 65 до 47 % национального дохода. Более того, в России пропорция общей задолженности к налоговым поступлениям была меньше (2,6 к 1), чем во Франции (6,5 к 1) или Великобритании (3,3 к 1). На обслуживание государственного долга в 1900–1913 годах приходилось около 13 % расходов центральных органов управления (чуть меньше, чем в Англии)^{732}. Нет никаких признаков вытеснения частных инвестиций государственными: доля государственных облигаций на российском рынке капитала снизилась с 88 % (1893 год) до 78 % (1914 год). Очень большая доля государственного долга России находилась в руках иностранцев, не готовых инвестировать в частные российские компании^{733}.

Немцы следовали принципу науки о финансах (Finanzwissettschaft), гласящему, что не только чрезвычайные расходы (например, на ведение войны), но и производительные расходы (наподобие инвестиций в государственные предприятия) следует оплачивать не из текущих поступлений, а из заемных средств. Убежденность в том, что строительство германского ВМФ в мирное время “принесет выгоду”, оправдывало расходы на программу Тирпица^{734}. Наряду с увеличением ежегодных расходов на флот с 86 миллионов марок (1891–1895 годы) до 228 миллионов марок (1901–1905 годы), государственный долг Германской империи вырос с 1,1 миллиарда до 2,3 миллиарда марок^{735}. В 1901–1907 годах в среднем около 15 % своих ординарных и экстраординарных доходов Германская империя получала от заимствований. В 1905 году более 1/5 доходов пришлось на этот источник^{736}. Стоимость обслуживания государственного долга росла пропорционально расходам имперского бюджета, и это порождало протесты против “закабаления масс в пользу кредиторов государства”^{737}. Более того, постоянный дефицит имперского бюджета привел к увеличению (с 4 до 9 %) доли краткосрочных обязательств в структуре общей задолженности.

Положение немцев осложняло и то, что заимствования имперского центра сопровождались огромным ростом заимствований союзных государств и муниципалитетов. Фактически на рынке капитала конкурировали заемщики трех уровней. В 1890 году задолженность империи составляла 1,3 миллиарда марок: немногим больше, чем долг муниципалитетов (1 миллиард марок). Совокупная задолженность союзных государств достигала 9,2 миллиарда марок, и около 2/3 ее приходилось на Пруссию. Это могло быть мерой вытеснения частных заемщиков. В 1896–1913 годах объем облигационных займов государственного сектора вырос на 166 % (частного сектора — всего на 26 %). После 1901 года займы государственного сектора составляли в среднем 45–50 % номинальной стоимости всех обращавшихся на бирже ценных бумаг^{738}. К 1913 году общий долг государственного сектора достиг 32,8 миллиарда марок, причем чуть более его половины составляла задолженность союзных государств (16 % приходилось на имперский центр, а остальное на муниципалитеты)^{739}. В отличие от Великобритании и Франции, Германия нуждалась в иностранных деньгах для удовлетворения нужды государственного сектора в кредитах. Почти 20 % государственного долга в 1913 году находилось в руках зарубежных инвесторов.

Современников тревожило это положение. И все же важно объективно оценивать внешний долг Германии. Государственный долг накануне войны составлял примерно 60 % ВНП. Увеличившееся бремя его обслуживания в 1913 году составляло 11 % государственных расходов. Если сопоставить долг центральных органов управления трех стран Антанты с суммарной задолженностью центральных органов управления Германской империи и ее субъектов (табл. 15), то последняя окажется ниже, чем в России и Франции.

В Австро-Венгрии также страшились грядущей налогово-бюджетной катастрофы. В конце восьмидесятых годов XIX века Гольштейн докладывал в Берлин: “Несмотря на то, что все новые налоги, направленные на сбалансирование бюджета, остаются благим пожеланием, они охотно продолжали делать долги”^{740}. Экономист Ойген фон Бем-Баверк настаивал, что двуединая монархия “живет не по средствам”. И, разумеется, австрийцев раздражало, что венгры платят меньше. Ежегодные отчисления Венгрии на обслуживание общего долга составляли фиксированную сумму — 2,9 миллиона, а западной части страны оставалось нести бремя новых долгов. Впрочем, и эти временные трудности были преодолены. На самом деле государственный долг в 1913 году не превышал 40 % национального дохода. В сравнении с периодом до 1867 года это невероятная умеренность. Обслуживание государственного долга в 1907 году составляло всего 14 % расходов Австрии — по сравнению примерно с 33 % в пятидесятых — шестидесятых годах XIX века^{741}.

Таким образом, влияние гонки вооружений на государственные кредиты было относительно очевидным: внешний долг в реальном выражении снижался. Тем не менее современников тревожило абсолютное увеличение объема государственных заимствований. Дело в том, что оно, как казалось, вело к увеличению стоимости обслуживания государственного долга — если исходить из стоимости (или доходности) государственных облигаций.

В XIX веке международный рынок облигаций превратился в чрезвычайно чувствительный аппарат для оценки экономических и политических настроений капиталистов. К началу XX века рынок облигаций характеризовался колоссальной оборачиваемостью инвестированного капитала, в основном сбережений западных элит. Кроме того, учитывая еще их непропорционально большое политическое влияние в то время, конъюнктурные колебания заслуживают гораздо большего внимания, чем ему обычно уделяют историки. Это был довольно эффективный рынок: к 1914 году индивидуальных игроков и организаций, торгующих облигациями, стало довольно много, а затраты по сделкам сделались сравнительно невелики. Более того, благодаря прогрессу международной связи (особенно телеграфу) этот рынок стремительно реагировал на новости политики. В удешевлении государственных облигаций (или росте их доходности) примерно после 1890 года (табл. 16) многие усматривали признак фискальной “перенапряженности”.

Главной причиной снижения стоимости облигаций в действительности являлся резкий рост инфляции. Это явление было вызвано увеличением производства золота и, что еще важнее, стремительным развитием банковского посредничества, которое активизировало использование бумажных денег и безналичных платежей (особенно межбанковского клиринга). Современники, однако, усматривали в росте доходности государственных облигаций своего рода рыночный протест против слабой налогово-бюджетной политики. Но это справедливо лишь с той точки зрения, что конкуренция государственного и частного секторов на рынке облигаций взвинчивала стоимость заимствований в целом (в Германии это было проще). Тем не менее обвинения в фискальной невоздержанности постоянно звучали и слева, и справа в адрес большинства правительств, даже английского. Как показано в таблице 17, рост доходности облигаций был явлением повсеместным. Интереснее, однако, тот факт, что налицо разность (“разрыв”) в доходности облигаций разных стран. Эта разность отражала рыночные оценки не только налогово-бюджетной политики, но и внутренней и внешней политики в целом: связь между риском революции, войны и неплатежеспособностью традиционно тесная. Вероятно, поэтому (учитывая опыт 1904–1905 годов и проблемы более общего характера, обусловленные экономической и политической “отсталостью” страны) в России в сравнении с другими великими державами инвестиции считались более рискованными. Интереснее следующее: заметен разрыв между уровнем доходности очень похожих германских и английских, а также французских государственных облигаций. Это обстоятельство невозможно объяснить с точки зрения больших требований частного сектора германской экономики на берлинском рынке капитала, так как речь идет о лондонском курсе (и вообще инвесторы, как правило, выбирали между долговыми обязательствами правительств, а не между обязательствами промышленных предприятий и государственными облигациями). Таким образом, инвесторы считали кайзеровскую Германию в финансовом отношении слабее ее западных конкурентов.

Таблица 16. Котировки государственных облигаций крупнейших европейских стран (ок. 1896–1914 гг.)

прим. Для 1913 года цена облигаций с 2,5-процентной доходностью исчислена исходя из доходности 2,75.

источник: Economist (приведены еженедельные заключительные цены).

Котировки государственных облигаций, еженедельно и ежемесячно публиковавшиеся в финансовых изданиях вроде Economist, позволяют детально изучить колебания. По историческим причинам номинальная процентная ставка по долговым обязательствам великих держав изменялась: почти весь XIX век английские консоли приносили 3 %, однако в 1888 году ставка сократилась до 2,75 %, а в 1903 году — до 2,5 %. К девяностым годам XIX века ставка по германским и французским облигациям составляла 3 %, российским — 4 % (по займам, размещенным после революции 1905 года, — 5 %). Инвесторов-современников, как правило, сильнее интересовали доходность облигаций и колебания цены спроса, в первую очередь зависящие от ожиданий касательно платежеспособности того или иного государства. Для наглядности я решил пересчитать (при помощи коэффициента доходности) стоимость облигаций ведущих держав, если бы ставка по всем этим бумагам составляла 3 %. На рис. 6 показан рассчитанный таким образом среднемесячный курс английских консолей в 1900–1914 годах. Рис. 7 показывает еженедельную цену при закрытии рынка французских, германских и российских облигаций в тот же период, причем цена российских бумаг соответственно пересчитана.

Таблица 17. Доходность государственных облигаций ведущих стран (1911–1914 гг.)

источник: Economist (приведены среднемесячные цены на Лондонской бирже).

Следует подчеркнуть, что курс германских государственных облигаций был значительно ниже (в среднем на 10 %) английских и французских. Хотя дело может быть отчасти в формальных различиях, разрыв цен государственных облигаций нагляднее всего демонстрирует презюмируемый риск вложений в германские долговые обязательства в сравнении с английскими. Разрыв цен германских и российских государственных облигаций также показателен. Как и следовало ожидать, он заметно увеличился в период Русско-японской войны (1904–1905) и затем революции, однако к 1910 году стал меньше разрыва между французскими и германскими долговыми обязательствами. Но не только Великобритания и Франция в глазах инвесторов представляли собой более надежных по сравнению с Германией заемщиков. Некоторое время вскоре после отставки Бюлова 4-процентные облигации Германской империи котировались даже ниже 3,5-процентных итальянских бумаг^{742}.

Рисунок 6. Среднемесячный курс британских консолей, рассчитанный исходя из трех-процентной доходности (1900–1914 гг.)

источник: Accounts and Papers of the House of Commons, vols. li, xxi.

Рисунок 7. Еженедельные заключительные цены французских (вверху), германских (посередине) и российских (внизу) государственных облигаций, рассчитанные исходя из трехпроцентной доходности (1900–1914 гг.)

источник: Economist.

Современники, конечно, видели это. В 1909–1910 годах, когда выпуск облигаций Пруссии и Германской империи на общую сумму 1,28 миллиарда марок не был встречен ажиотажем на бирже, многие решили, как и министр финансов Адольф Вермут, что “финансовое вооружение” страны не соответствует боевому^{743}. Проблема роста доходности германских облигаций особенно тревожила Макса Варбурга и других международных банкиров^{744}. В 1903 году Варбург (по настоянию Бюлова) попытался завести на эту тему разговор с кайзером, однако тот отмахнулся и уверенно заявил, что “русские первыми вылетят в трубу”^{745}. В 1912 году Варбург подготовил для Всегерманского банковского съезда доклад “Подходящие и неподходящие способы увеличить цену государственных облигаций”^{746}, а в следующем году экономист Отто Шварц возразил кайзеру, заявив, что германские финансы слабее российских^{747}. Это заметили и за рубежом. То обстоятельство, что “германские трехпроцентные облигации встали на 82”, а “бельгийские — на 96”, предоставило Норману Энджеллу один из главных доводов за экономическую нерациональность милитаризма^{748}. А высокая доходность германских облигаций займа 1908 года кое-кого в Сити навела на мысль, что этот новый заем является, по сути, военным^{749}.

Относительная финансовая слабость Германии и Австро-Венгрии имела очень важные последствия для истории, поскольку сказалась на военных расходах. Как мы видели, прусские консерваторы в Военном министерстве сопротивлялись быстрому увеличению численности германской армии. Но даже если Людендорфу и позволили бы ввести почти всеобщую воинскую повинность, неясно, насколько эта мера была осуществима с финансовой точки зрения. На германский оборонный бюджет ограничения накладывало противодействие финансовой централизации в рамках федеративной системы, сопротивление депутатов рейхстага повышению налогов, а также недоступность заемных средств без увеличения разницы в доходности государственных облигаций Германии и ее западных соперников. Казалось, Германская империя обречена проиграть финансовую “гонку вооружений”. Она не могла снизить долю органов управления союзных государств и муниципалитетов в совокупном доходе, не могла получать сопоставимые доходы ни от прямых налогов (как Великобритания), ни от косвенных (как Россия) и, кроме того, была лишена доступа к дешевым кредитам, которым располагали англичане и французы.

Современники это хорошо понимали. “Какой прок от рвущейся в бой армии и готового к войне флота, если наши финансы расстроены?” — вопрошал главный знаток германских финансов Вильгельм Герлоф^{750}. Бюлов рассуждал о необходимости “убеждать немецкий народ в том, что в моральном и материальном отношении [финансовая] реформа представляет собой вопрос жизни и смерти”^{751}. Печатный орган Германского союза обороны Wehr соглашался: “Тому, кто желает жить в мире, необходимо нести бремя, платить налоги: без этого ничего не выйдет”^{752}. Таков главный вывод, сделанный Бернгарди в книге “Современная война”. Это призыв к финансовой реформе, призванный повлиять на политические споры 1912 года:

Так считали не только военные. Глава Рейхсбанка Рудольф Хафенштайн не менее откровенно высказывался о финансовой подоплеке политики сдерживания. “Мы сможем сохранить мир лишь в том случае, — объявил он 18 июня 1914 года, — если будем сильны не только в военном, но и в финансовом отношении”. В этом заявлении не готовность к войне, а ровно противоположное: Хафенштайн не считал Германию сильной в финансовом отношении страной^{754}. Политические препятствия казались непреодолимыми. “У нас есть люди и деньги, — сокрушался глава Германского союза обороны Август Кейм, — и недостает лишь решимости поставить и то и другое на службу Отечеству”^{755}. Проблема была очевидна и социал-демократам. “Одни требуют больше кораблей, другие — больше солдат, — отзывался Даниэль Штюклейн. — Вот если бы учреждались организации, видевшие своей целью изыскание необходимых для всего этого денег”^{756}. Правительство оказалось перед выбором. “Нынешнее финансовое бремя и так слишком тяжело для экономики, — писал в 1913 году чиновник из прусского Военного министерства, — так что [дальнейшая] агитация лишь пойдет на пользу социал-демократам”^{757}. Вероятно, это Варбург и имел в виду, когда предупреждал в ноябре 1908 года: “Если мы и впредь будем придерживаться нынешней налогово-бюджетной политики… то в один прекрасный день обнаружим, что способны лишь компенсировать ущерб при максимальном напряжении… Если мы вообще окажемся на это способны”^{758}. В следующем году его друг Альберт Баллин выразил опасение, что “новая финансовая реформа” приведет к “очень серьезному повороту” во внутренней политике^{759}. Удивительно, но настоящей причиной налогового “стопора” была Консервативная партия. По иронии, барон Оттомар фон дер Остен-Сакен и фон Рейн поддерживал введение всеобщей воинской повинности, одновременно сопротивляясь обуржуазиванию офицерского корпуса и налогообложению юнкерских поместий^{760}.

Фискальный тупик означал и стратегический. В 1912 году издательство Ostdeutsche Buchdruckerei und Verlaganstalt напечатало листовку, озаглавленную так: “Лишает ли Германию ее финансовое положение возможности вполне использовать свою всенародную мощь — свою армию?”^{761} (Ответ был: да.) “Мы просто не в состоянии состязаться в постройке дредноутов с гораздо более богатыми англичанами”, — сетовал Баллин^{762}. К 1909 году сам кайзер признал, что “в условиях нехватки средств… обоснованные требования «фронта» придется оставить без удовлетворения”^{763}. Даже Мольтке видел здесь проблему. В декабре 1912 года он заметил: “Противник вооружается энергичнее нас, поскольку у нас не хватает денег”^{764}. В том же месяце кайзер заявил: “Немцы готовы принести любую жертву… Народ понимает, что неудача в войне обойдется гораздо дороже того или иного налога”. Он не сомневался “в готовности населения отдать все [что попросят] на военные цели”^{765}. В этом фундаментальный парадокс кайзеровского периода: несмотря на все внешние признаки того, что германская культура была милитаристской, Вильгельм II ошибался.

Слабость германских финансов была очевидной. Хотя до 1914 года английскую прессу время от времени тревожил промышленный и торговый подъем Германии, сведущие современники понимали, что финансовая мощь империи менее впечатляюща. В ноябре 1909 года Черчилль (в то время президент Торговой палаты) указывал, что “усугубляющиеся трудности со сбором денег… оказываются необыкновенно действенными” в качестве “препятствия для увеличения германского флота”. Меморандум Черчилля содержит столь верную оценку положения Германии, что мы приводим его целиком:

Финансовую слабость Германии видел не только Черчилль. Еще в апреле 1908 года Грей заявил, что “в следующие годы финансовое положение Германии будет очень трудным и это даст сдерживающий эффект”. Граф Меттерних, германский посол в Лондоне, прямо указал Грею на внутриполитическое “сопротивление” тратам на ВМФ в следующем году^{767}. Гошен, английский посол в Берлине, отметил “ропот” в немецком обществе против расходов на ВМФ в 1911 году и со скепсисом воспринял заявление кайзера, опровергшего “бытующее за рубежом представление, будто у Германии нет денег”^{768}. Когда принимали военный закон 1913 года, Гошен указал, что “все классы были бы рады переложить финансовое бремя на плечи на чужие плечи”^{769}. В марте 1914 года Артур Николсон предположил даже, что “если Германия не готова приносить финансовые жертвы во имя военных целей, дни ее гегемонии в Европе сочтены”^{770}.

Подобного мнения придерживались те в Сити, кто был хорошо знаком с обстановкой в Германии. Лорд Ротшильд быстро разглядел пределы возможного для немцев. В апреле 1906 года, когда на рынке был размещен еще один имперский заем, он отметил: германскому правительству “очень нужны деньги”^{771}. От Ротшильда не укрылось, что затруднения, которые Рейхсбанк испытывал во время международного финансового кризиса 1907 года, были во многих отношениях серьезнее, чем то, что испытал Лондон, и усугубились краткосрочными заимствованиями государства^{772}. Особенно Ротшильда удивило вот что: немцам приходилось продавать государственные облигации на зарубежных рынках — а к этому в мирное время не прибегала ни Великобритания, ни Франция^{773}. Впечатление о “перенапряженности” Германской империи подтвердил выпуск в апреле 1908 года облигаций крупного прусского займа и имперский бюджетный дефицит^{774}. Неудивительно, что и Ротшильды, и Варбурги ожидали, что германское правительство стремится к заключению договора об ограничении военного кораблестроения^{775}. Агадирский кризис (1911) подчеркнул уязвимость берлинского рынка для оттока иностранного капитала^{776}. Итак, банкирам Германия казалась не сильной, а слабой.

Американский дипломат Джон Лейшмен (еще один иностранец, точно оценивший значение военного закона 1913 года) писал:

При этом Лейшмен опасался, что “могущественная военная партия” способна “втянуть страну в войну вопреки мирным усилиям правительства и менее одаренный и дальновидный монарх, нежели нынешний германский император, при некоторых обстоятельствах может оказаться не в состоянии сопротивляться давлению партии войны…”^{777} В феврале 1914 года американский посол Уолтер Пейдж предупредил Государственный департамент:

Примерно в это время ему на глаза попалась статья в берлинской газете, “автор которой призывал немедленно начать войну, поскольку нынешнее положение Германии благоприятнее, чем вскоре окажется”^{778}.

И здесь была проблема. По словам Черчилля, германское правительство вместо того, чтобы стараться “смягчить ситуацию в стране”, могло увидеть “выход из нее во внешней авантюре”. Ротшильды также понимали, что финансовые ограничения могут подтолкнуть германское правительство к агрессивной внешней политике, даже под угрозой “новых крупных расходов на сухопутные и военно-морские силы”^{779}. Лидер социал-демократов Август Бебель, выступая в декабре 1911 года в рейхстаге, говорил, по сути, о том же:

Это очень проницательный взгляд. Недаром Мольтке заявил в марте 1913 года, что “все усложнилось настолько, что война покажется избавлением от избытка вооружений, финансового бремени, политических дрязг”^{781}.

Теперь уже немодно рассуждать о внутриполитических причинах Первой мировой войны^{782}. Тем не менее, вероятно, можно по-прежнему говорить о них (или даже о приоритете внутренней политики) в ином смысле. Обусловленные внутриполитической обстановкой финансовые ограничения военного потенциала Германии стали одним из факторов (возможно, главным фактором), учтенных германским Генштабом в 1914 году.

Могло ли у Германии быть больше денег? Подсчеты показывают, что экономически (но не политически) это было возможно. Военный закон 1913 года предполагал увеличение численности армии на 117 тысяч человек. На это предполагалось потратить 1,9 миллиарда марок за пять лет (с дополнительной нагрузкой — до 512 миллионов марок — на бюджет 1913 года). Тогда предусмотренное “Большим меморандумом” Людендорфа максимальное увеличение армии на 300 тысяч человек обошлось бы в 4,9 миллиарда марок за пять лет, что в 1913/14 году предполагало выделение на военные нужды дополнительно 864 миллионов марок. Этот шаг привел бы к превышению (в абсолютном выражении) оборонного бюджета Германии над российским примерно на 33 %. В относительном выражении, однако (в виде доли ВНП, которая увеличилась бы до 5,1 %, или доли суммарных государственных расходов), германские военные расходы не были бы значительно выше расходов других государств.

Мы можем также представить себе, как эти расходы можно было оплатить. Если их предполагалось покрывать исключительно за счет заимствований, то государственный долг Германии в виде доли ВНП был бы меньше французского и российского, а обслуживание государственного долга (в виде доли общих затрат) обходилось бы дешевле, чем французам и англичанам. Напротив, если доходы от единовременного военного налога (Wehrbeitrag) выросли бы с 996 миллионов до 2,554 миллиарда марок, а годовой доход от налога на прирост капитала — со 100 до 469 миллионов марок (или были бы введены дополнительные прямые налоги), рост расходов мог быть оплачен исключительно за счет поступлений от прямых налогов. Это поставило бы германские прямые налоги вровень с английскими в виде доли ВНП (3,3 %), при этом они оказались бы ниже в виде доли государственных расходов. Иными словами, неосуществимое политически увеличение военных расходов, предполагаемое “Большим меморандумом” Людендорфа, было возможно экономически, как определял бюджет соперников Германии. Более того, расширительная денежно-кредитная политика Рейхсбанка в краткосрочной перспективе могла смягчить трудности при финансировании роста расходов на вооружение. Рейхсбанк во время экономического кризиса накапливал золото. Он легко мог приобрести значительное число казначейских векселей, не ставя под угрозу свою минимальную норму резервного покрытия^{783}.

Не все историки считают подобные допущения оправданными. Однако, рассмотрев события с июля 1914 года, можно прийти к тому же мнению. В начале войны прежние налогово-бюджетные и кредитно-денежные ограничения военных расходов, как мы увидим, были отброшены, и стали ясны подлинные возможности Германской империи. К 1917 году суммарные государственные расходы превысили 70 % ВНП, доля доходов и расходов имперского центра резко увеличилась. Рейхсбанк поддерживал военную экономику охотным предоставлением государству краткосрочных займов^{784}. Конечно, к тому времени снижение производства продукции и растущая инфляция указали предел экономической мощи Германии. Однако тот факт, что империя три года оплачивала ведение тотальной войны на три фронта, свидетельствует, что ей гораздо дешевле обошлось бы недопущение открытого конфликта. А то обстоятельство, что это оказалось политически невозможным без порожденного войной ощущения национального единства, фактически доказывает слабость пресловутого милитаризма кайзеровской Германии. Напрашивается парадоксальный вывод: чем выше были до июля 1914 года германские военные расходы (иными словами, чем воинственней была Германия), тем призрачней была перспектива мировой войны.

С точки зрения историка дипломатии, 1914 год дал наиболее опасный из ответов на излюбленный вопрос государственных мужей и университетских экзаменаторов: на Восточный вопрос^{785}. Речь идет о затянувшейся борьбе (с участием соперничающих великих держав и балканских националистов) за изгнание турок из Европы. Суть его такова: кто займет место Османской империи? В этой борьбе почти весь XIX век самую активную роль играла Россия, Австрия выступала ее вечным, но при этом рассеянным конкурентом, а Великобритания и Франция совместно сдерживали Россию. Восток был очень удобен для морской войны (для английского флота не было ничего проще, чем добраться от Гибралтара до Дарданелл), однако являлся малоприятным местом для боевых действий на суше (о чем все заинтересованные стороны узнали под Севастополем в 1854–1855 годах и еще через шестьдесят лет — на Галлипольском полуострове). Русские также столкнулись с затруднениями в 1877 году. Из-за задержки под Плевной их наступление на Константинополь было приостановлено, а иначе бы могла повториться Крымская война.

В XIX веке Пруссия, а затем Германская империя в этом спектакле не играла заметной роли. Бисмарк благоразумно берег своих померанских гренадер для действий в более здоровом северном климате. На рубеже XIX–XX веков, однако, расстановка сил изменилась. При отсутствии заслуживающего внимания русского флота в Черном море Англия теряла интерес к старой склоке из-за Босфора и Дарданелл. Тогда же у Германии возникли экономические и политические интересы в Турции, и эту перемену олицетворял проект Багдадской железной дороги. Но важнее всего, вероятно, то, что балканские государства, в XIX веке получившие или добившиеся независимости от турок, стали проводить политику более агрессивную и самостоятельную. В 1886 году русские похитили и вывезли из страны болгарского князя, когда он стал выказывать вкус к самостоятельной политике (даже притом, что она не слишком отличалась от российского курса на создание “Великой Болгарии”). Правительство Сербии, никогда настолько не зависевшее от Санкт-Петербурга, проводило последовательную националистическую и экспансионистскую политику. То же самое, что греки сделали на Пелопоннесе в двадцатых годах XIX века, бельгийцы — во Фландрии в тридцатых годах, пьемонтцы — на Апеннинах в пятидесятых годах, а пруссаки — в германских государствах в шестидесятых годах, сербы желали сделать на Балканах на заре XX века: расширить территорию во имя южнославянского национализма.

Приобретение малыми государствами независимости или расширение их территории, однако, всецело зависело от великих держав. Был важен баланс сил (или его отсутствие) “пентархии” великих держав (выражение Леопольда фон Ранке). Грекам и сербам, добившимся в двадцатых годах некоторого успеха в борьбе с турками, это позволили сделать великие державы. Обычным способом образования новых государств было международное соглашение. Так, в результате подписания в 1830 году Лондонского протокола Греция превратилась в послушную монархию с немцем на престоле. Примерно то же произошло в тридцатых годах, когда бельгийцы разошлись с голландцами: согласовать интересы великих держав удалось лишь в 1839 году, когда [в Лондоне] был заключен судьбоносный договор, по которому новое государство объявлялось “вечно нейтральным”. Еще один пример — образование в 1859 году Румынии из княжеств Молдавии и Валахии: единственный долговечный итог крымской свары.

Пьемонт и Пруссия, напротив, от международных противоречий и безразличия выиграли. Кавур при поддержке Наполеона III создал конфедерацию североитальянских государств. Последующее присоединение Папского государства, Неаполя и Сицилии стало одним из редких случаев, когда верх взяли настоящие националисты (“красные рубашки” Гарибальди). Пруссия построила Германскую империю отчасти благодаря поражениям, нанесенным ею Дании, Австрии и Франции; главным же образом — благодаря отсутствию возражений со стороны Англии и России. Независимость Болгарии — российский проект — был свернут после английских угроз. Та же судьба постигла недолго просуществовавшее крошечное квазинезависимое государство Восточная Румелия и сохранение османского владычества над Македонией. Позднее Норвегия (при всеобщем безразличии) отделилась от Швеции. Признаком того, что революционный потенциал национализма не был использован, стал тот факт, что все образовавшиеся государства оказались монархиями, причем в подавляющем большинстве случаев троны заняли представители старых династий. В Европе появилось лишь две новых республики: Третья республика во Франции (1870) и Первая Португальская (1910), и обе уже давно были государствами-нациями.

Ни одно из новых государств не было национальным государством, о которых грезил Мадзини. Бельгия представляла собой языковой винегрет. Множество румын обнаружило себя за границами Румынии. Мало кто из итальянцев называл или чувствовал себя итальянцами (и менее всего на юге, который превратился в пьемонтскую колонию). Около 10 миллионов немцев жили за пределами Германской империи (зато ее подданными оказались поляки и датчане), которая при этом стала федерацией, а не унитарным государством-нацией. Более того, на каждый проект государственного строительства, увенчавшийся успехом, приходился один неудавшийся. Ирландцы не получили даже собственного парламента (гомруль), хотя и почти добились этого, когда началась война. Героические устремления поляков неизменно пресекали пруссаки и русские. Польша, пережившая четыре раздела (в 1772, 1793, 1795 и 1815 годах), предприняла две неудачные попытки (в 1830 и 1863 годах) добиться независимости и была раздавлена царской армией. Самоуправление было несбыточной мечтой хорватов, румын и немцев, которым приходилось терпеть мадьярский шовинизм. Финны, эстонцы, латыши, литовцы, украинцы и т. д. жили под еще более строгим контролем русских. По ту сторону Атлантики родилось новое государство — и почти сразу же погибло: Конфедеративные Штаты не сумели отстоять свою независимость от США. И если Бисмарк выиграл германскую “гражданскую войну”, то Джефферсон Дэвис “войну за объединение Юга” проиграл.

Имелись также этнические меньшинства, которые до 1914 года не слишком стремились к национальной независимости, хотя позднее некоторые из них ее приобрели. В Австро-Венгрии проживали, например, чехи и словаки, а также евреи (немногочисленных сионистов в расчет не принимаем). В другом многонациональном государстве жили шотландцы, большинство которых извлекало ощутимую материальную выгоду из унии с Англией и из ее империи и которые даже чехов удивляли отсутствием национальной гордости. Ярослав Гашек описал прием, устроенный чешскими хозяевами шотландским гостям после футбольного матча “Славия” — “Абердин”. Чехи, рассчитывая на культурный обмен, рассказывают о национальном возрождении, о национальных героях Яне Гусе, Гавличеке и святом Яне Непомуцком, поют чешский гимн. Но шотландские футболисты (они играют не из-за любви к своей стране, а за плату — 2 фунта в день) решают, что Гавличек — это бывший игрок “Славии”, и поют в ответ скабрезную песенку о “красотке-маркитантке”^{786}.

Наконец, не следует забывать о нетипичных и карликовых государствах, существование которых игнорировало основные принципы национализма: о многоязычной Швейцарской конфедерации и крошечном (и при этом независимом) герцогстве Люксембург, которое, как и Бельгия, объявило о своем “вечном нейтралитете”. Здесь не было этой непреодолимой силы — национализма, настаивавшего на том, что статус Боснии и Герцеговины не может оставаться прежним. Эта отличавшаяся религиозным разнообразием территория сначала относилась к Османской империи, а затем, по решению Берлинского конгресса (1878), была оккупирована Австро-Венгрией, а в 1908 году была официально включена в состав габсбургской державы и в качестве “коронной земли” передано под контроль общеимперского министерства финансов.

Австрия наводнила Боснию солдатами и чиновниками, искоренила разбойников, построила 200 начальных школ, две тысячи километров шоссейных и тысячу километров железных дорог, а также попыталась содействовать прогрессу сельского хозяйства — увы, безуспешно (если в деревню присылали хряка-производителя, он оказывался на рождественском столе). В 1910 году австрийцы учредили в Боснии парламент. Они даже попытались убедить три религиозных общины считать себя босняками, однако из этого ничего не вышло. Единственное, в чем сошлись православные, католики и мусульмане, — это то, что им нет никакого дела до австрийцев, и в студенческую террористическую организацию “Молодая Босния” входили представители всех общин. Чем требовательнее были австрийцы, тем решительнее становились террористы. Когда эрцгерцог Франц Фердинанд с супругой герцогиней Софией Гогенберг решил посетить Сараево 28 июня (это не только сербский праздник Видовдан, но и день битвы на Косовом поле), члены “Молодой Боснии” решили их убить. Удалось это сделать со второй попытки (это был самый известный случай, когда история “повернула не туда”) больному туберкулезом студенту-сербу Гавриле Принципу^{787}. Правительство Сербии не планировало покушение, хотя Принцип и его сообщники, несомненно, пользовались поддержкой панславянской организации “Черная рука”, а та имела связи с полковником Аписом, начальником Разведывательного отдела сербского Генштаба. Хозяева Аписа понимали, что конфликт с Австро-Венгрией, превосходящей Сербию в военном отношении, не улучшит шансы на присоединение к их королевству Боснии и Герцеговины. При этом они знали, что общеевропейская война приблизит их к этой цели. Еще в 1898 году (накануне первой Гаагской мирной конференции) сербский журналист заявил в Белграде британскому министру:

Итак, внешняя политика Сербии представляла собой своеобразный националистический вариант ленинского постулата “Чем хуже, тем лучше”. Министр иностранных дел Сербии заявил: “ [Наша] задача сильно упростится, если распад Австро-Венгрии совпадет с избавлением от Турции”^{789}. Но чтобы это произошло, австрийцы должны были спровоцировать (по меньшей мере) русских.

Нестабильность на Балканах, однако, до 1908 года не имела серьезных последствий для великих держав. С 1897 года Австрия и Россия пришли к взаимопониманию касательно ситуации в регионе. Австрийский министр иностранных дел Алоиз фон Эренталь перед аннексией Боснии даже консультировался со своим русским коллегой Александром Извольским. Конечно, когда в 1908–1909 годах запахло порохом. Извольский (поздно узнав, что уступка в отношении Черноморских проливов, которую он взамен ждал, вне австрийской компетенции) потребовал, чтобы аннексию одобрила международная конференция. Германия, долго наблюдавшая за балканскими склоками со стороны, тогда решительно поддержала Вену (впервые с непродолжительного эксперимента с “новым курсом” Каприви в первые годы правления Вильгельма II)^{790}. Мольтке заверил Конрада: “В тот момент, когда Россия объявит мобилизацию, Германия также объявит мобилизацию, причем, безусловно, общую”^{791}. Парадоксально, но германское вмешательство привело к ослаблению напряженности. Русские, незадолго до того потерпевшие унизительное поражение от японцев, отнюдь не готовы были воевать и пошли на попятный, когда стало понятно, что ни Франция, ни Англия им не симпатизируют. Подобное же случилось осенью 1912 года, после Первой Балканской войны: тогда Сербия и Болгария с помощью Черногории и Греции изгнали турок из Косова, Македонии и Новопазарского санджака (оставленного Османской империи Берлинским конгрессом). Хотя Пуанкаре дал понять, что если “Россия вступит в войну, то вступит и Франция”, а Альфред фон Кидерлен-Вэхтер пообещал австрийцам “безусловную… поддержку”, войны не хотели ни в Санкт-Петербурге, ни в Вене. Когда граф Леопольд фон Берхтольд, преемник Эренталя, выдвинул свои условия: предоставление независимости Албании (к немалому удивлению самих албанцев) и возражение против приобретения сербами порта [Сан-Джованни-ди-Медуа, ныне албанский Шенджин] на Адриатическом море, — Сазонов дал понять сербам, что если они будут настаивать на доступе к морю, то не смогут рассчитывать на поддержку России. (Отметим, что Россия не была связана с Сербией договором о военной помощи^{792}.) Правда, русские подняли ставки в гонке вооружений, задержав увольнение в запас выслуживших срок солдат, но это было скорее рефлекторное действие. По-настоящему они опасались, что давно вышедшие из-под их опеки болгары могут обмануть их, дойдя до Константинополя. В феврале 1913 года Бетман-Гольвег сказал Берхтольду: “Я думаю, если мы попытаемся сейчас решить проблему силой, это принесет неизмеримый ущерб… если есть хоть малейшая возможность вступления в этот конфликт на более благоприятных для нас условиях”^{793}. Когда Болгария попыталась отторгнуть Македонию у Сербии (и Салоники у Греции) в июне 1913 года (и была наголову разбита), германский канцлер выразил надежду на то, что “Вена не позволит нарушать свой покой кошмару Великой Сербии”^{794}. Самое большее, на что был готов Берхтольд, — это выбить сербов с албанской территории.

Что изменилось к 1914 году? Во-первых, русских испугал явный интерес немцев к Турции (на что указывала отправка в Константинополь военной миссии Отто Лимана фон Сандерса). Состояние российских финансов зависело от зернового экспорта, а зерно вывозили через Босфор и Дарданеллы. При этом российский Черноморский флот был слаб, как и Турция после Балканских войн. Это обстоятельство явилось одним из поводов к заключению в январе 1914 года российско-французского соглашения о железнодорожном строительстве, а также к принятию программы перевооружения, полгода спустя одобренной Государственной думой.

Во-вторых, ситуацию изменил выход из игры самого Франца Фердинанда, который осаживал излишне воинственного Конрада. Но в первую очередь — германское решение поддержать (на самом деле — прямое подстрекательство) австрийское выступление против Сербии, чтобы устранить угрозу со стороны “южнославянского Пьемонта”: по словам Франца Фердинанда, “устранить… Сербию как политический фактор на Балканах”. И кайзер, и Бетман-Гольвег заверили габсбургского посла графа Ласло Сегени-Марича и специального посланника Берхтольда графа Хойоса в том, что “даже если между Австрией и Россией начнется война… Германия встанет на вашу сторону”^{795}. Для историка всегда было загадкой, почему официальный Берлин не оставил эту затею, несмотря на все признаки того, что это может привести к европейской войне.

В июле 1914 года германское военно-политическое руководство неоднократно выражало надежду, что Россия не вмешается в австро-сербский конфликт и он останется локальным^{796}. При этом немцы явно рассматривали возможность большой войны. Так, в феврале 1913 года Бетман-Гольвег отверг идею превентивного нападения на Сербию из-за вероятности “вмешательства русских… которое приведет к чреватому войной конфликту Тройственного союза… с Антантой, и тогда Германии придется почувствовать на себе всю тяжесть нападения французов и англичан”^{797}. Поразительно, что кайзер, рассуждая о превентивной войне, дал понять Максу Варбургу, что говорит о войне с Россией, Францией и Англией — вопреки собственным попыткам сближения с Великобританией по колониальным вопросам. У немцев в случае поддержки ими австрийцев против Сербии имелись веские основания опасаться полномасштабной общеевропейской войны. Как только был опубликован австро-венгерский ультиматум, Сазонов дал понять, что Россия не останется в стороне, а 25 и 29 июля 1914 года Грей подтвердил позицию, которую англичане заняли в декабре 1912 года: если под угрозу будет поставлено “положение Франции как державы”, Англии придется действовать^{798}. Берлин, наблюдавший все признаки того, что война не будет локальной, располагал достаточными возможностями уклониться от конфликта^{799}. И все-таки Германия лишь делала вид, что поддерживает мирные инициативы англичан^{800}. Немцы призывали австрийцев поторопиться, а после 26 июля прямо отказались искать дипломатическое решение вопроса^{801}. Лишь в последний момент они стушевались: сначала кайзер, 28 июля^{802}, а затем Бетман-Гольвег, который, узнав о предупреждении, 29 июля сделанном Греем послу князю Лихновскому, попробовал урезонить австрийцев^{803}. Берхтольд попытался дать отбой, но немецкие военные добились — увещеваниями и открытым неповиновением — принятия приказов о мобилизации, ультиматумов и актов об объявлении войны^{804}.

Утверждали, конечно, что свою роль в развязывании конфликта сыграло и решение русского правительства о мобилизации, частичной или общей^{805}. Тем не менее Мольтке и Бетман-Гольвег неофициально приняли довод русских о том, что их мобилизация не того же рода, что германская, и не означает объявление войны. Очевидно, что к 27 июля главной заботой немцев стало, по словам Мюллера, “свалить вину на Россию и не дать ей уклониться от войны” — иными словами, выдать мобилизацию царской армии за свидетельство ее подготовки к нападению на Германию^{806}. Немецкая военная разведка, добыв данные о мобилизации в России, записала на свой счет первый в ту войну шпионский успех. О введении вечером 25 июля “Положения о подготовительном к войне периоде” в Берлине узнали утром 27 июля, в понедельник, хотя Бетман-Гольвег уже накануне днем в депеше Лихновскому ссылался на “неподтвержденные данные” об этом, поступившие из “надежного источника”^{807}. Первые донесения об объявленной Николаем II общей мобилизации достигли Берлина вечером 30 июля. Мольтке не был вполне уверен до утра следующего дня, но и тогда он потребовал, чтобы агент добыл плакат с объявлением о мобилизации и зачитал его по телефону^{808}. Час спустя немцы объявили о “надвигающейся военной угрозе”.

Почему немцы поступили так? Лучшее объяснение, которое может предложить историк дипломатии, основано на структуре европейских альянсов, которые с начала XX века были открыто направлены против Берлина. У России, Франции и Великобритании нашлись точки соприкосновения, но Германия так и не смогла (или не захотела) вступить в альянс. Немцы сомневались даже в имевшихся союзниках — клонящейся к упадку Австро-Венгрии и ненадежной Италии. Поэтому можно сказать, что Германия видела в конфронтации на Балканах средство укрепить свой непрочный союз, а также, вероятно, создать в этом регионе антироссийский союз и даже расколоть Антанту^{809}. Эти расчеты нельзя счесть нереалистичными. Ход событий показал, что были все основания сомневаться в прочности Тройственного союза, да и Антанта была далеко не монолитной (особенно если речь идет об Англии)^{810}. Еще до Июльского кризиса полковник Хаус, представитель Вудро Вильсона в Европе, заметил: “На самом деле Германия желает, чтобы Англия порвала с Антантой”^{811}. Даже поддержка французами России — несмотря на горячие заверения посла Мориса Палеолога и генерала Жозефа Жоффра — 30 июля и 1 августа оставалась под вопросом^{812}. Таким образом, возможно, у Бетман-Гольвега и Ягова (несмотря на понимание последствий конфликта для Бельгии) было достаточно указывающих на разлад между странами Антанты данных, чтобы надеяться на невмешательство англичан. Они сознавали риск относительно Бельгии: 28 апреля 1913 года сам Ягов отказался дать Бюджетной комиссии рейхстага гарантии бельгийского нейтралитета, поскольку это даст французам “подсказку, где нас ждать” (одна из характерных уверток, которые были сильной стороной Ягова)^{813}. Но Ягов и Бетман-Гольвег предпочли рискнуть ради дипломатической победы^{814}.

Увы, все это не дает убедительного объяснения, почему германские генералы были решительно настроены и продолжали сражаться даже тогда, когда Антанта устояла. Это особенно важно: именно они после дипломатического провала настояли на мобилизации. Военные историки предлагают следующее объяснение: германский Генштаб, исходя из пессимистической оценки наличной и будущей численности европейских армий, сделал выбор в пользу превентивной войны. Этот довод в прошлом неоднократно отвергался. Но, как мы видели, летом 1914 года он снова был актуален. Тогда Мольтке взялся убедить кайзера, гражданские власти, а также австрийцев в том, что из-за новых программ вооружения, принятых во Франции и, что тревожнее, в России, уже через несколько лет Германия окажется в их власти. “Перспективы для нас складываются как нельзя лучше”, — отметил 3 июля заместитель начальника Генштаба граф Георг фон Вальдерзее, имея в виду неподготовленность русских. Три дня спустя кайзер повторил: “В настоящий момент Россия в военном и финансовом отношении совершенно не готова к войне”^{815}. 6–7 июля Курт Рицлер отметил в дневнике, что из донесений военной разведки складывается “печальная картина”: “После достройки их [русских] стратегических железных дорог в Польше наше положение станет безвыходным… Антанте известно, что мы совершенно парализованы”^{816}. 12 июля Сегени-Марич передал доводы немцев Берхтольду: “Если царская империя решится воевать, она будет не настолько готова в военном отношении и ни в коем случае не будет настолько сильна, какой станет через несколько лет”^{817}. 18 июля Ягов передал Лихновскому в Лондон: “В основном Россия сейчас к войне не готова… Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас количеством своих солдат; ее Балтийский флот и стратегические железные дороги уже будут построены”^{818}. 25 июля Ягов сказал журналисту Теодору Вольфу, что хотя “войны не ищут ни Россия, ни Франция, русские… недостаточно вооружены и не нападут. Но через два года, если мы ничего не предпримем, угроза будет гораздо серьезнее, чем сейчас”^{819}. “В любом случае скоро начнется война, — заверил Вольфа Ягов, — и момент для нее очень подходящий”^{820}. На следующий день, когда Мольтке вернулся в Берлин, почва уже была подготовлена: “Нам больше не удастся нанести удар настолько сильный, как теперь, когда Франция и Россия продолжают наращивать численность войск”^{821}. Бетман-Гольвег наконец согласился: “Если войне суждено начаться, то лучше уж сейчас, чем через год или два, когда Антанта усилится”^{822}. В следующие дни, когда Бетман-Гольвег выказывал признаки нерешительности, Мольтке напомнил ему, что “военная обстановка для нас день ото дня ухудшается и может — если наш потенциальный противник будет и впредь осуществлять приготовления — привести к фатальным для нас последствиям”^{823}. Таким образом, довод в пользу войны через год, а не через два, превратился в довод в пользу мобилизации сегодня, а не завтра.

Этот образ мыслей не был секретом. В июле 1914 года Грей дважды высказался о логике превентивного нападения на Россию и Францию, прежде чем соотношение сил изменится не в пользу немцев.

Грей ошибся лишь в том, что он решил, будто это “умиротворит” германское правительство^{824}. 30 июля немецкий дипломат фон Каниц заявил американскому послу, что Германии “нужно воевать, когда они не готовы, и не ждать, когда Россия… выполнит свою программу и получит армию мирного времени численностью 2 миллиона 400 тысяч человек”. 1 августа полковник Хаус известил Вудро Вильсона, что Германия понимает, что “лучшее, что ей остается, — это нанести удар, быстрый и мощный”. Она может “опередить события, чтобы обезопасить себя”^{825}.

Заключение кайзера 30 июля было, конечно, далеко от реальности: “Англия, Россия и Франция договорятся… воспользоваться австро-сербским конфликтом как поводом для войны с нами на уничтожение… Окружение Германии наконец стало свершившимся фактом… Мы извиваемся, будучи пойманными в сеть”^{826}. Впрочем, не только Вильгельм II считал положение Германии уязвимым.

Знаменитое замечание полковника Хауса (из его письма президенту Вильсону от 29 мая) касательно джингоизма следует рассматривать в контексте:

Позднее Хаус с презрением отзывался о заявлениях англичан, якобы “воюющих за Бельгию”. Англичане, писал он, встали на сторону Франции и России “в первую очередь… потому, что Германия стремилась иметь мощную армию и флот, то есть то, чего Англия не могла допустить ради собственной безопасности”. Причем он не был германофилом и после визита в Берлин отметил, что “нигде не видел воинственности, настолько оберегаемой и прославляемой, как здесь… У них на уме только промышленное развитие и воспевание войны”. Также Хаус рано пришел к убеждению, что отчасти Германия решилась на войну, чтобы правящая ею “группа милитаристов и финансистов” могла “отстаивать своекорыстные интересы”. Впрочем, он допускал и то, что Германия в самом деле оказалась в опасности^{827}.

Таким образом, не стоит, подобно Фишеру, считать заранее определенными, до начала войны, планы Германии создать сферу влияния в Центральной Европе и в Африке, уничтожить Францию как державу и отторгнуть западную часть территории России^{828}. Слишком убедительны данные, указывающие на “первый удар”, призванный предотвратить ухудшение военно-стратегического положения Германии, — хотя этот шаг, конечно, несовместим с той идеей, что в случае успеха он приведет к германской гегемонии в Европе. Единственный важный вопрос таков: заслуживает или нет эта стратегия названия “превентивной войны”^{829}. Не стоит относиться к германскому военно-политическому руководству как к безрассудному бретеру, в минуту гнева бросившему англичанам перчатку во имя старомодной защиты чести. Немцев не заботила потеря лица. Их тревожила лишь вероятность проигрыша гонки вооружений^{830}.

Таким образом, не стоит преувеличивать злодейские замыслы немцев. В июле 1914 года старшие офицеры Большого Генерального штаба вели себя необыкновенно беспечно для людей, планирующих войну. В тот момент, когда кайзер предоставил карт-бланш австрийцам, Мольтке, Вальдерзее, глава Железнодорожного отделения Генштаба Грёнер и начальник разведки (“Отдел IIIb”) майор Николаи были в отпуске, причем на разных курортах. Тирпиц и адмирал Гуго фон Поль также отсутствовали. Лишь 16 июля капитану Курту Нойхофу, замещавшему Вальтера Николаи, порекомендовали усилить наблюдение за русскими. Даже это Вальдерзее не счел нужным сделать после возвращения 23 июля из Мекленбурга. Николаи отсутствовал в штабе еще два дня. Но и тогда он приказал “адреналиновым маньякам” (Spannungsreisende) — агентам в России и во Франции — просто выяснить, “имеют ли место во Франции и России военные приготовления”^{831}.

Для нас главная загадка 1914 года — та самая, которая склонила чашу весов в пользу войны, — поведение Англии. В то время, однако, многие лидеры в континентальной Европе не придавали этому большого значения. Бетман-Гольвег иногда желал невмешательства британцев. А немецким военачальникам было все равно: они не считали, что немногочисленная английская армия сможет повлиять на ход войны. Мало заботил этот вопрос и французских генералов. Жоффр самонадеянно полагал, что на Западном фронте сумеет победить и без посторонней помощи.

После убийства в Сараеве, когда в Лондоне поняли, что австрийское правительство намерено потребовать “некоторую компенсацию в виде унижения Сербии”, Грей в первую очередь обеспокоился реакцией русских. Предвидя конфронтацию между Австрией и Россией, Грей (он надеялся повторить успех своей балканской политики предыдущего года) стремился через Берлин оказать давление на австрийцев, чтобы те умерили свои требования. Российский посол в Вене еще 8 июля дал понять, что, если “Австрия… обрушится на Сербию, Россия не останется равнодушной к ее участи”. Грей считал, что в действительности Санкт-Петербург не делал различий между территориальными уступками со стороны Сербии и менее серьезными мерами. (Показательно, что Грей предупредил Лихновского, что “ввиду нынешней непопулярности Англии у русских” ему “приходится заботиться” об их чувствах^{832}.) Сначала Грей призвал Австрию и Россию “совместно обсудить положение”, надеясь, что сербам можно предложить такие условия, которые обе стороны найдут приемлемыми. Пуанкаре, который в то время совершал визит в Санкт-Петербург, это проигнорировал. Грей, сомневаясь в способности Пуанкаре утихомирить русских и подозревая, что германское правительство негласно “подзадоривало” австрийцев (это подтвердил ультиматум Сербии), переменил курс. Он предупредил Лихновского, что Россия встанет на сторону Сербии, и предложил посредничество четырех других держав в переговорах Австрии с Россией^{833}.

Грей с самого начала избегал ясности в вопросе, как в случае обострения конфликта поступит Англия. Он понимал, что если Австрия с одобрения немцев выдвинет сербам неприемлемые требования, а Россия для защиты Сербии начнет мобилизацию, то в конфликт вполне может вступить и Франция (это, насколько было известно в Лондоне, предусматривали условия франко-русского союза и германская военная доктрина). Отчасти Грей пытался придать союзам с Францией и Россией характер квазиальянса, чтобы удержать Германию от войны. Но теперь он опасался, что явная демонстрация им поддержки Франции и России (об этом предупреждали Кроу и Николсон) может подтолкнуть русских как раз к эскалации конфликта. Грей оказался в затруднительном положении: как осадить Австрию и Германию, не поощряя при этом Францию и Россию? 24 июля он заявил (витиевато, как и всегда) Лихновскому, что

Лихновский воспринял это заявление, как и желал Грей, за предостережение: “В том случае, если Франция будет втянута [в конфликт], Англия не осмелится остаться безучастной” (это соображение он с нарастающим отчаянием повторял по ходу того, как кризис усиливался). Однако Бетман-Гольвег и Ягов, несомненно, решили, что одобрение немцами идеи посредничества четырех держав удовлетворит Грея^{834}. 26 июля Георг V в беседе с германским кронпринцем занял столь же неопределенную позицию:

Кронпринц решил, что Англия “вначале” останется нейтральной, хотя и усомнился, “сможет ли она долго” сохранять нейтралитет “ввиду ее отношений с Францией”^{835}. Впрочем, английский нейтралитет в ближайшее время — вот все, что требовалось германскому правительству, если армия сможет достичь достаточно сильных позиций на континенте. В общем, английский политический курс был настолько запутанным, что его можно было интерпретировать более или менее вольно. К воскресенью 26 июля французы окончательно убедили себя, что могут положиться на англичан, тогда как немцы считали вопрос о невмешательстве Британии решенным. Ягов заявил Камбону: “У вас свои сведения, у нас свои”. (Увы, одни и те же.) Германское правительство продолжало изображать заинтересованность в предложениях Грея о посредничестве в переговорах, которые, однако, не собиралось вести^{836}.

Справедливости ради следует сказать, что запутавший всех Грей почти добился успеха. Правительство Сербии почувствовало себя настолько беззащитным, что оно (несмотря на изумление Грея по поводу “трудновыполнимых” условий Вены) почти согласилось принять австрийский ультиматум и предложило минимальные поправки^{837}. Более того, к изумлению Бетман-Гольвега и Мольтке, советовавших австрийцам не относиться всерьез к предложению Грея о посредничестве, кайзер воспринял ответ Сербии как дипломатический триумф. Сочтя, что “теперь годится любой повод к войне”, он призвал Вену “остановиться в Белграде”, то есть временно оккупировать столицу Сербии (подобно тому, как Пруссия оккупировала север Франции в 1870 году) “в качестве гарантии соблюдения и исполнения принятых обязательств”. Это усилило замешательство, порожденное заявлением Ягова о том, что Германия никак не отреагирует, если русские ограничатся мобилизацией лишь в южных военных округах (то есть на случай столкновения с Австро-Венгрией, но не с Германией)^{838}. В то же время Сазонов неожиданно переменил свое мнение о возможности двухсторонних российско-австрийских переговоров: Грей вернулся к этой идее, когда стало ясно, что германское правительство в действительности не одобряет его план четырехсторонней конференции. Артур Николсон отозвался с раздражением: “Г-н Сазонов умеет запудрить мозги”^{839}. (Немцы тоже. Теперь Ягов утверждал, что четырехсторонняя конференция станет “равносильна третейскому суду” и уравняет Австрию с Сербией. В то же время Бетман-Гольвег умышленно не упомянул сделанное Сазоновым князю Лихновскому предложение о двухсторонних переговорах на том основании, что посол “информирует обо всем сэра Эдуарда [Грея]”^{840}.) На короткое время показалось, что войны на континенте можно избежать. Конечно, Сазонов не собирался мириться с занятием австрийцами Белграда, которое, с его точки зрения, представляло собой угрозу российскому влиянию на Балканах^{841}, однако дал понять, что “если Австрия, признавая, что конфликт с Сербией принял характер общеевропейской важности, объявит о своей готовности взять обратно пункты ультиматума, покушающиеся на принципы сербского суверенитета, Россия обязуется остановить всякие военные приготовления”. Бетман-Гольвег почти в отчаянии взял эту формулу за основу, и 30 июля австрийское правительство фактически приняло предложение Сазонова о переговорах^{842}.

К несчастью, военная логика теперь преобладала над дипломатическими расчетами. Еще до обстрела австрийцами Белграда Сазонов и российские военные объявили о частичной мобилизации, а узнав о том, что Германия в любом случае намерена провести мобилизацию, отчаянно попытались превратить ее в общую. На самом деле русские еще 29 июля начали мобилизацию в Одесском, Киевском, Московском и Казанском военных округах (позднее Николай II говорил, что это решение было принято четырьмя днями ранее), заверив германского посла, что это не указывает на наличие у России “каких-либо наступательных намерений против Германии”. Но после заявления Пурталеса о том, что Германия все же “вынуждена мобилизоваться и перейти от слов к действиям”, русские решили, что частичной мобилизации может оказаться недостаточно, к тому же она может помешать мобилизации общей. Последовала череда истерических совещаний и телефонных переговоров: Сазонов и его коллеги пытались убедить колеблющегося царя согласиться на общую мобилизацию. 30 июля в два часа ночи Николай II наконец решился. Мобилизация началась на следующий день. (Как и в Берлине, в судьбоносный момент превозносимое могущество монарха оказалось призрачным^{843}.) Именно этого и ждали немцы, стремившиеся начать мобилизацию, направленную не только против России, но и Франции^{844}. Идея российско-австрийских переговоров была отброшена в странном “состязании в медлительности”: Германия (ради влияния на общественное мнение) задержала мобилизацию, чтобы позволить России сделать это первой. Война в Европе стала неизбежной. Бетман-Гольвег наконец понял, что Англия в ответ на нападение на Францию немедленно вмешается. Он попытался склонить австрийцев к переговорам, однако те отказались свертывать военные операции^{845}. Остались без ответа и призывы кайзера к царю остановить мобилизацию. Начальник российского Генерального штаба Николай Янушкевич пообещал Сазонову после решения императора поступить следующим образом:

Немцы заявили, что если Россия не остановит мобилизацию, то им не остается ничего иного, как сделать то же самое. Это подразумевало вторжение в Бельгию и Францию^{847}. В тот момент, когда Россия решилась на общую мобилизацию, началась “война по расписанию”: война между четырьмя континентальными державами (а также, конечно, Сербией и Бельгией). Под вопросом по-прежнему оставалось участие в конфликте Великобритании (и, следовательно, Турции и Италии).

Неудивительно, что в этих условиях французское и российское правительства начали давить на Грея, требуя прояснить позицию Великобритании^{848}. Франция считала, что если Грей “публично объявит, что Англия в случае конфликта… придет на помощь Франции, то войны можно будет избежать”^{849}. Но Грей, несколько дней пытавшийся намекнуть на это Лихновскому, знал, что он не в состоянии единолично дать такое обязательство. Правда, “ястребы” из МИДа указывали, что (по выражению Кроу) Антанта “выковала” “духовные узы” и поэтому “мы должны сразу же отдать приказ о мобилизации армии” (слова Никольсона)^{850}. Однако Грей (с 1911 года это неоднократно подтверждалось) был не в состоянии действовать без поддержки коллег-министров и своей партии, не говоря уже о призрачной силе, к которой часто апеллируют политики, — о силе “общественного мнения”. И было далеко не ясно, может ли он положиться на кого-либо для оправдания публичного обещания военной помощи Франции. В итоге решили не принимать никакого решения, “поскольку, [как выразился Герберт Сэмюел,] если обе стороны не знают, что предпримем мы, то обе не пожелают рисковать”^{851}. Самое большее, что мог сделать Грей, — это повторить Лихновскому частным образом (“чтобы впоследствии не упрекнули в вероломстве”), что “если [Германия] и Франция будут вовлечены [в конфликт], это вынудит английское правительство… быстро принять решение. Нельзя будет более оставаться в стороне и ждать”^{852}. Почему прежние заявления Грея не убеждали Бетман-Гольвега, а это впечатлило? А вот почему: впервые Грей дал понять, что действия англичан в поддержку Франции будут стремительными^{853}. Столь же сильное впечатление в Лондоне произвел призыв Бетман-Гольвега (прозвучавший незадолго до того, как он узнал о предупреждении, сделанном Греем Лихновскому) к англичанам сохранять нейтралитет: теперь намерение Германии напасть на Францию было очевидным^{854}. Но, хотя предложение немцев было резко отклонено, следующим шагом англичан не стало обязательство вмешаться в европейский конфликт, и распоряжения Черчилля по флоту 28–29 июля определенно не имели такого же смысла, как приказы о мобилизации сухопутных сил в континентальных странах^{855}. Напротив: Грей, сделав неофициальное предупреждение, явно смягчил официальный курс в отношении Германии, чтобы в последний раз привлечь внимание к идее четырехсторонних переговоров^{856}. Утром 31 июля Грей даже заявил Лихновскому:

“Разумное предложение”, которое имел в виду Грей, заключалось в том, что “Германия обязуется не нападать на Францию, если та в случае войны России с Германией сохранит нейтралитет [или хотя бы откажется отправить свои войска за границу]”^{857}. Даже пессимист Лихновский, слыша такое, начал думать, что “в случае вероятной войны Англия может занять выжидательную позицию”^{858}. Официальный Париж отреагировал с унынием. Вечером 1 августа Грей прямо заявил Камбону:

Приватно сделанное Лихновскому предупреждение, как объяснил Грей Камбону, — “не то же самое, что… обещание Франции”^{860}. Грей оказался не готов дать бельгийскому послу гарантии даже в том, что “если Германия нарушит нейтралитет Бельгии, мы определенно поможем ей”, — хотя впоследствии правительство много рассуждало о соответствующем своем обязательстве^{861}.

Грей в те судьбоносные дни был связан внутриполитическими обстоятельствами. Как мы видели, многие либеральные политики и журналисты выступали резко против вмешательства^{862}. 30 июля 22 либерала — члена “заднескамеечного” Комитета по иностранным делам — через Артура Понсонби уведомили о том, что “любое решение в поддержку участия в войне в Европе встретит не только сильнейшее неодобрение, но и лишит правительства поддержки”^{863}. Асквит считал, что около 3/4 депутатов от его партии предпочитало “абсолютное невмешательство — любой ценой”^{864}. Кабинет министров это учел, и сторонники вмешательства в конфликт на континенте остались в явном меньшинстве. Девятнадцать человек, которые собрались 31 июля, можно разделить на три неравные группы: во-первых, на тех, кто (вместе с большинством партии) предпочитал, чтобы Великобритания немедленно объявила о своем нейтралитете (Морли, Саймон, Джон Бернс, граф Бичем, Ч. Гобхауз и др.), во-вторых, сторонники вмешательства (Грей и Черчилль) и, в-третьих, неопределившиеся (в том числе Маккенна, Холдейн, Сэмюел, Харкорт, квакер Джозеф Пиз и маркиз Кру, а также, вероятно, Ллойд Джордж и, конечно, сам Асквит^{865}). Морли решительно возразил против выступления на стороне России, и большинство явно было готово с ним согласиться. Однако угрозы Грея подать в отставку в случае “категорически бескомпромиссной политики невмешательства” оказалось достаточно для того, чтобы ситуация зашла в тупик^{866}. Кабинет министров согласился с тем, что “английское общественное мнение не позволит нам сейчас поддержать Францию… Нам нечего сказать в поддержку своей позиции”^{867}.

Ситуация сдвинулась с мертвой точки вечером 1 августа. Пока Грей играл в бильярд в клубе “Брукс”, Черчилль сумел убедить Асквита (после известия о том, что Германия объявила войну России) в необходимости отдать приказ ВМФ о мобилизации^{868}. Это лишь побудило Морли и Саймона на следующее утро пригрозить отставкой, а большинство — снова отвергнуть настойчивые призывы Грея открыто объявить о готовности вмешаться. В то судьбоносное воскресенье все, к чему удалось прийти на первом заседании, — это “если германский флот выйдет в Ла-Манш или Северное море, чтобы предпринять враждебные действия против французского побережья или судоходства, то английский флот обеспечит защиту в полной доступной ему мере”^{869}. Даже это заявление (далекое от объявления войны, если учесть, что подобные германские операции на море были крайне маловероятны) оказалось чересчур для главы Торговой палаты Джона Бернса: он подал в отставку. Герберт Сэмюел заметил, что “если так пойдет и дальше, с Асквитом останется Грей… и еще три [министра]. Думаю, все остальные подадут в отставку”^{870}.

В тот день за ланчем у Бичема семь министров (среди них Ллойд Джордж) выразили свои опасения относительно даже ограниченных приготовлений на флоте. Морли впоследствии заметил, что если бы Ллойд Джордж увлек за собой сомневающихся, то “кабинет, несомненно, в тот вечер пал бы”. Однако призыв Харкорта к Ллойд Джорджу “выступить от нашего имени” услышан не был^{871}. Если бы они знали, что Грей тайно передал Лихновскому предложение о французском нейтралитете в русско-германском вооруженном конфликте и что в то утро за завтраком у Асквита Лихновский расплакался, они смогли бы все это учесть^{872}. Морли, Саймон и Бичем присоединились к Бернсу, подавшему в отставку, после того, как Грей в тот вечер смог отстоять обязательства перед Бельгией с помощью угрозы уйти в отставку самому. Заместитель министра Чарльз Тревельян также подал заявление^{873}.

Почему правительство не пало? Асквит записал в дневнике, что Ллойд Джордж, Сэмюел и Пиз попросил отставников “не уходить или хотя бы отложить отставку” и те “согласились сегодня ни о чем не объявлять и занять свои обычные места в Палате [общин]”^{874}. Но почему в итоге ушли в отставку лишь Морли, Бернс и Тревельян?^{875} Обычный и очень краткий ответ таков: Бельгия.

Конечно, МИД давно признал, что решение выступить на стороне Франции “далось бы легче, если бы германская агрессия… привела к нарушению нейтралитета Бельгии”^{876}. Позднее Ллойд Джордж и другие называли нарушение бельгийского нейтралитета главной причиной, склонившей их — и “общественное мнение” — к вступлению в войну^{877}. На первый взгляд этот довод неоспорим. Главной темой выступления Асквита 6 августа в Палате общин на тему “Во имя чего мы сражаемся?” стало взятое Англией “формальное международное обязательство” поддерживать нейтралитет Бельгии во имя закона и чести и “подтвердить тот принцип… согласно которому малые народы не должны подвергаться насилию”^{878}. Это же во многом обеспечило успех вербовочной кампании Ллойд Джорджа в Уэльсе^{879}.

Тем не менее есть причины для скепсиса. Как мы видели, МИД в 1905 году считал, что договор 1839 года не обязывает Великобританию отстаивать бельгийский нейтралитет “в любых обстоятельствах и любой ценой”. В 1912 году не кто иной, как Ллойд Джордж, выразил опасение, что в случае войны соблюдение англичанами бельгийского нейтралитета сделает блокаду невозможной. Заметим, что 29 июля, когда этот вопрос поставили на заседании кабинета министров, было принято решение ответить на германское вторжение в Бельгию исходя из “политики”, а не “договорных обязательств”^{880}. Тактика правительства, таким образом, заключалась в скрытых намеках немцам, что вследствие нападения на Бельгию английское общественное мнение может “перемениться”. Так, Грей на германские внешнеполитические маневры ответил предупреждением кабинета о том, что “в случае нарушения бельгийского нейтралитета… справиться с возмущением в обществе будет в высшей степени затруднительно”^{881}. При этом само правительство не захотело связать себя обязательствами. Неудивительно, что некоторые министры предпочли бы уклониться от выдачи гарантий бельгийцам.

Лорд Бивербрук вспоминал, как Ллойд Джордж (и некоторые другие) высказывался, что немцы могут “пройти лишь по дальнему югу” Бельгии и что это будет означать “незначительное нарушение нейтралитета. «Видите? — спрашивал он [указывая на карту]. Всего чуть-чуть. К тому же немцы целиком возместят ущерб»”^{882}. Многие ожидали (и неверно), что бельгийцы вообще не обратятся за помощью к англичанам, а в случае наступления германских войск через Арденны просто ограничатся формальным протестом. Призыв немцев 29 июля к невмешательству Англии ясно указал на их приготовления к вторжению в Бельгию. Но даже утром 2 августа (после того как Ягов отказался гарантировать бельгийский нейтралитет) Ллойд Джордж, Харкорт, Бичем, Саймон, Ренсимен и Пиз сошлись в том, что рассмотрят возможность участия англичан в войне лишь в случае “захвата Бельгии целиком”. Чарльз Тревельян придерживался той же точки зрения^{883}. Осторожная формулировка принятого в тот вечер решения кабинета, о котором маркиз Кру известил короля, гласила, что “значительные нарушения [бельгийского] нейтралитета поставят нас в положение, которое предвидел г-н Гладстон в 1870 году, в котором… нас вынудят действовать”^{884}.

Таким образом, полученные утром 3 августа известия о германском ультиматуме Бельгии принесли Асквиту некоторое облегчение. Требование Мольтке предоставить германским войскам право прохода через всю территорию Бельгии, ответ короля Альберта I, что Бельгия намерена сопротивляться любому нарушению своего нейтралитета, и начавшееся на следующий день вторжение, по словам Асквита, очень “упростили дело”: это позволило Саймону и Бичему отозвать прошения об отставке^{885}. Запоздалые попытки Мольтке и Лихновского гарантировать территориальную целостность Бельгии после войны (как и циничная ложь немцев о вступлении в Бельгию французских войск) оказались напрасными^{886}. Когда Бетман-Гольвег пожаловался Гошену, что “Англия намерена воевать… ради бельгийского нейтралитета” — “из-за клочка бумаги” (un chiffon de papier), — он не увидел главного. План Шлиффена, предполагавший наступление через всю территорию Бельгии, в Англии помог устоять правительству либералов^{887}.

Тем не менее кабинет министров убедила не столько угроза Бельгии, сколько опасность для самой Англии, которая (как настаивал Грей и “ястребы” из МИДа) возникла бы в случае падения Франции. Это следует из записки Асквита от 2 августа (адресованной его любовнице Венеции Стэнли), в которой он перечислил шесть основополагающих принципов. Английские “обязательства Бельгии воспрепятствовать ее занятию и поглощению Германией” значатся лишь под № 6. Важнее пункты № 4 и 5: хотя Англия не принимала на себя обязательство оказывать помощь Франции, “британским интересам не отвечает утрата Францией статуса великой державы” и “мы не можем допустить, чтобы Германия пользовалась Ла-Маншем как базой для нападения”^{888}. А главным аргументом в знаменитой речи Грея, произнесенной 3 августа в Палате общин (до того, как пришло известие о германском ультиматуме Бельгии), стал следующий: “Если Франция проиграет в борьбе не на жизнь, а на смерть… то не думаю, что… мы окажемся в том положении, в котором сможем решительно применить силу, чтобы… весь запад Европы не подпал… под власть одной-единственной державы”^{889}. Стратегический риск невмешательства (изоляция, отсутствие союзников) перевесил риск вступления в войну. В частной беседе на следующий день Грей выразился так: “Бельгией это не закончится. После нее придет очередь Голландии, а после — Дании… Англия утратит свое нынешнее положение, если позволить Германии занять в Европе доминирующее положение”. Германская политика, заявил Грей министрам, указывает на то, что эта страна — “агрессор столь же опасный, как Наполеон”^{890}. Это убедило Харкорта и остальных колеблющихся. 5 августа Грей объяснил:

Последнее соображение повторяет довод Питта в пользу войны с Францией. Он построен на убеждении, что господство на море является альфой и омегой безопасности Британских островов. (Первая же бомбардировка с дирижаблей выявила моральную устарелость этой догмы.) Морли был не так уж неправ, заявив, что Бельгия “просит… об интервенции в интересах Франции”^{892}. Примерно так же считали Фрэнсис Стивенсон (любовница Ллойд Джорджа) и Дж. Р. Макдональд, ужинавший с Ллойд Джорджем вечером 2 августа^{893}.

Имелась, однако, еще одна (возможно, даже более важная) причина, по которой 4 августа в 23:00 Англия вступила в войну. 31 июля — 3 августа сохранению единства кабинета способствовала в первую очередь боязнь уступить власть оппозиции — консерваторам и юнионистам^{894}. Не следует забывать, сколь натянутыми к 1914 году сделались отношения двух ведущих партий: после баталий по поводу полномочий Палаты лордов и “народного бюджета” Ллойд Джорджа решение либералов вернуться к вопросу о гомруле разозлило юнионистов. Попытки достичь компромисса по поводу временного исключения Ольстера из сферы действия этого закона провалились во время встречи в Букингемском дворце. После того как ольстерские протестанты начали вооружаться, чтобы воспрепятствовать установлению “папистского режима” (Ольстерские добровольческие силы насчитывали до 100 тысяч человек, вооруженных не менее чем 37 тысячами винтовок), возникла высокая вероятность гражданской войны, а лидеры тори, не говоря уже об армейской верхушке, симпатизировали протестантам^{895}. Асквит вспоминал, что неожиданный дипломатический кризис в Европе отчасти погасил ирландские страсти (“единственное светлое пятно в этой отвратительной войне”), но при этом дал консерваторам новый повод для критики кабинета. Было давно ясно, что лидеры консерваторов оценивали германскую угрозу серьезнее, чем большинство министров-либералов. Так, в 1912 году Бальфур опубликовал статью об англо-германских отношениях, в которой открыто обвинил германское правительство в планировании агрессивной войны с целью восстановления на континенте Священной Римской империи и расширения заморских владений. Англия же, по словам Бальфура, имела

Как мы видели, консерваторы считали Грея “здравомыслящим человеком”, который продолжает их собственный курс, делая все, что в его силах, для вразумления очень неразумных товарищей. При этом с 1911 года министру иностранных дел приходилось постоянно защищаться от нападок и даже сдавать позиции. Фредерика Оливера и других юнионистов пугала перспектива принятия жизненно важного внешнеполитического решения “правительством, имеющим настолько туманное и неверное представление о положении в стране”^{896}. Оглядываясь на декабрьский кризис 1914 года, Остин Чемберлен, вероятно, выразил типичное для консерваторов отношение к тому, как либералы справляются с кризисом:

Его брат Невилл Чемберлен также был в смятении. “Просто дыхание перехватывает, — заметил он в августе, — когда подумаешь, что мы были на волосок от вечного позора”^{898}.

Скандальное заседание кабинета министров 2 августа воодушевило тори. Тем утром Бонар Лоу написал (по совету Бальфура, Лэнсдауна и Уолтера Лонга) Асквиту, дав понять, что, по мнению консерваторов, “всякая нерешительность, проявленная теперь в вопросе поддержки Франции и России, окажется губительной для чести и будущей безопасности Соединенного Королевства”. Предложенная Бонаром Лоу “поддержка во всем, что требуется для вступления Англии в войну”, на самом деле была завуалированной угрозой: если либеральное правительство не пойдет на эти меры, ему на смену придут консерваторы^{899}. После долгого периода агрессивной критики со стороны консервативной прессы этот шаг был нацелен на то, чтобы укрепить решимость Асквита. Он заявил министрам, что отставка — обычное дело для раздираемого противоречиями кабинета, однако “положение в стране далеко от обычного, и я не могу убедить себя в том, что другая партия ведома людьми или составлена из людей, способных с ним справиться”^{900}. Сэмюел и Пиз, немедленно уловив суть, заявили Бернсу: “Для большинства членов кабинета уйти сейчас означало бы отказ от работы в правительстве военного времени, а это последнее, чего можно пожелать”. “Другое правительство сохранение мира будет заботить, — заявил Пиз, — гораздо в меньшей степени, чем нас”. То же самое он сообщил Тревельяну три дня спустя. К тому времени эту мысль подхватили Саймон и Ренсимен^{901}. Марго Асквит позднее вспоминала, что “к счастью для страны, в 1914 году у власти оказались либералы — люди могли заподозрить, что такое ужасное решение было принято по указке правительства джингоистов”^{902}.

Вероятно, втайне от других членов кабинета их коллега приготовился дезертировать, если бы сторонники невмешательства взяли верх. Еще 31 июля Черчилль негласно, через посредство Ф. Э. Смита, поинтересовался у Бонара Лоу: если правительство покинет до восьми его членов, не будет ли “оппозиция готова прийти на помощь кабинету… и войти в коалицию, чтобы заместить вакантные должности”^{903}. Бонар Лоу отклонил приглашение Черчилля на ужин 2 августа с ним и с Греем, однако его письмо кабинету министров довольно красноречиво. Идея коалиции не впервые пришла в голову члену правительства Асквита. В 1910 году не кто иной, как Ллойд Джордж, заигрывал с этой идеей^{904}.

На первый взгляд, то обстоятельство, что консерваторы склонялись к войне охотнее либералов, подтверждает тезис о неминуемом вступлении Англии в конфликт: ведь если бы пал кабинет Асквита, Бонар Лоу точно так же взялся бы воевать. Или нет? Предположим, что Ллойд Джордж 2 августа, на судьбоносном заседании правительства (потерпевший к тому времени поражение в борьбе за свои финансовые инициативы, озадаченный финансовой паникой, критикуемый в пацифистских передовицах Guardian и British Weekly), оставил Грея и инициатива перешла к партии войны. Грей наверняка подал бы в отставку, а Черчилль перешел бы на сторону Бонара Лоу. Устоял бы Асквит? Скорее всего, нет. Но насколько быстро консерваторы смогли бы сформировать новое правительство? Предыдущая смена кабинета заняла долгое время: в правительстве Бальфура первые разногласия (по поводу протекционистской реформы) проявились еще в 1903 году. Это правительство потерпело поражение в Палате общин 20 июля 1905 года, лишилось поддержки сторонников Чемберлена в ноябре и ушло в отставку 4 декабря. Итоги всеобщих выборов, подтвердивших прочность положения либералов, не были подведены до 7 февраля 1906 года. Вероятно, события развивались бы быстрее, если бы Асквиту пришлось подать в отставку в начале августа 1914 года. Предложение Черчилля касательно коалиции, конечно, имело целью сократить разрыв во времени. Но было ли возможно объявление войны Германии перед всеобщими выборами? Многое в этом случае зависело бы от короля, который, подобно своим немецкому и русскому кузену, заглянув в бездну, отнюдь не стремился воевать^{905}. Разумно предположить, что смена правительства привела бы по меньшей мере к недельной задержке отправки Британских экспедиционных сил (БЭС).

И даже если бы кабинет министров не сменился, отправка БЭС во Францию не была предрешена и не соответствовала планам, выработанным совместно с французским Генштабом. Дело в том, что недвусмысленного решения о вмешательстве в конфликт на континенте так и не было принято, и, когда началась война, немедленно всплыли прежние соображения против этого шага. Как всегда, сторонники морских операций настаивали, что войну можно выиграть, действуя исключительно флотом, и до 5 августа большинство министров с ними соглашалось^{906}. Берти докладывал из Парижа, что отправка экспедиционных сил не понадобится. Генерал Ноэль де Кастельно, заместитель начальника Генштаба, заверил его, что “французы, даже терпя поражения, в конце концов должны победить — при условии, что Англия им поможет, прервав морские сообщения Германии”^{907}. Кроме того, они стремились добиться того, чтобы на Британских островах остались все или хотя бы некоторые армейские части — не на случай вторжения, о котором теперь не было и речи, а для сохранения общественного спокойствия (влияние войны на экономику уже стало заметным)^{908}. На созванном Асквитом 5 августа “довольно пестром” военном совете, составленном из военачальников и министров, царила растерянность. Совет отложил принятие решения до консультации с представителем французского Генштаба. На следующий день кабинет министров решил послать в Амьен всего четыре пехотных и одну кавалерийскую дивизии, тогда как Генри Вильсон задолго до этого собирался отправить все семь дивизий в Мобеж. Лишь шесть дней спустя граф Китченер, спешно отозванный из Египта и назначенный военным министром, убедил вернуться к крепости Мобеж, и лишь к 3 сентября кабинет одобрил отправку во Францию последней из имеющихся дивизий^{909}.

Решил ли этот шаг (на чем настаивали его инициаторы, а также — впоследствии — защитники) исход войны? Был ли прав майор А. Г. Олливент, 1 августа указавший в меморандуме на имя Ллойд Джорджа, что “присутствие или отсутствие английской армии… с высокой долей вероятности решит судьбу Франции”?^{910} Как мы видели, план Шлиффена из-за ошибок Мольтке провалился бы, вероятно, и без вмешательства Британского экспедиционного корпуса. Может быть, французы сумели бы самостоятельно остановить немецкое наступление, если бы сами (вместо того чтобы прибегнуть к обороне) не предприняли почти самоубийственное наступление. Впрочем, французы этого не сделали, и даже учитывая ошибки немцев, похоже, что, несмотря на первоначальное беспорядочное отступление от Монса и неудачу в Остенде, присутствие английских солдат 26 августа в Ле-Като и 6–9 сентября на Марне заметно уменьшило шансы немцев^{911}. Но, увы, это не могло привести к их поражению. После падения Антверпена и Первой битвы при Ипре (20 октября — 22 ноября) сложилось безвыходное положение, которое на Западном фронте длилось три с половиной года. Если бы взяли верх сторонники нейтралитета или войны исключительно на море и Англия не отправила на континент экспедиционные силы (или их отправку задержало формирование нового кабинета министров), шансы немцев на победу над Францией были бы несравненно выше.

Историки редко рассматривают тот вариант развития событий, при котором участие Англии в войне на континенте было бы ограниченным^{912}. Даже те, кто сожалеют о том, как шла война, обычно отвергают это как гипотетическое контрдопущение. И все-таки вероятность такого исхода была высокой. Асквит и Грей в мемуарах это признали. Оба подчеркнули, что у Англии не было обязательства вмешаться, закрепленного договором с Францией. По словам Асквита, “мы были вольны решать, если бы возникла нужда, вступать или не вступать в войну”^{913}. А Грей не скрывал, что внутри собственной партии сталкивается с противодействием, которое в июле не позволило ему встать на сторону Франции^{914}. Несмотря на свои рассуждения о необоримых движущих силах истории, он соглашался, что у английского правительства имелся выбор.

Разумеется, Грей настаивал, что решение кабинета министров оказалось верным. Но какими были его доводы против нейтралитета? В мемуарах Грей объясняет:

С точки зрения Грея, таким образом, война по сути стала “делом чести”: правовым обязательством по отношению к Бельгии и моральным — по отношению к Франции. Тем не менее желание избавиться от репутации “коварного Альбиона” было лишь прикрытием стратегических расчетов. Принципиальный довод Грея звучал так: Англия не может допустить победы немцев, поскольку в этом случае Германия “будет доминировать над всем Европейским континентом и Малой Азией”^{916}.

Но стремились ли к этому немцы? Грезились ли кайзеру лавры Наполеона? Ответ на этот вопрос, конечно, зависит от мнения спрашивающего о том, какие именно “военные цели” преследовала Германия в 1914 году. По мнению Фрица Фишера и его учеников, цели были как раз настолько радикальными, как их представляли английские германофобы. Война стала попыткой “осуществить свои политические замыслы, которые можно коротко выразить так: германская гегемония в Европе”, посредством аннексии французской, бельгийской и, вероятно, российской территории, учреждения центральноевропейского таможенного союза и основания польского и прибалтийских государств под прямым или косвенным контролем немцев. Кроме того, Германия желала приобрести новые территории, чтобы объединить свои владения в Центральной Африке. Предпринимались также усилия по развалу Британской и Российской империй посредством подстрекательства к революции^{917}.

В рассуждениях Фишера имеется существенный изъян, который многие историки не замечают: это допущение, будто Германия после объявления войны преследовала те же цели, что и до него^{918}. Поэтому Сентябрьскую программу Бетман-Гольвега (“Предварительные директивы для немецкой политики при заключении мира” с Францией, подготовленные на случай быстрой победы на Западе) иногда рассматривают как впервые открыто изложенные цели, сформулированные еще до войны^{919}. Но если бы это было так, довод о том, что войны можно было избежать, был бы несостоятелен. Ни один состав английского правительства не принял бы предусмотренные Сентябрьской программой территориальные и политические претензии к Франции и Бельгии^{920}, поскольку передача бельгийского побережья под контроль Германии означала бы возвращение “наполеоновского кошмара”. Но вот упрямый факт: Фишер и его последователи так и не нашли доказательств того, что такие цели немцы ставили до вступления Англии в войну. Теоретически возможно, что их вообще не предавали бумаге: документы были уничтожены либо утрачены, а те, которые пошли в дело впоследствии, опровергают, а не подтверждают справедливость положения Версальского договора о вине за развязывание войны. Но это маловероятно. Все, что смог предъявить Фишер, — довоенные фантазии пангерманцев и бизнесменов, не имевшие официального характера, а также воинственные высказывания кайзера, чье влияние на политику не было ни прочным, ни настолько глубоким, как казалось ему самому^{921}. Кайзер временами мечтал о “своего рода наполеоновском господстве”^{922}, и 30 июля, когда ему наконец стало ясно, что Англия не останется в стороне, он дал волю своей фантазии:

Мольтке также предлагал попытаться “разжечь в Индии восстание, если Англия станет нашим противником. То же самое следует сделать в Египте, а также в Британской Южной Африке”^{924}. Впрочем, эти фантазии (достойные пера Джона Бакена, автора военного триллера “Зеленая мантия”, и в той же мере реалистичные) не стоит всерьез рассматривать как военные цели Германии. До войны кайзер любил напоминать английским дипломатам: “Сто лет назад мы сражались плечом к плечу. Я желаю, чтобы две наши нации снова встали рядом у… памятника в Ватерлоо”^{925}. Это слабо напоминает наполеоновские речи. Любопытно и то, что еще 30 июля кайзер опасался, что война с Англией “обескровит Германию”. И даже когда Вильгельм сравнивал себя с Наполеоном, он не забывал о судьбе французского императора. “Или на укреплениях Босфора будет скоро развеваться германский флаг, — заявил он в 1913 году, — или же меня постигнет печальная участь великого изгнанника на острове Святой Елены”^{926}.

Суть в том, что, если бы Англия не вмешалась немедленно, военные цели Германии очень отличались бы от содержания Сентябрьской программы. Заявление Бетман-Гольвега послу Гошену 29 июля 1914 года свидетельствует о том, что рейхсканцлер был готов гарантировать территориальную целостность Франции и Бельгии (а также Голландии) в обмен на невмешательство англичан в конфликт^{927}. 2 августа Мольтке в “Рекомендациях военно-политического характера” высказал то же самое: заверения, что Германия “в случае победы над Францией проявит сдержанность… следует дать… безусловно и в виде самого строгого обязательства” — наряду с гарантиями территориальной целостности Бельгии^{928}. Если бы Англия осталась в стороне, было бы нелепо отказаться от такой сделки. Таким образом, Германия почти наверняка не стремилась к территориальному переделу, о котором шла речь в Сентябрьской программе (кроме, вероятно, Люксембурга, судьба которого Англию ничуть не тревожила), и среди целей войны наверняка не значился германский контроль над бельгийским побережьем (чего ни одно британское правительство не потерпело бы). Вот почти все, что оставалось:

К этому (по сути, это Сентябрьская программа без территориальных приобретений за счет Франции и Бельгии) следует прибавить разработанные впоследствии подробные планы “отодвинуть [Россию], насколько возможно, от восточной границы Германии и [лишить] ее господства над нерусскими подчиненными народами”. Этой цели предполагалось достичь путем образования польского государства (объединенного с габсбургской Галицией) и отторжение от России прибалтийских губерний (которые могут стать независимыми, оказаться присоединенными к новой Польше или аннексированы самой Германией)^{930}. Даже в этом варианте Сентябрьской программы, вероятно, довоенные цели, касающиеся положения Германии, преувеличены. Бюлов уже не был рейхсканцлером, но высказанное им кронпринцу в 1908 году мнение не так уж расходится с мнением Бетман-Гольвега, полагавшего, что война послужит усилению левых партий и ослабит империю изнутри:

Представляли ли вышеперечисленные цели прямую угрозу английским интересам? Можно ли назвать это “наполеоновскими планами”? Едва ли. Экономические пункты Сентябрьской программы предусматривали учреждение (заметим — примерно на 80 лет раньше, чем это случилось) европейского таможенного союза под германским контролем. Многие официальные заявления на эту тему звучат удивительно актуально. Так, Ганс Дельбрюк утверждал, что “лишь Европе, образующей единое таможенное пространство, по силам состязаться со сверхмогущественными производственными ресурсами заатлантического мира”. А Густав Мюллер страстно призывал к образованию Соединенных Штатов Европы (о чем до войны говорил и кайзер), которые объединили бы “Швейцарию, Голландию, скандинавские страны, Бельгию, Францию и даже Испанию и Португалию, а также — через Австро-Венгрию — Румынию, Болгарию и Турцию”. А барон Людвиг фон Фалькенхаузен желал противопоставить

Удивительно похожие вещи до войны говорили некоторые “паникеры” — немцы. В “Крахе Старого Света” Зеештерн (псевдоним Фердинанда Граутхофа) пророчествовал: “Лишь союз европейских народов способен вернуть им утраченные политическое могущество и господство на море. Сейчас центр политического притяжения помещается в Вашингтоне, Санкт-Петербурге и Токио”. Карл Бляйбтрой в “Нашествии на Англию” (1907) заключает: “Лишь объединенная мирным путем Европа может противостоять растущей мощи других рас и экономического господства Америки. Объединяйтесь! Объединяйтесь! Объединяйтесь!”^{933}

Конечно, у Бетман-Гольвега и его конфидента Курта Рицлера не было сомнений в том, что “Среднеевропейская империя германской нации” — это просто “европейское воплощение нашей воли к власти”. В марте 1917 года Рицлер отметил, что Бетман-Гольвег стремился

Нынешние немецкие политики так не говорят. Но сосуществование английской морской империи и “европейского проекта” Германии было возможным.

Как мы знаем, англичане не остались в стороне. Немецкие историки поспешили назвать предложение Бетман-Гольвега грубейшим просчетом и даже заявили, что сами немцы не верили в невмешательство Англии. Подтверждений этому нет. Напротив, соображения Бетман-Гольвега не кажутся вздорными. Но, увы, он не сумел предугадать, что в последний момент доводы Грея и Черчилля перевесят аргументы более многочисленных сторонников невмешательства, а также что большинство членов британского парламента примет оказавшееся в высшей степени ошибочным заявление министра иностранных дел: “Если мы вступим в войну, то пострадаем немногим сильнее, чем если останемся в стороне”^{935}.

В историографии некогда считалось аксиомой, что европейцы встретили Первую мировую войну патриотическим подъемом. Вот типичное свидетельство, которое приводили в качестве доказательства:

Трудно поверить, что настроения Адольфа Гитлера разделяли все. Немногое, что известно о пребывании Гитлера в рядах баварской пехоты, указывает на то, что он не был обычным добровольцем. Товарищи по оружию считали его человеком чудаковатым: лишенным чувства юмора и болезненно патриотичным. Он с негодованием воспринял негласное Рождественское перемирие 1914/15 года^{937}.

Сравним воспоминание Гитлера о поступлении на действительную службу с историей английского садовника Гарри Финча. Последний записал в дневнике:

Тон этих сообщений ни в коем случае не указывает на разность национальных характеров. Хотя историки культуры не раз указывали на различную реакцию немцев и бриттов на начало войны^{939}, я привел эти свидетельства, чтобы показать, насколько отличалась реакция населения воюющих стран. Разница между Гитлером и Финчем (последний, во время войны дослужившись до сержанта, продвинулся дальше по карьерной лестнице, чем Гитлер) была обусловлена разностью характеров Гитлера и Финча, а не их национальностью.

Некоторый энтузиазм, несомненно, люди проявляли. Мы вольны отнестись к рассказу Гитлера с недоверием, однако существует и много других, более надежных свидетельств. В 1945 году великий историк-либерал Фридрих Мейнеке подтвердил правоту Гитлера: “Для всех, кто через это прошел, экзальтация [Erhebung] августа 1914 года стала одним из ярчайших воспоминаний… Перед лицом общей опасности разом рухнули все перегородки, разделявшие германский народ…”^{940} По горячим следам Мейнеке даже успел написать книгу о “немецкой экзальтации”^{941}.

Экзальтация подразумевала толпу^{942}. Рассказ Гитлера из “Моей борьбы” подтверждает снимок толпы на мюнхенской площади Одеонсплац, в которой можно различить его воодушевленное лицо. Венец Стефан Цвейг испытал ужас, оказавшись в толпе шовинистов, а на Йозефа Редлиха произвела впечатление демонстрация рабочих 26 июля в поддержку войны с Сербией^{943}. В Берлине первая националистическая демонстрация состоялась вечером 25 июля, то же самое повторилось на следующий день^{944}. В Гамбурге, у Альстер-павильона на бульваре Юнгфернштиг, такие же толпы собирались с 25 июля^{945}. В первые месяцы войны сохранялось приподнятое настроение. Эшелоны, уходящие на фронт, украшались цветами, а перед зданием биржи собирались люди, празднующие разгром русских при Танненберге^{946}. Персонаж “Комедии войны” Дриё ла Рошеля описывал удовольствие от нахождения в такой толпе в Париже: “Я… потерялся во всем этом, радуясь своей анонимности”^{947}. Семнадцатилетний Э. К. Пауэлл, банковский служащий, вспоминал, что 3 августа, после выходных, проведенных в Чилтерн-Хилс, нашел Лондон “в состоянии истерики. Многолюдная процессия запрудила улицу от края до края, все размахивали флагами и пели патриотические песни. Нас тоже захватила… та же истерия”^{948}. “Это была, — вспоминал Ллойд Джордж[28], — сцена народного энтузиазма, непревзойденного в течение многих лет”^{949}.

О ликовании на улицах упоминали даже те, кто сам не выказывал воодушевления по поводу происходящего. Ллойд Джордж был отнюдь не в восторге от “толп джингоистов”, напомнивших об оживлении по поводу снятия осады Мафекинга. Описание Карлом Краусом венской толпы отличается цинизмом (потребовалось воображение газетного репортера, чтобы шайки пьяных ксенофобов предстали когортой патриотов), но нельзя было отрицать, что толпа все-таки была^{950}. Элиас Канетти вспоминал, как спасался точно от такой же толпы 1 августа, когда вместе с братьями запел по-английски “Боже, храни короля” (военный оркестр заиграл немецкий гимн на этот же мотив)^{951}. Даже Фридрих Эберт, один из лидеров немецких социал-демократов, не отрицал, что резервисты, садящиеся в эшелоны, были “уверены [в победе]”, а толпы провожающих были преисполнены “сильного энтузиазма”^{952}. Бертран Рассел наблюдал “в окрестностях Трафальгарской площади ликующие толпы” и “к своему ужасу, понял, что обычных мужчин и женщин перспектива войны приводит в восторг”^{953}. Их видел и Уильям Беверидж: люди “запрудили улицу, сидели на перилах напротив здания парламента, облепили постамент колонны Нельсона”^{954}.

Во время Июльского кризиса политики, особенно английские, часто апеллировали к “общественному мнению”. 25 июля 1914 года Эдвард Грей заявил английскому послу в России, что “общественное мнение [не] …позволит нам воевать из-за склоки по поводу сербов” (то же самое сказал Фрэнсис Берти, посол в Париже)^{955}. Шесть дней спустя Джозеф Пиз высказался в дневнике о решении кабинета министров, гласящем, что “общественное мнение не позволит нам поддержать Францию”, хотя “применение силы в отношении Бельгии может переменить [эти] настроения”. (Это заявление Грей торжественно зачитал германскому послу Лихновскому^{956}.) “Британское общественное мнение, — докладывал в Париж посол Жюль Камбон, — играет в текущих событиях настолько важную роль”, что нужно любой ценой избежать начала мобилизации прежде Германии^{957}. В 1915 году Грей вспоминал, что “среди вещей, возмущавших его сильнее всего” в июле — августе 1914 года, выделялось то, “что он был не в силах самостоятельно определять политический курс и выступал лишь голосом Англии”^{958}. Но если в обществе наблюдалось воодушевление (о чем может свидетельствовать могучий приток добровольцев), то выбор политиков в пользу войны уже не представляется неизбежным.

Тем не менее появляется все больше свидетельств, опровергающих тезис о якобы всеобщей воинственности. Да, на улицы вышло множество людей, однако неверно приписывать им исключительно “воодушевление” или “эйфорию”. В той ситуации отчаяние, тревога и даже милленаристские страхи были обычной реакцией.

Удивительно вот что: даже политики и военачальники, развязавшие войну, не испытывали по этому поводу особенного энтузиазма. Бетман-Гольвег и Мольтке были мрачны, не говоря уже о кайзере. Мольтке, когда началось наступление, буквально оказался на грани нервного срыва. По словам очевидца, 4 августа, когда германский министр иностранных дел Ягов получил известие о том, что англичане объявили Германии войну, “на его лице появилось… выражение страдания”^{959}. Накануне вечером Грей сравнил войну с “огнями, гаснущими по всей Европе”. Он сказал другу: “Мы не увидим, пока живы, как они зажгутся снова” (это прозвучало эпитафией эпохе)^{960}. Ранее в тот день Асквит в своем рабочем кабинете в Палате общин сказал супруге просто: “Все кончено”, и оба они “из-за слез не могли более говорить”^{961}. Черчилль, напротив, испытывал душевный подъем. 22 февраля 1915 года он признался Виолетте Асквит:

Черчилль был неисправимым оптимистом и всегда верил, что легкий способ выиграть войну все-таки есть. Его жена, по-видимому, этой заинтересованности не разделяла^{963}.

Безусловно, большинство членов социалистических и пацифистских организаций восприняли войну с ужасом. Это немаловажный фактор, учитывая электоральные успехи социалистов до 1914 года (глава 1). Конечно, европейские социалистические партии и профсоюзы оказались неспособны предотвратить войну: с ее началом Второй Интернационал после дебатов и резолюций фактически распался на национальные секции. Клич к всеобщей антивоенной забастовке не был услышан из-за призывов поддержать войну, которую правительства всех враждующих стран сумели представить как оборонительную. Наиболее хорошо известна ситуация с Социал-демократической партией Германии (СДПГ), хотя английская Лейбористская партия действовала примерно так же.

Почти весь июль газета Vorwärts (главный печатный орган СДПГ) выражала серьезные сомнения касательно австрийской политики в отношении Сербии и призывала правительство к достижению “взаимопонимания” с Францией и Великобританией^{964}. Лидеры социал-демократов чувствовали себя настолько уязвимыми, что двое из них, Фридрих Эберт и Отто Браун, 30 июля даже уехали в Швейцарию, опасаясь репрессий. А днем ранее Эберт и его товарищи заверили германские власти в том, что они “не планируют никаких действий (всеобщая или частичная забастовка, акты саботажа и т. д.) и поэтому не должны внушать никаких подозрений”. К 4 августа некоторые депутаты от СДПГ — среди них ревизионист Эдуард Давид — дошли до того, что даже аплодировали выступавшему в рейхстаге Бетман-Гольвегу. Лишь 14 депутатов от СДПГ (из 110 членов фракции) высказались против вотирования военных кредитов (среди них непримиримый антимилитарист Карл Либкнехт, который двумя неделями ранее произнес имевшую успех речь — на французском языке — примерно перед 10 тысячами социалистов в Конде-сюр-л’Эско)^{965}. Девять дней спустя Эберт невозмутимо записывал в дневник ложь германского правительства, будто Франция и Италия еще 23 июля начали мобилизацию против Германии^{966}. Эберт, как и большинство лидеров СДПГ, принял официальную линию — воевать необходимо для отражения агрессии самодержавной России (der Krieg gegen Zarismus) — и принял из рук Бетман-Гольвега оливковую ветвь “гражданского мира” (Burgfrieden), надеясь на выполнение своей неофициальной реформистской повестки дня^{967}. В мае 1915 года Артур Гендерсон (в августе 1914 года подготовивший вместе с Кейром Харди пылкое антивоенное “Воззвание к рабочему классу”) занял в правительстве Асквита пост министра образования. Два других члена парламента от лейбористов согласились на менее значительные должности в правительстве.

Те из левых, кто, несмотря на разглагольствования о национальном единстве, продолжали осуждать войну, оказались в абсолютном меньшинстве. Трудно поверить, что “тысячи рабочих”, которые 29 июля в Берлине “переполняли митинги и выступали на улицах против войны и за мир”, неделю спустя растворились в воздухе. Нет, они были среди почти полумиллиона человек, участвовавших в антивоенных демонстрациях в конце июля в Германии^{968}. То же касается десяти тысяч парижских социалистов, слушавших выступление Либкнехта 13 июля^{969}. Германские социалисты, в августе отклонившиеся от партийной линии, и пользовавшиеся некоторой общественной поддержкой, оказались удивительно податливыми перед угрозой официального преследования. В 1915 году, когда Либкнехт и его товарищи начали выпускать антивоенную газету Internationale, они успели продать 5 тысяч экземпляров, прежде чем власти конфисковали оставшиеся 4 тысячи^{970}. Независимая рабочая партия Великобритании пользовалась скромной, однако стабильной поддержкой — особенно в Шотландии, где ее лидеры вроде Джеймса Макстона, казалось, получали удовольствие от конфронтации с властями, даже если это грозило тюремным заключением. Позицию Макстона, вероятно, полнее всего отражает сочиненная им песня[29]:

Юмор был одним из козырей левых. 30 июля 1914 года газета социалистов Herald поместила рассказ Дж. К. Сквайра. Он представил, как в 1920 году историк станет описывать войну, которая вот-вот грозила начаться:

Чтобы выразить мысль абсолютно ясно, газета в тот же день напечатала передовицу: “Да здравствует война!.. Да здравствуют кровь и кишки, простреленные легкие, рыдающие матери и дети-сироты, смерть и мор за границей и нищета — дома…”^{972}

Нашлись оппоненты и в самой Лейбористской партии. Дж. Р. Макдональд — один из тех, кто 3 августа, после выступления Грея в Палате общин, открыто высказался против войны. Макдональд заявил: министр иностранных дел “не убедил” его, что “страна в опасности”. Он отверг апелляцию Грея к национальной чести: “Ни одно преступление, совершенное государственными деятелями… не совершалось без апелляции к национальной чести. Мы воевали в Крыму во имя чести. Мы бросились в Южную Африку во имя чести”. Макдональда не слишком впечатлил тот довод, что англичанам должно воевать ради Бельгии (хотя на этот счет он высказался подозрительно витиевато):

Макдональд обрушился, с бóльшим эффектом, и на политику союзов Грея:

5 августа, после объявления войны Германии, Макдональд даже заставил исполком своей партии принять резолюцию, осуждающую линию Грея и подчеркивающую стремление лейбористов “как можно скорее добиться мира”. Хотя ему не удалось увлечь за собой депутатов (в тот же день лейбористы проголосовали за военные ассигнования), члены Независимой рабочей партии с восторгом восприняли его нападки на Грея^{973}.

Следует также упомянуть о противниках войны, не принадлежавших к стану социалистов. Осенью 1914 года в Германии был учрежден Союз нового отечества (Bund neues Vaterland), чтобы сменить ослабевшее Германское общество мира (Deutsche Friedensgesellschaft). Немецкие пацифисты также принимали участие в деятельности всеевропейской Центральной организации за прочный мир, собрания которой проводились в нейтральных странах^{974}. В Англии в июле 1914 года были основаны две организации, выступившие против участия страны в войне: Лига в поддержку британского нейтралитета (среди ее учредителей, кроме прочих, был Норман Энджелл) и Комитет за британский нейтралитет, в который входил Дж. А. Гобсон^{975}. Последний 3 августа опубликовал письмо, в котором назвал Германию “стиснутой между враждебно настроенными государствами, высокоцивилизованной” и “близкой” Англии “в расовом отношении”^{976}. Позднее в дело вступили Комитет за прекращение войны и Братство против воинской повинности. Джордж Бернард Шоу в своей типичной манере критиковал войну, приводя причины, не особенно отличавшиеся от доводов указанных (в широком смысле) радикальных групп^{977}.

Иным был тон антивоенной критики, звучавший со стороны группы самовлюбленных интеллектуалов, известных как Блумсберийский кружок. Почти все мужчины-“блумсберийцы”: Литтон Стрейчи, Дункан Грант, Дэвид Гарнетт, Джеральд Шоув, Э. М. Форстер и Адриан Стивен (брат Вирджинии Вулф) — отказались от военной службы по соображениям совести (хотя среди них лишь Шоув был настоящим пацифистом). Возможно, лучше всего их чванливое вольнодумство выразил Грант в письме отцу:

Для Клайва Белла и леди Оттолайн Моррел война, по словам Вирджинии Вулф, стала “концом цивилизации”, сделавшим “никчемным остаток нашей жизни”. В статье Белла “Мир сейчас же” (1915) довольно незатейливо (и довольно справедливо) сказано, что война уменьшит сумму человеческого счастья: “Наш труд будет давать нам худшую пищу, меньше времени для отдыха, меньшее по размеру жилье, меньше радости, меньше удобств, короче говоря — меньше благоденствия, чем прежде”^{979}.

Другие доводы против войны звучали в европейских университетах. Живший в Вене Зигмунд Фрейд обрушился[30] (после патриотического подъема) на воюющие державы, которые “позволяют себе любое преступление, любое проявление насилия, которое не дозволено индивиду”^{980}. В Берлине Альберт Эйнштейн и врач Георг Фридрих Николаи (автор книги “Биология войны: мысли естествоведа”) среди прочих подписали “Манифест к европейцам”, задуманный как ответ на высокопарный милитаристский манифест “К культурному миру”, поддержанный 93 интеллектуалами (глава 8). Марбургский профессор-правовед Вальтер Шюкинг, один из самых видных немецких пацифистов, во время войны призывал к установлению системы международных отношений, основанной на праве и арбитраже, а не на праве сильного^{981}. Парижский музыковед Ромен Роллан увидел в войне “крах цивилизации… самую великую катастрофу из всех пережитых за несколько веков истории… крушение нашей самой святой веры в человеческое братство”^{982}. Хорошо известно участие Бертрана Рассела в деятельности Союза за демократический контроль (СДК) и Братства против воинской повинности. По словам философа, Грей явился “поджигателем войны”, а привел к ней провал рациональной политики умиротворения Германии^{983}. Отметим, что позиция Рассела в Кембридже не пользовалась популярностью. Сотрудничество с СДК даже стоило ему места в Тринити-колледже. С другой стороны, военной лихорадкой заболели далеко не все. Одним из тех, кто в 1914 году открыто выступил против вмешательства Англии в конфликт, был профессор Дж. Дж. Томсон, а историк Ф. Дж. Фокс-Джексон 1 августа подписал “Протест деятелей науки против войны с Германией”. Еще одним историком (хотя уже не преподавателем Кембриджа), публично выступившим против “соучастия Англии в совершении преступления в Европе”, стал Джордж Маколей Тревельян^{984}. Мало кто из преподавателей с самого начала был убежденным германофобом, подобно Генри Джексону из Тринити-колледжа. Невилл Кейнс, отец Джона Мейнарда Кейнса, поступил, вероятно, более характерным для Кембриджа образом: скорбно играл в гольф, чтобы избавиться от гнетущих мыслей об “этой ужасной войне”^{985}. Грэм Уоллес из Лондонской школы экономики был членом Комитета за британский нейтралитет. Конечно, многие из сразу же выступивших против войны (в том числе Уоллес и Тревельян) после 4 августа переменили свое мнение^{986}. В письме от 13 августа Джордж Тревельян признал, что “идущая ныне ужасная борьба направлена на то, чтобы уберечь Англию, Бельгию и Францию от юнкеров и спасти нашу хрупкую островную цивилизацию… от гибели”^{987}. Впрочем, это далеко не “военная лихорадка”, а свидетельство привлекательности бельгийского вопроса для ума, воспитанного в либеральной традиции XIX века.

Менее известны антивоенные настроения в более консервативном Оксфорде. Среди подписавших “Протест деятелей науки” оказалось два оксфордских преподавателя. Это воззвание 1 августа опубликовала Times в виде письма в редакцию:

Это мнение — ни много ни мало — Т. Б. Стронга, вице-канцлера Оксфордского университета и декана колледжа Крайст-Черч. В речи, произнесенной по поводу начала осеннего триместра 1914 года, Стронг назвал Германию “европейской державой, находящейся с нами в близком родстве”. Oxford Magazine отдал дань погибшим на войне немцам-выпускникам Оксфорда и в январе 1915 года поместил письмо Курта Хана, выпускника колледжа Крайст-Черч, с осуждением ведущей к войне политики Грея. Правда, оксфордские историки сыграли главную роль в антигерманской пропаганде (глава 8), а студенческий журнал Varsity по мере затягивания войны брал все более откровенный германофобский тон. В то же время более ста человек подписали письмо протеста против травли редакцией Varsity профессора-немца Г. Г. Фидлера (апогеем которой стал призыв бойкотировать экзамены по немецкому языку)^{989}. Была, вероятно, некоторая ирония в выступлении университетского вице-канцлера, объявившего в 1916 году: впредь Оксфорд “пойдет собственным путем и не станет пытаться привнести в нашу систему немецкие методы и немецкую строгость”. Заметим, что как раз во время войны в Англии ввели ученую степень доктора философии как сознательное заимствование из немецкой системы последипломного образования^{990}. Попечители Фонда имени Родса до марта 1916 года отвергали призывы лишить немцев стипендий^{991}. Распространенное настроение, характеризующееся “скорей тоской, чем гневом”, выразил преподаватель Тринити-колледжа Генри Стюарт Джонс в письме в редакцию североанглийской газеты:

Также следует подчеркнуть, что многие члены левого крыла Либеральной партии, поддержавшие мобилизацию страны, поступили так без всякого воодушевления. Уильям Беверидж и Джон Мейнард Кейнс, всю войну трудившиеся на ниве военной экономики, втайне считали ошибкой конфликт с Германией. 3 августа Беверидж сказал матери:

Полмесяца спустя он написал в отчаянии:

Кейнс тщетно пытался отговорить брата Джеффри и своего друга, венгра Ференца Бекаши, идти воевать. В конце октября 1914 года, когда погиб Фредди Хардмен, друг Кейнса, последний написал Дункану Гранту: “Это делает предельно несчастным и заставляет страстно желать, чтобы война прекратилась как можно скорее и почти на любых условиях. Невыносима мысль о том, что он должен умереть”^{995}. Последующая гибель Бекаши и Руперта Брука, еще одного друга из Кембриджа, усилила страдания Кейнса^{996}. В феврале 1916 года Кейнс, которому не нужно было отправляться на фронт из-за работы “национального значения” в Министерстве финансов, настоял на освобождении от призыва по соображениям совести. 4 января он сказал леди Оттолайн Моррел, что желал бы “всеобщей забастовки и настоящего восстания, чтобы проучить… этих сволочей, приводящих нас в бешенство и унижающих нас”. В декабре 1917 года Кейнс сказал Дункану Гранту: “Я работаю на правительство, которое презираю, во имя целей, которые считаю преступными”^{997}.

И даже те, кто ушел добровольцем на фронт, критически относились к военной политике. Легендарный поклонник войны, бывший кембриджский “апостол” и поэт Руперт Брук 3 августа жаловался: “Все не так! Я хочу, чтобы Германия разнесла Россию на куски, а после Франция разбила Германию. Но, боюсь, вместо этого Германия разгромит Францию, а после будет стерта с лица земли русскими… Пруссия, конечно, есть зло, однако Россия — это конец Европы и вообще всякой пристойности. Предполагаю, что будущее — за всемирной славянской империей, деспотической и безумной”^{998}. Противоречивые чувства к восточному союзнику питали и некоторые высшие должностные лица Англии. “Я категорически против… войны, направленной на разгром Германии к выгоде русских, — 11 августа написал Ллойд Джордж жене. — Да, нужно бить юнкера, но — никакой войны с немецким народом и т. д. Я не намерен ради этого жертвовать моим… мальчиком”^{999}.

Можно предположить, что подобные взгляды выражала немногочисленная образованная элита. Тем не менее при ознакомлении с английскими газетами 1914 года (особенно разделами “Письма в редакцию”) становится ясно, что и менее экзальтированные люди думали так же. 3 августа 1914 года некто Симпсон написал в газету Yorkshire Post:

Русофобская нота слышится и в проповеди настоятеля церкви Св. Марии в Ньюмаркете, который заклеймил “правительство России [как] ужаснейшее, самое варварское в мире”^{1001}. 5 августа (когда уже было поздно) газета Barrow Guardian поместила письмо Ч. Р. Бакстона, призывавшего либералов “отстаивать свои принципы и не падать духом”: “Консервативная пресса пытается втянуть нас в войну, до которой нам нет никакого дела”^{1002}.

Насколько серьезно следует воспринимать противников войны (составлявших, без сомнения, меньшинство)? Правительства воюющих стран относились к ним достаточно серьезно. Германские власти преследовали независимых социалистов и пацифистов в соответствии с прусским законом “Об осадном (военном) положении” (1851), который применялся на всей территории империи, за исключением Баварии, и вступил в силу накануне войны. Выпуск журнала Германского общества мира был запрещен, а его лидеру Людвигу Квидде предписано воздерживаться “от какой-либо вербовочной деятельности”. Выступления Союза “Новое отечество” в 1915 году подвергались цензуре, а в 1916 году он был поставлен вне закона. Вальтеру Шюкингу запретили излагать свои взгляды устно и на бумаге. В Великобритании люди, до войны занимавшиеся контрразведкой, после ее начала незамедлительно занялись и внутренней оппозицией. Введение перлюстрации (для выявления немецких шпионов) позволило составить списки, включавшие 34,5 тысячи британских подданных, имеющих вероятные контакты с врагом; 38 тысяч “подозреваемых во враждебных действиях или участии во враждебных группах”, а также 5246 человек, имеющих отношение к “пацифистам, антимилитаристам и т. д.” Официальное расследование началось в отношении не только Независимой рабочей партии, но и Комитета за прекращение войны и Братства против воинской повинности^{1003}. Согласно закону “О защите королевства” (DORA) 1914 года, за решетку были отправлены не только лидеры Независимой рабочей партии вроде Макстона, но и люди, чье неприятие войны имело не политический, а этический и даже религиозный характер. Так, в декабре 1915 года два человека были осуждены на шесть месяцев тюрьмы за листовки, в которых излагался взгляд на войну исходя из Нагорной проповеди^{1004}. В июне 1916 года Бертрана Рассела оштрафовали за памфлет против обязательной воинской повинности, а в 1918 году наконец отправили на шесть месяцев в тюрьму за “оскорбление страны-союзника” [США]. Однажды (это один из самых страшных эпизодов войны) 34 человека, отказавшихся от военной службы, были отправлены из Англии во Францию и там осуждены военно-полевым судом к смертной казни. Расстрел после протестов Рассела и других был заменен каторгой^{1005}. В Германии и Австро-Венгрии подобного не происходило — но лишь оттого, что закон не предусматривал отказ от службы по религиозным и иным соображениям.

Конечно, не только политически сознательные граждане относились к войне с трепетом. Настроения в районах, население которых могло непосредственно столкнуться с врагом, было близким к панике. Массовый исход из Парижа начался еще до первой бомбардировки города (30 августа): горожанам была памятна осада 1870 года. К сентябрю 1914 года французскую столицу покинуло около 700 тысяч гражданских лиц, в том числе около 220 тысяч детей в возрасте до пятнадцати лет. В числе взрослых оказался весь аппарат правительства и гражданских служб, чьи сотрудники перебрались в безопасный Бордо^{1006}.

На Восточном фронте также все пришло в движение. Родители Грегора фон Реццори (этнического немца, родившегося в 1914 году в Черновцах) рассказывали, что “после того, как один человек сказал, что видел их [русских] фуражки (на самом деле он… видел серые бескозырки наших германских братьев по оружию), среди населения началась паника”. Уехала и мать Реццори. В итоге она с двумя детьми осталась в Триесте^{1007}.

Жан-Жак Бекер в своей новаторской работе показал, насколько неоднозначные настроения наблюдались среди французов в 1914 году даже в районах, которым война непосредственно не угрожала^{1008}. К счастью для истории, министр народного просвещения и изящных искусств Франции Альбер Сарро разослал учителям начальных классов в некоторых департаментах страны анкету на тему: “Как прошла мобилизация? Общественные настроения, типичные отзывы о ней”. Бекер, изучив доклады учителей из шести департаментов, показал, что преобладающей реакцией простых французов на войну не был энтузиазм. До того, как пришло известие о войне, отметил учитель из Манля, “все говорят, что не найдется такого безумца или злодея, который решился бы вызвать такое бедствие”. Наиболее распространенной реакцией на известия о мобилизации более чем в 300 коммунах департамента Шаранта явилось “ошеломление” (а следующей за ним — “удивление”). Проанализировав лексику, использованную для характеристики общественных настроений, Бекер подсчитал, что в 57 % случаев реакция оказалась отрицательной, в 20 % — “спокойная и сдержанная” и лишь 23 % отзывов указывают на патриотический пыл. Среди негативных реакций на мобилизацию особенно часто фигурируют “плач” и “уныние” (не менее 92 раз). (Упоминаний об “энтузиазме” лишь 29.)

Рисунок 8. Уровень безработицы в Берлине и Лондоне в июле 1914 — апреле 1915 г.

источник: Lawrence et al., Outbreak of War, p. 586.

Таким образом, во Франции не отмечено сопротивления мобилизации (которое наблюдалось в России). Настроение ко времени отправки войск на фронт, несомненно, улучшилось: число упоминаний об “энтузиазме” достигло 71. Впрочем, это был энтузиазм особого рода. “Песни, распеваемые теми, кто шумел и похвалялся, мне показались фальшивыми, — сообщал учитель из Обтера. — И, кажется, эти люди напились, чтобы набраться храбрости и скрыть свой страх”. Историки часто упоминают, что французы горели желанием отомстить за унижение 1870–1871 годов и вернуть себе Эльзас и Лотарингию, однако, по данным Беккера, эти причины мало кто называл. Главным обоснованием войны, как и везде, стала самозащита. Обычное отношение было таким: “Франция не хотела этой войны. На нашу страну напали, и мы выполним свой долг”. Более того, данные из пяти других департаментов указывают на то, что в Шаранте степень отмеченного энтузиазма, вероятно, выше среднего. Так, в департаменте Кот-дю-Нор [ныне Кот-д’Армор] реакция на объявление мобилизации примерно в 70 % случаев была негативной^{1009}. Для Великобритании аналогичных данных, позволяющих сравнить общественные настроения, нет. Впрочем, при изучении архивов североанглийских газет нашлись упоминания об антивоенных митингах в Карлайле и Скарборо^{1010}. Существуют аналогичные свидетельства о неоднозначной реакции немцев^{1011}.

Большая доля данных Бекера относится к сельским районам Франции. Имеются свидетельства, что охваченная патриотическим пылом толпа в 1914 году была явлением сугубо городским. Но и здесь есть поводы для скепсиса. Кроме прочего, следует иметь в виду, что после начала войны в городском хозяйстве немедленно начался экономический спад. В Берлине уровень безработицы среди членов профсоюзов вырос с 6 % (июль 1914 года) до 19 % (август), а в сентябре достиг пика: почти 29 %. В Лондоне уровень безработицы среди рабочих, охваченных национальной системой страхования, выросло с 7 до 10 % (рис. 8). Эти показатели почти наверняка не отражают действительный уровень общей безработицы, поскольку поденщики (как правило, не имевшие членства в профсоюзе и страховки) могли лишиться работы в первую очередь. Сильнее всего пострадал Париж — не в последнюю очередь потому, что столицу покинуло много нанимателей. В августе общая занятость в Парижском регионе [Иль-де-Франс] снизилась почти на 71 %. Хотя во многом к этому привел уход рабочих на фронт, в октябре не менее 300 тысяч парижан зарегистрировалось как безработные: это около 14 % занятого населения города^{1012}.

Разумеется, безработица стала уделом пролетариата. Судя по фотографиям и другим материалам, большинство патриотов-демонстрантов в 1914 году составляли представители среднего класса. В мюнхенской толпе на Одеонсплац вокруг Гитлера не видно пролетарских кепок: преобладают буржуазные канотье и шляпы. В берлинской толпе 26 и 27 июля, согласно репортажу в Vorwärts, преобладали “молодые люди, одетые с иголочки, по последней моде, — националистически настроенные студенты и конторщики”^{1013}. Судя по репортажам, толпу, собравшуюся перед Букингемским дворцом и Уайтхоллом 3 августа (ее численность репортер Daily Mail оценил в 60 тысяч человек, хотя правдоподобнее оценка в 20 тысяч), составляли преимущественно представители населения пригородов, выходцы из среднего класса. Это был выходной день, и праздношатающиеся вели себя примерно так же, как и во время Англо-бурской войны, хотя атмосфера, по некоторым свидетельствам, была гораздо спокойнее^{1014}.

Но каким бы сильным в августе 1914 года ни был джингоизм конторщиков, на финансовых рынках, которые давали этим людям работу, военная лихорадка подозрительно отсутствовала.

До 1914 года авторы вроде Блиоха и Энджелла предрекали, что большая война в Европе окажется настолько вредоносной для финансов, что вести ее фактически невозможно. Блиох оценил стоимость дня войны, которую ведут пять государств, в 4 миллиона фунтов и подсчитал, что лишь питание участвующих в войне солдат ежегодно обойдется примерно в 1,46 миллиарда фунтов.

— Но могут ли они воздержаться от заимствований и печатать бумажные деньги? — спросил Блиоха его английский редактор.

— Ну хорошо, — ответил Блиох. — Они, без сомнений, так и поступят. Однако война немедленно обесценит все ценные бумаги на 25–50 %, а на таком неустойчивом рынке будет трудно занимать. Поэтому придется прибегнуть к принудительным займам и отказу от конвертации бумажных денег… Цены… взлетят^{1015}.

Эта проблема могла стать актуальной для стран, которые полагались отчасти на заимствования за рубежом для оплаты своего довоенного долга. Энджелл указывал, что “глубочайшие перемены, вызванные кредитом” и “тонкие взаимоотношения международных финансов” означают, что война более или менее невозможна: “Никакая физическая сила не может в этом мире уничтожить силу кредита”. И если в Темзу войдет иностранный линкор, то пострадает не английская экономика, а экономика государства-агрессора, поскольку инвесторы обрушат курс облигаций этой страны^{1016}. Французский социалист Жан Жорес, объявивший, что “международное движение капитала есть самый надежный гарант мира во всем мире”, просто повторял Энджелла.

Идея экономических препятствий к войне общепринята, и не только на левом политическом фланге. Шлиффен разработал план войны, исходя из того, что

[экономическая] машина с ее тысячами шестеренок, которая дает пропитание миллионам [людей], не может долго простаивать. Невозможно вести, меняя позиции, двенадцатидневные сражения один или два года, пока оба противника, совершенно измотанные и изнуренные, не запросят перемирия и не признают статус-кво.

В статье 1910 года он повторил свой довод: “ [Длительные] войны невозможны в эпоху, когда существование нации зависит от непрерывного прогресса торговли и промышленности… Стратегия войны на истощение не достигнет успеха, если содержание миллионов потребует миллиардов”^{1017}. Подобные доводы звучали в июле. В Берлине российский поверенный еще 22 июля предупредил германского дипломата, что “немецкие акционеры… из собственного кармана заплатят за методы австрийских политиков”^{1018}.

На следующий день Эдуард Грей в беседе с австрийским послом графом Менсдорфом-Пули предположил, что война “должна повлечь настолько огромные расходы и в такой степени повредить торговле”, что “в ходе или после нее случится полный крах европейского кредита и промышленности”^{1019}. Война на континенте, 24 июля известил он Лихновского, приведет к “абсолютно непредсказуемым… результатам: всеобщему упадку и обнищанию. Промышленность и торговля будут разрушены, власть капитала повержена. Следствием упадка производственной деятельности станут революционные движения, подобные тем, какие видел 1848 год”^{1020}. (Это не просто риторический прием. В начале августа в Лондоне всерьез опасались “начинающейся паники из-за нехватки продовольствия”, которая в случае своего “распространения в массе трудящегося населения” приведет к “серьезным неприятностям”^{1021}.) 31 июля Грей даже воспользовался этим доводом для оправдания английского невмешательства. Поль Камбон докладывал в Париж:

Есть мнение, что грядущий конфликт обернется неприятностями для европейских финансов, что Англия стоит перед лицом беспрецедентного экономического и финансового кризиса и что сохранение англичанами нейтралитета может оказаться единственным способом избежать полного краха европейской системы кредита^{1022}.

Хотя в среднесрочной перспективе прогноз оказался неверен, в кратко- и долгосрочной перспективе он был справедлив. Котировки на Венской бирже начали снижаться еще 13 июля. Макс Варбург сразу после убийства в Сараеве начал “представлять, что можно продать, и сворачивать проекты”, и уже к 20 июля крупнейшим гамбургским банкам пришлось принимать меры для нейтрализации паники на бирже^{1023}. Ранний приход кризиса в Гамбург, возможно, был обусловлен неоднократными намеками официальных лиц на то, что войны не избежать. 18 июля кайзер приказал известить о вероятной мобилизации владельца судоходной компании Альберта Баллина. Три дня спустя Рейхсканцелярия обратилась в Сенат с вопросом о распределении рабочей силы между регионами в случае войны^{1024}. 23 июля МИД отправил в Гамбург своего представителя с экземпляром австро-венгерского ультиматума Сербии. Вечером 28 июля, когда в Гамбурге узнали, что германское правительство отвергло предложение Грея провести в Лондоне конференцию министров иностранных дел, на Гамбургской бирже началась такая паника, что Варбург был вынужден связаться с Вильгельмштрассе. Ему поручили объявить, что, хотя правительство не считает предложение созвать конференцию держав “реалистичным”, будут продолжены “ [двухсторонние] переговоры на уровне кабинетов министров, которые идут с огромным успехом”. Несмотря на то, что это лицемерное заявление было встречено аплодисментами, биржа в тот день не открылась^{1025}.

В Лондоне кризис не был заметен до 27 июля (на следующий день Австро-Венгрия объявила войну Сербии): тогда немецкие банки начали изымать вклады и закрывать счета^{1026}. То, что это лишь начало, стало ясно на следующий день, когда (это застало лорда Ротшильда врасплох) парижские родственники прислали ему шифрованную телеграмму с требованием продать “здесь побольше консолей французскому правительству и сберегательным банкам”. Ротшильд отказался, сначала сославшись на технические затруднения (“при нынешнем состоянии наших рынков сделать что-либо подобное совершенно невозможно”), а после прибавил, что “если мы продадим золото континентальной державе, чтобы выиграть самим в то время, когда слово «война» у всех на устах”, это произведет страшный эффект^{1027}. Несмотря на заверения, данные французским родственникам в том, что содержание их депеш останется в тайне, Ротшильд рассказал о произошедшем Асквиту. Тот принял новости стоически, охарактеризовав их в разговоре с Венецией Стэнли как “не предвещающие ничего хорошего”^{1028}. В дневнике Асквит позволил себе большее: “Сити… в ужасном состоянии, в унынии и параличе… Ожидания мрачные”^{1029}.

Первым настоящим признаком кризиса стал обвал рынка облигаций. 29 июля курс консолей опустился с более чем 74 до 69,5 и продолжил снижаться, когда биржа открылась вновь. Прежде британские консоли служили в случае кризиса последним прибежищем инвестора (кроме золота). 1 августа журнал Economist назвал беспрецедентным падение на 5,0: увеличение разницы курсов продавца и покупателя на целый пункт было сопоставимо с историческим средним значением 1,8. Облигации других держав подешевели еще заметнее^{1030}. В общем, прогноз Блиоха о 25–50-процентном падении курса облигаций стал сбываться. Упал и курс акций, в первую очередь неевропейских компаний. 28 июня Кейнс “отважно” приобрел (предположив, что Россия и Германия не примут участия в сербско-австрийском конфликте^{1031}) акции горно-металлургической компании “Рио Тинто” и Канадской тихоокеанской железной дороги — и стал одним из множества инвесторов, понесших крупные убытки.

Графики на рисунке 9, кроме демонстрации масштаба кризиса, позволяют оценить ожидания Сити. Как мы видели, до 3 августа не было известно, вступит Англия в войну или нет. Поэтому курс до 1 августа позволяет понять, чего Сити ожидал от конфликта исключительно на континенте. 18 июля — 1 августа (последний день, когда были опубликованы котировки) подешевели облигации всех ведущих стран, но при этом некоторые подешевели сильнее. Российские четырехпроцентные облигации подешевели на 8,7 %, французские трехпроцентные — на 7,8 %, а германские трехпроцентные — всего на 4 %. В отсутствие ясности по вопросу о британском вмешательстве Сити (как и в 1870 году) поставил на Мольтке. Однако решение англичан встать на сторону Франции все осложнило, поскольку это означало глобальный затяжной конфликт. Если бы европейские фондовые рынки работали и после 1 августа, курс всех ценных бумаг продолжал бы падать. И есть все основания думать, что этот обвал затмил бы любой из кризисов XIX века, в том числе 1848 года.

Рисунок 9. Еженедельные заключительные цены государственных облигаций стран континентальной Европы на Лондонской бирже в 1914 г.

источник: Economist.

Как предсказывал Жорес и другие, банкиры в 1914 году прилагали все силы для того, чтобы предотвратить войну: они лучше политиков понимали, что большой конфликт вызовет финансовый хаос. Лорд Ротшильд 27 июля сообщил своим родственникам, что “никто [в Сити] не думает и не говорит ни о чем ином, кроме как о ситуации в Европе и о последствиях… если не будут предприняты серьезные шаги для предотвращения европейского конфликта”^{1032}. “Австрия действует неуклюже, — написал он 30 июля, — но в высшей степени преступно принести миллионы жизней во имя оправдания… жестокого убийства, которое совершили сербы”^{1033}. На следующий день Ротшильд попросил парижских родственников связаться с Пуанкаре, чтобы тот “надавил на русское правительство”, поскольку:

1. Исход войны (каким бы ни был могущественным его союзник) сомнителен… Сопутствующие жертвы и беды в любом случае будут колоссальными, несказанными. Эта катастрофа затмит все, что видывал свет.

2. Франция — крупнейший кредитор России. На самом деле в финансовом и экономическом отношении эти две страны тесно связаны. Мы надеемся, что вы примените все свое влияние… на своих государственных деятелей, пусть и в последний момент, для предотвращения жуткого побоища и укажете России, что она в долгу перед Францией^{1034}.

31 июля Ротшильд попросил Times смягчить тон передовиц, которые “подталкивали страну к войне”, но заведующий внешнеполитическим отделом Генри Уикхем Стид и хозяин газеты лорд Нортклифф расценили этот шаг как “грязную попытку немецко-еврейских международных финансистов заставить нас выступить за нейтралитет” и пообещали “достойный ответ” в виде “еще более жесткой завтрашней передовицы”. “Мы имеем смелость не остаться в стороне, — гремел автор соответствующей субботней статьи. — И строго следуем закону самосохранения”^{1035}. Ротшильд отчаянно пытался сохранить свои каналы связи с Берлином (через посредство Пауля Швабаха^{1036}) и даже отправил кайзеру личное послание с призывом к миру^{1037}. Асквит рассказал Венеции Стенли, что “в Сити особенно сильно желают… любой ценой остаться в стороне [от конфликта]”^{1038}. Посол Франции Поль Камбон, вторя Стиду, сообщил в МИД о том, что

деловой мир предпринимает колоссальные попытки… не дать правительству вступить в конфликт с Германией. Финансисты из Сити, управляющие Английского банка, более или менее под влиянием банкиров немецкого происхождения, ведут очень опасную кампанию^{1039}.

Внезапно стало очевидно: банкиры бессильны. Энджелл и другие все перепутали. Банки не могли помешать войне, но война могла помешать банкам. Перспектива войны с участием Англии парализовала торговлю с континентом. Было достаточно много известно о военных планах англичан (и достаточно хорошо памятен опыт столетней давности), чтобы допустить: торговля фактически остановится. Германские товары не будут поставляться в Англию, а английские — в Германию. При этом грузы, которые теперь невозможно доставить по назначению, были оплачены, разумеется, вперед — выдачей коммерческих векселей. Акцептные дома, учитывавшие векселя и финансировавшие торговлю, оказались в отчаянном положении: оплате подлежали векселя на сумму около 350 миллионов фунтов, однако неизвестную их долю едва ли акцептуют^{1040}. Таблица 18 демонстрирует масштаб проблемы^{1041}.

Таблица 18. Лондонский вексельный рынок: акцептные обязательства в конце года, 1912–1914 гг. (млн ф. ст.)

Источник: Chapman, Merchant Banking, p. 209.

Кейнс указывал, что это будет иметь серьезнейшие последствия для банковской системы в целом: “ [Расчетные] банки… зависят от акцептных и учетных домов, учетные дома зависят от акцептных домов, а последние, в свою очередь, зависят от зарубежных клиентов, которые не могут переслать деньги”. Возникла вероятность того, что спровоцированная акцептными домами острая нехватка ликвидных средств может угрожать всей британской финансовой системе. К 30 июля Английский банк выдал на учетном рынке займов на 14 миллионов фунтов и столько же передал банкам, однако был вынужден прибегнуть к защите собственных резервов (они уменьшились с 51 % долговых обязательств всего до 14,5 %), подняв учетную ставку с 3 до 4 %. Уже 27 июля российскому Государственному банку пришлось приостановить обмен бумажных ассигнаций на золото. Когда Английский банк, стремясь избежать подобной участи, 31 июля удвоил ставку рефинансирования с 4 до 8 % и на следующий день повысил ее еще на 2 %, рынок обвалился. Чтобы избежать окончательного коллапса, 31 июля биржа закрылась. (То же самое произошло в Берлине и Париже.) Парижская биржа закрывалась и прежде (например, в 1848 году), но в Лондоне в XIX веке ни разу не прибегали к столь жесткой мере. На следующий день (как случалось в 1847, 1857 и 1866 годах) Ллойд Джордж отправил управляющему Английским банком письмо, в котором позволил превысить, если потребуется, установленный Банковским актом [1844 года] объем эмиссии. К счастью, 1 августа пришлось на субботу, а понедельник был выходным днем, поэтому финансовая система получила передышку до конца недели. Фондовая биржа была закрыта “до дальнейшего извещения”. Кроме того, в Лондоне (как и в Париже — но не в Берлине) был объявлен мораторий на удовлетворение требований кредиторов^{1042}.

Можно представить себе уныние банкиров. В Гамбурге вступление Англии в войну ввергло Баллина в отчаяние, испугавшее даже Варбурга. К сентябрю, однако, и он оставил надежду на быструю победу^{1043}. “Ни перед одним кабинетом никогда не стояла задача более серьезная и трудная”, — написал парижским родственникам Альфред де Ротшильд 3 августа, когда понял, что Англия вступит в войну. Ротшильд не мог помыслить “без содрогания… о грядущем военном и нравственном зрелище, которое открывается нашему взору во всех своих болезненных деталях”^{1044}. Возможно, в 1914 году кое-кто искренне считал, что война будет приятной и недолгой. Но банкиры были не из их числа — как и офицеры германского Генштаба.

Лучшее свидетельство военной лихорадки — это, разумеется, готовность людей сражаться. Конечно, на континенте почти не было выбора. Мужчины, находившиеся на действительной военной службе или недавно ее прошедшие, после объявления войны были немедленно мобилизованы. Заметим, однако, что сопротивление мобилизации оказалось незначительным. Кое-где (во Франции, например) ее даже приветствовали со сдержанным энтузиазмом. Лишь в России имели место (и то спорадически) случаи насильственного сопротивления со стороны крестьян, возмутившихся посягательствами военных властей накануне сбора урожая^{1045}. Более того, даже в странах, где уже существовала всеобщая воинская повинность для тех, кто не проходил действительную службу в мирное время, была возможность отправиться на фронт добровольцами. Многие — например, Адольф Гитлер — так и сделали. Уехав в Мюнхен, он избежал призыва на австрийскую службу, но в августе 1914 года вступил добровольцем в баварскую армию. Эрнст Юнгер вспоминал, что старослужащие относились к нему, также добровольцу, “несколько озадаченно. Солдаты считали [наш поступок] своего рода зазнайством”^{1046}. В Гамбурге, как и везде, представители среднего класса становились в строй по своей воле. Так поступили, например, пятнадцатилетний Перси Шрамм из старой ганзейской купеческой семьи^{1047} и франкфуртский еврей Герберт Зульцбах. Последний еще 14 июля 1914 года обдумывал, не “начать ли военную карьеру вместо того, чтобы ехать в Гамбург и стать учеником в торговой фирме”. 1 августа, после некоторых раздумий, Зульцбах записался добровольцем^{1048}.

В Великобритании и Британской империи обязательной воинской повинности не знали до начала 1916 года, и все, кто встал под ружье до этого времени, сделали это добровольно. 25 августа 1914 года Китченер обозначил целью формирование 30 добровольческих дивизий. Это число постоянно росло и через год достигло 70. Всего в первый месяц войны он призвал 200 тысяч человек^{1049}. В действительности, однако, завербовалось не менее 300 тысяч (рис. 10). Лишь за неделю (с 30 августа по 5 сентября) в армию вступил 174 901 человек^{1050}. Ежедневный суммарный приток увеличился с 10 019 человек (25 августа) и 3 сентября достиг максимума: 33 тысячи^{1051}. В целом в английскую армию вступило добровольцами чуть менее 2,5 миллиона человек: около 25 % годных к действительной службе. Из этой четверти 29 % новобранцев завербовалось в первые восемь недель войны. После введения всеобщей воинской повинности на фронт ушло почти столько же мужчин, сколько вступило в армию добровольно. При этом количество поступивших на военную службу, несмотря на принуждение, ежегодно уменьшалось^{1052}. Пытаясь справиться в первые дни войны с ажиотажем, Военное ведомство 11 сентября объявило об увеличении минимального роста новобранцев на 3 дюйма (до 5 футов 6 дюймов [167 см]). Впрочем, в конце октября требование к росту пришлось смягчить, а 14 ноября — вернуться к прежнему нормативу^{1053}. К тому же многие мужчины, вышедшие из призывного возраста, служили специальными констеблями или в Корпусе подготовки добровольцев^{1054}. До самой битвы на Сомме англичане дрались преимущественно потому, что они хотели драться, а не потому, что у них не было иного выбора.

Рисунок 10. Вербовка в английскую регулярную армию и территориальные формирования в августе 1914 — декабре 1915 г.

источник: Beckett and Simpson, Nation in Arms, p. 8.

Нужно сделать несколько оговорок. Не все британцы рвались в бой. Неправда (как утверждали после войны), что “все классы… были представлены в равной мере”^{1055}. Неверно и то, что армию Китченера сформировали выходцы “в среднем из того же класса”, что и до войны^{1056}. Современники, в том числе главный вербовщик лорд Дерби, указывали, что многие выходцы из среднего класса (то есть потенциальные офицеры) пошли в армию рядовыми, поскольку рвались в бой. Человек, записавшийся в Бирмингемский полк, вспоминал: “Здесь были барристеры, солиситоры, банковские служащие, дипломированные инженеры”, но было и довольно много обычных новобранцев — из полуголодных рабочих^{1057}. Что касается пролетариата, то ткачей среди рекрутов было довольно мало, зато шахтеров (что с точки зрения военной экономики — чистое безумие) — чересчур много. В первый месяц войны добровольно ушло на фронт 115 тысяч горняков (почти 15 % членов Федерации шахтеров), а к июню 1915 года их число достигло 230 тысяч. Некоторые шахтерские городки почти полностью лишились молодежи^{1058}. Но самым поразительным явлением стала высокая доля в армии мужчин, занятых в сфере обслуживания: к февралю 1916 года на военную службу поступило 40 % мужчин, занятых в финансовой сфере, торговле и свободных профессиях, — и всего 28 % промышленных рабочих^{1059}. Дело не только в том, что “белые воротнички” были выше и здоровее, и не только в том, что занятых в наиболее важных отраслях рабочих стремились удержать, но и потому, что представители среднего класса охотнее шли на войну.

Еще удивительнее национальный состав вооруженных сил в Великобритании и Британской империи. Шотландцы, которые до войны в армии были недопредставлены, добровольцами шли охотнее всего. К декабрю 1915 года добровольцами стало около 27 % шотландцев в возрасте 15–49 лет^{1060}. Не отставали и австралийцы. Австралия оказалась единственной территорией империи, где не понадобилось вводить всеобщую воинскую повинность^{1061}. Ирландцы, напротив, шли воевать довольно неохотно: лишь 11 % годных к военной службе мужчин отправились на фронт добровольно. Хотя и в Ирландии наблюдались значительные различия в зависимости от региона (на юге, особенно после событий 1916 года, желающих воевать было мало)^{1062}. Сходные политические факторы повлияли на успех вербовки в Канаде. Она дала империи больше солдат, чем остальные доминионы (641 тысяча). При этом франкоязычные канадцы (около 40 % населения) составляли лишь 5 % добровольцев^{1063}.

Почему люди шли на фронт? В большинстве случаев точно не ради соблюдения договора 1839 года, закрепившего нейтралитет Бельгии (и еще менее — ради защиты Сербии от мести Габсбургов за сараевское убийство). Конечно, авторы некоторых из известнейших мемуаров о войне рассуждают о “бельгийском вопросе”. Так, Грейвса “привело в бешенство… циничное нарушение немцами бельгийского нейтралитета”. Зигфрид Сассун читал в газетах о том, что “немецкие солдаты распинали бельгийских младенцев”^{1064}. Уильям Ливер заверил члена бельгийского правительства в изгнании, что “все до единого” солдаты Китченера “горят желанием попасть на фронт и отомстить за причиненное Бельгии зло”^{1065}. Однако вряд ли многие военные разделяли эти чувства, особенно рядовые и унтер-офицеры. Герберт Рид так заканчивает письмо домой (типичное для этой категории): “Ну, говорят, все это затеяли ради маленькой Бельгии, так что я не падаю духом. Но это пока я мальца не хвачу этой самой Бельгии”^{1066}. Рассказывали даже (впрочем, это свидетельство сомнительное или может быть просто образчиком солдатского черного юмора), что англичане, собираясь за Ла-Манш, грузились на корабли с песней: “Мы собираемся всыпать бельгийцам”^{1067}.

Менее однозначная “любовь к стране” гораздо чаще считается распространенным мотивом добровольцев^{1068}. Говорят, что патриотический “дух 1914 года” явился плодом многолетней идеологической обработки: в школах, университетах, националистических ассоциациях и (на континенте) в самой армии. Неслучайно один из отрицательных персонажей романа “На Западном фронте без перемен” — школьный учитель. Массы (по крайней мере, средний класс) подвергались безжалостной обработке воспитывающими национальное чувство музыкой, поэзией, изобразительным искусством, скульптурой и, конечно, преподаванием истории. Военной лихорадке способствовали даже некоторые культурные тенденции, которые мы считаем модернистскими: они изображают войну средством духовного обновления — в противоположность уничтожению^{1069}. Этот довод вызывает особенный интерес, когда речь заходит о том, что воспитанники английских школ воспринимали войну в терминах, принятых на игровой площадке. Стихотворение “Факел жизни” (Vitae Lampada, 1897) Генри Ньюболта наиболее часто упоминают в связи с этим[31]: в далеком краю на поле боя “юный голос выстроил колонны: / «Держись! Дерзай! Веди игру!»”^{1070} Английские школы, как утверждалось, прививали своим воспитанникам необходимые на войне качества: “преданность, честь, благородство и отвагу, христианство, патриотизм, спортивный дух и инициативность”. Винчестер, Итон, Харроу, Шрусбери: путь в окопы в 1914–1915 годах начинался здесь (а до недавних пор они, как считалось, давали идеальную подготовку к тюрьме). Все (за исключением восьмерых) выпускники Винчестера 1909–1915 годов ушли на фронт добровольцами. Газета колледжа Eton Chronicle прямо утверждала, что “именно здесь они усвоили уроки, позволившие им выдержать назначенное испытание”^{1071}. Примерно то же самое можно сказать о немецких гимназиях, хотя там спорту не уделяли такого внимания. А немецкие университеты с их фехтовальными союзами вместо академической гребли по части воинственного духа превзошли Оксфорд и Кембридж. Патриотизм прививали и французским школьникам — и до, и во время войны^{1072}. Кроме того, французская молодежь дралась на дуэлях чаще других европейцев.

Не подлежит сомнению патриотический пыл многих добровольцев, ушедших на фронт в 1914–1915 годах. Вероятно, во многом это было связано с влиянием школы. Кеннет Кершоу вспоминал июньский день 1915 года, когда его приняли в полк Гордона, как “без преувеличения, самый счастливый день своей жизни. Я наконец избран сражаться за свою страну, и это… единственная цель моей жизни”^{1073}. Удивительна, однако, расплывчатость понятия “любовь к своей стране”. Какое отношение бои в Бельгии или Северной Франции имели отношение к защите Англии (а тем более Шотландского нагорья)? Впрочем, в случае многих воспитанников школ, пошедших на фронт добровольцами, полученное образование уменьшило интерес к причинам войны. Идеальные офицеры Джона Френча (“сельские жители… привыкшие к охоте, игре в поло и стрельбе”), как правило, видели в войне “лучшую игру”: по словам Сассуна, “поездку верхом… на пикник в прекрасный день”^{1074}. Фрэнсису Гренфеллу и ему подобным немецкие солдаты представлялись кем-то вроде лис или кабанов, на которых следовало охотиться ради развлечения.

А что же “люди из народа”, которым не посчастливилось воспользоваться плодами частного образования? Один из таких добровольцев позднее вспоминал собственные слова, будто целью отправки Британских экспедиционных сил было устранение угрозы Британским островам:

Мы дрались не за короля и страну, потому что мы никогда не встречали короля. Я думаю, мы дрались потому, что шла война и каждый чувствовал, что мы можем кое-что сделать. Против нас стояла армия, и мы не хотели, чтобы она вторглась в Англию. Мы думали, что лучший способ остановить их — сдерживать здесь, во Франции^{1075}.

Это звучит довольно правдоподобно, хотя немцы не собирались захватывать Британские острова. Тем не менее пик приема новобранцев более или менее совпадает с худшими днями Британских экспедиционных сил (отступление из-под Монса), когда казалось, что немцы вот-вот войдут в Париж.

Впрочем, другие выходцы из этой социальной среды мыслили менее широко. Джордж Коппард из Кройдона, шестнадцатилетний парень с начальным образованием, вступил в армию 27 августа, “не зная ничего” о том, что творится во Франции^{1076}. Гарри Финч в январе 1915 года даже не назвал причину решения пойти на войну. Поскольку его брат до 1914 года служил в армии, то он, возможно, в любом случае надел бы мундир.

И если даже английские солдаты (а они были из самых образованных в ту войну) не вполне понимали, за что сражаются, то еще большее смятение наблюдалось на Восточном фронте. В первой главе “Похождений бравого солдата Швейка” главный герой, “официально признанный идиотом”, узнает о покушении на эрцгерцога Франца Фердинанда от служанки. “Убили, значит, Фердинанда-то нашего”, — сообщает она. Швейк предлагает свое видение событий: “Сараево — это в Боснии… А подстроили это, видать, турки. Нечего нам было отнимать у них Боснию и Герцеговину”. Позднее агент тайной полиции Бретшнейдер объясняет Швейку, что “это все сербы наделали”. Тот возражает[32]:

— Ошибаетесь. Это все турки натворили. Из-за Боснии и Герцеговины.

И Швейк изложил свой взгляд на внешнюю политику Австрии на Балканах: турки проиграли в 1912 году войну с Сербией, Болгарией и Грецией; они хотели, чтобы Австрия им помогала, а когда этот номер у них не прошел — застрелили Фердинанда…

— Вы думаете, что государь император все это так оставит? Плохо вы его знаете. Война с турками непременно должна быть. “Убили моего дядю, так вот вам по морде!” Война будет, это как пить дать. Сербия и Россия в этой войне нам помогут. Будет драка!

В момент своего пророчества Швейк был прекрасен. Его добродушное лицо вдохновенно сияло, как полная луна. Все у него выходило просто и ясно.

— Может статься, — продолжал он рисовать будущее Австрии, — что на нас в случае войны с Турцией нападут немцы. Ведь немцы с турками заодно. Это такие мерзавцы, других таких в мире не сыщешь. Но мы можем заключить союз с Францией, которая с 71-го года точит зубы на Германию, и все пойдет как по маслу. Война будет, больше я вам не скажу ничего^{1077}.

После этого выступления полицейский арестовывает злополучного Швейка, а в итоге его призывают на военную службу. Разумеется, книга Гашека — это сатира. Однако сомневаюсь, что Йозеф Швейк был осведомленнее миллионов солдат, спустя пять недель после гибели эрцгерцога надевших мундир. Так, мало кто из русских новобранцев знал, в чем именно дело. Генерал Алексей Брусилов вспоминал:

Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы — не знал почти никто, что такое славяне — было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать — было совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, то есть по капризу царя… Чем был виноват наш простолюдин, что он не только ничего не слыхал о замыслах Германии, но и совсем не знал, что такая страна существует…

Управляющий имением из Смоленска пересказывал рассуждения рекрутов из крестьян в первые недели конфликта: “Если немцы хотят денег, лучше дать им по десять рублей с души, чем зря губить людей”^{1078}. Описывая реакцию крестьян на мобилизацию в 1914 году, британский военный атташе сообщал из российской столицы: “Основная масса [русских солдат] охотно идет на фронт… главным образом потому, что слабо понимает смысл войны. Этим людям недостает… глубокого понимания вещей, за которые они сражаются…”^{1079}

Когда австрийский призывник-уклонист Адольф Гитлер услышал о покушении на Франца Фердинанда, его

сначала охватила тревога, не убит ли он немецкими студентами, у которых вызывала возмущение систематическая работа наследника над славянизацией австрийского государства… Но когда я узнал имя предполагаемого убийцы, когда мне сказали, что убийца, безусловно, серб, меня охватил тихий ужас по поводу того, как отомстила эрцгерцогу неисповедимая судьба. Один из самых видных друзей славянства пал жертвой от руки славянских фанатиков^{1080}.

Т. Э. Лоуренс описывал, как арабы и турки перед боем обменивались

потоками слов… После выкрикивания грязных ругательств на знакомых им языках наступал момент, когда в запале турки называли арабов “англичанами”, а арабы в ответ кричали: “Немцы!” Никаких немцев в Хиджазе, разумеется, не было, да и я был здесь первым англичанином^{1081}.

Конечно, арабы сражались не за Бельгию. Лоуренсу стоило больших усилий убедить их воевать за собственную независимость.

Так почему столько мужчин-англичан добровольно ушло на фронт? Я вижу тому пять причин.

1. Удачные методы вербовки. На увеличении набора могла положительно сказаться деятельность Парламентского комитета по комплектованию вооруженных сил (ПККВС). Он создал, несомненно, впечатляющий аппарат: 2 тысячи волонтеров сумели провести 12 тысяч митингов. На митингах прозвучало почти 20 тысяч речей. Было разослано 8 миллионов вербовочных писем и распространено не менее 54 миллионов плакатов, листовок и т. д. С другой стороны, ПККВС был учрежден лишь 27 августа, первое заседание состоялось 31 августа, поэтому он фактически бездействовал во время наибольшего притока добровольцев^{1082}. Мемуаристы, от Кройдона до Ланкашира, указывают, что бравурные звуки военных оркестров, играющих у вербовочных пунктов в самом начале войны, оказали эффект больший, нежели сколько угодно речей, произнесенных местными “лучшими людьми”^{1083}. Возможно, некоторую роль сыграли и газеты. Появлялось множество передовиц вроде той, которую 1 сентября напечатала Newcastle Daily Chronicle: “Нужно больше солдат-англичан. Мужское население наших стран-союзниц представлено уже в полной мере”^{1084}.

2. Давление со стороны женщин. Сохранилось множество свидетельств о том, что женщины вручали мужчинам в штатском белые перья — символ трусости. Государственная пропаганда пользовалась этим обстоятельством. Так, плакат ПККВС (с намеком, что муж или сын женщины останется в живых) бил точно в цель: “Когда война закончится и кто-нибудь спросит у вашего мужа или сына, что тот делал во время Великой войны, придется ли ему устыдиться того, что вы не отпустили его на фронт?” Грубее, но, возможно, действеннее был намек на то, что мужчина, не пожелавший сражаться, способен впасть в грех и иного рода: “Носит ли ваш возлюбленный хаки? Если он пренебрегает своим долгом по отношению к королю и стране, может прийти время, когда он пренебрежет и вами”^{1085}. “И что, — вопрошала миссис Ф. Боас в памфлете ПККВС, — разве любой парень у нас в Литл-Бидуорте не сцепится с парнем вдвое больше себя, если увидит, что тот измывается над тем, кто младше?”^{1086} Даже лидеры суфражисток (например, Эммелин и Кристабель Панкхерст) заговорили о том, что Германия — это “нация мужчин” и что победа немцев станет “чудовищным ударом по чаяниям женского движения” касательно введения обязательной воинской повинности и прихода женщин на военные заводы^{1087}. Неудивительно, что Уилфред Оуэн испытывал особую ненависть к поэтессе Джесси Поуп, автору стихотворения “Призыв”: “Кто в окоп — / Не ты, паренек?”^{1088}

3. Давление со стороны коллег и товарищей. Не подлежит сомнению значение так называемых товарищеских батальонов в укреплении решимости друзей, соседей или сослуживцев вместе идти на фронт. Самые ранние примеры: батальон биржевиков [Лондонского] Королевского фузилерного полка (образован 21 августа), батальон “коммерсантов и людей свободных профессий” Глостерского полка и три батальона ливерпульских конторщиков — указывают на желание сохранить в армии не только местную и региональную обособленность, но также профессиональный (и, вероятно, классовый) состав^{1089}. Как бы в подтверждение английского воззрения, что война сродни игре, были даже сформированы батальон из бывших футболистов и рота из бывших боксеров^{1090}. Кроме того, имелась возможность сохранить привилегированность. За вступление в некоторые батальоны даже взимали плату: до 5 фунтов^{1091}. К весне 1915 года, однако, ряды “товарищей” сильно поредели, и солдатам пришлось сражаться плечом к плечу со вчерашними незнакомцами, нередко совсем другого социального происхождения и из другой местности^{1092}. Теперь в пропагандистских материалах ПККВС на тему “товарищества” появился оттенок понуждения: “Ты, конечно, гордишься тем, что твои приятели в армии. А что они думают о тебе?”^{1093} В начале войны озвучивать такие соображения не было необходимости. В августе 1914 года даже такой невоинственный человек, как Уильям Беверидж, чувствовал настолько “страшную ревность” к тем, кто ушел в армию, что и сам “без энтузиазма предпринял одну или две попытки” сделать то же самое^{1094}.

4. Соображения экономического характера. Известно скептическое отношение некоторых историков к влиянию экономических факторов на решение уйти на фронт. В декабре 1917 года канадская солдатская газета сообщала: “Тот, кто утверждает, что пошел в армию, чтобы получить складной нож и бритву, должен быть настоящим энтузиастом”^{1095}. Дьюи не обнаружил корреляции между низким уровнем заработной платы и числом завербованных (скорее верно обратное)^{1096}. Тем не менее пик наплыва новобранцев в Англии, безусловно, совпал с пиком безработицы, вызванной августовским финансовым и торговым кризисом. Девять из десяти бристольских пролетариев, уволенных в первый месяц войны, вступили в армию^{1097}. Завербованных определенно было меньше в тех районах, где бизнес быстро оправился от удара. Люди в 1914 году не окончательно утратили здравый смысл. А. Дж. Доусон в памфлете “Как помочь лорду Китченеру” силился доказать, что “для многих трудящихся… призыв определенно не повлечет потери денег” (хотя это утверждение явно ложно в приведенном им примере — глава семьи с тремя детьми погиб или полностью утратил трудоспособность)^{1098}. Когда Кардиффская железнодорожная компания предложила своим сотрудникам гарантии сохранения рабочего места, пособия их семьям и пенсии, если те пойдут в армию, желающих нашлось столько, что компании пришлось отказаться от своего обещания^{1099}.

Давление могло исходить и от работодателей. 3 сентября Ассоциация владельцев шахт Западного Йоркшира приняла резолюцию о необходимости сформировать батальон. Торговая палата Ньюкасла сделала то же самое^{1100}. В тот же день маклерская контора “Фостер и Брейтвейт” выпустила уведомление, в котором без обиняков было сказано: “Фирма ожидает, что все неженатые сотрудники в возрасте до 35 лет… немедленно вступят в армию графа Китченера, и призывает своих женатых сотрудников, годных к военной службе, сделать то же самое”^{1101}. С помощью подобных призывов Джеймсу Далримплу, управляющему “Трамвайной корпорацией Глазго”, удалось в считаные часы сформировать 15-й батальон Хайлендерского полка легкой пехоты^{1102}.

5. Импульсивное поведение. Как указывал Авнер Оффер, следует учитывать тот факт, что некоторые мужчины шли на фронт, мало думая о последствиях этого шага для себя и еще менее задумываясь о причинах войны^{1103}.

И все-таки невозможно объяснить дух 1914 года какой-либо одной теорией мотивации. Людвиг Витгенштейн, 7 августа вступивший добровольцем в австрийскую армию, записал в дневнике[33]: “Теперь, когда я смотрю смерти в лицо, мне представляется случай быть порядочным человеком… Возможно, близость к смерти откроет мне свет жизни. Пусть Господь просветит меня”. Философ жаждал “духовного опыта… который превратит [его] в другого человека”^{1104}. Витгенштейн встретил войну не с энтузиазмом, а с глубоким пессимизмом. Уже 25 октября он доверился дневнику: “Сегодня, как никогда прежде, чувствую ужасающую плачевность нашего — немецкой расы — положения! Мне кажется, совершенно очевидно, что мы не можем выстоять против Англии. Англичане — самая лучшая раса мира — не могут проиграть! А мы можем проиграть и проиграем, если не в этом году, то в следующем! Мысль, что наша раса должна быть повержена, меня страшно удручает…” Витгенштейн в начале войны служил на сторожевом судне на Висле и, не находя общего языка с “грубыми, глупыми и злыми” сослуживцами, совершил попытку самоубийства^{1105}.

Витгенштейн — еврей, гений, человек мятущийся, учившийся в Кембридже, — кажется великим исключением. И все же он не был одинок в восприятии конфликта как религиозной войны. Ее начало сопровождалось религиозным подъемом почти во всех воюющих странах. В ту неделю, когда была объявлена война, во время межконфессиональной службы перед зданием Рейхстага в Берлине собравшиеся вместе распевали протестантские и католические гимны^{1106}. Даже жителей Гамбурга (немецкого города с, вероятно, наименее религиозным в то время населением) охватила богоискательская лихорадка. Рут, сестра Перси Шрамма, ликовала по поводу того, что “наш народ пришел к Господу”^{1107}. Во Франции, где антиклерикальные настроения много лет росли (и, конечно, никуда не делись во время войны), католическая церковь приветствовала “великое возвращение к Господу в массах и среди воинов”. Процветал культ Пресвятого Сердца Иисуса. Доходило даже до того, что некоторые воинственно настроенные священники призывали дополнить государственный флаг изображением Пресвятого Сердца. Заметно выросло число паломников, посещавших Лурд, Понман и Ла-Салетт^{1108}.

Хорошо известно, что многие представители духовенства поощряли взгляд на европейский конфликт как на религиозную войну. В Германии этим грешили не только консервативные пасторы вроде Рейнгольда Зееберга. Отто Баумгартен и другие либеральные теологи также были не прочь поговорить об “Иисусовом патриотизме” (Jesu-Patriotismus), и именно на страницах журнала Christliche Welt Мартина Раде вскоре после объявления войны появилась карикатурная стилизация “Отче наш” (“Погибель неприятеля даждь нам днесь…”)^{1109}. Карл Краус в “Последних днях человечества” высмеивал воинственных протестантских пасторов, “сражавшихся” на “Синайском фронте”. В действительности описанные Краусом сцены — не вполне сатира. Краус, рассказывая о пьесе, упоминал, что “большая доля гротескных фраз — на самом деле цитаты”, и у нас есть все основания считать, что слова “Убийство [на войне] есть христианский долг, поистине священнодействие” были произнесены в действительности^{1110}. Французские священники также охотно убеждали паству, что Франция ведет справедливую войну^{1111}. Самым шокирующим примером воинственного церковного служения в Англии стала рождественская проповедь, прочитанная в 1915 году Артуром Фоули Уиннингтон-Ингрэмом, епископом Лондонским (включена в сборник его проповедей 1917 года). Он увидел в войне

Конечно, Уиннингтон-Ингрэм пытался (очень неуклюже) выразить ту мысль, что война “выпустила наружу низкие страсти, существовавшие тысячи лет”. При этом он настаивал, что Великобритания ведет “войну за чистоту, за свободу, за международную честь и христианские принципы… И всякий погибший на этой войне [есть] мученик”^{1113}. Отсюда недалеко до высказывания Горацио Боттомли о том, что “всякий и каждый — святой”. Уиннингтон-Ингрэм даже заявил корреспонденту Guardian:

Поэт-лауреат Роберт Бриджес также считал, что Первая мировая была “изначально священной войной”^{1115}. Хотя некоторые англиканские священники осуждали подобные крайности, другие (например, Майкл Ферс, епископ Претории) охотно поддерживали их. Немцы, писал Ферс, — это “враги Господа”^{1116}. В США эти настроения были распространены еще шире. Проповедник Билли Санди начал молитву в Палате представителей так: “Господи! Тебе ведомо, что нет народа столь же нечестивого [как немцы] …алчного, сладострастного, кровожадного, который когда-либо бесчестил страницы истории”. (И прибавил: “Если перевернуть преисподнюю, на донышке найдешь клеймо «Сделано в Германии»”.)^{1117}

Военачальникам и политикам также нравилось смотреть на войну сквозь призму религии. С точки зрения Черчилля, истинного сына XIX века, пути Провидения (звучит очень по-гладстоновски) должны лежать вне “в высшей степени произвольного, случайного распределения смерти и разрушения”: “Не имеет большого значения… жив ты или мертв. Полнейшее отсутствие упорядоченности здесь заставляет прозревать предначертание большего масштаба где-либо еще”^{1118}. Невозможно понять суровый нрав Дугласа Хейга, не зная, что он принадлежал к шотландской церкви. “Я чувствую, что каждый этап моего плана разработан с Божьей помощью”, — заявил Хейг жене накануне битвы на Сомме. Протестантизм, казалось, примирил некоторых с высокими потерями. Робер Нивель, который несет ответственность за провал, стоивший жизни невиданному за всю войну числу французских солдат, был протестантом (как и 1,5 % населения Франции)^{1119}. Шлиффен, автор в той же степени губительного стратегического плана, был пиетистом. (А вот Мольтке, не сумевший привести этот план в исполнение, был теософом.) Для многих Первая мировая война, хотя межконфессиональных конфликтов почти не наблюдалось, стала своего рода религиозной войной: крестовым походом без неверных. Даже на Западном фронте, где протестанты, иудеи и католики сражались с обеих сторон, солдатам предлагали поверить, что Господь именно на их стороне. И если религиозное разделение совпадало с политическим, результаты были особенно ужасными. Самый известный пример — организованный турками геноцид армян.

И все же есть огромная разница между воинственностью Уиннингтон-Ингрэма и милленаристским отчаянием Мольтке. Заманчиво решить, что последнее было свойственно религиозной атмосфере 1914 года в большей степени. Реакция Эмми, тети Перси Шрамма, на начало войны сильно напоминала “Последние дни человечества”: “Все это должно было произойти. Так сказано в Писании, и нам остается лишь воздать Господу хвалу за то, что власти диавола приходит конец. И придет наконец истинное Царство мира с Господом нашим Иисусом Христом на троне!”^{1120} Клаус Фондунг отмечал, что немцы придавали 1914 году апокалипсическое значение. И не только немцы. “Как и большинство представителей своего поколения, — отмечал в 1906 году Г. Дж. Уэллс, — я начал жизнь с милленаристскими ощущениями… То есть предполагались трубные гласы, стенания и небесные знамения, Армагеддон и Судный день”^{1121}. В августе 1914 года на страницах “Обсервера” Джеймс Луис Гарвин также заговорил на эсхатологическом языке: “Мы должны покончить с идеей войны. И, наконец, после кровавого дождя, может быть, встанет на Небесах великая радуга перед взором душ человеческих. И после Армагеддона, конечно, войн не будет”^{1122}. 4 августа 1914 года настоятель церкви Св. Марии в Ньюмаркете предупреждал своих прихожан:

На Фенских болотах Иоанн Богослов встретился с Г. Дж. Уэллсом. Пессимистический тон проповедей не был редкостью. 3 августа нориджский священник предупредил паству: “Война на континенте может явиться катастрофой — только подумайте о европейском милитаризме, о пекле боя, о страданиях раненых, о разоренных крестьянах”^{1124}. Даже феминистки прониклись апокалипсическими настроениями. Шарлотта Перкинс Гилман в своем романе 1915 года изобразила феминистскую утопию, наступившую после гибели всех мужчин^{1125}. Возможно, ощущение, что близок библейский Армагеддон, было самой влиятельной из “идей 1914 года”.

И, как было предсказано, произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое! И город великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его. И всякий остров убежал, и гор не стало, и град, величиною в талант, пал с неба на людей; и хулили люди Бога за язвы от града, потому что язва от него была весьма тяжкая^{1126}.

Вскоре после окончания войны Жан Кокто купил в Париже номер Figaro и обнаружил, что переплатил за него вдвое против официальной цены. Вдобавок газета оказалась двухлетней давности. Когда он начал возмущаться, продавец возразил: “Именно поэтому она стоит дороже — ведь в ней по-прежнему идет война”^{1127}.

Первая мировая была первой медийной войной. Разумеется, пресса освещала вооруженные конфликты и раньше. Иногда — например, во время Крымской войны или Бурской войны — ее позиция даже влияла на ход кампании. Достаточно вспомнить, как Times критиковала генералов за ошибки при осаде Севастополя в декабре 1854 года, как относились либеральные журналисты к войне в Южной Африке или как германская католическая пресса нападала на Бюлова за жестокое обращение с восставшими гереро. Однако до 1914 года никто не использовал массмедиа как оружие — тем более что и возникли они как явление сравнительно недавно. В результате появился один из величайших мифов о Первой мировой войне, согласно которому ее исход решили именно медиа, ставшие инструментами правительственной пропаганды.

Этот миф предполагает, что разные правительства осваивали новый инструмент с разной скоростью: отсюда следует утверждение, что это пропаганда Антанты сыграла решающую роль в победе над Центральными державами. “В наши дни слова стали битвами, — провозглашал Людендорф. — Правильные слова — это выигранные битвы, неправильные слова — проигранные”^{1128}. В своих воспоминаниях и он, и Гинденбург утверждали, что именно пропаганда “деморализовала” германских солдат в 1918 году. “Перед лицом неприятельской пропаганды мы чувствовали себя как кролик перед удавом, — писал Людендорф. — В нейтральных странах мы оказались перед своего рода духовной блокадой”[34]^{1129}. У немцев после войны особую ненависть вызывал лорд Нортклифф — старший из двух братьев Хармсуортов, которые создали к 1914 году крупнейший в Британии газетно-издательский концерн^{1130}. В свое время его терпеть не могли британские либералы, а к концу войны за направленную на германских солдат пропаганду Нортклиффа возненавидели в Германии. Как писал ему в 1921 году один раздраженный немец в открытом письме,

Похожего мнения придерживались и некоторые пацифисты в победивших странах. Так, Норман Энджел называл британскую прессу времен войны “настолько рептильной, что удивился бы сам Бисмарк”^{1132}. Напротив, Гитлер считал военную пропаганду Нортклиффа “вдохновенной работой гения” и отмечал в “Моей борьбе”, что у вражеской пропаганды он научился “бесконечно многому”^{1133}. А нацистский пропагандист Ойген Хадамовски в 1933 году в книге “Пропаганда и национальная мощь” напрямую заявил: “Германский народ не был разбит на поле боя, но был побежден в войне слов”^{1134}. Ряд проведенных в Третьем рейхе исследований подробно разрабатывал эту тему, пытаясь доказать, что именно пропаганда обеспечила Антанте поддержку Италии^{1135}. Обратной стороной таких утверждений, разумеется, была идея о том, что германская пропаганда потерпела фиаско, а еврейская и/или социалистическая пресса систематически подрывала моральный дух немцев. Одним из первых примеров подобного использования мифа об “ударе в спину”, нанесенном прессой немецкому народу, стали нападки Альфреда Розенберга на Berliner Tageblatt^{1136}.

Те, кто отвечал у союзников за пропаганду, естественно, охотно с этим соглашались. “Если бы люди знали правду, война прекратилась бы уже завтра, — заявил Ллойд Джордж редактору Manchester Guardian Ч. П. Скотту в трудном декабре 1917 года. — Но, разумеется, они ничего не знают — и не могут знать. Корреспонденты не пишут правду, а цензура ее не пропускает”^{1137}. Писатель Джон Бакен, игравший важную роль в британской пропаганде, был того же мнения. “Что касается Британии, — заметил он в 1917 году, — то она не провоевала бы и месяца, если бы не газеты”^{1138}. Бивербрук, в свою очередь, говорил, что кинохроника, которая выпускалась, когда он был министром информации, “стала решающим фактором, поддерживавшим моральный дух народа в черные дни начала лета 1918 года”^{1139}. Нортклифф даже дошел до заявлений о том, что “умелая пропаганда, вероятно, сократила войну на год и сберегла нам миллионы фунтов и не менее миллиона жизней”^{1140}. Безусловно, призвание пропагандиста не выглядело благородным. Говоря словами А. Р. Бьюкенена, “циник мог бы испытывать искушение заявить, что, пока одни патриоты шли на фронт и там умирали за свою страну, другие оставались в тылу и лгали”^{1141}. Однако, даже если во время войны руководителям британских медиа и приходилось поступиться честью, эта жертва многими воспринималась как оправданная — или, по крайней мере, выглядела эффективной^{1142}.

Должности, которые получали тогда владельцы газет, говорят сами за себя. Ллойд Джордж отправил в мае 1917 году Нортклиффа в США с особым поручением, а в феврале 1918 года доверил ему руководство пропагандой во вражеских странах. Его брат Гарольд в 1916 году был назначен генеральным директором Департамента вещевого довольствия Армии Его Величества, а годом позже стал министром авиации. Канадский предприниматель и член парламента от Юнионистской партии сэр Макс Эйткен, приобретший в декабре 1916 года контрольный пакет акций Daily Express, в феврале 1918 года стал канцлером герцогства Ланкастерского и министром информации. Не обходили их и почестями. Нортклифф, ставший пэром еще в 1905 году, получил в 1917 году титул виконта. Его брат Гарольд Хамсуорт стал в 1914 году бароном, а в 1919 году виконтом — Ротермиром. В январе 1917 года Эйткен, посвященный в рыцари в 1911 году и получивший титул баронета в июле 1916 года, стал лордом Бивербруком. Владелец Observer Уолдорф Астор получил в 1916 году титул барона, а в 1917 году — виконта. Сэр Джордж Ридделл, владелец News of the World, стал пэром в 1920 году, а Генри Диэл из компании United Newspapers и редактор Sunday Times и Financial Times У. Ю. Берри — в 1921 году. Редактору Daily Chronicle Роберту Дональду в 1916 году предлагали титул баронета, но он отказался. Не меньше двенадцати представителей медиа были посвящены в рыцари^{1143}. Ллойд Джордж постарался отблагодарить “властителей прессы” за верную службу.

Представления о том, что пресса обладает огромной властью и при этом абсолютно безответственна, разумеется, возникли задолго до начала Первой мировой войны. Однако война явно увеличила власть медиа — во всех странах. Венский сатирик Карл Краус считал прессу главным бенефициаром войны — а в каком-то смысле и ее зачинщиком. Даже знаменитые “Четырнадцать пунктов” президента Вильсона, как утверждается, были сформулированы в ответ на запрос представителя американского Комитета по общественной информации в Петрограде Эдгара Сиссона^{1144}.

Тем, кто пытается объяснить исход войны чем-то, кроме собственно военных факторов, разумеется, очень удобно видеть между пропагандистскими технологиями воюющих сторон некие глубинные различия. Однако при внимательном рассмотрении эта теория не выдерживает критики. Как заметил Жорж Вайль, “каждая из воюющих стран убеждала себя, что ее правительство пренебрегает пропагандой, в то время как враг… успешно ее использует”^{1145}. На деле пресса не была полностью поставлена под контроль и приведена к единомыслию ни в одной из стран. Инструменты для осуществления цензуры и управления медиа каждый раз приходилось изобретать на ходу — и эффективностью они не отличались. Пропаганда по большей части была направлена на нейтральные страны, а не на внутреннее общественное мнение. Когда попытки влиять на “внутренний фронт” все-таки предпринимались, задачи в основном были негативными: подавлять инакомыслие. Главной положительной задачей было увеличить продажи облигаций военного займа, а также (в самой Великобритании и во всей империи) привлечь новых новобранцев. В течение большей части войны к солдатам пропаганда практически не обращалась, хотя исход войны определяли именно они.

Стоит обратить внимание на то, насколько разнообразны были мнения европейской прессы перед началом Первой мировой. 30 июня 1914 года Neue Freie Presse, оплот венских либералов, объявила, что, несмотря на убийство в Сараево, “главной политической целью монархии” остается “почетный мир без проявления слабости, защищающий [наши] интересы”. 2 июля газета также добавила, что “в наши дни невозможно воевать из мести”^{1146}. Две недели спустя она продолжала сохранять спокойствие. “Человека… который отдаст приказ… поджечь весь мир ради Великой Сербии, нет и не будет”, — писала она 16 июля, подтверждая “мирный настрой монархии”. Даже когда она перешла к более воинственному тону в адрес Сербии, она по-прежнему утверждала, что “локальные конфликты не должны перерастать в мировые войны” (18 июля)^{1147}. Венгерская Pester Lloyd высказывалась весь июль столь же сдержанно^{1148}.

В Германии либеральная Berliner Tageblatt странным образом считала “великосербский вопрос” одним из “наиболее опасных и пугающих вопросов, затрагивающих всех нас”. Тем не менее 30 июля она все еще уверяла, что “германцы — абсолютно мирный народ”, а после официального объявления о мобилизации в России ограничилась призывом “обеспечить безопасность границ”^{1149}. Западногерманская Frankfurter Zeitung тоже не стремилась к войне^{1150}. Не выглядела воинственной и католическая пресса: хотя Kölnische Zeitung после начала войны ударилась в “ура-патриотизм”, однако Germania еще 30 июля доказывала, что германский народ “больше всего хочет мира”^{1151}. Консервативная (и традиционно ориентировавшаяся на мнение правительства) Norddeutsche Allgemeine Zeitung последовательно призывала ограничить расползание австрийско-сербского конфликта^{1152} и даже возразила Berliner Tageblatt, пессимистически заявившей 1 августа, что война неизбежна^{1153}. Разумеется, эту разноголосицу можно считать результатом коварных планов германского правительства, стремившегося замаскировать свою воинственность миролюбивыми статьями. Однако подобные представления выглядят анахроничными. Намного вероятнее, что правительство было слишком занято дипломатическими и военными вопросами и просто не давало прессе руководящих указаний^{1154}.

В Англии вся пресса — за единственным исключением — сперва относилась к войне без интереса или с неприязнью. “Угрозы того, что союзы и договоренности втянут [Британию] в конфликт [между Австрией и Сербией], не существует”, — с уверенностью заявила Manchester Guardian в июле 1914 года^{1155}. 1 августа ее редактор Ч. П. Скотт заметил, что вмешательство “нарушило бы десятки данных нашему народу обещаний — обещаний стремиться к миру, защищать бедных, беречь ресурсы страны и добиваться мирного прогресса”^{1156}. Когда началась война, газета возмутилась: “По некоему тайному договору Англию за ее спиной формально обязали участвовать в пагубном безумии и вступить в кровавую войну между двумя милитаристскими альянсами”. Даже в статье, призывавшей “выступить единым фронтом”, Guardian мрачно предупреждала: “Это будет война, на которой нам придется рисковать всем, чем мы гордимся, и которая не может принести нам никакой выгоды… Нас еще ждут сожаления”^{1157}.

Daily News была категорически против того, чтобы “жертвовать жизнями англичан… ради гегемонии России в славянском мире”. 1 августа она опубликовала статью А. Дж. Гардинера под заголовком: “Почему мы не должны воевать”. “Где в мире наши интересы сталкиваются с интересами Германии? — вопрошал Гардинер и сам же отвечал: — Нигде… Если мы сотрем Германию в пыль и сделаем Россию диктатором Европы и Азии, это станет величайшей катастрофой в истории западной культуры и цивилизации”^{1158}. 3 августа газета заявила, что в Англии “нет партии войны”, потому что “ужасы войны уже завладели воображением общества”^{1159}. Хотя в итоге News признала, что Англии необходимо выиграть войну, в которую она вступила, еще 4 августа газета продолжала сетовать об “ужасном конфликте” и “ошибочном внешнеполитическом курсе” Грея^{1160}. Когда владелец популярного воскресного издания News of the World сэр Джордж Ридделл заявил Ллойд Джорджу, что “мысль о вступлении правительства в войну вызывает у него отвращение”^{1161}, он выражал позицию большинства либеральных журналистов.

Либеральная пресса в провинции тоже относилась к происходящему без восторга. Yorkshire Evening News подчеркнула 29 июля, что “в интересах Великобритании держаться подальше от этой свары”. Northern Daily Mail зашла еще дальше, заявив 28 июля, что Англия “может и должна сохранять нейтралитет в течение всей войны”^{1162}. “Случилось худшее, — провозгласил Carlisle Journal 4 августа. — Без всякого сомнения, большинство англичан относятся к перспективе оказаться втянутыми в эту войну с чувством удивления и ужаса”^{1163}. Такие газеты, как Lancaster Guardian и Barrow News, убедились, что война необходима, чтобы “спасти маленькие, но отважные независимые государства от германского аппетита”, лишь 8 августа^{1164}.

Лишь одна крупная газета во всей Европе последовательно призывала к войне между великими державами, и это была Times. Она предсказала европейскую войну еще 22 июля и уже через пять дней призвала Великобританию принять в ней участие, а потом повторила эти призывы в передовых статьях от 29 июля и от 31 июля^{1165}. Мы уже видели, как Нортклифф и его редактор международного отдела Стид противостояли попыткам Ротшильдов смягчить курс газеты. В свете этого слова лорда Фицмориса, видного либерала и бывшего министра, написавшего 31 июля, что газеты Нортклиффа “ведут кампанию по втягиванию страны в войну”^{1166}, кажутся не лишенными смысла. Недаром лондонский корреспондент Figaro вопрошал в момент разочарования в британском правительстве: “Разве не могут лорд Нортклифф и Mail хоть что-нибудь сделать?”^{1167}

Впрочем, даже сам Нортклифф не очень понимал, какой он видит роль Англии в будущей войне. В июле он далеко не сразу оценил значимость Балканского кризиса^{1168}. Когда война началась, его газеты не пытались преуменьшать ее пагубность. Даже Times писала 3 августа, что Европу ждет “самая ужасная война… со времен падения Римской империи”. “Страшно подумать… сколько человеческих жизней будет стоить это столкновение и сколько копившихся поколениями богатств оно уничтожит”, — подчеркивала она^{1169}. 5 августа Нортклифф, к удивлению своих сотрудников, яростно выступил против отправки на континент БЭС. “Что это за новости о Британских экспедиционных силах для Франции?” — допытывался он у редактора Mail Томаса Марло:

Он даже написал передовицу такого содержания и согласился напечатать альтернативный вариант Марло, который призывал к отправке БЭС, только после горячего спора^{1170}.

Еще в конце ноября 1914-го Times не видела причин приукрашивать правду о происходящем на фронте. “Красочная сторона войны исчезла окончательно и больше не вернется”, — мрачно отмечал ее корреспондент:

Вряд ли автор этого материала рассчитывал убедить читателя, что Томми будет праздновать Рождество в Берлине.

Подобный тон не был в консервативных газетах чем-то необычным. В конце июля Yorkshire Post объявила в редакционной статье, что она

1 августа Pall Mall Gazette назвала “жестоким ударом судьбы” то, что Англия и Германия вынуждены выступать друг против друга, хотя “взаимное недоброжелательство, казалось, успело ослабнуть”.

Редакционная статья Горацио Боттомли в номере еженедельника John Bull за неделю, заканчивавшуюся 8 августа, была еще экстравагантней. “К ЧЕРТУ СЕРБИЮ! — писал он. — Сербия должна быть уничтожена. Пора стереть ее с карты Европы”. Такого не писали даже самые крикливые из австрийских журналистов. При этом, продолжал Боттомли, британскому правительству следовало

Как наглядно демонстрирует это странное рассуждение, реакция прессы на начало войны была какой угодно, но только не единодушной.

Правительства тоже явно не преуспели в насаждении единомыслия. Более того, совсем не очевидно, что они пытались его насаждать. Начнем с того, что их усилия в этой области в основном ограничивались введением цензуры, которая должна была предотвращать публикацию военных сведений, могущих быть полезными для врага. Обычно для этого уже имелись прецеденты. В Англии, где существовала традиция цензуры в области искусства, осуществлявшейся лордом-канцлером, газеты еще раньше приняли систему самоцензуры в военных вопросах под эгидой созданного в 1912 году Объединенного постоянного комитета^{1175}. Принятый 8 августа 1914 года Закон о защите королевства — Defence of Realm Act, ДОRА, действие которого в дальнейшем продлевалось шесть раз, заметно расширил полномочии государства в этой сфере. Предписание 27 напрямую запрещало сообщения и заявления “в устной форме, в письменной форме или в газетах, журналах… и иных печатных изданиях”, которые “преднамеренно подрывают или, вероятно, способны подорвать” верность королю, набор новобранцев или доверие к национальной валюте^{1176}. С 26 сентября 1914 года цензоры также запретили публиковать не только новости о передвижении войск, но и предположения. В следующем марте прессу предупредили, что ей не следует преувеличивать британские успехи, хотя один из владельцев газет возразил на это, что к подобному чрезмерному оптимизму склонен и сам сэр Джон Френч^{1177}. Списки потерь не публиковались до мая 1915 года. Попытки еще сильнее ужесточить цензуру были успешно предотвращены осенью 1915 года, однако до самого конца войны пресса продолжала находиться под жестким контролем. На большей части территорий Британской империи пресса также была подцензурной^{1178}. Хотя система “оборонных уведомлений” обеспечивала редакторов сорока изданий секретной информацией о ходе войны, эти сведения определенно не предназначались для публикации. То же самое относилось и к конфиденциальным данным, которые в больших количествах получал военный корреспондент Times, отставной полковник Чарльз Репингтон. Сам Ллойд Джордж признавал: “Общество знает только половину, а пресса — примерно три четверти”^{1179}.

Если у британцев была DORA, то у французов — “Анастасия”, персонификация военной цензуры^{1180}. Осуществлялась эта цензура на основании законов об осадном положении от 1849 и 1878 годов, позволявших военным властям запрещать вредоносные для общественного порядка публикации. 3 августа Военное министерство создало для этой цели пресс-бюро. Закон, принятый через два дня, шел еще дальше, запрещая прессе публиковать любые относящиеся к военным операциям сведения, кроме одобренных правительством^{1181}. К сентябрю военный министр Александр Мильеран вновь ужесточил правила. Теперь запрещалось публиковать имена погибших^{1182}.

В Германии, как и во Франции, с началом боевых действий в силу вступил старый закон об осадном положении (от 1851 года), приостанавливавший “право свободно выражать мнения с помощью слова, печати или изображений” и дававший местным военным властям право цензурировать или запрещать публикации. Чтобы дополнительно воспрепятствовать выходу в свет “недостоверной информации”, рейхсканцлер издал циркуляр для прессы, содержавший 26 запретов. Кроме этого, в 1915 году [прусское] Военное министерство выпустило рекомендации, которые среди прочего запрещали публиковать общее число потерь (даже в списках погибших нельзя было использовать сплошную нумерацию)^{1183}. В общей сложности к концу 2016 года действовали около двух тысяч подобных цензурных предписаний. Однако военные власти применяли их непоследовательно, и поэтому в феврале 1915 года была создана Главная цензурная служба (Oberzensurstelle), семью месяцами позже ставшая Военным пресс-бюро (Kriegspresseamt)^{1184}. В Австрии аналогичные функции выполняло Военное надзорное управление (Kriegsüberwachungsamt)^{1185}. В Италии аналогичные структуры были созданы еще до ее вступления в войну^{1186}. Цензура была неуклюжим инструментом. В 1915 году за нарушение цензурных правил были оштрафованы как Labour Leader, так и Times. 14 августа от цензуры, к своему стыду, пострадала Figaro — из-за статьи о Марокко^{1187}. Выпуск газеты Клемансо L’Homme libre был приостановлен за публикацию статьи о том, что раненых солдат перевозили в грязных вагонах, в которых они заражались столбняком. Когда она вновь стала выходить под названием L’Homme enchaîné, ее снова запретили^{1188}. Как иронизировал 27 сентября 1914 года Альфред Капю,

В число германских газет, закрытых или подвергнутых цензуре за разглашение военных сведений, попала даже малоизвестная и безобидная Tägliche Rundschau für Schlesien und Posen.

Однако постепенно все правительства перестали ограничиваться цензурой военных сведений и начали использовать свои полномочия военного времени в откровенно политических целях. В Великобритании в разное время запрещали такие газеты и журналы, как Irish Worker, Irish Volunteer, Irish Freedom и Sinn Féin, а также Nation и пацифистское издание Tribunal. Особенно тщательно старались, чтобы за границу не попало то, что могло нанести ущерб “военной деятельности”. Составлялись подробные списки запрещенной к вывозу литературы, в которые попадали не только ирландские националистические, социалистические и пацифистские издания, но и школьные газеты со слишком подробными сведениями о местах службы выпускников на фронте и железнодорожные бюллетени, содержавшие предположительно опасную информацию о британской транспортной системе. Жертвой цензуры стал также журнал Британской ассоциации старых гейдельбергцев^{1190}. DORA также пыталась взять на себя роль национальной литературной няньки, которую раньше играл лорд-канцлер. В 1914 году была запрещена книжная версия пьесы Феннера Брокуэя “Адвокат дьявола”. Четырьмя годами позже под запретом оказался опубликованный под псевдонимом роман Роуз Аллатини “Презираемые и отвергнутые”, главный герой которого был гомосексуалистом и отказывался от воинской службы по убеждениям. Издателя в итоге оштрафовали, а тираж книги уничтожили^{1191}. Так Великобритания времен войны постепенно превращалась в полицейское государство. Только в 1916 году пресс-бюро с помощью цензурного подразделения секретной службы — МИ7 (а) — изучило более 38 тысяч статей и 25 тысяч фотографий, а также не меньше 300 тысяч частных телеграмм^{1192}. Такому размаху мог бы позавидовать сам Меттерних! Как справедливо жаловался журнал Nation в мае 1916 года, “одна из трагедий этой войны заключалась в том, что страна, вставшая на защиту свободы, теряет свои свободы одну за другой, и в том, что правительство, раньше считавшее общественное мнение своей опорой, стало бояться его и пытается его ограничивать”^{1193}.

То же самое происходило и в прочих странах. В 1917 году французский суд постановил, что закон 1914 года, запрещающий несанкционированную публикацию военных сведений, можно использовать и против “пораженческих высказываний”^{1194}. На основании этого решения пацифистская газета Bonnet Rouge с мая 1916 года по июль 1917 года сталкивалась с цензурными запретами не менее 1076 раз^{1195}.

В Германии с 27 по 30 сентября 1914 года была запрещена газета Vorwärts. Выпускать ее разрешили только на том условии, что она будет избегать упоминания “классовой ненависти и классовой борьбы”. Аналогичный запрет был снова наложен на нее в январе 1918 года за призывы к всеобщей забастовке^{1196}. Вскоре после начала войны было запрещено иностранное кино, а действующая система киноцензуры была изменена так, чтобы на экраны выходили только фильмы, способные “поддерживать моральный дух и пропагандировать патриотизм”^{1197}. В начале 1915 года журналистов предупредили, что им не следует ставить под сомнение “национальные чувства и решимость любого немца”. Что интересно, их также призвали воздержаться от “гнусных… призывов к варварскому поведению на войне и к уничтожению других народов”. В ноябре 1915 года за этим последовал запрет на публичное обсуждение целей ведущейся Германией войны. С 1916 года все интервью с генералами, обсуждение германо-американских отношений и упоминания кайзера перед публикацией должны были одобряться Военным пресс-бюро. Вдобавок местные военные власти издавали собственные распоряжения по своему вкусу^{1198}. Например, Berliner Tageblatt пала жертвой политических предрассудков генерала, отвечавшего за цензуру в Пруссии: ее временно запретили за защиту канцлера Бетмана от нападок аннексионистов!^{1199}

Впрочем, тотальной цензуры не было ни у одной из континентальных стран. Скажем, французские цензоры разрешили недавно основанной и абсолютно бесшабашной газете L’Oeuvre, девизом которой было: “Идиоты не читают L’Oeuvre”, печатать из номера в номер роман Анри Барбюса “Огонь”^{1200}. Не слишком старались цензоры обуздать и сатирический журнал Le Canard enchaîné, выпускавшийся с сентября 1915 года Морисом Марешалем и его друзьями^{1201}. В Германии обсуждение целей войны — после того как в ноябре 1916 года запрет на него приостановили — велось шире, чем позволялось во Франции. Еще примечательнее тот факт, что германские цензоры никогда не запрещали публиковать в германской прессе военные сводки Антанты^{1202}.

Более того, весь опыт Европы — включая даже Великобританию — бледнеет в сравнении с драконовскими мерами, принимавшимися в Соединенных Штатах и, несомненно, отражавшими неуверенность американских властей в патриотизме многонационального населения страны (в 1914 году 14,5 миллиона из 100 миллионов американцев были рождены за рубежом, а примерно 8 миллионов были выходцами из Германии в первом или втором поколении)^{1203}. После того как Закон о шпионаже 1917 года был дополнен в мае 1918 года Законом о подрывной агитации, критиковать войну стало опасно даже в гостинице. По этому закону были привлечены к суду более 2500 американцев, причем около ста из них получили тюремные сроки длиной от 10 до 20 лет. Режиссер патриотического фильма под названием “Дух 76-го года” был приговорен к 15 годам тюрьмы, потому что этот фильм — как явствовало из его названия — имел антибританскую направленность^{1204}. До такого подавления свободы слова в военное время было далеко даже Англии. Это превращало заявления союзников о том, что они сражаются за свободу, в насмешку.

Структуры для активного управления новостями (особенно тем, как война освещалась в нейтральных странах) пришлось создавать на ходу. Первые британские военные сводки просто зачитывались вслух министрами на закрытых встречах с членами теневого кабинета. Только в сентябре майору Эрнесту Суинтону поручили доносить до прессы коммюнике, которые потом исправно публиковались за подписью Eyewitness — “Очевидец” (для канадских вооруженных сил аналогичные функции исполнял Макс Эйткен). Более подробную информацию получал сэр Джордж Ридделл из Ассоциации владельцев газет, служивший представителем прессы в коридорах власти. Чтобы передавать коллегам издателям и редакторам то, что ему сообщали Асквит, Черчилль и другие, он каждую неделю созывал специальные совещания. В марте 1915 года они получили официальный характер^{1205}. Система аккредитованных военных корреспондентов была введена только в ноябре 1918 года. При этом их репортажи жестко контролировались^{1206}.

Первые шаги по координации активной британской пропаганды за рубежом были предприняты, когда канцлер герцогства Ланкастерского Чарльз Мастерман пригласил тщательно отобранную группу известных писателей в Веллингтон-Хаус на Бэкингем-гейт (там размещалась Национальная комиссия по страхованию, которую власти сочли удобным “прикрытием”)^{1207}. До конца 1914 года Веллингтон-Хаус перевел более 20 материалов для распространения в нейтральных странах. К июне 1915 года он напечатал около 2,5 миллиона книг. Он также рассылал информационный бюллетень примерно 360 американским газетам и спонсировал производство ряда фильмов, в основном документальных. Вдобавок спешно созданный Парламентский комитет по целям войны организовал в августе 1915 года Пресс-бюро под руководством юниониста Ф. Э. Смита^{1208}.

В 1916 году Ллойд Джордж поручил редактору Daily Chronicle Роберту Дональду оценить деятельность Веллингтон-Хауса. В результате его доклада, выдержанного в критическом тоне, был создан Информационный департамент, руководить которым через два месяца — в феврале 1917 года — поручили юристу, популярному романисту и (периодически) колониальному администратору Джону Бакену^{1209}. Когда в июле 1917 года этот департамент стали превращать в полноценное министерство, Бакена формально подчинили сэру Эдварду Карсону, лидеру ольстерских юнионистов. Однако он настолько равнодушно относился к этой работе, что журналистский консультативный комитет при департаменте подал в отставку в знак протеста, и в итоге Ллойд Джорджу пришлось создавать в феврале 1918 года новое Министерство информации во главе с Бивербруком^{1210}. Это подтолкнуло министра иностранных дел Бальфура к долгим арьергардным боям с целью удержать контроль над распространением британской пропаганды за границей^{1211}. Внутри страны схожую роль параллельно играл созданный в июне 1917 года межпартийный Национальный комитет по целям войны. Между сентябрем 1917 года и мартом 1918 года он провел 1255 публичных мероприятий, а к весне 1919 года распространил 107 миллионов экземпляров своих изданий и обеспечивал 650 газет стандартными проправительственными передовицами^{1212}.

На континенте ситуация отличалась не так существенно, как часто думают. В октябре 1914 года французская армия создала Информационный отдел при Управлении военной разведки. Сперва она просто редактировала и публиковала трижды в день военные коммюнике, но потом начала снабжать газеты более или менее успокоительными материалами о жизни на фронте. Генерал Нивель вдохнул в эту структуру новую жизнь, превратив ее в Армейскую информационную службу и впервые позволив писать репортажи с фронта аккредитованным журналистам (а не военным). Тем временем Министерство иностранных дел создало собственное Бюро прессы и информации (Bureau de la presse et de l’information). Дом прессы (Maison de la Presse), координировавший французскую пропаганду за рубежом, появился лишь в январе 1916 года^{1213}.

В Германии начиная с 3 августа офицеры Генерального штаба ежедневно в 11 часов утра проводили брифинги для корреспондентов. Краткое содержание этих брифингов передавалось Телеграфному бюро Вольфа. В сентябре 1915 года только что созданное Военное пресс-бюро добавило к этому еще один — вечерний — брифинг. Оно также начало выпускать три военных информационных бюллетеня. Как и в Великобритании, информацию иногда сообщали журналистам, на том условии, что они не будут ее публиковать^{1214}. Сперва работающие с прессой структуры отчасти дублировали друг друга. У министерства иностранных дел был собственный отдел информации (Nachrichtenabteilung), отвечавший за пропаганду в нейтральных странах. Однако в 1917 году Верховное командование создало специальную пресс-службу — Германскую военно-информационную службу (Deutsche Kriegsnachrichtendienst). Это было сделано в рамках общего курса на централизацию управления, который проводил Людендорф. Хотя новый рейхсканцлер Георг Михаэлис попытался вновь переподчинить пропаганду гражданским властям и ввел в конце лета 1917 года должность шефа прессы, генералы сохраняли контроль над ней до последнего^{1215}.

Австрия тоже создала Военное пресс-бюро (Kriegspressequartier), выпускавшее официальные бюллетени для австрийской и иностранной прессы^{1216}. Когда американцы вступили в войну, они поступили примерно так же, создав в апреле 1917 года Комитет по общественной информации (Committee on Public Information), который к концу войны выпустил и распространил не менее 75 миллионов экземпляров пропагандистских изданий^{1217}.

Помимо попыток повлиять на общественное мнение иностранных государств, одной из основных задач пропаганды было укрепление решимости населения внутри страны. Особенно значение приобретало привлечение финансов населения. Британские фильмы “Ты!” и “За империю” (выпущенные Комитетом по военным займам для мелких инвесторов) призывали аудиторию вкладывать деньги в облигации военного займа. “За империю” даже подробно расписывал, сколько боеприпасов обеспечит фронту вклад размером в 15 шиллингов и 6 пенсов^{1218}. Германия еще больше рассчитывала на готовность своих граждан одалживать деньги правительству. На плакате Люциана Бернхарда флотский офицер объясняет солдату, увидевшему, как тонет вражеский корабль: “Вот так твои деньги помогают тебе воевать. Превратившись в подлодку, они спасают тебя от вражеских снарядов. Поэтому подписывайся на военный заем!”^{1219} В Америке в ходе кампании по распространению первого “Займа свободы” были напечатаны два миллиона плакатов. К третьему займу количество плакатов дошло до девяти миллионов^{1220}.

При этом попытки внушить собственным солдатам нечто большее, чем обычные принципы дисциплины, были крайне редки, а попытки повлиять на умы вражеских солдат начались только ближе к концу войны. В июле 1917 года французские агенты распространяли в Германии фальшивые номера немецких газет — например, Frankfurter Zeitung^{1221}. Британская секретная служба прибегала к тем же методам, однако эта техника стала достоянием общественности только после того, как Нортклифф возглавил “Кру-Хаус” (Crewe House) — управление Министерства информации, ведавшее пропагандой во вражеских странах. Начиная с июня 1918 года англичане за шесть месяцев разбросали над отступающими германскими войсками почти 20 миллионов листовок с такими заголовками, как “Привет, Родина” (“Grüße an die Heimat”), и с подробностями о германских потерях и о крахе союзников Германии^{1222}.

Центральные державы действовали с меньшим размахом. Немцы предпочитали внедряться в пацифистские газеты с помощью подкупа или под прикрытием подставных инвесторов из нейтральных стран. Во Франции особенно громкие скандалы были связаны с газетами Le Journal, получившей около 10 миллионов франков из германских источников, Le Pays, созданной в 1917 году для поддержки идеи Жозефа Кайо о мирных переговорах с Германией, и Bonnet Rouge, редактор и издатель которой были арестованы и обвинены в государственной измене в июле 1917 года (один из них покончил с собой в тюрьме, а второй был признан виновным и казнен)^{1223}.

До сих пор подразумевалось, что когда речь шла о пропаганде, то имелась в виду пропаганда правительственная. Однако изрядная часть военной пропаганды велась не государственными службами, а автономными организациями и частными лицами, в то время как деятельность структур, которые мы обсуждали выше, сводилась исключительно к координации^{1224}. В этом смысле показателен пример кинематографа. Он был самым дорогим из всех медиа, и можно было ожидать, что именно в нем государство будет играть наибольшую роль. Однако был ли, скажем, Парламентский комитет по комплектованию (Parliamentary Recruiting Committee; PRC) государственным ведомством? Не совсем — его работа велась на добровольной основе членами парламента и иными общественными деятелями. При этом именно ПКК, а не Военное министерство, заказал в 1915 году выпуск полнометражного вербовочного фильма “Ты!”^{1225}. Несмотря на то, что Военное министерство начало использовать кино для привлечения новобранцев еще до войны, заказав в 1914 году съемку “Фильма о британской армии”^{1226}, во время войны оно лишь мирилось с деятельностью Британского комитета по документальному военному кинематографу — картеля независимых кинокомпаний, плативших министерству за право снимать фильмы на фронте, а затем продававших снятое правительству для использования в пропагандистских целей. Первый полнометражный фильм, снятый таким образом, — “Британия готова” — вышел на экраны в декабре 1915 года. За ним последовали “Битва на Сомме” (август 1916 года) и “Германское отступление и битва при Аррасе” (июнь 1917 года)^{1227}. Военное министерство не только не влияло на документальный стиль этих фильмов, но и старалось от них дистанцироваться. С 1915 года по 1918 год британские режиссеры сняли около 240 фильмов, помимо выпускавшейся с мая 1917 года раз в две недели кинохроники. Лишь немногие из этих фильмов были сняты по непосредственной инициативе того или иного правительственного ведомства, хотя тогда, как и теперь, британские кинематографисты тоже постоянно находились в поиске государственных субсидий.

В Германии так называемые “фельдграу-фильмы”[35] — такие как “Письмо от Макса (как он заслужил Железный крест!)”, “На поле чести”, “Фрейлейн Фельдграу” и “Это долг всей Германии” — снимались частным сектором с минимальной государственной поддержкой^{1228}. Разумеется, этому способствовали и запрет на иностранные фильмы, и тайные заказы Военного министерства. Однако фактически германский военный кинематограф действовал самостоятельно. Продюсер Оскар Месстер при каждом удобном случае обращался к военным властям с предложением организовать съемки на том или другом театре военных действий. Киножурнал Messter-Woche быстро занял, благодаря официальному контролю Месстера над выдачей разрешений на съемку на фронте, почти монопольное положение — к большому недовольству конкурентов. Верховное командование установило бюрократический контроль над кинематографом лишь намного позже, начав в октябре 1916-го с создания Бюро военного кинематографа и фотографии (Militärische Film und Photostelle), которое в январе 1917 года было преобразовано в Управление по фотографии и кинематографу (Bild- und Filmamt). Когда Людендорф во второй половине 1917 года решил усилить кинопропаганду с помощью программы по “патриотическому обучению”, ее реализация была поручена новой компании Universum Film AG (UFA), совместно финансировавшейся государством и частным бизнесом. После войны UFA быстро превратилась в крупнейшую частную кинокомпанию в Европе^{1229}.

В Америке кинематограф был заинтересован в вмешательстве государства меньше, чем в других странах. Голливуд — в основном по собственной инициативе — создал Национальную ассоциацию киноиндустрии (NAMPI), благодаря которой появился целый ряд воинственных фильмов — “Как война пришла в Америку”, “Агенты кайзера в Америке”, “Война на немецкий лад”^{1230}.

Более того, изрядная часть менее дорогостоящей “пропаганды” производилась без всякой связи с правительством такими структурами, как Движение за правое дело сэра Фрэнсиса Янгхазбенда, Совет британских верноподданных, Лига Виктории, Союз Британской империи и Центральный совет национально-патриотических организаций^{1231}. То же самое относится и к Германии, где аналогичную независимую роль играли Пангерманский союз и созданная во время войны Германская отечественная партия. В Америке поисками внутреннего врага занимались не столько чиновники из Департамента юстиции, сколько добровольцы из Американской патриотической лиги, Патриотического ордена сынов Америки и Рыцарей свободы. Организации такого рода несли ответственность за сотни случаев внесудебного насилия во время войны. Иногда они даже линчевали подозреваемых в симпатиях врагу^{1232}.

Первая мировая была не только медийной войной, но и войной медийных знаменитостей. 4 октября 1914 года 93 видных германских интеллектуала (в том числе ученые Макс Планк и Фриц Габер, драматург Герхарт Гауптман, экономисты Луйо Брентано и Густав Шмоллер) по инициативе Имперского морского ведомства опубликовали в немецких газетах манифест под заголовком “К культурному миру” (An die Kulturwelt). В нем они оправдывали действия Германии в Бельгии, включая сожжение Лёвена, и осуждали вступление Великобритании в войну на стороне варварской и полуазиатской России. Ранее, в конце августа, похожий манифест выпустили известные философы Рудольф Эйкен и Эрнст Геккель. “В том, что эта война превращается в мировую, виновата Англия”, — провозгласили они^{1233}. Впоследствии в свет вышли аналогичное заявление Культурбунда германских ученых и художников и “Почему мы воюем” историков Фридриха Мейнеке и Германа Онкена.

Британские писатели тоже не медлили. Как известно, ответный манифест 52 “известных литераторов”, опубликованный в Times 18 сентября, стал результатом встречи, которую Мастерман организовал 2 сентября в Веллингтон-Хаусе^{1234}. Однако тех, кто его подписал, не требовалось стимулировать — они уже были наготове. Среди пришедших в Веллингтон-Хаус или подписавших “Декларацию писателей” были Г. К. Честертон, Артур Конан Дойл, Джон Мейсфилд, Редьярд Киплинг и редактор журнала Punch Оуэн Симен — полный набор патриотических, если не сказать консервативных, авторов. Также присутствовали — и были готовы воевать словом — Герберт Уэллс, чьи пророчества о войне полностью подтвердились, и Томас Харди. Несколько неожиданным оказалось, что “Декларацию” подписали писатели Арнольд Беннетт и Джон Голсуорси, филолог-классик Гилберт Мюррей и историк Дж. М. Тревельян, встретившие начало войны без всякого энтузиазма^{1235}.

Особенно поразительный пример самомобилизации явил исторический факультет Оксфорда. Пять оксфордских историков во главе с Генри Дэвисом и Эрнестом Баркером, работая с необычной для их университета скоростью, написали целый труд под названием “Почему мы воюем: доводы Великобритании”, также иногда называемый “Красной книгой”. Издательство University Press сумело выпустить его уже 14 сентября — всего через две недели после получения рукописи^{1236}. Позднее Оксфорд подготовил серию брошюр для “грамотных рабочих”. Не остались в стороне и историки из “провинциальных” университетов, включая Д. Дж. Медли из Глазго и Рамзи Мьюра из Манчестера. В крупных городах проводились специальные лекции, целью которых было противостоять “распространенной среди наших рабочих идее о том… что при победе Германии им будет не хуже, чем сейчас”^{1237}. Свой вклад в пропаганду вносили и представители других факультетов. Скажем, Гилберт Мюррей не только подписал манифест литераторов, но и написал книгу “Может ли война быть справедливой?”, а также апологетический очерк “Внешняя политика сэра Эдварда Грея в 1906–1915 годах”, опубликованный в июне 1915 года и справедливо названный Рамси Макдональдом “исключительным образчиком по шпаклевке и побелке”^{1238}.

Следует отметить, что лишь немногие из упомянутых выше знаменитостей принимали в военное время плату за свою работу. Скажем, Голсуорси и Уэллс писали для Веллингтон-Хауса бесплатно, что тревожило их литературного агента^{1239}. Лишь наиболее активные авторы, вроде того же Арнольда Беннетта, поступили на государственную службу в Министерство информации к Бивербруку — и это случилось намного позднее. Во Франции дела обстояли примерно так же^{1240}.

Поэты тоже остались в стороне. По оценке Times, в августе 1914 года в ее редакцию каждый день поступало около сотни стихов, в основном патриотически-романтического содержания. Утверждалось, что в Германии в тот август каждый день создавалось не меньше 50 тысяч военных стихотворений. В библиографии британской военной поэзии перечислены три тысячи книг, по преимуществу патриотических. В библиографии германских произведений такого рода насчитывается всего 350 позиций, но эта оценка выглядит явно заниженной — если, конечно, не считать, что после августовских дней в Германии стало больше мыслителей, чем поэтов^{1241}. Разумеется, правительства поощряли своих рифмоплетов: например, журналист Эрнст Лиссауэр получил за “Гимн ненависти” Железный крест. Однако написал он это творение по собственной инициативе. Аналогичным образом и драматургов не требовалось уговаривать писать для театров патриотические пьесы^{1242}.

На всех уровнях общества военная пропаганда успешно воспроизводила себя сама. Власти могли ей не заниматься. Ученые и журналисты, поэты-любители и обычные люди охотно занимались ей по собственному почину. Предприниматели тоже не упускали возможность подключиться к процессу, что было очень заметно по производству детских игрушек и комиксов в воюющих странах^{1243}. В Великобритании уже через шесть месяцев после первого боевого применения танков появились их игрушечные аналоги. Во Франции продавались картинки-пазлы с “Лузитанией” и милитаризованная версия “Монополии”. В Германии в ходу были миниатюрные артиллерийские орудия, стрелявшие горохом^{1244}.

Так как бóльшая часть пропаганды не контролировалась правительствами, эта отрасль зачастую обретала изрядную независимость от властей. Памфлет Вольфганга Каппа “Националистические круги и рейхсканцлер” (1916) был характерным примером националистической пропаганды, направленной против канцлера Бетмана-Гольвега и частично ведшейся, по-видимому, с молчаливого согласия Имперского морского ведомства кампании, целью которой было снять ограничения с подводной войны^{1245}. Еще более показателен пример Нортклиффа, запугивавшего одно британское правительство за другим. Во время войны Чарльз Репингтон иногда говорил о “правительственной прессе”, имея в виду прессу, лояльную властям, однако зачастую в Великобритании прессу правильнее было бы называть скорее правящей, чем правительственной^{1246}. Нортклифф использовал свои газеты в 1914 году для борьбы с Холдейном, в 1915 году — для борьбы с Китченером, в 1916 году — для борьбы с Асквитом и, наконец, уже после войны — для борьбы с Ллойд Джорджем и Милнером. Его журналисты вели одну кампанию за интенсификацию военных усилий за другой, требуя интернировать иностранцев, создать Министерство снаряжения и боеприпасов, составить национальный реестр мужчин, способных носить оружие, создать специальный Военный совет, направить в войска больше пулеметов и, разумеется, ввести призыв. От их деятельности было столько проблем, что граф Роузбери при поддержке Черчилля даже рассматривал возможность национализации Times. Впрочем, это так и не было сделано — о чем Асквиту вскоре пришлось пожалеть^{1247}. Хотя премьерского поста он лишился не только из-за Нортклиффа — Бивербрук тоже приложил к этому руку, — “властители прессы”, без всякого сомнения, способствовали его политическому краху^{1248}.

Очень характерны указания, которые Нортклифф давал редактору Daily Mail Тому Кларку в декабре 1916 года: “Подберите фотографию улыбающегося Ллойд Джорджа и поставьте под ней подпись: «Пора действовать!» Найдите как можно худшую фотографию Асквита и подпишите: «Давайте подождем»”^{1249}. В позднейшие периоды войны — и особенно после своей триумфальной поездки в США^{1250} — Нортклифф начал проявлять нечто вроде мании величия. “Передайте шефу, — заявил он осенью 1917 года одному из подчиненных Хейга, — что, если [Ллойд] Джордж начнет против него выступать, я заставлю [Ллойд] Джорджа уйти в отставку”^{1251}. В итоге он дошел до того, что заявил Ридделлу 3 октября 1918 года: “Я не использую свои газеты и свое личное влияние для поддержки нового правительства… пока не ознакомлюсь в письменном виде с его точным персональным составом и его не одобрю”^{1252}.

Более того, относительно автономная пресса давила на правительства, заставляя их ставить перед собой более амбициозные задачи. Хотя германская дискуссия о целях войны благодаря Фишеру приобрела особенную известность, аналогичные дискуссии шли и в Британии, и в большинстве прочих воюющих стран. Скажем, в число наиболее радикальных предложений, выдвигавшихся британскими журналистами, входило расчленение Германии. Заметим, что требования уничтожить империю Габсбургов и Османскую империю кажутся нам менее фантастичными, чем их германские аналоги, только потому, что они были осуществлены^{1253}.

На содержании пропаганды можно долго не задерживаться. Во всех участвовавших в войне странах восторжествовал “высокий слог” (выражение Пола Фассела). Друг стал товарищем, лошадь превратилась в коня, а враг — в супостата^{1254}. В “Варварстве Берлина” Честертон писал, что Британия “сражается за любовь и за веру… за память и честь”. Чувства такого рода, конечно, было удобнее всего выражать в поэтической форме. “Нет смерти для того, кто отважился умереть”, — писал сэр Генри Ньюболт в своем — вполне типичном — стихотворении Sacramentum Supremum^{1255}. “Что устоит, когда падет свобода? — спрашивал Киплинг в «За все, что есть у нас». — И кто умрет, коль выживет страна?” Этот стиль охватывал и самые прозаические аспекты войны. Ньюболт ухитрялся применить его даже к документальному кино (“О живые образы павших, о песни без звука”)^{1256}. Альфред Нойес, еще один поэт старой школы, писал, что работницы завода боеприпасов в Глазго “изливают всю материнскую страсть” на “сияющие выводки снарядов, рожденные, чтобы защитить [sic!] еще более драгоценное потомство из плоти и крови”^{1257}. Гилберт Мюррей пытался оправдать эти бредовые излияния. Он объяснял, что

Он явно кривил душой. Другой, более трезвый критик был определенно ближе к истине, когда называл высокий слог военного времени “словесными излишествами”^{1259}.

Для британской пропаганды нарушение бельгийского нейтралитета было отличным козырем, и она разыгрывала эту карту при каждом удобном случае. Англия, как утверждали “известные литераторы” в своем манифесте, воевала “за торжество законности среди цивилизованных народов и в защиту прав малых наций”^{1260}. Оксфордская “Красная книга” противопоставляла британскую верность слову германскому вероломству. “Законный, неоднократно возобновлявшийся договор” был, как доказывал Мюррей в своем труде “Может ли война быть справедливой?”, достаточной причиной для войны^{1261}. Гарольд Спенсер также заверял колеблющихся либералов, что Англия воюет ради соблюдения закона — “и ни для чего больше”^{1262}. Писатель Холл Кейн, опубликовав “Книгу короля Альберта”, посвященную “бельгийскому королю и его народу представителями народов и государств всего мира”, назвал ее “заветом… который был заключен на поруганном алтаре свободы одной из малых наций”^{1263}. В числе прочих против германской “политики террора” выступили в печати Голсуорси и историк Арнольд Тойнби. Харди даже написал про нее стихотворение “Бельгийским изгнанникам”. Наиболее склонные к ханжеству представители англиканского духовенства также неустанно эксплуатировали эту тему^{1264}, а парламентский Комитет по комплектованию выпустил плакат “Клочок бумаги” с изображением печатей и подписей, стоявших под договором 1839 года. При этом британская пропаганда почти не использовала стратегический аргумент — крайне важный для кабинета в 1914 году и исключительно популярный среди довоенных германофобов — о том, что Бельгию и Францию необходимо защищать, чтобы предотвратить появление германских военно-морских баз на побережье Ла-Манша^{1265}.

Как известно, пропаганда Антанты преувеличивала “зверства”, которые наступающая германская армия творила в Бельгии. После войны либеральный пацифист Артур Понсонби опубликовал свой знаменитый пример, демонстрировавший, как одна фраза из Kölnische Zeitung (“Когда стало известно о падении Антверпена, в [германских] церквях зазвонили в колокола”) превратилась в прессе у союзников в:

Этот сюжет впоследствии оказался фальшивкой, однако довоенные фотографии российских погромов, действительно, публиковались в качестве “примеров” того, как ведут себя германские войска в Бельгии. Sunday Chronicle, как и многие другие британские газеты, рассказывала, что немцы отрубали руки бельгийским детям. Раздувавший страх перед германским вторжением в Англию еще в довоенные времена журналист Уильям Ле Ке с плохо скрываемым наслаждением сообщал о “диких, кровавых и разнузданных оргиях”, которым якобы предавались немцы. Эти оргии, по его словам, включали в себя “безжалостное изнасилование и убийство беззащитных женщин, девушек и девочек”. Другие авторы с неменьшим удовольствием расписывали, как германские солдаты “заставляют шестнадцатилетних девочек пить”, затем “скопом насилуют” их на лугу, а потом “прокалывают им груди… штыками”. Еще одним любимым пропагандистами образом был проткнутый штыком младенец. Дж. Х. Морган даже обвинил немцев в том, что они “подвергают содомии… маленьких детей”. В 1914–1918 годах в Англии было опубликовано не менее одиннадцати брошюр о германских злодеяниях в Бельгии — в том числе в 1915 году официальный доклад лорда Брайса “о предполагаемых германских зверствах”^{1267}. Веллингтон-Хаус при Мастермане озаботился переводом и отправкой за границу большей части этих брошюр — и зверства оказались отличным экспортным товаром. На американских плакатах, рекламировавших “Заем свободы”, нередко изображали скудно одетых бельгийских нимф в лапах обезьяноподобных гуннов. Это должно было распалить публику — и побудить покупать облигации военного займа^{1268}.

Более сдержанные авторы стремились противопоставить идеалы Западной Европы — или “англоговорящего мира”, — подразумевающие “свободу и подчинение закону”, нравам “германской военной касты”, предпочитающей править “железом и кровью”^{1269}. Энтони Хоуп, автор “Узника Зенды”, в своем “Новом (Германском) Завете” высмеивал германский милитаризм и пародировал Бернгарди. Харди также осуждал “писанину Ницше, Трейчке, Бернгарди и так далее”^{1270}. Подобные доводы позволяли совестливым либералам из Daily News проводить различие между немецким народом, против которого, как они уверяли, они ничего не имели, и “тиранией, в тисках которой он находится”. В результате война начинала выглядеть “последней и решительной битвой между старым и новым миром”^{1271}.

Еще одна любимая тема британской пропаганды, предназначавшаяся специально для американской аудитории и подхваченная Гербертом Уэллсом, заключалась в том, что Англия ведет войну с “круппизмом… с гигантской боевой машиной… с омерзительной и грандиозной торговлей орудиями смерти”^{1272}. В произведениях Уэллса, написанных в начале Первой мировой, она, как ни странно это звучит, превращалась в войну за “разоружение и мир во всем мире”^{1273}. Еще точнее совпал с настроениями американцев его знаменитый сборник статей “Война, которая покончит с войнами”, выпущенный 14 августа и сильно повлиявший на риторику Вудро Вильсона.

Пропагандисты также с удовольствием очерняли национальную культуру противника. Британские авторы — отчасти в ответ на германский манифест “К культурному миру” — издевались над “грубостью и тяжеловесной эрудицией”, характерными для “тевтонской профессуры”^{1274}. Британские ученые, десятилетиями преклонявшиеся перед ригоризмом германских университетов, сразу же ухватились за эту тему. Гилберт Мюррей опустился до насмешек над германскими исследователями, которые “тратят жизнь на изучение узких и мелочных тем… лишенных и значения, и красоты, и вдохновения”. В Кембридже сэр Артур Квиллер-Куч объявил войну “сухой мякине [немецкого] исторического исследования и [немецкой] критики”^{1275}. “Германская эпоха сносок на исходе”, — провозгласил один оксфордский оптимист^{1276}. Построения Томаса Манна о второсортности британской “цивилизации” по сравнению с германской Kultur (особенно с Вагнером) были выкроены из того же дрянного материала и наглядно демонстрировали, что пристрастие к сноскам — далеко не главная беда германской интеллектуальной жизни^{1277}. В это трудно поверить, но в Англии интеллектуалы искренне думали, что они воюют со сносками, а в Германии — что они защищают ми-бемоль.

Хорошо сочеталось с этими идеями и представление о том, что война должна очистить национальную культуру. Так, в 1914 году журнал Poetry Review мечтал о “катарсисе, который избавит от болезнетворных соков, пропитывающих в последнее время все вокруг”^{1278}. В Англии самым известным сторонником этого взгляда был поэт Эдмунд Госс, предсказывавший, что война, как “дезинфицирующее средство”, отчистит “застоявшиеся пруды и забитые протоки разума”. В частности, он рассчитывал на избавление от вортицизма^{1279}. С другой стороны фронта немецкий поэт Рихард Демель надеялся, что война подтолкнет простых немцев меньше думать о “свободе, равенстве и тому подобных вещах” и больше — о “том, как растут деревья”.

Особенно смешно эти помпезные заявления выглядели на фоне порожденного войной упадка культуры. Вместо национального подъема получилось торжество вульгарности. Дурацкие лозунги вроде Jeder Tritt ein Britt (“По британцу за каждый шаг”), Jeder Stoss ein Franzos (“По французу за каждый удар”) и Jeder Schuss ein Russ (“По русскому за каждый выстрел”) были в ходу по обе стороны фронта — достаточно вспомнить хотя бы британское “Повесить кайзера!”. Юмористические открытки старательно представляли войну смешной и безобидной: одна германская открытка, например, шутила над газовыми атаками, а итальянцы попытались увидеть смешную сторону творившегося в Бельгии^{1280}.

Этот пошловатый юмор был частью более широкой тенденции, направленной на то, чтобы заставить кровопролитие выглядеть привлекательным — или, по крайней мере, менее отвратительным. В репортажах с фронта, которые Нортклифф писал лично, война выглядела приятным летним отдыхом: “Благодаря жизни на открытом воздухе, регулярному и обильному питанию, физическим упражнениям и свободе от забот и ответственности солдаты выглядят исключительно здоровыми и довольными”. Британские журналисты любили представлять войну спортом: “самой большой игрой” или “пробежкой с гончими”^{1281}. Сквозь эти розовые очки было принято смотреть даже на смерть. Times цитировала Ллойд Джорджа, говорившего, что “британские солдаты обладают спортивным духом… они проявляют его, когда сражаются, и проявляют его, когда гибнут тысячами”. В мертвом британском солдате, как писал Уильям Бич Томас в Daily Mirror, было больше “скромной надежности и тихой стойкости”, чем в других покойниках, — “он как будто специально старался, умирая… избежать героической позы”^{1282}. Особенно активно шла в ход эта словесная шелуха, когда росли потери. Так, вышеприведенные пассажи увидели свет во время битвы на Сомме. Французская пресса прибегала к такой же тактике сначала в первый — катастрофический — период войны, когда ей приходилось уверять читателей в безвредности германских снарядов, а затем в 1915 году. Во второй раз она невероятным образом делала акцент на хорошее настроение пуалю, “идущих в бой, как на пирушку”: “Они ждали наступления, как праздника. Они были так рады! Они смеялись! Они шутили!”^{1283}

Кроме этого, пропагандисты стремились ободрить своих сограждан перспективой внутриполитических благ, которые обязательно принесет победа. Правительства с самого начала войны принялись воспевать национальное единство. Во Франции установился Union sacrée, в Германии — Burgfrieden[36], а британские власти с удовольствием забыли об Ирландии и вернулись к “обычному ходу дел” (особую значимость этой фразе придавал тот факт, что в 1913–1914 годах дела шли совсем не как обычно). Ллойд Джордж первым попытался использовать эту тенденцию в политических целях, заявив в своей речи, произнесенной в Куинс-Холле в сентябре 1914 года, что он видит

Фактически это означало завуалированное обещание сторонникам Либеральной партии, что военные расходы — как это было и со строительством дредноутов — будут вполне совместимы с социальной политикой и прогрессивным налогообложением. В дальнейшем британская военная пропаганда начала напрямую обещать людям, что война улучшит материальное положение народа, — отсюда “подходящие дома для героев” и так далее.

Но насколько действенна была пропаганда? Фактов, позволяющих дать ответ на этот вопрос, у нас, конечно, мало, но их все же достаточно для определенных предположений.

Цензура, вероятно, была по-своему эффективна — в пользу этого говорит тот факт, что журналисты много на нее жаловались. Она, безусловно, обеспечивала сохранение секретности в той мере, в какой это было невозможно во времена Второй мировой, когда даже геббельсовский контроль над прессой ничего не мог поделать с частными радиоприемниками. Британская пресса не сообщала о постыдной потере дредноута Audacious (“Отважный”) у берегов Ирландии в 1914 году, а о Ютландском сражении оповестила только через некоторое время после того, как оно завершилось. Немцы не представляли себе, насколько серьезными были бунты 1917 года во французской армии. Скорее всего, мирное население Франции это тоже себе не представляло.

Сама пропаганда тоже, вероятно, имела некоторые достижения. По крайней мере, она отлично продавалась. Так, оксфордская “Красная книга” разошлась тиражом в 50 тысяч экземпляров, из которых лишь 3500 были переданы Форин-офис для распространения за границей. К сентябрю 1915 года было выпущено 87 различных оксфордских брошюр, общим тиражом 500 тысяч экземпляров. Они стоили от одного пенса до четырех и тоже хорошо расходились. К январю 1915 года их было продано немногим меньше 300 тысяч^{1285}. Скучный рассказ Джона Мейсфилда о битве на Сомме “На старой передовой” разошелся в Великобритании тиражом в 20 тысяч экземпляров, а в Америке тираж был почти четыре тысячи. В Великобритании было продано 4600 экземпляров брошюры Арнольда Беннета “Свобода: за что выступает Британия”. Мюрреевская “Внешняя политика сэра Эдварда Грея” также имела успех^{1286}. Фильм “За империю” стал большой удачей — к концу декабря 1916 года его посмотрело 9 миллионов человек^{1287}. По оценкам, делавшимся в последний год войны, поток публикаций Национального комитета по военным целям охватывал более миллиона читателей^{1288}.

С другой стороны, маловероятно, что знаменитый плакат Альфреда Лите, на котором был изображен Китченер, был так эффективен, как можно было бы предположить, судя по его послевоенной славе^{1289}. Фильм “Ты!” (снятый с теми же пропагандистскими целями) провалился в прокате^{1290}. Более того, коммерческий успех имели и некоторые из антивоенных произведений. Брошюра Шоу “Война с точки зрения здравого смысла” разошлась тиражом в 25 тысяч экземпляров. Роман разочаровавшегося в происходящем Уэллса “Мистер Бритлинг пьет чашу до дна” до конца 1916 года выдержал 13 изданий и принес автору 20 тысяч фунтов только в Америке^{1291}. “Огонь” Барбюса тоже стал бестселлером.

Еще более неоднозначны свидетельства о том, как публика принимала такие фильмы, как “Битва на Сомме”. Насколько их можно называть пропагандой, само по себе остается под вопросом. Не меньше 13 % от его 77-минутной продолжительности занимали кадры с убитыми и ранеными. В последней части фильма таких кадров более 40 %. Титры тоже выглядели вполне жестко: “Британские томми спасают товарища под артиллерийским огнем. (Этот человек умер через 20 минут после того, как его донесли до окопа.)” Тем не менее успех “Битвы на Сомме” был огромным. Газета Kine Weekly назвала его “самой поразительной батальной картиной в истории”. К октябрю 1916 года его показывали больше чем в 2000 кинотеатров по всей стране (из 4500 имевшихся). Он принес создателям 30 тысяч фунтов^{1292}.

Однако понравился он далеко не всем. Письма с жалобами на фильм получали и Times, и Guardian. Автор одного из таких писем — декан Даремского собора — утверждал, что это “развлечение ранит сердца и оскорбляет саму святость утрат”. Вдобавок многие из тех, кто одобрял “Битву на Сомме”, относились к фильму так именно потому, что он заставлял зрителей рыдать над ужасом войны^{1293}. Положительное влияние “Битвы на Сомме” на иностранную аудиторию также вызывает серьезные сомнения. Как сообщали дипломаты, никарагуанцам, например, были скучны “длинные сцены, в которых эсминцы… мечутся по туманному морю, изредка прерывающиеся кадрами с корабельными талисманами”, в Хартуме зрители хотели видеть больше “убитых немцев или турок”, а китайская аудитория жаловалась, что в фильме не хватает настоящих боев^{1294}. Когда “Битву на Сомме” показали в Гааге, Красный Крест счел это удачной возможностью собрать деньги для своего антивоенного объединения. В Соединенных Штатах, как сообщал Бакену его человек в Нью-Йорке, “было столько писем с жалобами на ужасы фильмов о Сомме и с указаниями на то, что они производят отрицательный эффект, мешая привлекать в армию добровольцев и настраивая людей против войны, что… мы отозвали пленки и подвергли их строгой цензуре”^{1295}. Уже один этот пример позволяет усомниться в мифе о блистательной британской военной пропаганде.

При этом существуют весомые основания полагать, что немцы использовали кинематограф с большим успехом. Оскар Месстер утверждал, что его хронику в Германии и союзных странах смотрели до 18 миллионов человек, а в нейтральных странах — более 12 миллионов человек^{1296}. Если это правда, то это поразительные цифры. Важным отличием германского военного кинематографа от британского было преобладание игрового кино над документальным. Если немцы снимали бесчисленные романтические и приключенческие фельдграу-фильмы, то в Англии единственным исключением был фильм “Сердца мира” (1918), причем, что характерно, снятый американским режиссером. Все это заставляет всерьез задуматься, так ли уж правы были такие британские режиссеры, как Джеффри Мэлинс, которые утверждали, что демонстрация смерти “во всей ее мрачной наготе” должна укрепить решимость публики^{1297}.

Возможно, лучшим мерилом эффективности зарубежной пропаганды Антанты было количество германских возражений. Центральное бюро при Министерстве иностранных дел Германии выпустило целую “Белую книгу”, которая опровергала сведения о зверствах, совершенных германскими войсками. Эти сведения тревожили и многих обычных немцев. Гамбургский историк искусства Аби Варбург во время войны увлеченно собирал газетные свидетельства, доказывающие ложность обвинений в адрес Германии^{1298}. Труднее оценить, насколько пропаганда влияла на тех, кто был настроен нейтрально. Скажем, вполне очевидно, что решение Америки вступить в войну не было вызвано пропагандой Антанты ни в первую очередь, ни даже во вторую^{1299}. Также можно предположить, что обе стороны без особого толка потратили изрядные суммы денег на подкуп журналистов в таких странах, как Италия и Греция^{1300}. Что касается воздействия пропаганды союзников на германское общественное мнение, то об этом у нас почти нет данных. Если судить по поведению некоторых германских солдат (и особенно моряков) в ноябре 1918 года, то придется признать, что в этой области основных успехов добились большевики^{1301}.

Также отметим, что, даже если шовинистическая журналистика успешно укрепляла моральный дух в тылу, далеко не факт, что она действовала на людей на передовой. Солдаты, безусловно, читали газеты Нортклиффа: французские мальчишки продавали Daily Mail практически у траншей, и даже в разгар битвы на Сомме газеты прибывали из Лондона с задержкой всего на день^{1302}. Как мы еще увидим, истории о зверствах противника, бесспорно, действовали на солдат. Однако далекие от реальности описания того, как живут и умирают на фронте, вызывали только насмешки. Суинтона-“Очевидца” прозвали “Очковтирателем”, а патриотические рассуждения Хилэра Беллока активно пародировались. Так, в окопной газете Wipers Times в феврале 1916 года вышла такая колонка “Бэлари Хиллока”:

Зигфрид Сассун в стихотворении “Сражаться до конца” с ненавистью пишет о “людях из желтой прессы” и воображает, как “ребята” после своего победного парада проткнут их штыками^{1304}. Французские солдаты относились к своим наиболее воинственным газетам примерно так же^{1305}. А на Ипре в июле 1915 года солдаты из Саксонии даже швырнули к английским позициям камень, к которому была прикреплена записка: “Пришлите нам английскую газету, чтобы мы могли узнать правду”^{1306}.

Британские солдаты предпочитали выпускать и читать собственную окопную прессу (примерно половину которой редактировали рядовые и сержанты)^{1307}. Так же поступали французы. У них было до 400 окопных газет^{1308} с такими названиями, как Le Rire aux Eclats (“Хохот”) и, разумеется, Le Poilu (“Пуалю”). Один из самых долговечных французских сатирических журналов — Le Crapouillot (“Снаряд”) — возник в августе 1915 года в окопах^{1309}. Рядовые и офицеры германской армии относились к своей государственной пропаганде столь же скептически. Разумеется, среди образованных солдат — таких как художник Отто Дикс — многие носили в ранце Ницше и искренне верили, что “защищают германскую тонкость чувств от азиатского варварства и латинского безразличия”^{1310}. Но так было только в самом начале. Когда в 1916 году солдатам показали хронику под названием “С фронта”, они встретили ее насмешками^{1311}.

Возможно, жестокая правда о военной пропаганде заключается в том, что сильнее всего она влияла на социальную группу, которая была наименее полезна во время войны, — на детей. В драме Карла Крауса “Последние дни человечества” венские дети весело разговаривают военными лозунгами. Гансик приветствует Трудочку: “Gott strafe England!” (“Боже, покарай Англию!”) Младенцы обсуждают свой “долг” подписаться на военный заем:

Судя по всему, Краус, может, и преувеличивал, но не слишком. Когда детей в двух лондонских школах опросили, какое они кино любят, на втором месте оказались военные фильмы. В пятерке любимых фильмов у большинства школьников первое место заняла либо “Битва на Сомме”, либо “Битва на Анкре”. Восхищенное описание последней, данное одним из них, наглядно демонстрирует, как даже самые реалистичные батальные сцены могут восприниматься впечатлительным зрителем, на которого с раннего возраста воздействовало творчество Бакена и ему подобных:

Венский сатирик Карл Краус очень убедительно описывал роль прессы во время войны в собственном журнале Die Fackel и в своих грандиозных “Последних днях человечества”.

Крауса одновременно завораживало и отталкивало то, как журналисты воспринимают войну — со смесью осознанного цинизма и неосознанной иронии, как предельную форму “хорошего сюжета”. В начале “Последних дней” репортеры превращают агрессивных пьяниц в патриотически настроенные толпы, а редактор обеспечивает “волнение”, явно отсутствующее на похоронах Франца Фердинанда. Фотографы рассказывают друг другу о фотогеничных смертях — “абсолютно естественных” — и казнях — “жаль, что тебя там не было”. Когда шрапнель убивает семнадцать австрийских солдат в присутствии корреспондентов, это становится “лучшим подарком, который пресса получила за время войны”. Когда раненый солдат просит у журналиста денег, тот раздраженно отвечает: “Извините, чего вы от меня хотите, у меня в понедельник цензура восемьдесят строк вычеркнула”. В кинотеатрах хронике с “Лузитанией” предшествует объявление: “Уважаемые зрители, с этого момента разрешается курить”. Фильм о Сомме сам по себе становится “величайшим событием этой войны”.

Из множества отвратительных журналистов, выведенных в “Последних днях”, самое сильное впечатление производит военная корреспондентка Алиса Шалек. Страдания солдат всего лишь прибавляют ее статьям “красок”. Война для нее ничем не отличается от театральных постановок, рецензии на которые она писала в мирное время. Фронт она называет “первоклассным спектаклем”, а у офицеров берет интервью, как будто они звезды сцены, — ее любимый вопрос: “Что вы чувствовали?” Задолго до Хемингуэя она сама стреляет из пушки — и находит “интересным”, что противник (как ее и предупреждали) отвечает на выстрел огнем. Краус последовательно демонстрирует, как газетный язык искажает реальность. Вот “многотысячные патриотические массы” (пьяницы угрожают иностранцам), вот “Вена с истинным мужеством… далеким от слабости и самоуверенности… выслушивает роковое решение” (пьяницы опять угрожают иностранцам), вот “вождь нашей доблестной армии делает важное заявление” (престарелый генерал что-то бубнит), “солдат отпускают с работы” (работодатели заставляют мужчин идти в армию). Что еще хуже, этот язык заразен. Его перенимают все — от военных властей до детей (см. выше). Маленькая девочка отказывается играть с друзьями, потому что только английские неженки могут развлекаться, а настоящие немцы только работают. Ее восхищенная мама думает написать об этих “золотых словах” в Berliner Abendzeitung.

По мнению Крауса, все это не следует считать последствиями войны. Напротив, он полагал, что война стала следствием порожденной массовой прессой бедности воображения. Он писал:

Таким образом, причиной войны становится “ментальная вивисекция”, которую человечество проделало над собой с помощью прессы. В своей статье “В наше великое время” Краус доказывает, что “слова не только порождаются делами, но и порождают дела” и поэтому “если газета публикует ложь о чьих-то зверствах, результатом этого станут настоящие зверства”. В “Последних днях” он говорит о том же самом:

При этом пресса действует исключительно в собственных интересах. Как говорит один из журналистов у Крауса, “нужно разжигать аппетит публики и к войне, и к газетам — одно неотделимо от другого”. Толпы восхваляют “Австрию, Германию и Neue Freie Presse”. “Это наши?” — спрашивает один репортер на передовой другого. “Вы спрашиваете, журналисты ли это?” — отвечает тот. Единственный “интернационал”, который выигрывает от войны, замечает “Ворчун” — альтер-эго Крауса, — это “интернационал чернил и бумаги”^{1315}.

Подобный ход мысли не может не найти отклика у современного читателя, знакомого с такими позднейшими авторами, как Вальтер Беньямин, Маршалл Маклюэн и Жан Бодрийяр. Как минимум знакомство с идеями Крауса полезно для того, чтобы понять, что не следует считать власть медиа и пристрастие прессы к войнам чем-то радикально новым. Но был ли Краус прав? Его построения подразумевают, что война увеличила тиражи — и прибыли — газет. И в самом деле, владельца Neue Freie Presse Морица Бенедикта он называл “человеком, сидящим за кассой истории”^{1316}. Между тем, хотя о военной пропаганде было написано немало, до сих пор никто не пытался оценить воздействие войны на тиражи и прибыльность европейской прессы.

Рисунок 11. Тираж газеты Daily Mail (1914–1918 гг.)

источник: Grьnbeck, Presse, vol. I, p. 150.

На первый взгляд, утверждения Крауса имеют определенный смысл. Есть все основания полагать, что война, действительно, увеличила продажи газет. Тираж Daily Mail, составлявший до войны 946 000 экземпляров, стал в первые недели августа почти полуторамиллионным и до июня 1916 года оставался на уровне 1,4 миллиона. Даже в конце войны он не снизился до довоенных цифр (см. рис. 11).

У одной из вечерних газет 3 августа 1914 года тираж подскочил на 144 %. Когда 16 декабря стало известно о первом набеге германского флота на восточное побережье Британии, он вырос еще сильнее. 4 августа 1914 года было продано 278 тысяч экземпляров Times, а в следующем месяце ее продажи дошли до 318 тысяч. У Evening News во второй половине 1914 года было почти 900 тысяч читателей. Daily Express за время войны почти удвоила свой тираж, а John Bull Горацио Боттомли расходился к концу 1918 года двумя миллионами экземпляров. Больше тиражи были только у новой Sunday Pictorial и у News of the World.

Во Франции аналогичный бум пережила Le Matin. В Германии тираж Berliner Tageblatt, составлявший в 1913 году 220 тысяч экземпляров, вырос к 1918 году до 300 тысяч^{1317}. Между 1913 и 1918 годами совокупные тиражи германских газет увеличились почти на 70 %^{1318}. Выборка из семи газет, данные по которым доступны, показывает, что, по-видимому, в Германии в военное время стали намного больше читать прессу (см. табл. 20).

Таблица 20. Тираж некоторых немецких газет (тыс. экз.), 1913–1918 гг.

Источник: Heenemann, Auflagenhцhe, pp. 70–86.

В выигрыше оказалась и пресса нейтральных стран — тираж Neue Zürcher Zeitung удвоился, а тираж New York Times еще до вступления США в войну стал больше на 48 %^{1319}. Таким образом, не вызывает сомнений, что война помогала газетам наращивать продажи — как и предсказывал Нортклифф. То же самое относится и к кинематографу. До войны в Германии был всего один хроникальный киножурнал, к сентябрю 1914 года их было уже семь. К концу войны количество кинотеатров в Германии увеличилось на 27 %, а количество кинокомпаний возросло с 25 до 130^{1320}.

Однако выводы Крауса нуждаются в уточнении. Как показывают данные по британской прессе, высокие тиражи далеко не всегда удавалось сохранить. В целом Times потеряла за время войны часть читателей. Некоторые другие газеты — например, Telegraph — тоже сначала увеличили тиражи, а потом сократили. При этом популярность многих изданий росла еще до войны. Вдобавок многие газеты не стали в военное время продаваться лучше, а некоторые — в особенности социалистические — лишились части аудитории^{1321}. Более того, экономические трудности мешали переходу высокого тиража в высокие прибыли. Выручка от рекламы повсеместно упала. Как и другие отрасли сектора услуг, напрямую не связанные с производством оружия, газетная отрасль потеряла заметную часть квалифицированной рабочей силы. Наконец, особенно сильно ударили по ней нехватка бумаги и общая инфляция цен, вызванная войной. В Англии в 1918 году было введено нормирование бумаги, уменьшившее ее лимиты для прессы на 50 %, хотя газеты уже давно уменьшили количество страниц из-за снизившейся рекламной выручки^{1322}. Во Франции ежедневные газеты с августа 1914 года должны были ограничиваться двумя листами. Позднее для определенных дней недели планка была поднята до шести листов, однако в 1917 году физическая нехватка бумаги ограничила размер газет в течение пяти дней в неделю четырьмя листами^{1323}. В Германии газетная бумага нормировалась уже с апреля 1916 года. Соответственно, издателям пришлось уменьшать количество страниц: к 1916 году основные берлинские издания стали в два раза тоньше, чем до войны^{1324}. К тому же газетная бумага продолжала повсеместно дорожать. Во Франции ее цена увеличилась более чем в пять раз, и даже в Соединенных Штатах она выросла на 75 %^{1325}. Чернила и прочие расходные материалы также подорожали — в Германии за время войны цены на них выросли почти вчетверо^{1326}. Однако с учетом того, что размер газет уменьшался, их цену трудно было поднимать сообразно ценам на газетную бумагу и чернила, не теряя при этом читателей. Номер Times стоил в марте 1914 года 1 пенни, в ноябре 1916 года — 1,5 пенни, а в марте 1917 года — 2 пенни. Наконец, в марте 1918 года он подорожал до 3 пенни. Нортклифф также был вынужден поднять цену номера Mail вдвое. В результате тиражи падали. Впрочем, это было нормой по всей Европе. Большинство британских газет удвоили за время войны цену за номер^{1327}. Всем французским газетам было приказано это сделать в сентябре 1917 года^{1328}. В Германии 88 % газет также удвоили цену к 1918 году^{1329}. То же самое относится и к нейтральной Швейцарии^{1330}. В связи с этим даже популярные газеты, привлекавшие новых читателей, несли финансовый ущерб. Прибыли Le Matin резко упали в 1914–1915 годах и вернулись к довоенному уровню лишь в 1918 году — причем, если делать поправку на инфляцию, это восстановление оказывается иллюзорным^{1331}.

Эти экономические проблемы отчасти объясняют, почему во многих из воюющих стран число газет заметно сокращалось. Некоторые просто разорились. Скажем, во Франции в 1914 году исчезли такие известные издания, как Gil Blas, L’Aurore, l’Autorité и Paris-Journal^{1332}. В Германии в первый год войны прекратили выходить около 300 газет — а хоть однажды переставали публиковаться в период до 1918 года более 3 тысяч. Хотя некоторым изданиям удавалось потом вернуться на рынок, в конечном итоге в стране стало на 500 с небольшим газет меньше^{1333}. Общее число газет в Германии уменьшилось за войну примерно на 12 % — в 1914 году их было 4221, а к концу войны осталось 3719.

Как и следовало ожидать, сильнее всего пострадали мелкие издания. Более того, многие из выживших газет лишились коммерческой независимости. Крупные издатели использовали прибыли военного времени, чтобы расширить свои концерны. Самым известным примером стала империя директора Friedrich Krupp AG Альфреда Гугенберга, купившего в 1916 году издательскую группу Августа Шерля, в которую входили Berliner Lokal-Anzeiger и Der Tag. По одной из оценок, к так называемой Maternpresse (“матричной прессе”) относились около 905 изданий^{1334}. При этом сокращение количества газет имело неожиданные политические последствия. Если доля германских газет, поддерживавших либеральные партии, СДПГ или Партию центра, выросла за период с 1914 года по 1917 год с 28,2 до 32,4 %, то доля консервативных газет упала с 22,6 до 16,8 %^{1335}. Группа Гугенберга была лишь одной из трех медиаимперий, причем остальные две — группы Рудольфа Моссе (Berliner Tageblatt, Berliner Morgenzeitung) и Леопольда Ульштейна (Berliner Zeitung, Berliner Abendpost, Berliner Morgenpost и Vossische Zeitung) — стояли на либеральных политических позициях. И на деле от войны выигрывали только эти гигантские концерны, а вовсе не пресса в целом.

Есть еще одна важная вещь, о которой имеет смысл сказать напоследок. Как писал французский сатирик Ален, было две войны — та, на которой сражались, и та, о которой говорили. Однако значение имела только первая. При всем уважении к Краусу, без войны не было бы военной пропаганды, а без зверств — статей о зверствах. Хотя пресса Антанты чудовищно преувеличивала происходящее в Бельгии, германская армия, несомненно, зверствовала в этой стране в 1914 году. Согласно множеству надежных источников, в том числе дневников германских солдат, наступающие войска Германии совершали насилия над мирным населением, включая женщин и священников. В общей сложности германские военные сознательно убили около 5500 мирных жителей Бельгии (в основном за 11 дней с 18 по 28 августа), а также 500 мирных жителей Франции^{1336}. Немцы также использовали мирное население в качестве живых щитов и сравняли с землей множество деревень. Известен один случай, когда восемнадцатилетнюю девушку закололи штыками. В оккупированной Франции солдаты совершили огромное количество изнасилований^{1337}. В конечном счете не все, о чем писал Ле Ке, было его фантазиями.

Разумеется, вопросы международного права, связанные с этими инцидентами, были несколько сложнее, чем утверждала пропаганда Антанты. Гаагская конвенция 1899 года, действительно, не очень четко определяла, как следует обращаться с гражданскими лицами на оккупированной территории, и, безусловно, не исключала возможность смертной казни для тех из них, кто продолжал сопротивление после того, как страна была разгромлена и оккупирована^{1338}. Немцы хорошо помнили, какие потери несли их войска в 1870 году из-за francs-tireurs (“вольных стрелков”) — французских партизан, которые продолжали сражаться даже после того, как французская армия потерпела поражение. В том кромешном аду, в который превратилось германское вторжение 1914 года, усталые и агрессивные призывники были готовы видеть угрозу в любых проявлениях враждебности со стороны бельгийцев — тем более что резервистам из бельгийской Гражданской гвардии из форменной одежды полагались только брабантская рубашка и повязка на руку. В результате даже случайные выстрелы самих же германских солдат воспринимались как деятельность несуществующих francs-tireurs и то и дело приводили к репрессиям против ни в чем не повинных бельгийцев^{1339}.

Тем не менее факт остается фактом: немцы в Бельгии вели себя намного хуже — и сами это признавали, — чем русские в начале войны в Восточной Пруссии и в Галиции. Стоит также отметить, что австрийцы убили до тысячи сербских мирных жителей, в то время как русскими в Галиции до февраля 1915 года были убиты всего 22 подданных империи Габсбургов^{1340}. Аналогичным образом невозможно отрицать гибель 1198 пассажиров “Лузитании” (в том числе 80 детей и 128 американцев) в мае 1915 года. Немцы, конечно, возражали — и вполне справедливо, — что судно перевозило боеприпасы для держав Антанты и что Англия тоже нарушала свободу судоходства, организуя блокаду Германии. Это верно, но Королевский флот не топил суда без предупреждения и умышленно не убивал граждан нейтральных стран.

Гитлер считал главным уроком, который следовало вынести из опыта пропаганды, ведшейся странами Антанты во время Первой мировой войны, необходимость постоянной масштабной лжи. Однако настоящий урок заключался как раз в том, что эффективнее всего работает пропаганда, основанная на правде. Державы Антанты действительно морально превосходили Центральные державы в области обращения с представителями нейтральных стран и некомбатантами. Однако, к несчастью для союзников, других аспектов, в которых они обладали превосходством, было мало. Да, помимо этого, они, безусловно, были богаче. Но в том, что касалось непосредственно ведения войны, они, как мы увидим, сильно уступали противнику. Такова была суровая реальность, и никакая пропаганда не могла это компенсировать.

Для историка экономики исход Первой мировой выглядит очевидным с того момента, когда большинство министров кабинета Асквита отвернулось от своих либеральных принципов и поддержало вступление в войну. В этом конфликте, длившемся неожиданно долго и стоившем невероятно дорого, выиграть по всем признакам должна была та коалиция, на стороне которой будет находиться Великобритания. Без нее совокупный национальный доход Франции и России был примерно на 15 % меньше, чем у Германии и Австро-Венгрии. Присоединение Англии кардинально меняло расклад: совокупный национальный доход Антанты на 60 % превосходил совокупный национальный доход Центральных держав. На долю последних в 1913 году приходилось 19 % мирового промышленного производства, на долю Тройственного союза — 28 %. Если, вслед за Полом Кеннеди, измерять “промышленный потенциал”, соотношение в пользу Антанты составит примерно 1,5 к 1^{1341}. Превосходство союзников в живой силе выглядит еще убедительнее. Совокупное население Центральных держав, включая Турцию и Болгарию, на начало войны насчитывало около 144 миллионов, а население Британской империи, Франции, России, Бельгии и Сербии — примерно 656 миллионов, то есть речь шла о соотношении 4,5 к 1. С 1914 года по 1918 год за Центральные державы сражались в общей сложности около 25 миллионов человек. Другая сторона выставила в поле более 32 миллионов человек. Безусловно, в 1917 году Центральные державы сумели вывести из игры многолюдную Россию. Однако новые союзники с лихвой компенсировали эту потерю (см. табл. 21).

Таблица 21. Демографический дисбаланс (тыс. чел.)

прим. * Германия, Австро-Венгрия, Турция, Болгария; ** Великобритания, Британская империя, Франция, Россия, Бельгия, Сербия; *** Великобритания, Британская империя, Франция, Сербия, Италия, Румыния, Греция, Португалия, США, Япония.

источник: Parker, The Times Atlas of World History, pp. 248f.

В финансовом отношении участие Великобритании также было решающим фактором, благодаря ее огромным заграничным капиталовложениям, примерно втрое превышавшим германские (см. табл. 4 в главе 2), и превосходству ее налогово-бюджетной системы. В 1913 году совокупный военный бюджет России и Франции был ненамного больше, чем у Германии и Австро-Венгрии. Однако с учетом Англии разница возрастала почти до 100 миллионов фунтов^{1342}.

Таблица 22. Оценки реального (реального валового) национального продукта четырех воюющих стран в 1913–1918 гг. (1913 г. = 100)

прим. Для Германии указан чистый национальный продукт, для Великобритании и Италии — валовой национальный продукт; для России — национальный доход.

источники: Mitchell, European Historical Statistics, pp. 409–416; Stone Eastern Front, p. 209; Witt, Finanzpolitik, p. 424. Ляшенко приводит для России меньшие показатели. См.: Lyaschenko, ational Economy, p. 697.

За время войны это отставание не уменьшилось. Напротив, экономики Центральных держав сокращались, а ведущие экономики Антанты росли. Таблица 22 демонстрирует изменения чистого национального продукта и валового национального продукта четырех держав-участниц войны с поправкой на инфляцию. Как мы видим, судя по имеющимся данным, чистый национальный продукт Германии сократился за войну приблизительно на четверть^{1343}. У Австро-Венгрии, судя по всему, дела обстояли еще хуже. Напротив, Британия и Италия добились между 1914 и 1917 годом реального экономического роста примерно на 10 %. До вызванного революцией коллапса Россия показывала еще лучшие результаты — ее национальный доход в 1916 году более чем на одну пятую превышал уровень 1913 года.

Разумеется, перебои в торговле и переключение созидательных сил на разрушительную деятельность создали трудности для промышленности обоих блоков. Однако в Германии проблема падения промышленного производства стояла особенно остро (табл. 23). В Великобритании падение между 1914 и 1917 годом составило порядка 10 %, в Германии — 25 %^{1344}. Россия, в свою очередь (наперекор представлениям о том, что царизм был экономически обречен), сумела увеличить в период с 1914 по 1916 год промышленное производство на 17 %.

Таблица 23. Индексы промышленного производства четырех воюющих стран (1914 г. = 100)

источники: Mitchell, European Historical Statistics, pp. 181ff; Wagenfьhr, Industriewirtschaft, p. 23;

Stone, Eastern Front, p. 210. Ляшенко приводит для России меньшие показатели. См.: Lyaschenko,National Economy, p. 761.

Даже если не говорить о цветных металлах (которые Германия традиционно импортировала), производство упало во всех ведущих отраслях германской промышленности между 1913 и 1918 годом. Производство угля сократилось на 17 %, стали — на 14 %. Напротив, в Англии производство стали увеличилось на четверть, хотя производство угля упало на 20 % с небольшим. Более того, Россия смогла нарастить к 1916 году производство угля на 16 %, а производство нефти, которой Центральным державам хронически не хватало, — на 7 %. Помимо этого, она немного увеличила производство стали. Германия сумела за период с 1913 по 1918 год повысить выработку электричества на 62 %, однако и Англия, и Италия повысили ее вдвое, а роста в 50 % добилась даже Франция^{1345}.

Ни один из экономических ударов, нанесенных Центральными державами противнику, не оказался фатальным. Конечно, Франция потеряла половину своего угля и две трети стали, производившиеся на злосчастном севере страны^{1346}. Однако к 1917 году производство угля достигло 71 % от довоенного уровня, а производство стали — 42 %. Оккупированная Бельгия также оказалась не таким обильным источником угля, как могла надеяться Германия. За войну производство угля в Бельгии упало на 40 %, а производство стали практически прекратилось. Румыния тоже не оправдала надежд. За период с начала вторжения на ее территорию в 1916 году и по июль 1918 года она поставила лишь около 1,8 миллиона тонн продовольствия и фуража (6 % от годового германского урожая). У этого была одна простая причина — производство пшеницы под оккупацией снизилось до четверти от довоенных объемов^{1347}. Разумеется, революционный коллапс России аннулировал достигнутый с 1914 года рост производства и превратил его в спад, однако вступление в войну Соединенных Штатов это уравновесило и перевесило. В терминах “промышленного потенциала” соотношение в пользу союзников после присоединения к ним Америки составило 2,6 к 1^{1348}. Производство стали в США поднялось между 1913 и 1917 годом на целых 235 %^{1349}. Соединенные Штаты вступили в войну из-за того, что Германия сделала ставку на неограниченную подводную войну. Однако она не могла строить подлодки с той же скоростью, с какой союзники могли заменять потопленные торговые суда. К 1917 году производство на германских верфях упало приблизительно до одной пятой от довоенного уровня, а в Британской империи сократилось всего до 70 %. В Америке производство на верфях возросло с 1914 по 1917 год в четыре раза, а к последнему году войны подскочило — ни много ни мало — в 14 раз^{1350}.

Таблица 24. Производство пшеницы (1914–1917 гг.)

источник: Mitchell, European Historical Statistics, pp. 108–125; Stone, Eastern Front, p. 295.

В сельском хозяйстве Германии неожиданно возросло производство некоторых продуктов. Выросло производство табака, производство вина взлетело на целых 170 %, а производство сахара упало слабее, чем производство чугуна^{1351}. К несчастью, с такой жизненно важной вещью, как хлеб, германцам повезло меньше. Совокупное производство зерна сократилось с 1914 по 1917 год почти в два раза (в таблице 24 содержатся только данные по пшенице, не демонстрирующие всю глубину кризиса: производство овса упало на 62 %)^{1352}. Снижение урожайности с гектара для всех основных культур было в первую очередь связано с британской блокадой, лишившей Германию импортных удобрений, значимость которых германское министерство внутренних дел до войны фатальным образом недооценивало. Рост применения поташа и нитратов, получаемых с помощью процесса Габера — Боша, не мог компенсировать эту нехватку^{1353}. Производство пива снизилось во всех воюющих странах, но у Центральных держав существеннее, чем у их противников. Так, в Германии оно сократилось на две трети, а в Англии — только наполовину^{1354}. Также в Германии резко снизилось поголовье свиней и птицы, не столь резко, но тоже заметно — поголовье крупного рогатого скота, а также упал его средний убойный вес и средние надои^{1355}. Впрочем, следует признать, что это были плохие годы для сельского хозяйства в большинстве стран еще и по климатическим причинам. Проблемы с урожаями пшеницы были и во Франции, и в Австрии, и даже в США урожаи упали на 28 %. С другой стороны, Англия и Венгрия, напротив, увеличили производство зерна, а в России и Италии спад был весьма скромным.

Ситуация в торговле также была неблагоприятной для Центральных держав: у них было меньше возможностей импортировать товары из нейтральных стран, чем у их противников. Операции британского флота серьезно нарушили германскую морскую торговлю. Германский журнал Hansa, посвященный вопросам судоходства, предсказывал 1 августа, что, если Англия вступит в войну, “экономическую жизнь ждет коллапс исторически беспрецедентного масштаба”^{1356}. Этот прогноз полностью подтвердился. Неспособность германского надводного флота оспорить контроль над Северным морем привела к тому, что с начала войны и до самого ее конца германское коммерческое судоходство вынуждено было фактически ограничиться Балтийским морем с редкими вылазками в Северное^{1357}. В результате уже к 1915 году импорт в Германию снизился примерно до 55 % от довоенного уровня. Неудивительно, что даже такие старые англофилы, как судовладелец Альберт Баллин, возмущались “омерзительными” и “гнусно-торгашескими” методами, к которым англичане прибегали “с единственной целью — отрезать Германию от мирового рынка”^{1358}.

При этом морская блокада оказалась далеко не таким смертоносным оружием, как предполагали британские стратегии. Сперва не делалось никаких попыток пресечь поступление товаров в нейтральные страны, из которых они могли попасть в Германию. Напротив, в первые девять месяцев войны британский экспорт и реэкспорт в северные нейтральные страны возрос с 10 % от общего объема экспорта до 24 %^{1359}. Изрядная часть этого товарного потока направлялась потом в Германию. Чтобы выработать систему превентивной скупки в нейтральных странах припасов, которые в противном случае могли попасть к противнику, странам Антанты потребовалось некоторое время^{1360}. Более того, американский экспорт к нейтральным соседям Центральных держав заметно снизился (с 267 миллионов долларов в 1915–1916 годах до 62 миллионов долларов в 1917–1918 годах) только после вступления США в войну^{1361}. Не следует забывать и о том, сколько ущерба давление на нейтральное судоходство нанесло англо-американским отношениям. Особенно сильно они пострадали в июле 1916 года, когда британское правительство опубликовало черный список американских фирм, подозреваемых в торговле с Центральными державами (к тому же усилия флота по подрыву американской торговли еще и совпали по времени с подавлением Пасхального восстания в Дублине)^{1362}. В свою очередь, германские подводники успешно снизили британский импорт продовольствия до 75 % от довоенного уровня в 1917 году и до 65 % — в 1918 году^{1363}. Однако этого оказалось мало. Система конвоев резко снизила эффективность подлодок, американские верфи оказались способны строить суда быстрее, чем немцы их топили, а рост внутреннего производства и введение нормирования помогли отчасти справиться с проблемой нехватки продовольствия в Англии. При всем уважении к Лидделл Гарту, исход этой войны решила не морская мощь^{1364}.

Таблица 25. Среднегодовой внешнеторговый дефицит военного времени в виде доли импорта (%)

источник: Eichengreen, Golden Fetters, pp. 82f.

Таким образом, хотя почти половину (48 %) довоенного импорта Германии обеспечивали страны, оказавшиеся по другую сторону фронта, она сумела найти альтернативные источники импорта. В итоге совокупный дефицит ее торгового баланса со скандинавскими и континентальными соседями стал доходить до 15 миллиардов марок, что эквивалентно приблизительно 46 % ее совокупного импорта военного времени^{1365}. Тем не менее у России, Франции и Италии этот показатель был значительно выше (см. табл. 25). Еще показательнее, что в среднем дефицит торгового баланса Германии в ходе войны примерно равнялся 5,6 % от ее чистого национального продукта. Аналогичный показатель для Великобритании был вдвое больше (11,3 %). Отчасти такое отставание было, разумеется, вызвано британской морской блокадой, однако некоторую — и, вероятно, весьма значительную — роль сыграл и тот факт, что ни “невидимые доходы”, ни резервы в виде иностранных активов, ни кредит за рубежом не позволяли Германии финансировать большой дефицит торгового баланса. За время войны Англия получила 2,4 миллиарда фунтов благодаря “невидимым доходам” (в основном от морских перевозок) и 236 миллионов фунтов от продажи зарубежных вложений, а также заняла у иностранных государств 1,285 миллиарда фунтов. У Германии не было таких возможностей — не в последнюю очередь из-за принятых ее противниками мер, которые в некотором смысле оказались даже более эффективными, чем блокада. В 1914 году немцы обладали иностранными активами на сумму от 980 миллионов фунтов до 1,37 миллиарда фунтов. Однако большая их часть находилась в странах, которые стали враждебными. Согласно британскому, французскому, российскому, а позднее и американскому законодательству, начиная с Закона о враждебных иностранцах (и о сворачивании деятельности), вступившего в силу в октябре 1914 года, по меньшей мере 60 % этой собственности было конфисковано^{1366}. Британские отделения немецких торговых домов были в ускоренном порядке экспроприированы. Особенно сильно пострадали судоходные компании. В результате потоплений и конфискаций они потеряли до 639 судов общим тоннажем в 2,3 миллиона длинных тонн. Это составляло 44 % всего довоенного торгового флота Германии^{1367}. Таким образом, у Германии практически не осталось значимых “невидимых доходов”, и ей повезло, что она сумела получить хотя бы 147 миллионов фунтов от продажи иностранных ценных бумаг. Вдобавок ее правительство мало брало в долг за границей — сначала потому, что не считало нужным, а потом потому, что не могло. В результате, чтобы финансировать свой дефицит платежного баланса, Германии пришлось продать золото на сумму в 48 миллионов фунтов (вдвое больше, чем продала Британия) и брать краткосрочные небанковские кредиты у зарубежных поставщиков^{1368}.

В свете огромных экономических преимуществ, которыми обладали страны Антанты, выглядит удивительным, что историки так много внимания удивляют организационным недостаткам германской экономики военного времени. Хотя неравенство ресурсов само по себе вполне может объяснять неспособность Центральных держав выиграть войну, историки (уподобляясь Гитлеру) считают необходимым еще и обвинять германское правительство в том, что оно плохо распорядилось своими ресурсами.

Сейчас принято считать, что немцы справились с экономической мобилизацией намного хуже, чем их противники. Это странно, так как германские предприниматели и политики по идеологическим причинам терпимее относились к широкомасштабному вмешательству государства в экономическую жизнь, чем их британские собратья. И ничего, что как современники, так и некоторые позднейшие исследователи изображали германскую экономику военного времени экономикой нового типа, возводя к ней такие понятия, как “плановая экономика”, “государственный социализм”, “общественная экономика”, “государственно-монополистический капитализм” и “организованный капитализм”^{1369}. Реальность явно недотягивала до этих определений. На деле во время войны на германскую экономику сильно влияли бюрократическая неразбериха и нереалистичный подход военного руководства, породивший, в частности, грубый и бестолковый дирижизм “Плана Гинденбурга”^{1370}.

Общепринятый взгляд на британскую экономику удачно дополняет эту картину. Согласно ему, британцы в начале войны смотрели на происходящее с простодушным легкомыслием, образцом которого была фраза: “Дела идут как обычно” (придуманная Г. Э. Морганом из компании W. H. Smith и ставшая слоганом Harrods). Причиной этого была не столько вера в свободу предпринимательства, сколько убежденность в том, что Англию ждет обычная старомодная морская война и правительству не придется брать под контроль ни цены, ни экспорт, ни судоходство^{1371}. Однако потрясения 1915 года разбудили страну. Под руководством героического Ллойд Джорджа и организованного им Министерства военного снаряжения англичане блестяще адаптировались к запросам тотальной войны. Их единственным серьезным грехом было то, что по окончании войны они поторопились забыть ее уроки^{1372}. Это приводит историков к лестному выводу о парадоксальной победе нелепой, неуклюжей и дилетантской Англии над германским профессионализмом^{1373}. Такой ход мысли очень похож на самодовольные рассуждения Glasgow Herald, писавшей в июне 1916 года:

В подобном ключе можно рассматривать даже французскую экономику — если считать Этьена Клементеля аналогом Ллойд Джорджа, сумевшим с некоторым запозданием внедрить с помощью своего Министерства торговли эффективную организацию^{1375}. По мнению Джея Уинтера, Великобритания и Франция пошли на “незапланированный уникальный эксперимент по строительству государственного капитализма”, увенчавшийся “относительным успехом”:

Напротив, Германия предпочла корпоративистскую систему, которая

В какой-то момент Уинтер даже дошел до предположений о том, что “если бы германские рабочие в 1917–1918 годах обладали таким же реальным доходом, как британские, и если бы их семьи питались на уровне британских, война могла бы закончиться по-другому”^{1377}. В Германии он, основываясь на подробно изученной им обстановке в Берлине, отмечал нехватку “гражданственности”:

Короче говоря, у союзников была намного более “справедливая и эффективная” экономическая система^{1378}.

К сожалению, к реальности эта версия имеет не больше отношения, чем басня о зайце и черепахе, которую она явно напоминает. Ведь если бы страны Антанты превосходили Центральные державы не только по ресурсам, но и по эффективности, никакой войны 1914–1918 годов не было бы. Все закончилось бы зимой 1916–1917 годов, в наиболее трудный для Германии момент. Литература об экономике военного времени наглядно демонстрирует, что не стоит писать национальную историю без полноценной сравнительной перспективы. При внимательном рассмотрении оказывается, что теория “организационных недостатков” недалеко ушла от Dolchstoßlegende — мифа об “ударе кинжалом в спину”, распространявшегося германскими ультраправыми и военными после того, как Германия потерпела поражение. Перенос вины с “ноябрьских преступников” (евреев и социалистов) на германское руководство не делает утверждение о том, что война была проиграна на внутреннем фронте, верным. Напротив, есть все основания полагать, что Германия — с учетом ограниченности ее ресурсов — провела мобилизацию экономики намного лучше, чем западные державы.

Низкая оценка германской мобилизации отчасти порождалась неоправдавшимися ожиданиями современников. До войны многие считали германское военное руководство воплощением эффективности. В августе 1914 года Альберт Баллин “не мог не восхититься дисциплиной и выучкой офицеров Генерального штаба”^{1379}. Однако опыт взаимодействия с чиновниками быстро разбил эти иллюзии. 6 августа Баллин и Макс Варбург отправились на автомобиле в Берлин, чтобы обсудить вопрос об импорте продовольствия с представителями Министерства внутренних дел, Казначейства, Министерства иностранных дел и Рейхсбанка. По дороге их то и дело останавливали вооруженные штатские, искавшие шпионов, а сама встреча прошла удивительно сумбурно. Последней каплей стала странная идея сотрудника Министерства иностранных дел о том, что Германия каким-то образом сможет использовать американский торговый флот^{1380}. По мере хода войны Баллин разочаровывался все сильнее и сильнее. У него не получалось добиться экономической компенсации за суда, которые его компания утратила из-за действий союзников. Особенно задел его запрет правительства продавать суда, застрявшие в нейтральных портах. Выступая перед депутатами рейхстага от Национал-либеральной партии в феврале 1918 года, он осудил “опасную идею управлять национальной экономикой и международной торговлей с плац-парада” и потребовал “свободы от берлинской плановой экономики”^{1381}.

Безусловно, Баллин был типичным гамбургским фритредером. Однако о главе электротехнического гиганта AEG Вальтере Ратенау это никак нельзя было сказать. Он одним из первых решил, что война требует превращения германской экономики из свободного рынка в почти социалистическую систему, опирающуюся на корпоративистские структуры и планирование. Еще 14 августа 1914 года он в своей записке, предлагавшей создать Военно-сырьевой департамент, отверг индивидуализм и прочих “экономических богов, которым до августа 1914 года поклонялся”^{1382}. Позднее в своей книге “О грядущих вещах” он изложил утопический проект перехода Германии к “общественной экономике” (Gemeinwirtschaft). Тем не менее, встретившись с Гинденбургом в Ковно в 1915 году, Ратенау был глубоко разочарован:

Как и многие другие предприниматели, Ратенау вскоре сменил кумира и начал преклоняться перед начальником штаба Гинденбурга Людендорфом — но тот тоже оказался непонятливым. В июле 1917 года Ратенау попытался его убедить, что с сугубо экономической точки зрения Германия нуждается во внутриполитических реформах и в скорейших мирных переговорах. “Структура управления” страной “невероятно запутана”, жаловался промышленник:

Стремиться к аннексиям для защиты Рейнской области и Рура не имело, по мнению Ратенау, никакого смысла: “Если война продлится еще два года, нам больше не придется беспокоиться о нашей промышленности в Ахене — трудно сказать, останется ли там к этому моменту хоть какая-то промышленность”. Но Людендорф этого не осознавал^{1384}.

Баллин и Ратенау были не одиноки в своем разочаровании. Многие немецкие предприниматели, особенно за пределами Берлина, постоянно жаловались на то, как управляется страна во время войны. Председатель гамбургской Торговой палаты критиковал “сосредоточение всех деловых операций… в руках военных компаний… практически полную монополию берлинской промышленности на военные контракты… и мешающие коммерции законы, которые постоянно принимает бундестаг”^{1385}. К последнему году войны критические голоса звучали даже в руководстве тяжелой промышленности — в частности, среди них был и голос Гуго Стиннеса^{1386}. Германские крестьяне, в свою очередь, беспрестанно жаловались на то, как правительство управляет распределением продовольствия^{1387}.

Однако историки воспринимают эти жалобы слишком буквально — точно так же как они слишком буквально воспринимали довоенные выпады против германского милитаризма. Если посмотреть на прочие экономики военного времени, станет понятно, что проблемы у них были примерно одни и те же и что — с учетом слабости германской ресурсной базы — германская экономика выглядит поразительно эффективной. Напротив, именно страны Антанты, мобилизуя свои экономики, действовали неэффективно, а временами просто расточительно. Разумеется, и в Германии дело не обходилось без бюрократической неразберихи, но беда в том, что в Великобритании, Франции и России ее было еще больше. Тот факт, что Германия в итоге проиграла войну, искажает картину. Но честное сравнение показывает, что проиграла она не из-за большей, чем у противников, организационной неэффективности.

Во всех воюющих странах основополагающая идея о том, что неимоверно возросшие потребности вооруженных сил следует удовлетворять, размещая заказы у частных компаний, работающих с расчетом на прибыль, была поставлена под сомнение далеко не сразу. Характерной проблемой германских военных закупок была необходимость учитывать интересы каждой из земель Германии. В результате Военное министерство размещало заказы на матрикулярной основе (т. е. пропорционально численности населения в той или иной земле)^{1388}. Это, разумеется, было полным абсурдом. Однако британская и французская системы были еще хуже. Предприниматель Джордж Бут приходил в ужас от того, насколько хаотически Военное министерство организовало закупки в первый период войны, — и от того, с каким подозрением Асквит относился к нему и к другим представителям бизнеса, предлагавшим свою помощь. Сперва снаряжения было заказано слишком мало, потом слишком много, причем по заоблачным ценам^{1389}. А в итоге армия, по-видимому, получила избыток обмундирования^{1390}. Что касается боеприпасов, то затруднения, с которыми столкнулись в этой области державы Антанты в 1914–1915 годах, хорошо известны. Британский “снарядный кризис” привел в июне 1915 года к созданию Министерства военного снаряжения, в России также был его аналог, а Альберу Тома постоянно приходилось бороться с французскими оружейными компаниями^{1391}. Однако даже позднейшая, улучшившаяся ситуация прилично выглядят только по сравнению с тем, что творилось раньше. Вклад британских национальных фабрик был явно недостаточным, а прибыли частных компаний можно было ужать сильнее^{1392}. Во Франции производство снарядов намного превышало британское, и это означает, что Великобритания не полностью использовала свой промышленный потенциал. Однако попытка Франции расширить государственное производство, построив в конце 1916 года в Роанне огромный завод-арсенал, стала одним из главных экономических фиаско этой войны. Строительство обошлось в 103 миллиона франков, а стоимость полезной продукции построенного объекта составила лишь 15 миллионов^{1393}.

Таблица 26. Производство вооружений в Англии и Германии: некоторые показатели

источники: Hardach, First World War, p. 87; Herwig, First World War, pp. 254ff. (Месячные показатели умножены на 12.)

С этим не мог сравниться ни один из германских просчетов. Германия никогда не страдала от серьезного снарядного голода (см. табл. 26)^{1394}. Хотя к 1918 году союзники, действительно, превосходили противника по количеству орудий всех калибров на 30 %, а по количеству аэропланов — на 20 %, причиной провала предпринятого Людендорфом весеннего наступления стало не это. Основным слабым местом немцев была нехватка танков и броневиков (всего 10 против 800 у союзников), а также грузовиков (23 тысячи против 100 тысяч). Трудно сказать, с чем это было связано — с недостатком топлива (и резины) или с технофобией командования. В конце концов, танки — это такая вещь, которую немецкая промышленность должна была хорошо уметь делать.

Обладали ли предприниматели избыточной властью в германской экономике военного времени? Одним из главных новшеств военных лет со стороны предложения стало делегирование монополистического регулирования в вопросах распределения сырья трестам промышленных потребителей — так называемым военным корпорациям, контролировавшимся новым ведомством под названием Военно-сырьевой департамент. К концу войны таких корпораций было 25, и они отвечали за распределение всего подряд — от металла до табака. Хотя придумал эту систему предприниматель, аргументы против нее найти затруднительно. Характерно, что наиболее яростно критиковали Военно-сырьевой департамент бизнесмены из ганзейских городов — причем именно за централизаторские тенденции^{1395}. Это, вероятно, означает, что свою работу он выполнял. Несколько больше оснований для критики давала германская практика частично делегировать постановку производственных задач таким промышленным картелям, как Рейнско-Вестфальский угольный синдикат^{1396}. Она позволяла крупным промышленным концернам и их зонтичным организациям не только регулировать производство необходимых материалов, но и контролировать цены на них. Несомненно, это мешало правительству держать под контролем цены на дефицитные товары и увеличивало прибыли крупного бизнеса. Наконец, можно сказать, что торгово-промышленным ассоциациям — таким как Центральный союз германских промышленников и Федерация промышленников, во время войны организовавшие совместный Военный комитет германских промышленников, — уделялось слишком много внимания.

Однако какие существовали альтернативы опоре на крупный бизнес? Во всех странах очень быстро стало понятно, что с организационными проблемами экономики военного времени лучше всего способны справляться бизнесмены с опытом руководства большими корпорациями. Большинство чиновников определенно уступали им по необходимым навыкам. Профессиональные бюрократы вроде Уильяма Бевериджа могли сколько угодно иронизировать насчет засилья “дилетантов”^{1397}, но следует признать, что большинство предпринимавшихся попыток прямого государственного контроля над производством плохо заканчивались. Вопрос заключается в том, какая страна лучше сумела найти баланс между частными интересами бизнеса и потребностями экономики военного времени в целом. Германскую систему можно называть по-разному, в том числе и “корпоративистской” — что во время войны не всегда так уж плохо, — но, по крайней мере, она сумела упорядочить отношения между бизнесом и государством, пусть даже ни одной из сторон этот опыт не доставлял большого удовольствия.

Между тем во Франции предприниматели перестали воспринимать государство как клиента, а не как партнера, сравнительно поздно^{1398}. Порожденная Роанским делом кампания, приведшая к отставке Тома и назначению в сентябре 1917 года министром вооружений и военного производства бизнесмена Луи Лушера, отчасти отражала враждебность определенных деловых кругов к самой идее государственного завода-арсенала^{1399}. Полноценные структуры, способные координировать распределение сырья, возникли во Франции только в конце 1917 года, и создали их в основном для того, чтобы умиротворить союзников. Конечно, Клементель в июне 1918 года это отрицал, однако на деле французские консорциумы, предназначенные для распределения сырья, мало отличались от германских корпораций — только возникли намного позже^{1400}. В свете этого сравнительно быстрое развитие “корпоративистской системы” в Германии следует считать скорее признаком силы, чем слабости.

В том, как предприниматели вовлекались в военные усилия в Великобритании, тоже было нечто от импровизации. Вместо того чтобы создавать институциональные механизмы сотрудничества, Ллойд Джордж предпочитал привлекать к сотрудничеству представителей бизнеса и поручать им управление государственными ведомствами. Это использование “энергичных людей” в государственным секторе окружено своеобразными легендами. Разумеется, такие люди, как Джордж Бут или Альфред Монд, были отличными специалистами, хотя чиновников вроде Кристофера Аддисона и раздражала их неаккуратность в ведении документации. Также очевидно, что они, согласившись работать на государство, добросовестно отделяли свои частные интересы от общественных. Однако было бы ошибкой считать их деятельность типичным примером отношений между британским государством и бизнесом в военное время. Крупные британские компании, господствовавшие на рынке вооружений, были такими же алчными, как их германские собратья^{1401}. Д. А. Томас, позднее получивший титул виконта Рондда, с самого начала призывал к государственному контролю над угольной отраслью, однако далеко не все владельцы угольных разрезов разделяли его мнение. Многие продолжали выступать против этой меры еще в 1917 году^{1402}. Да, уголь был поставлен под прямой контроль государства, когда в 1917 году был назначен инспектор угольных шахт, однако вряд ли это сильно помогло повысить производительность. Более того, многие полагали, что система контроля над углем лишь гарантирует владельцам разрезов их прибыли^{1403}. Владельцы машиностроительных заводов (особенно в Клайдсайде), в свою очередь, явно не торопились отказаться в производственных отношениях от конфронтационного стиля, характерного для довоенного периода. Чиновники, пытавшиеся урегулировать трудовые споры в Глазго, регулярно обнаруживали, что работодатели столь же неподатливы, как и работники^{1404}.

В 1917–1918 годах те же проблемы возникли в Соединенных Штатах, после вступления в войну столкнувшихся с неожиданно серьезной дезорганизацией экономики. Созданный в июле 1917 года Военно-промышленный совет под руководством банкира Бернарда Баруха совершенно не справлялся с задачами мобилизации экономики для непосредственного участия в войне. “В настоящий момент, — жаловался в январе 1918 года один из его членов, — в нашем правительстве… нет никого, в чьи обязанности входило бы решать, что необходимо сделать”^{1405}.

Любопытно сравнить опыт западных держав с опытом России, экономика которой в военное время, если смотреть по росту производства, была самой успешной. Там крупный бизнес победил военного министра Владимира Сухомлинова, выступавшего против расширения производства вооружений в частном секторе. В мае 1915 года его не только сместили, но и арестовали[37]. В столице было организовано Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства, в котором были щедро представлены представители петроградской промышленности. В России, как и в Германии, действовало множество военно-промышленных комитетов и местных государственных органов, и все они вмешивались в распределение сырья и заказов. Как и в Германии, картели довоенной эпохи — например, металлургический синдикат “Продамет” — обладали огромным влиянием на цены. Как и в Германии, дело не обходилось без расточительства, непомерно раздутых прибылей и злоупотреблений — только всего этого было еще больше. Достаточно вспомнить владельца расположенных на Урале Ревдинских заводов Солодовникова и петроградского заводчика Путилова. Оба они обокрали государство на миллионы рублей^{1406}. Тем не менее система работала, о чем свидетельствуют впечатляющие цифры производства вооружений. Скажем, по производству артиллерии Россия в 1916–1917 годах почти обогнала Англию и Францию, а к ноябрю 1918 года скопила огромный запас снарядов — 18 миллионов штук^{1407}.

Если сравнить прибыли, которые получал во время войны бизнес в разных странах, то Германия не будет выделяться на общем фоне. Разумеется, можно найти и некоторые примеры гигантских доходов — они хорошо известны. Прибыли Friedrich Krupp AG выросли в 1916–1917 годах с 31,5 миллиона до 79,7 миллиона марок^{1408}. Гуго Стиннес расширил свою и без того огромную угольно-железно-стальную империю, приобретя — в рамках стратегии “вертикальной интеграции” — доли в судоходных компаниях и других транспортных фирмах. AEG во главе с Ратенау во время войны инвестировала в воздушный транспорт и в судостроение — именно тогда был создан задел для будущей Lufthanza. Сталелитейный гигант Gutehoffnungshütte Aktienverein (GHH) заработал достаточно, чтобы вложиться в создание новой судостроительной компании Deutsche Werft. Собственно говоря, вся судостроительная отрасль — вполне показательный пример. Чистая прибыль судостроительной фирмы Blohm & Voss, получившей за войну заказы на 97 подлодок, выросла с 1,4 миллиона марок в 1914–1915 годах до 2,7 миллиона марок (13,5 % от капитала) в 1917–1918 годах. Фирма сумела довести годовой выпуск продукции до 600 000 длинных тонн, приобрела у другой верфи новый док и моторный завод и увеличила свой акционерный капитал с 12 миллионов марок до 20 миллионов марок, а количество работников — с 10 250 человек до 12 555. Ничего исключительного в этом не было — в период с 1914 года по 1920 год все 13 основных верфей Германии увеличили свой капитал на 120 %. Хотя в целом в машиностроении занятость выросла за войну только на 6,6 %, в судостроении она поднялась на 52 %. Правительство с уверенностью заявляло, что “судостроительная промышленность… чувствует себя в военное время лучше, чем в мирное”, и обвиняло верфи в сокрытии прибылей “с помощью амортизационных списаний и махинаций разного рода”^{1409}.

Однако, возможно, оно переоценивало выгодность военных заказов. Главной причиной увеличения количества работников было снизившееся из-за повального призыва качество рабочей силы. С поправкой на инфляцию прибыли Blohm & Voss лишь немного возросли по сравнению с 1914 годом. В процентах от капитала прибыли увеличились с 11,4 до 13,5 % — то есть не очень сильно, а верфи компания расширяла во многом с расчетом на предполагаемый послевоенный бум морских перевозок. Более того, даже эти прибыли были выше среднего уровня: в общей сложности по германской промышленности прибыль в процентах от основного капитала и резервов возросла с 8 % в 1913–1914 годах до 10,8 % в 1917–1918 годах. В целом существенно пострадала германская железообрабатывающая и сталелитейная отрасль^{1410}. Ганзейским городам — за вычетом верфей — также пришлось плохо^{1411}. Наглядным показателем состояния бизнеса было сокращение совокупного акционерного капитала в реальном выражении. За время войны в Германии в целом он уменьшился на 14 %, а в Гамбурге — на треть^{1412}. Особенно сильные капитальные убытки понесли крупные судоходные компании и мелкие торговые дома. Послевоенная отчетность Hapag демонстрирует, что реальная стоимость активов компании упала на 25 %, а если считать только материальные активы — то на 53 %. Доходы тоже радикально сократились: судя по отчетности, Hapag за военное время заработала с учетом инфляции только 43,9 миллиона марок, что подразумевает падение годовой выручки на 84 %.

В других экономиках ситуация была примерно такой же. И во Франции, и в Англии, и — особенно — в России оружейные компании показывали значительный рост номинальной прибыли, причем очень вероятно, что в публикуемой отчетности эта прибыль еще и преуменьшалась^{1413}. В Англии прибыли Nobels’ Explosives выросли втрое, хотя химическая компания Brunner Mond добилась только 50 % роста прибылей, а прибыли судоходных компаний (после вычета налогов) выросли всего на треть. В целом в горнодобывающей отрасли прибыльность в ходе войны утроилась. Для таких фирм, как Cardiff Collieries Ltd, вершиной стал 1916 год. Потом введение контроля над углем, судя по всему, заставило их прибыли упасть в реальном выражении ниже довоенного уровня. У компаний Courtaulds (мыло) и Lever Brothers (ткани) также заметно выросла капитализация^{1414}. В России прибыли были еще выше. Чистая прибыль российской металлургической отрасли, составлявшая в 1913 году 26 % от капитала, поднялась к 1916 году до 50 %. Для металлообрабатывающих предприятий соответствующие показатели составляли 13,5 и 81 %^{1415}. Даже британские фермеры могли похвастаться во время войны бóльшими прибылями, чем германская промышленность: в процентах от капитала прибыль ферм выросла с 6,1 % (в 1909–1913 годах) до 14,3 % (на 1917 год)^{1416}. При этом и в Англии, и во Франции, и в России небольшие предприятия в относительном выражении понесли убытки — точно так же как и в Германии^{1417}.

Итак, во многих отношениях все экономики военного времени сталкивались со схожими проблемами. Это можно ясно увидеть на примере железнодорожного транспорта. В Германии большинство железных дорог контролировались государством с момента постройки, и перевод их под прямой контроль рейха был всего лишь актом административной централизации. Между тем французским и английским властям приходилось устанавливать контроль над компаниями, формально остававшимися в частном секторе. Однако и у немцев, и у французов с англичанами результат контроля над железнодорожными перевозками был, в сущности, одним и тем же. Во всех случаях грузопоток резко снизился. В Германии он к 1917 году составлял 59 % от довоенного объема, а во Франции — примерно 66 %. Тем не менее государственный контроль гарантировал, что железные дороги будут поддерживаться в приличном состоянии — это было необходимо для использования их в военных целях. Так Германия вложила в локомотивы на 23 % больше средств, чем вкладывала до войны^{1418}. Российская железнодорожная сеть также содержалась в хорошем состоянии. В период с августа 1914 года по сентябрь 1917 года на нее было потрачено 2,5 миллиарда рублей. При этом из-за необычайного экономического взлета, вызванного войной, ей приходилось справляться с заметно возросшими пассажиропотоками и грузопотоками^{1419}.

Однако ситуация с морскими перевозками была хуже. В Германии властям оставалось только платить судоходным компаниям компенсацию за потопленные противником суда. В Англии правительство сперва субсидировало страховку, но вскоре вынуждено было создать Реквизиционный комитет, который следил за тем, чтобы в первую очередь перевозили продовольствие. Затем в январе 1916 года был организован Комитет по контролю над судоходством, и наконец в декабре 1916 года появилось Министерство морского судоходства^{1420}. Франция в этом смысле фактически зависела от Англии^{1421}. Центральным державам было, безусловно, проще контролировать торговлю — как потому, что внешней торговли у них было меньше, так и потому, что австрийцев (к венграм это не относилось) было несколько проще запугать. В начале войны в Гамбурге для координации импорта было создано Имперское (позднее Центральное) закупочное общество (Einkaufsgesellschaft)^{1422}. Правительство долгое время не считало необходимым ограничивать экспорт, однако в январе 1917 года все же ввело систему экспортного лицензирования, чтобы помешать производителям железа и стали продавать свой жизненно важный для страны товар на по-прежнему доступных для них иностранных рынках по более высоким ценам^{1423}.

Трудности, с которыми сталкивались державы Антанты, когда пытались управлять внешней торговлей, необходимой для их экономического выживания, наглядно демонстрируют их организационную слабость. В Англии торговое регулирование началось с ограничений на импорт угля, введенных летом 1915 года. В конце 1916 года была разработана система импортного лицензирования под контролем только что созданного в Министерстве торговли специального Департамента по ограничению импорта. До этого в области импорта из Соединенных Штатов царила едва ли не вседозволенность, а Адмиралтейство и Военное ведомство всячески сопротивлялись попыткам Казначейства поставить их в этом вопросе в зависимость от нью-йоркской банковской фирмы J. P. Morgan. Зачем это было нужно Казначейству, не очень понятно: компания J. P. Morgan специализировалась на облигациях и не занималась закупками вооружения для экспорта в Англию, а полученный ей монопольный контроль над финансовой стороной британского импорта обещал, как оказалось, гигантские прибыли — от 1 до 2 % от 18 миллиардов долларов. Полномочий навести порядок в трансатлантических поставках банк при этом не получил, и британские частные предприятия и государственные ведомства до самого конца войны продолжали конфликтовать из-за них в созданном в сентябре 1915 года Совете по военному снаряжению^{1424}.

Финансовые ресурсы Великобритании и ее торговый флот не могли не превратить ее в квартирмейстера держав Антанты — а J. P. Morgan стал ее банкиром^{1425}. При этом англичане считали, что французы их обманывают или, по крайней мере, расточают их ресурсы^{1426}. В результате они навязали им регулирование, отозвав половину предоставленных Франции судов и пригрозив отозвать и оставшиеся, если она не перейдет на британскую систему контроля. Когда Клемансо поручил Клементелю это сделать, французский бизнес и пресса начали активно протестовать. Объединенный англо-французский судоходный пул удалось создать только к ноябрю 1917 года, а Союзнический комитет по военным закупкам и финансам, занимавшийся координацией импорта, был создан только в последний год войны и только под американским давлением. Согласовывать торговую политику с Россией было еще труднее, особенно когда российские инспекторы со скандалом отвергали как недостаточно качественные американские товары массового производства, оплаченные Англией и Францией^{1427}. Итальянцам также не нравилось, что англичане относились к ним как к наемникам, хотя, как отмечал Кейнс, с финансовой точки зрения и они, и прочие союзники Великобритании стали выглядеть именно так.

Распределение живой силы было, вероятно, самой сложной из всех проблем, с которыми сталкивались сражающиеся державы. Им было очень трудно находить правильный баланс между потребностями вооруженных сил и потребностями внутреннего производства. Многие квалифицированные работники, которые были бы полезнее на прежних рабочих местах, были призваны в армию или ушли на фронт добровольцами. Если их убивали, экономика теряла их навсегда, но даже если они выживали, то их вклад в военные усилия все равно не был оптимальным.

В Германии в первый месяц войны под ружьем находились 2,9 миллиона человек, в начале 1915 года — 4,4 миллиона, а в начале 1918 года был достигнут максимум, превышавший 7 миллионов. В общей сложности за войну в вооруженных силах служили 13 миллионов человек^{1428}. На фронте оказалось множество промышленных рабочих. К январю 1915 года такие активно получавшие военные заказы фирмы, как Blohm & Voss, принялись требовать вернуть им призванных в армию квалифицированных работников^{1429}. Штутгартские заводы Bosch лишились в первые месяцы войны 52 % рабочей силы. Химическая компания Bayer потеряла немногим меньше половины работников, а у горнодобывающей Hibernia к декабрю их осталось только две трети из довоенных 20 тысяч^{1430}. Однако немцы быстро поняли, что незаменимые кадры лучше не трогать. К началу 1916 года от призыва были освобождены 1,2 миллиона работников, 740 тысяч из которых считались годными к строевой службе. Двумя годами позже освобожденных насчитывалось уже 2,2 миллиона, причем 1,3 миллиона из них были kriegsverwendungsfähig[38]^{1431}. Чтобы компенсировать нехватку мужской рабочей силы, увеличивалась женская занятость (благодаря чему рынок труда дополнительно получил 5,2 миллиона человек). Кроме этого, к работе были привлечены примерно 900 тысяч военнопленных и в страну были привезены до 430 тысяч иностранных рабочих (в том числе множество принудительно вывезенных из Бельгии)^{1432}. В результате в июле 1918 года гражданской рабочей силы в Германии было всего на 7 % меньше, чем в 1914 году^{1433}.

Такое положение дел не выглядит идеальным (хотя трудно сказать, что в данном случае следует считать идеалом, ведь формул для оптимального распределения рабочей силы в военное время не существует). Однако была ли ситуация в странах Антанты лучше? Ответ на этот вопрос, вероятно, будет отрицательным. В Англии количество гражданской рабочей силы уменьшилось примерно так же, как и в Германии, — на 6,5 %. Однако англичан под ружьем было в два с лишним раза меньше, чем немцев, — в вооруженные силы в Великобритании вступили в общей сложности 4,9 миллиона человек. Место солдат заняли 1,7 миллиона новых работников мужского пола, вышедших на рынок труда, и дополнительные 1,6 миллиона работниц^{1434}. Очень заметно, что немцы намного активнее использовали во время войны женский труд. И на британских, и на французских промышленных предприятиях к концу войны женщины составляли около 36–37 % рабочей силы, а до августа 1914 года — 26–30 %. В Германии доля женского труда поднялась с 35 до 55 %^{1435}. Не стоит также забывать, что британская система добровольного набора привлекала не только выпускников Оксфорда и легко заменимых клерков, но и необходимых экономике квалифицированных рабочих. К концу 1914 года в армию вступили 16 % работников заводов, производивших стрелковое оружие, и почти 25 % работников химической промышленности и предприятий по производству взрывчатых веществ — чему, в частности, способствовали обычные для хаотичных первых месяцев войны временные увольнения. К июлю 1915 года добровольцами записались 21 % работников горнодобывающей отрасли и 19 % металлургов^{1436}. Заставить Военное министерство отпустить со службы квалифицированных рабочих было чрезвычайно трудно. Значки для работников оборонных предприятий, введенные в 1915 году, набор добровольцев в оборонную промышленность и механизм “массового отзыва” ценных кадров из вооруженных сил были только полумерами^{1437}. Как заявил Ллойд Джордж в Палате общин, “вытаскивать людей из армии… все равно что продираться сквозь колючую проволоку под пулеметным огнем”^{1438}. Когда в январе 1916 года правительственный комитет занялся “координацией… военных и финансовых усилий”, в своем докладе ему пришлось уделить внимание противоречиям между ведомственными приоритетами:

Чтобы развеять страхи Министерства торговли перед “экономической катастрофой”, которую был способен вызвать повальный призыв, была создана система дающих бронь профессий, правда со сравнительно узким охватом^{1440}. Более того, профсоюзные карточки (trade card), которые освобождали с конца 1916 года квалифицированных работников, состоявших в профсоюзах, от военной службы, были введены под давлением трейд-юнионов, а не в результате государственного планирования^{1441}. Квалифицированные работники сельского хозяйства получили бронь только в июле 1917 года, горняков призывали до января 1918 года, а в апреле бронь была вообще полностью отменена под влиянием паники, вызванной германским весенним наступлением^{1442}. Новое Министерство труда не смогло исправить дело — его полномочия быстро ограничила Национальная служба^{1443}. Когда возглавлявший последнюю Окленд Кэмпбелл-Геддес подготовил в октябре 1917 года “бюджет живой силы”, он выглядел пугающе: количество имеющихся людей превышало количество требуемых на 1918 год всего на 136 тысяч^{1444}. Еще в апреле 1918 года Геддес жаловался Ллойд Джорджу: “Адмиралтейство, Военное министерство, Министерство сельского хозяйства, Министерство труда и Национальная служба ловят рыбу в одном и том же пруду, а работодатели и работники стравливают нас друг с другом”^{1445}. На четвертом году войны такое обвинение звучало просто поразительно.

В краткосрочной и долгосрочной перспективе проблему усложняла необычайная зависимость британской экономики от квалифицированной рабочей силы. Например, к началу войны 60 % рабочих британских машиностроительных заводов считались квалифицированными. Специалисты по экономической истории отмечали, что это тормозило внедрение в Великобритании нового оборудования и технологий массового производства, так как, с одной стороны, квалифицированных рабочих можно было нанимать за вполне приемлемую цену, а с другой стороны, они могли сильно испортить работодателю жизнь при попытках навязать им стандартизированную сдельную плату^{1446}. Возможно, именно поэтому Первая мировая война и стала водоразделом в истории британской промышленности^{1447}. Потерю множества квалифицированных рабочих, погибших на фронте, не восполнить было некем. В Англии все же произошло пресловутое “разбавление квалифицированной рабочей силы” — и разбавлена она была кровью.

Это заставляет нас усомниться в идее Грегори о том, что британская система добровольного набора обеспечивала более справедливое распределение потерь, чем призывная система. Еще сомнительнее выглядит аргумент о том, что она “помогала сохранять политическую стабильность”^{1448}. В действительности самым важным ее результатом была гибель квалифицированных работников, которым было бы лучше оставаться на своих рабочих местах. Именно они и были настоящим “потерянным поколением”. Тех, кого обычно так называют — пэров, мальчиков из частных школ, выпускников Оксбриджа^{1449}, было намного проще заменить, да и, вероятно, в роли офицеров они были полезнее, чем в любом другом качестве. Энджелл предупреждал, что война способствует “выживанию негодных”. В Англии выжили неквалифицированные и необразованные^{1450}.

Во Франции, где трудовых ресурсов было меньше, чем в других воюющих странах, рабочая сила использовалась неразумно по целому ряду причин, и не последней из них было общественное давление, требовавшее “равенства жертв”. Как и в 1790-х годах, в стране было принято считать, что “налог кровью” — l’impôt du sang — должны платить все, включая квалифицированных рабочих. Солдат, которых отзывали в 1915 году с фронта на военное производство, чтобы справиться со снарядным голодом, — к концу года среди рабочих снарядных заводов таких было около половины, — презрительно называли “уклонистами” (embusqués)^{1451}. На долю отозванных из армии (без учета демобилизованных по ранениям) в ходе войны приходилось лишь 30 % прироста рабочей силы во французской оружейной промышленности^{1452}.

Нехватка рабочей силы создавала затруднения для всех экономик военного времени. Она позволяла рабочим добиваться повышения платы и/или уменьшать выработку, “снижая темпы” работы, а если руководство не шло на уступки, то и прибегая к настоящим забастовкам. Опыт одной — вполне типичной — компании показывает, как эти проблемы проявлялись в Германии. Сначала руководство гамбургской верфи Blohm & Voss попыталось воспользоваться слабостью профсоюза и компенсировать недостаток рабочих рук, удлиняя смены и повышая интенсивность работы. Мастера и мелкие начальники иногда доходили в этом до крайностей. В марте 1916 года даже вышло специальное распоряжение, запрещавшее запугивать недисциплинированных работников “отправкой в окопы” (см. слова Карла Крауса о том, что в военной риторике “геройская смерть” была одновременно честью и наказанием). Спустя еще год смены, длившиеся более 24 часов, были признаны непосильными^{1453}. Рабочие противодействовали давлению начальства разными способами, в основном прибегая вместо коллективных забастовок к индивидуальным и спонтанным актам^{1454}. Постоянно возникали трудности с дисциплиной: обеденные перерывы затягивались, работа делалась спустя рукава, участились прогулы, а сырье все время воровали (обычно на дрова). Вдобавок из-за высокого спроса на труд рабочие могли часто менять работу. И без того высокая текучесть кадров достигла беспрецедентного уровня, после октября 1916 года компаниям за год пришлось искать замену 10 тысячам работников. Положение не улучшил и принятый в декабре 1916 года Закон о вспомогательной службе, признававший право менять работу ради более высокой зарплаты^{1455}. В результате заключенное в августе 1914 года соглашение об отказе от стачек постепенно перестало соблюдаться. В октябре 1916 года отказ Blohm & Voss повысить зарплаты привел к первой с начала войны крупной забастовке. Через четыре месяца забастовала верфь фирмы Vulkan, в мае 1917 года забастовка повторилась — спустя месяц после большой берлинской стачки, вызванной сокращением мучных пайков. Наконец, в январе 1918 года верфи были охвачены общенациональной волной забастовочного движения, пошедшей из Берлина. Эти забастовки традиционно считаются предвестниками ноябрьской революции 1918 года — если не причиной неминуемого поражения Германии, то, во всяком случае, его симптомом^{1456}.

Вопрос опять-таки в том, насколько лучше обстояли дела в странах Антанты. Важный, хотя и неточный показатель — это рост зарплат за время войны^{1457}. Для специалистов по социальной истории почти аксиома, что растущие в реальном выражении зарплаты — это хорошо. Поэтому многие старательно доказывают, что в Англии в этом отношении было “лучше”, чем в Германии. Между тем с экономической точки зрения это нонсенс. Для германской экономики военного времени стало бы катастрофой, если бы зарплаты в Германии росли так же быстро, как в Англии. При любом сравнении следует применять один-единственный критерий — росли ли зарплаты в соответствии с производительностью. Чем сильнее их рост опережает рост производства, тем менее эффективна экономика. Повышение стандартов жизни рабочих, конечно, крайне приятно самим рабочим, но не считается главным приоритетом для экономики в целом. Как показывает таблица 27, по этому параметру менее эффективной была военная экономика Великобритании, а не Германии. Приведенные в ней данные, как бы неточны они ни были, демонстрируют, что в Англии наблюдался рост зарплат, опережающий производительность, — то есть незаслуженный рост. В Германии зарплаты в реальном выражении снижались практически в полном соответствии со снижением промышленного производства.

Таблица 27. Промышленное производство и реальная заработная плата в Германии и Великобритании (1914–1918 гг.)

источники: Mitchell, European Historical Statistics, pp. 33ff, 181ff; Wagenführ, Industriewirtschaft, p. 23; Home, Labour at War, p. 395; Morgan, E. Studies, p. 285; Bry, Wages, pp. 53, 331.

Разумеется, эти средние показатели ничего не говорят нам о разнице в размерах зарплат, определенно изменившейся во время войны. В социальной истории рост этой разницы принято считать свидетельством растущего неравенства, которое воспринимается как нечто по определению скверное. Однако для экономиста это тоже ошибочный взгляд. Для него важнее, отражают ли эти перемены вызванное войной изменение структуры спроса на рынке труда. Чем точнее они ему соответствуют, тем лучше, так как сравнительное увеличение зарплат неквалифицированных работников на заводах боеприпасов должно способствовать привлечению рабочих рук в этот ключевой сектор.

Во всех странах нехватка рабочей силы в стратегически важных отраслях усиливала позиции групп, традиционно находившихся внизу шкалы доходов. Сократился разрыв в зарплатах между работниками разных секторов, между квалифицированными и неквалифицированными работниками, между работниками разного пола, разного возраста. Скажем, в Германии в период с 1914 года по октябрь 1918 года часовая оплата среднего рабочего-мужчины в компании Blohm & Voss выросла в номинальном выражении на 113 %. Молодой рабочий на той же самой верфи стал зарабатывать на 86 % больше, чем в мирное время, а рабочий текстильной промышленности — на 74 % больше. Между тем зарплата младшего клерка увеличилась только на 62 %, зарплата бухгалтера — на 37 %, а зарплата старшего кассира — всего на 30 %. Таким образом, рабочие явно добились большего, чем “белые воротнички”^{1458}. Уменьшение разницы в зарплатах означало, что — с учетом инфляции — рабочий с верфи терял в реальном выражении меньше (9 %), чем высокопоставленный чиновник (52 %). Другими словами, в 1914 году месячный доход чиновника превышал месячный доход рабочего примерно в пять раз, а в 1918 году — меньше чем в три раза^{1459}. При этом мы не учитываем надбавки и пособия на детей, выплачивавшиеся определенным категориям работников и к концу войны составлявшие до трети дохода неквалифицированного рабочего^{1460}.

Таблица 28. Соотношение заработной платы квалифицированного и неквалифицированного работника строительной отрасли в трех европейских столицах (1914–1918 гг.)

источник: Manning, Wages, pp. 262f.

Очень трудно сказать, насколько отличалась ситуация в других странах, потому что имеющуюся статистику по зарплатам почти невозможно сравнивать. Исследователи неуверенно предполагают, что в Лондоне разрывы в зарплатах уменьшились за войну сильнее, чем в Берлине, однако данные, представленные в таблице 28, доказывают скорее обратное. Впрочем, они относятся только к строительной отрасли в трех столицах^{1461}.

К добру или к худу, но изменения уровня зарплат и разрывов в зарплатах не навязывались рынку труда извне. Они были напрямую связаны со сравнительной мощью профсоюзных организаций. В какой из стран рабочие имели больше влияния? В связи с событиями ноября 1918 года германские историки иногда утверждают, что рабочее движение в Германии было особенно воинственным. Однако в действительности воинственностью отличались скорее британские рабочие, яростно противостоявшие любым попыткам работодателей и властей удерживать рост минимальной зарплаты или “размывать” квалифицированную рабочую силу^{1462}. В конечном итоге ограничить текучесть кадров, способствовавшую стремительному росту зарплат, не смог сам Ллойд Джордж. Система увольнительных свидетельств, введенная в 1915 году 7-й статьей Закона о производстве боеприпасов, на практике не работала и в августе 1917 года была отменена^{1463}. Почти не будет преувеличением сказать, что после 1916 года британские работодатели потеряли контроль над заработной платой и она стала определяться давлением рабочих и указаниями правительства^{1464}.

Одно из возможных объяснений заключается в том, что германские профсоюзы пострадали от войны сильнее, чем западноевропейские. Еще один интересный параметр, по которому можно сравнивать экономики военного времени, — это количество людей в профсоюзах (см. табл. 29). Разумеется, его не стоит переоценивать. И в Англии, и во Франции, и в Германии профсоюзные лидеры поддержали военные усилия в надежде, что это поможет им на равных говорить с работодателями. Простые члены профсоюзных организаций во всех странах были недовольны уступками, на которые шло руководство. Тем не менее тот факт, что за войну численность членов профсоюзов в Англии и Франции возросла примерно вдвое, а в Германии сократилась больше чем на четверть, о чем-то говорит. В американских профсоюзах также на 85 % увеличилась численность^{1465}.

Таблица 29. Численность членов профсоюзов в Великобритании, Франции и Германии (1913–1918 гг.)

источники: Petzina et al., Sozialgeschichtliches Arbeitsbuch, vol. III, pp. 110–118; Home, Labour at War, p. 398.

Наконец, данные по забастовкам тоже показывают, что Германия ничем не выделялась и в этом отношении. В Англии было намного больше забастовочной активности, причем попытки заменить забастовки принудительным арбитражем (в рамках Закона о производстве боеприпасов, превращавшего оборонные заводы в “контролируемые предприятия”) ни к чему не привели. Объявив забастовку и потребовав, чтобы уволенным выдали свидетельства, клайдские медники превратили в насмешку трудовой трибунал, который пытался провести в Глазго “размывание”^{1466}. Точно так же ни к чему не привели попытки Ллойд Джорджа уговорить валлийских горняков отказаться от стачек — в июле 1915 года шахтеры просто не вышли на работу^{1467}. Как признавал сам премьер-министр, “отдать под суд 200 тысяч человек” было невозможно. Что касается национализации шахт, то именно за нее и выступали радикалы в рабочем движении^{1468}. Ни одному германскому политику не приходилось терпеть такие унижения, какие пришлось перенести Ллойд Джорджу от профсоюзных организаторов из Глазго. Прямая конфронтация с ними в 1916 году, когда газеты Forward и Worker были запрещены, а радикальные лидеры арестованы и высланы из города, не помогла повысить производительность и так и осталась чисто символическим жестом^{1469}. Ни один германский профсоюз не воспринимал “привилегии квалифицированной рабочей силы практически как Евангелие” — в отличие от британского Объединенного общества машиностроителей (ASE)^{1470}. Большая забастовка машиностроительной отрасли в мае 1917 года завершилась полной победой ASE. Как вспоминал Беверидж, профсоюз “получил все главные уступки, которых он добивался… и не уступил взамен правительству ничего”^{1471}. В это трудно поверить, но 22 тысячи машиностроителей начали бастовать в апреле 1918 года, когда немцы были меньше чем в 50 милях от Парижа. В связи с этим Военный кабинет дал своим переговорщикам следующую краткую директиву: “Если забастовки не получится избежать, следует пойти на все уступки, о которых они просят”^{1472}. Для сравнения достаточно вспомнить, как германское правительство за неделю покончило с берлинской забастовкой в январе 1918 года^{1473}. Также следует отметить, что шесть из семи требований берлинских забастовщиков были политическими — эти люди хотели прекращения войны, а не повышения зарплаты.

Таблица 30. Забастовки в Великобритании и Германии (1914–1918 гг.)

источники: Wilson, Myriad Faces, p. 221; Home, Labour at War, p. 396; Petzina et al., Sozialgeschichtliches Arbeitsbuch, vol. III, pp. 110–118.

Короче говоря, Англии повезло, что Ллойд Джордж был неправ, когда назвал на Конгрессе профсоюзов войну “конфликтом между германскими и австрийскими порядками с одной стороны и английскими и французскими — с другой”^{1474}. Отношения между работодателями и работниками в Англии были хуже, чем у кого бы то ни было на этой войне — за вычетом России. Ни в Германии, ни в Италии, ни во Франции не происходило столько забастовок^{1475}. Более того, многие из стачек, охвативших Францию летом 1917 года, затрагивали в основном швейную промышленность — не самую значимую для войны отрасль, — и многие из бастовавших были не состоявшими в профсоюзе швеями, которые вернулись к работе, как только им повысили зарплату^{1476}. Более политизированные майские забастовки 1918 года быстро выдохлись, столкнувшись с общественным недовольством — в том числе со стороны людей в форме^{1477}.

Был ли причиной поражения Германии голод? Это представление — одно из самых устойчивых в современной европейской историографии^{1478}. При этом оно, скорее всего, не соответствует действительности. Разумеется, если говорить в общем, то средний германец пострадал сильнее среднего англичанина, по той простой причине, что реальный доход на душу населения в Германии за время войны упал — примерно на 24 %, — а в Англии вырос^{1479}. Как мы уже говорили, блокада, безусловно, создала в Германии проблемы с продовольствием, причем прекратившиеся поставки удобрений были даже важнее, чем снижение импорта продуктов питания. Кроме этого, власти, несомненно, совершили ряд серьезных ошибок — и не последней из них было решение Союзного совета (бундесрата) вводить ценовые максимумы поэтапно, из-за чего предельные цены на продукты, пользовавшиеся наибольшим спросом, оказались самыми низкими. Также абсолютно контрпродуктивной была идея забить весной 1915 года девять миллионов свиней (устроив пресловутый Schweinemord[39]), чтобы сэкономить для людей зерно и картофель^{1480}.

Однако масштаб германских бедствий часто переоценивается. Как можно увидеть по таблице 31, продовольственное потребление сократилось не только в Германии, но и в Англии, хотя последняя в целом намного меньше страдала от нехватки продовольствия из-за возросшего внутреннего производства. По другим данным, немцы в 1918 году потребляли рыбы и картофеля даже больше, чем в 1912–1913 годах^{1481}. Германскую карточную систему времен войны обычно принято критиковать, однако есть как минимум некоторые основания полагать, что британский рыночный подход был более расточительным и менее эффективным. Германия ввела карточки на хлеб в январе 1915 года, а в мае 1916 года создала Имперское продовольственное ведомство. Между тем в Великобритании Министерство по контролю за продовольствием было создано только в декабре 1916 года — и вдобавок, что бы ни писал Уильям Беверидж, славилось своей беспомощностью до тех пор, пока вместо лорда Девонпорта министром не стал лорд Рондда. Встревоженное появлением во многих городах очередей за продуктами, правительство ввело карточки на сахар и начало организовывать систему распределения продовольствия на региональном и локальном уровне. Однако общенациональная система нормирования мяса не возникла до апреля 1918 года, а нормирование всех основных продуктов питания началось только три месяца спустя^{1482}. Начиная с середины 1915 года Франция быстро перешла к реквизициям зерна и контролю над распределением продовольствия, однако шаги к полномасштабному нормированию она стала делать только под англо-американским давлением. В октябре 1918 года во Франции разразился крупный скандал из-за спекуляций, предпринятых консорциумом, который отвечал за поставки растительного масла^{1483}. Историкам, которые делают выводы о беспомощности германских властей из-за жалоб на цены и на нехватку продовольствия, следовало бы ознакомиться с точно такими же жалобами, звучавшими во Франции в 1917 году^{1484}. Впрочем, продовольственный дефицит в Германии, действительно, был намного сильнее.

Таблица 31. Потребление продовольствия в Великобритании и Германии в 1917–1918 гг. (в виде доли довоенного потребления, %)

прим. Для Великобритании приведено средненедельное потребление пролетарских семей в октябре 1917 — мае 1918 года, для Германии — официальные нормы в Бонне в июле 1917 —июне 1918 года.

источники: Winter, Great War, p. 219; Burchardt, War Economy, p. 43.

Конечно, немцы голодали. Вместо сосисок с пивом им приходилось обходиться гнусными эрзацами и восточноевропейским вином. Они тощали: диетолог Р. О. Нойман потерял за семь месяцев 19 килограммов, питаясь строго по нормам официального пайка^{1485}. Однако доказательств того, что хоть кто-то умер от голода — и тем более, что верна фантастическая цифра в 750 тысяч умерших, которую до сих пор иногда приводят некоторые в остальном вполне разумные историки^{1486}, — не существует. Безусловно, женская смертность, составлявшая в 1913 году 14,3 смерти на 1000 женщин, выросла до 21,6. Этот рост был заметно сильнее, чем в Англии (где она выросла с 12,2 до 14,6 смерти на 1000 женщин)^{1487}. Также, по одной из оценок, около трети пациентов довоенных германских психиатрических больниц умерли от голода, болезней или отсутствия ухода^{1488}. Помимо этого, возросло число умерших от легочных болезней (с 1,19 на 1000 до 2,46) и резко подскочила материнская смертность при родах^{1489}. Однако младенческая смертность явно упала (кроме Баварии, где она повысилась в 1918 году, и исключительного случая с незаконнорожденными детьми в Берлине)^{1490}. В этом отношении во Франции дела обстояли намного хуже. Там младенческая смертность была в 1918 году на 21 % выше, чем в 1910–1913 годах^{1491}. Более того, можно предположить, что Уинтер несколько переоценивает улучшение здоровья гражданского населения в Великобритании во время войны: в Англии и в Уэльсе количество смертей от туберкулеза выросло на 25 %, что, вероятно, было связано с плохим питанием^{1492}. При этом в ходе множества войн люди продолжали сражаться, несмотря на намного более сильный голод, чем тот, с которым столкнулась в 1918 году Германия. Достаточно вспомнить о Советском Союзе времен Второй мировой войны.

Главным мерилом эффективности экономик военного времени была их способность справедливо распределять скудные ресурсы. Считается, что Германия потерпела неудачу и в этом. В классическом исследовании Коки утверждается, что ее экономическое устройство в период Первой мировой способствовало обострению классовой борьбы и других социальных конфликтов, подготовивших почву для революции 1918 года^{1493}. Государство своими вмешательствами усиливало неравенство, поддерживая одни социальные группы и притесняя другие. Отношения между классами стали во время войны менее важны, чем отношения между теми или иными влиятельными группами и государством.

Однако на вопрос о том, стало ли в Германии меньше равенства с 1914 по 1918 год, нет однозначного ответа. Расчеты “коэффициента Парето” для Пруссии показывают, что в 1918 году распределение доходов в ней было менее равномерным, чем когда-либо с 1850 года^{1494}. Однако показатели могут искажаться из-за высоких доходов сравнительно небольшого количества предпринимателей. Другие данные указывают скорее на то, что сильнее всего стандарты жизни снизились не у рабочих, а у некоторых групп в рамках широкой социологической общности, которую мы называем средним классом. Уменьшившаяся разница между уровнями зарплат, о которой мы говорили выше, говорит сама за себя. Больше всего пострадали от снижения доходов чиновники, причем чем выше они стояли в иерархии, тем больше теряли. Регулирующие нормы военного времени играли на руку прежде всего домохозяйствам рабочего класса — в ущерб различным имущим слоям общества. В первые месяцы войны были спешно приняты законы против завышения цен, а первые ценовые потолки были установлены в начале 1915 года. Однако последовательная политика контроля над ценами была выработана только в сентябре 1915 года, когда бундесрат постановил создать бюро по ценовому надзору (Preisprüfungsstellen)^{1495}. Хотя они были должны бороться с целым рядом правонарушений (таких как “ступенчатая торговля”, в которой англичанин тюдоровских времен сразу же узнал бы regrating, спекулятивную скупку), но фактически их основной задачей было наказывать тех, кто превышал ценовые максимумы. В Австрии действовала аналогичная система^{1496}. Как работали такие учреждения, можно понять на примере бюро, организованного в октябре 1916 года в Гамбурге. Только в 1917 году оно успешно провело 1538 дел, итогами которых стали закрытие 5551 фирмы, приговоры к лишению свободы общей длительностью в 12 208 дней и штрафы на общую сумму в 92 300 марок^{1497}. В результате владельцы магазинов не могли перекладывать бремя растущих оптовых цен на плечи покупателей. Нечто в этом роде происходило и в деревне, где контроль тоже заметно ужесточился. В 1916–1917 годах во время так называемой “брюквенной зимы” крестьянам пришлось столкнуться с обысками и конфискациями^{1498}.

Как известно, ценовое регулирование не помешало возникнуть огромному черному рынку, к которому охотно обращались горожане со связями в деревне и с лишними деньгами^{1499}. Однако кто же мог позволить себе его цены, которые иногда превышали официальные в 14 раз? Разумеется, рабочие с заваленных заказами оружейных заводов были в лучшем положении, чем мелкие чиновники. Вот как это выглядело с точки зрения гамбургских военных властей:

Фрукты и свежие овощи… доступны верхним десяти тысячам, а также рабочим, которым стали хорошо платить и которые не считают нужным бояться высоких цен. Для среднего класса (Mittelstand) или чиновничества (Beamtentum), которым приходится особенно тяжело, ситуация продолжает усложняться^{1500}.

Немалые жертвы потребовались и от городских домовладельцев, бывших до войны одной из наиболее влиятельных политических сил в Германии. Хотя мужчины ушли на фронт, жилье оставалось крайне востребованным из-за почти полностью прекратившегося во время войны жилищного строительства. С 1915 года по 1918 год к гамбургскому жилищному фонду добавились 1923 новых дома, в то время как за два довоенных года — 17 780^{1501}. Чем больше людей переезжали в города, чтобы работать в военной промышленности, тем больше рос спрос на жилье. Однако из-за законов, контролировавших квартплату, домовладельцы не могли извлекать из этого выгоду. Более того, плата была настолько ограничена, что в реальном выражении упала. По оценкам Гамбургской ассоциации владельцев недвижимости, война обошлась ее членам в 80 миллионов марок из-за принудительного сокращения квартплат в сдаваемых в аренду домах в Гамбурге. К концу 1918 года ежемесячная плата была уменьшена до половины уровня 1914 года^{1502}. Разумеется, подобные меры принимались и в Англии, в которой в 1914–1915 годах квартплата поползла вверх и начал чувствоваться дефицит жилья^{1503}. Однако германские домовладельцы, судя по всему, пострадали сильнее — как и верхушка среднего класса в целом, после войны громко жаловавшаяся на “пролетаризацию”^{1504}.

Все это подталкивает к мысли о том, что война изменила баланс социально-экономических сил, ослабив средний класс (особенно немецкий Mittelstand) и укрепив позиции рабочих и большого бизнеса^{1505}. Ограничение цен и квартплаты улучшало стандарты жизни рабочего класса за счет торговцев и домовладельцев. Чиновничье жалование не росло, в то время как номинальные зарплаты рабочих в стратегических секторах постоянно повышались. Опыт семьи Шрамм — семейства из верхушки гамбургского Grossbürgertum[40] — может послужить примером той травмы, которую пережила буржуазия. Для Рут Шрамм война означала не только физические лишения, но и моральные. “Мрачные и недружелюбные люди”, спекулянты, коррупция и насилие 1917 года — все это выглядело издевательством над идеалами Burgfrieden[41], на которые она уповала тремя годами раньше. Паштет из лебедей с озера Альстер стал для Шрамм символом упадка и унижения Гамбурга, а необходимость покупать еду на черном рынке — подтверждением разрыва с принципами, которых она “придерживалась с 1914 года”^{1506}. Ее брат, в декабре 1918 года вернувшись с фронта домой, обнаружил, что родители поселили на третьем этаже квартиранта, а первый этаж закрыли, чтобы сэкономить на отоплении. Хотя семья продолжала есть серебряными ложками, он сразу понял, что “буржуазному образу жизни пришел конец”^{1507}.

Однако эта “благородная бедность” необязательно должна была вести к внутриполитическому коллапсу и тем более к революции. Напротив — именно сильнее всех в относительном выражении пострадавшие от войны социальные группы активнее прочих поддерживали официальные цели войны. Попытки объяснить германское поражение развалом внутреннего фронта просто не работают. Моральный дух в Германии никогда — включая периоды забастовок в апреле 1917 года и в январе 1918 года — не падал так сильно, как он упал в России и чуть было не упал во Франции^{1508}. Хронологически сначала обрушился Западный фронт, а не внутренний. И когда в ноябре 1918 года революция распространилась из северных портовых городов на Берлин и Мюнхен, делали ее не те, кто экономически проиграл от войны, а те, кто (относительно) выиграл: солдаты и матросы, которых кормили лучше, чем гражданское население, и промышленные рабочие, реальный доход которых сократился в наименьшей степени.

Пожалуй, об экономиках Германии и России во время войны можно сказать, что они были слишком эффективными. Политика военного производства любой ценой слишком сильно давила на городских потребителей, что и обрушило в итоге моральный дух. Как мы увидим, даже этот тезис не выглядит бесспорным, однако если бы он и был верным, он все равно бы не доказывал правильность британского, французского или американского подхода. Если западные державы и сумели лучше сбалансировать потребности армии и гражданского населения, это произошло случайно. Более того, они заплатили за это высокую цену в военном отношении — настолько высокую, что едва не проиграли войну.

У противников Германии было огромное экономическое преимущество, но использовали они его недостаточно эффективно. Могла ли Германия — с учетом этого — выиграть войну? Некоторые историки действительно так считают. Карл фон Клаузевиц в своем знаменитом трактате “О войне” (опубликованном вскоре после его смерти от холеры в 1831 году) определил войну как “продолжение политики [des politischen Verkehrs] иными средствами [mit Einmischung anderer Mittel]”. Как часто утверждается, главная ошибка германского руководства времен войны заключалась в том, что оно забыло это правило. По мере того как Германия все ближе и ближе подходила к военной диктатуре, сама политика становилась для нее одним из этих “других средств”, лишь добавляемых к главному направлению — военным действиям. В результате были допущены стратегические ошибки, которые и принесли стране поражение.

Для германской стратегии с самого начала была характерна исключительно высокая готовность к риску. Возможно, это был вынужденный выбор, связанный с неудачным для Германии раскладом сил. Понимая, что они слабее и в долгосрочной перспективе это неминуемо скажется, немцы делали ставку на рискованные ходы, способные принести быструю победу. Однако очевидно, что некоторые из этих решений были опрометчивыми. Об этом свидетельствуют оценки издержек и выгод, на основании которых они принимались и которые были очевидным образом нереалистичны — причем не только с сегодняшней точки зрения.

Особенно часто критикуют германскую идею о том, что неограниченная подводная война, в ходе которой суда, предположительно везшие на Британские острова военные грузы, топили без предупреждения, поможет победить англичан до того, как Америка всерьез вмешается в конфликт. Эта стратегия была опробована трижды: между мартом и августом 1915 года, когда были потоплены Lusitania (“Лузитания”) и Arabik (“Арабик”), затем между февралем и мартом 1916 года и, наконец, 1 февраля 1917 года, когда Морской генштаб пообещал, что Англия запросит мира “через пять месяцев”. При этом надо отдать германским штабистам должное — вначале подлодки даже перевыполнили план и в апреле вместо 600 тысяч тонн потопили кораблей водоизмещением в 841 118 тонн. Однако во всем остальном штабные расчеты оказались ошибочными. Немцы недооценили следующее:

В это трудно поверить, но они ошиблись даже в оценке количества субмарин, которые имелись или могли появиться у Германии. С января 1917 года по январь 1918 года были построены 87 новых подлодок, а погибли 78. В начале последней кампании их было около сотни, и лишь не больше трети из них могли единовременно патрулировать британские воды^{1509}. К 1918 году уровень потерь в конвоях упал ниже 1 %, для немецких подводных лодок он превышал 7 %^{1510}.

Это была не единственная ошибка, совершенная немцами на море. Иногда говорят, что исход морской войны остался неопределенным, так как решающее сражение между надводными флотами Германии и Англии так и не состоялось, а сражение у Доггер-банки и Ютландское сражение закончились вничью. Однако это нонсенс. Королевский флот выполнил свою задачу, заперев немцев в Северном море, — за вычетом нескольких незначительных с военной точки зрения набегов на восточное побережье Англии. Полномасштабная морская битва была нужна Тирпицу, а не Джеллико. Собственно говоря, вся довоенная стратегия Тирпица основывалась на том, что британский флот будет атаковать Германию. Ему не пришло в голову, что англичане и без того господствовали на открытом море и поэтому могли спокойно сидеть в Скапа-Флоу и выжидать^{1511}. Более того, проиграв бой при Коронеле, Королевский флот выиграл у Фолклендов. Он также вполне успешно парализовал в ходе первой фазы войны германское коммерческое судоходство, что сильно ударило по платежному балансу Германии. Да, немецкие подводники также успели нанести изрядный ущерб британскому и американскому судоходству, пока Ллойд Джордж не заставил Адмиралтейство перейти на систему конвоев, однако в процентах от общего количества они уничтожили меньше судов, чем англичане, потопившие или захватившие 44 % германского торгового флота.

Поразительно, насколько мало было тех, кто возражал против неограниченной подводной войны. Среди немногих влиятельных германских бизнесменов, выступавших против отмены ограничений на подводные операции, был Макс Варбург, считавший, что даже ради удара по поставкам продовольствия в Англию не стоит рисковать и настраивать против Германии Соединенные Штаты. “Если Германия оттолкнет от себя Америку, — писал он в феврале 1916 года, — германская финансовая мощь, необходимая для войны, сократится на 50 %, а английская и французская — увеличится на 100 %… Нужно сделать все возможное, чтобы избежать разрыва с Америкой”^{1512}. Он также доказывал, что при неограниченной подводной войне Германия потерпит поражение, “с финансовой точки зрения, потому что наши обязательства больше не будут покупать, и с экономической точки зрения, потому что мы лишимся сырья, которое получаем из-за границы и без которого не можем обходиться”^{1513}. Его прогноз от 26 января 1917 года выглядит просто провидческим: “Если мы будем воевать с Америкой, мы столкнемся с врагом, обладающим такой моральной, финансовой и экономической мощью, что нам больше не на что будет рассчитывать, — это мое твердое убеждение”^{1514}. К предостережениям Варбурга не прислушались — не в последнюю очередь потому, что в США у него жили два брата и его считали необъективным. Ограничения на подводную войну были сняты, и всего через два месяца Соединенные Штаты объявили войну Германии. Решение, принятое германскими властями, иногда называют образцовым примером “избирательной рациональности”: рассчитывая на вероятный эффект от действий подводных лодок, немцы не принимали во внимание неудобные факты и неудачные варианты развития событий^{1515}. В конечном итоге за эту ошибку они были наказаны поражением — как принято считать, после вступления Соединенных Штатов в войну у Германии больше не оставалось шансов на победу.

В войне на суше немцы тоже предпочитали рисковать. В августе 1914 года они сделали ставку на победу на двух фронтах, полагая, что промедлить еще какое-то время значило бы позволить французам и русским обрести недосягаемое превосходство. Одновременно они понадеялись, что Австро-Венгрия внесет достойный вклад в войну на востоке, — практически не попытавшись выяснить, можно ли на это рассчитывать и какую форму этот вклад примет^{1516}. В итоге их надежды не оправдались. Если предположить, что план Шлиффена должен был обеспечить быструю военную победу на Западе, тогда придется констатировать, что Германия в этом смысле потерпела полную неудачу, причем предрешенную логистическими недостатками самого плана^{1517}. Альянс с Австрией тоже сработал не так, как ожидалось. Германии снова и снова приходилось перебрасывать солдат на восток, чтобы спасать австро-венгерскую армию. Так пришлось поступить и в 1915 году, когда наступление русских в Галиции заставило Фалькенгайна контратаковать под Горлицей, и в 1916 году, после Брусиловского прорыва^{1518}. Еще одним рискованным ходом германского Генштаба, который часто подвергается критике, была попытка Фалькенгайна заставить французов “истечь кровью”, устроив “мясорубку” в Верденском укрепрайоне. В итоге, благодаря генералу Филиппу Петену, успешно использовавшему артиллерию и быстро ротировавшему дивизии на передовой, французы потеряли ненамного больше, чем немцы (377 и 337 тысяч человек соответственно), а исходная цель операции была упущена из виду, когда германское командование само поверило, что ему необходимо взять этот укрепрайон^{1519}.

Наконец, Людендорфа также обвиняют в том, что начатая им весной 1918 года операция “Михаэль” была стратегическим самоубийством. Тактически блестящее наступление, местами заставившее союзников отступить на 40 миль и позволившее немцам занять 1200 квадратных миль территории, было тем не менее обречено на неудачу из-за нехватки резервов и отсутствия логистических структур, которые дали бы Германии возможность закрепиться на занятом рубеже. Удлинив линию фронта, немцы фактически до предела растянули собственные силы, заранее обеспечив контрнаступлению союзников практически гарантированный успех. Более того, последовавшие в конце мая наступления у Шмен-де-Дам и Реймса истощили германские резервы почти без всякой пользы^{1520}.

В каком-то смысле справедливо будет предположить, что Германия проиграла войну именно потому, что почти ее выиграла. Гигантские успехи на Восточном фронте привели к тому, что около миллиона германских солдат остались в хаосе постбрестской Восточной Европы, в то время как в них нуждался Западный фронт. Беспрецедентное продвижение германских войск весной 1918 года стало причиной самых тяжелых потерь с 1914 года: с 21 марта по 10 апреля Германия потеряла больше одной пятой личного состава задействованных в операции войск, численность которых составляла 1,4 миллиона человек^{1521}. Более того, наступление на Западе оставило без защиты союзников Германии на юго-востоке и юге^{1522}, где и началось поражение Центральных держав, когда 28 сентября Болгария запросила перемирия. Соответственно, когда Людендорф тем же вечером заявил Гинденбургу, что перемирие срочно необходимо, так как “положение может только ухудшаться”, он фактически признал поражение, в котором — по крайней мере отчасти — сам и был виноват^{1523}.

О германской дипломатии тоже часто говорят нечто подобное. Многие страны, находившиеся в лучшем положении, чем Германия 1917 года, предпочитали добиваться мира и не рисковать полным поражением. Однако чем дольше продолжался конфликт и чем больших жертв он требовал, тем больше немцы рассчитывали получить по его итогам. Попытки сформулировать цели войны начинались как первый шаг к будущим переговорам, однако быстро переросли в общественные дебаты, затрагивавшие экономические интересы, внутреннюю политику и — причем в первую очередь — большую стратегию. И чем дольше шел этот спор, тем дальше он отходил от реальности. Одновременно германские генералы активно вмешивались в дипломатию — скажем, в 1916 году они заменили министра иностранных дел Ягова Артуром Циммерманом, имя которого навеки связано с одной из грубейших дипломатических ошибок Нового времени (телеграммой, предлагавшей Мексике помочь отобрать у США Нью-Мексико, Техас и Аризону). Таким образом, поражение Германии выглядит следствием скорее политических, чем материальных факторов. Ее неудачи были связаны с политической сферой, а не с производственной.

Разумеется, на Восточном фронте немцы одержали ряд несомненных побед. Еще в 1915 году они пытались уговорить царя заключить сепаратный мир^{1524}. Если бы это у них получилось, Германия могла бы выиграть войну, а Россия почти наверняка была бы избавлена от большевизма. Однако, когда русские отвергли это предложение, немцы разгромили их наголову. Важность этого достижения не следует преуменьшать. Генеральный штаб начинал войну, чтобы предотвратить ослабление стратегических позиций Германии по сравнению с Россией. К 1917 году эта цель фактически была достигнута. Также уже не было совсем уж фантастичным предвидеть утраты царизмом доминирования в Восточной Европе. Как писал Норман Стоун, Брестский мир был “не фантазией, а упущенной возможностью”. Великобритания вполне могла смириться с германской гегемонией в Восточной Европе как с бастионом против большевизма — если бы Германия не выдвигала других требований. 5 ноября 1916 года, через почти два с половиной месяца после того, как Вудро Вильсон призвал к “миру без победы” на основе самоопределения, Германия перехватила инициативу, провозгласив независимость Польши. По условиям Брестского мира независимость получали также Финляндия и Литва, хотя Латвия, Курляндия, Украина и Грузия должны были пасть жертвами (говоря словами Варбурга) “слабо завуалированной аннексии за прозрачным фасадом права наций на самоопределение”^{1525}. Это был один из тех моментов, когда Германии имело бы смысл начинать мирные переговоры с Западом — пока американские войска не стали достаточно многочисленными, чтобы необратимо изменить расклад сил.

Однако практически с того момента, как в Сентябрьской программе Бетман-Гольвега появились упоминания о возможных аннексиях французских и бельгийских территорий, этот вариант для Германии исчез. При этом некоторые из германских целей в Западной Европе не были, как мы видели, полностью неприемлемыми для Англии. Скажем, с идеей центрально-европейского экономического блока она вполне могла смириться. Однако тяга к территориальным приобретениям как на востоке, так и на западе перекрыла Германии дорогу к мирным переговорам. Тирпиц, его заместитель контр-адмирал Пауль Бенке и прочие руководители Имперского морского ведомства призывали к аннексии бельгийских территорий еще в сентябре 1914 года. После того как Хеннинг фон Хольцендорф в 1916 году сменил Тирпица[42], это требование неоднократно повторялось^{1526}. Начиная с переданного канцлеру осенью 1914 года меморандума Германа Шумахера, германские промышленники доказывали, что Германии необходимо удержать за собой значительную часть Бельгии и французские Брие и Лонгви, богатые железной рудой. В мае 1915 года эти требования были включены в список целей войны, подготовленный шестью крупнейшими экономическими ассоциациями. Он также предусматривал аннексию департамента Па-де-Кале, крепостей Верден и Бельфор, а также полосы северофранцузского побережья вплоть до устья Соммы^{1527}. Лишь немногие разделяли мнение Альберта Баллина о том, что “аннексий быть не должно”, потому что “Англия не станет жертвовать ради нас Бельгией”. При этом даже Баллин предполагал “экономическую и военную зависимость… особенно для портов”^{1528}.

Бельгийский вопрос снова и снова мешал началу переговоров. Так было сначала в ноябре 1914 года, когда Фалькенгайн благоразумно предупреждал Бетмана, что Германии не стоит рассчитывать на мир с серьезными территориальными приобретениями, потом в январе 1916 года, когда полковник Хаус предлагал заключить мир на условиях status quo ante[43], потом в декабре 1916 года, когда Бетман задумался об уступках, но Гинденбург вынудил его отказаться от этой мысли, и, наконец, в июле 1917 года, когда папа Бенедикт XV предлагал свое посредничество^{1529}. В сентябре 1917 года отказаться от Бельгии рекомендовал статс-секретарь по иностранным делам Рихард фон Кюльман, но генералы и адмиралы выступили против. Когда в марте 1918 года Макс Варбург (с санкции канцлера Гертлинга) отправился в Бельгию на неофициальные переговоры с американским послом в Голландии, германское правительство по-прежнему настаивало на уступке Германии “небольшой части” бельгийской территории, чтобы гарантировать, что “Бельгия не будет использоваться англичанами и французами как плацдарм”^{1530}. Гуго Стиннес до последних недель войны непреклонно требовал, чтобы Германия аннексировала на западе территории, способные стать “буфером” для защиты ее — точнее, ее металлургических заводов. Он также без малейших колебаний предлагал провести на аннексированных территориях повальную экспроприацию промышленности и полностью избавиться от бельгийского руководства, а также установить на них на несколько десятилетий “диктаторское правление”^{1531}. Характерно, что он продолжал отстаивать эти идеи даже после провала предпринятого Людендорфом наступления на Западном фронте. Это наглядно демонстрирует, насколько германская дискуссия о целях войны была далека от дипломатических и стратегических реалий. Штиннес был далеко не единственным примером такого мышления. Капитан фон Леветцов, высокопоставленный флотский офицер, еще 21 сентября 1918 года доказывал, что Германия после войны должна получить Константинополь, Влёру, Александретту и Бенгази^{1532}.

Сторонники аннексии роковым образом недооценивали преимущества, которые Германия могла сохранить за собой, если бы она, согласившись на восстановление Бельгии, сумела заключить мир до собственного краха. Германские планы по захвату колоний у Англии и Франции (достаточно вспомнить бесчисленные списки желаемых приобретений, которые составляли гамбургские деловые ассоциации) были не столь значимы, но также демонстрировали — на фоне очевидного превосходства противника на море — присущую дискуссии о целях войны нехватку реализма^{1533}. То же самое можно сказать и о мечтаниях германских адмиралов о базах во Влёре, Дакаре, на островах Зеленого Мыса, Азорских островах, Таити и Мадагаскаре — даже если не вспоминать об их воображаемом господстве над Африкой^{1534}.

Недостатки германской стратегии были связаны с недостатками политической системы рейха, в которой даже до начала войны не хватало структур, способных координировать деятельность многочисленных государственных ведомств. Как известно, в ходе войны власть рейхсканцлера и кайзера уменьшилась и в стране возобладали военные. После 1916 года Верховное командование во главе с Гинденбургом и Людендорфом превратилось в “тихую” (то есть негласную) военную диктатуру^{1535}. На практике германскую стратегию — и еще многое кроме нее — единолично определял Людендорф. Отчасти именно поэтому дискуссия о целях войны неминуемо должна была переплестись с дискуссией о конституционном устройстве Германии. Те, кто чувствовал, что страна упускает шансы на переговоры, сомневались не только в качестве работы Auswärtige Amt (министерства иностранных дел), но и в том, что рейхсканцлеру необходимо в такой степени подчиняться военным. Те, кто считал Бетмана “предателем Отечества” и “преступником”, наоборот, хотели, чтобы генералы получили еще больше власти. Цели войны, будь то аннексии, Срединная Европа, status quo ante или революционный мир на основе самоопределения и солидарности рабочего класса, в сущности отождествлялись с внутриполитическими целями — диктатурой, той или иной формой парламентаризма или социалистической революцией. События, происходившие с февраля по сентябрь 1917 года, выявили имевшиеся варианты. После Февральской революции в России в Готе была основана Независимая социалистическая партия, ставшую организационной основой для идеи “мира через демократизацию” и подтолкнувшую в этом направлении большинство социал-демократов. Последние объединились в рейхстаге с Партией Центра и с прогрессистами, чтобы принять резолюцию о “мире без насильственных присоединений”. Однако Бетман, убедивший кайзера согласиться на демократизацию прусской избирательной системы, был снят Гинденбургом и Людендорфом со своего поста и заменен безвольным Михаэлисом. Тирпиц и незадолго до этого созданная Вольфгангом Каппом Германская отечественная партия, в 2536 отделениях которой к июлю 1918 года состояли 1,25 миллиона человек, одобрили этот шаг^{1536}.

К этому моменту военные диктаторы и их сторонники успели отойти от идей традиционного монархического консерватизма. Константин фон Гебзаттель, один из лидеров пангерманистов, предупреждал, что конец войны повлечет за собой “народное разочарование и озлобление”, если не будет аннексий: “Народ, разочарованный после всех своих достижений, поднимется. Монархия окажется под угрозой и может даже быть свергнута”. В германской политике произошла поляризация. Сторонникам мирных переговоров пришлось поддерживать и идею внутренних реформ — хотя бы для того, чтобы дать рейхсканцлеру возможность противостоять военным и чтобы ограничить возможности лобби тяжелой промышленности. Проблема заключалась в том, что эти силы пришли в Германии к власти только в октябре 1918 года — уже после того, как Людендорф лишил Германию последних остатков военных аргументов для переговоров. Как жаловался в июле 1917 года баварский полковник Мерц фон Квирнхейм:

Таким образом, круг — от внутренней политики к неудачной стратегии и обратно к внутренней политике — замыкается, и остается только сделать жизнеутверждающий вывод о том, что демократии воюют лучше, чем диктатуры.

Третьей — и, пожалуй, самой неожиданной — областью, с которой у немцев наблюдался провал, были новые военные технологии. Рейх внедрял их относительно медленно. Безусловно, Германия первой начала качественно укреплять траншеи, использовать пробивающие вражеские брустверы пули со стальными сердечниками и применять зажигательные снаряды против аэростатов наблюдения. Они также стали первой армией, применившей на поле битвы хлор (при Ипре 22 апреля 1915 года), хотя французы использовали гранаты с этилбромацетатом (фактически со слезоточивым газом) с начала войны, а сами немцы уже опробовали в Польше “Т-снаряды” с ксилилбромидом^{1538}. Огнеметы также были германским новшеством, как и окопные минометы (грозные Minenwerfer) и стальные каски^{1539}. Однако они отставали в трех ключевых вопросах. Хервиг писал, что Германии не хватало авиации, хотя простой подсчет самолетов, имевшихся у сторон весной 1918 года (3670 и 4500), явно не позволяет в полной мере оценить успехи цеппелинов и бомбардировщиков “Гота” в деле убийства, травмирования и запугивания британского гражданского населения, а также повреждения имущества^{1540}. То же самое относится и к автомобильному транспорту. В 1918 году у немцев было около 30 тысяч автомобилей, в основном со стальными или деревянными шинами, против 100 тысяч автомобилей союзников, в основном с резиновыми шинами. К тому же немцы не производили достаточного количества танков. В 1918 году Германия выпустила только двадцать штук, причем многие из них быстро сломались. У союзников к тому моменту их было 800^{1541}. Парадоксально, что страна, до войны славившаяся своими техническими достижениями и мощью своей промышленности, не сумела выиграть Materialschlacht[44]. Еще одним технологическим промахом было отставание от Англии в области шпионажа: в частности, немцы не знали, что большая часть шифровок их флота перехватывается Адмиралтейством и расшифровывается в его криптоаналитическом подразделении, так называемой Комнате 40^{1542}.

Впрочем, у этой критики германской стратегии и дипломатии есть ряд слабых мест. Во-первых, многие считают, что у стран Антанты со стратегией было не лучше, чем у Центральных держав^{1543}. Скажем, Лиддел Гарт доказывал, что Германию можно было бы победить, не втягиваясь в длительное и кровопролитное континентальное противостояние, если бы Англия чаще прибегала к стратегии непрямого воздействия. Для этого требовалось выделять больше солдат для таких мероприятий, как Дарданелльская операция^{1544}. В свою очередь, Алан Кларк в книге “Ослы” даже утверждал, что Англия могла в принципе избежать использования сухопутных войск и, положившись исключительно на свою морскую мощь, заставить Германию покориться под воздействием голода^{1545}.

Ни один исследователь со времен официального историка Первой мировой Эдмондса не сделал больше, чтобы опровергнуть эти представления, чем Джон Террейн, почти сорок лет упорно доказывавший, что Англия воевала настолько хорошо, насколько это было возможно в предложенных обстоятельствах. По мнению Террейна, альтернативы отправке Британских экспедиционных сил — а также наступлениям на Сомме и при Ипре — просто не существовало. “Бессмысленно искать причины [больших британских] потерь в чем-то, кроме вражеской мощи… и технического характера самой войны”, — писал он^{1546}. Так же полагает и Коррелли Барнетт, хотя он при этом утверждает, что победа не помогла остановить долгосрочный экономический и стратегический упадок Великобритании, который был — по странной иронии судьбы — отчасти вызван ее неспособностью стать больше похожей на Германию^{1547}.

Безусловно, найти убедительную альтернативу выигрышу войны на Западном фронте трудно. Во-первых, ничто так не способствовало бы победе Германии над Францией, как отправка большого количества британских солдат на длительную кампанию против Турции. Вдобавок успехи в Галлиполи мало что дали бы Англии. Главную стратегическую выгоду от них получила бы Россия, которой они могли помочь еще на шаг приблизиться к осуществлению ее давней мечты о контроле над Константинополем. Англия между тем приобрела бы только право поставлять за собственный счет России еще больше оружия через проливы. Вряд ли это можно назвать оптимальным вариантом использования британских ресурсов. Тем временем Франция погибала бы — и британские солдаты не могли бы ее спасать^{1548}. В сущности, можно даже не без оснований предположить, что направление серьезного количества британских войск куда-либо, кроме Западного фронта, — будь то в Месопотамию, в Салоники или в Палестину — было стратегически пагубно. Успехи на неевропейских театрах, бесспорно, были полезны, когда дело дошло до расширения империи на мирных переговорах, однако если бы Германия победила во Фландрии и во Франции, любые ставки, сделанные на Ближнем Востоке, можно было бы списывать со счетов.

Что касается чисто морской стратегии, то она тоже не принесла бы англичанам победу над Германией. Хотя Германия и проиграла морскую войну, действия британского флота не сумели ни к чему принудить германское население: как мы видели, основные жертвы блокады принадлежали к социальным группам, не вносившим важного вклада в войну. Если бы Англия воевала только на море, она в итоге контролировала бы только моря вокруг Европы. Без армий, собранных Китченером, Германия выиграла бы войну на суше.

Таким образом, войну следовало выигрывать на Западном фронте. Однако это не означает, что главную стратегию, применявшуюся на нем, — то есть стратегию войны на истощение — следует признать безоговорочно правильной.

Идея войны на истощение была в ходу уже в октябре 1914 года. Именно тогда Китченер говорил Эшеру, что “Германия прекратит бороться, только истощив весь имеющийся у нее человеческий ресурс”. Сначала Китченер делал ставку на длительную перспективу. “Новую армию” он создавал с расчетом на то, чтобы вмешаться и переломить ход событий в стиле Веллингтона, когда французы сделают за него грязную работу и ослабят немцев. Сэр Чарльз Коллуэлл, возглавлявший Управление военных операций, очень подбодрил британское руководство, подготовив в январе 1915 года доклад, в котором доказывалось, что люди у Германии закончатся “в течение нескольких месяцев”. Спустя еще пять месяцев сменивший Коллуэлла в Управлении военных операций бригадир Фредерик Морис столь же уверенно предсказывал, что, если армия “не ослабит напор… мы истощим немцев и война закончится через шесть месяцев”. Сам Китченер полагал, что людские резервы Германии не истощатся до начала 1917 года. Тем не менее он считал, что нужно позволить немцам “тратить силы на дорого обходящиеся им попытки прорвать наш фронт”. С этим же была связана и обсуждавшаяся Бальфуром и Черчиллем в июле 1915 года идея “активной обороны, наносящей врагу максимально возможный ущерб, ощипывающей и подгрызающей его силы по всему фронту”. Врага следовало “ослабить… до полной неспособности сопротивляться” (Селборн), “вымотать” и “истощить” (Робертсон и Мюррей), заставить “окончательно израсходовать резервы” (Робертсон). Генералы даже начали устанавливать целевые показатели — например, в декабре 1915 года речь шла о необходимости довести германские потери до 200 тысяч человек в месяц^{1549}. Французы рассуждали схожим образом. В мае 1915 года их Генеральный штаб заключил, что для “прорыва, успех которого можно будет развить”, требуется “настолько истощить врага… чтобы у него не осталось резервов для затыкания бреши”^{1550}.

Однако вскоре “активная оборона” переросла в нападение. Генерал Генри Роулинсон первоначально планировал, что атака на Сомме позволит “убить максимум немцев, потеряв минимум наших”. Для этого предполагалось захватить тактически важные точки, после чего ждать, когда немцы контратакуют^{1551}. “Мы сражаемся в первую очередь для того, чтобы истощить германские армии и германскую нацию”, — записал 30 июня в своем дневнике бригадный генерал Джон Чартерис. Впрочем, Хейг продолжал цепляться за идею прорыва, опасаясь, что в битве на истощение “наши войска истощатся не меньше — а возможно, и больше германских”^{1552}. Его опасения не были беспочвенными, но массированное наступление, организованное им, обошлось Англии еще дороже. Как известно, потери британской армии за первый день Соммы составили 60 тысяч человек. Чтобы понять, что это значит, следует учесть, что обороняющиеся немцы потеряли только 8 тысяч человек. Когда прорыва не получилось, генералы снова вернулись к фантазиям об “истощении”: “Немцы изнемогают, у них кончаются резервы, и даже их пленные офицеры сомневаются, что им удастся избежать поражения”^{1553}. На деле, даже если верить британским официальным данным о германских потерях и считать, что Германия потеряла на Сомме 680 тысяч человек, битва в целом кончилась ничьей (потери Англии составили 419 654 человек, Франции — 204 253 человека). Если — что более вероятно — германские цифры были точны и Германия потеряла 450 тысяч человек, тогда получается, что стратегия истощения работала против союзников. Даже Хейг задумался о том, что немцы, обороняясь, “истощают наши силы”^{1554}. Нагляднее всего это продемонстрировало самоубийственное наступление Нивеля (апрель 1917 года), которое ни в коем случае не следовало предпринимать после отступления германских войск на линию Гинденбурга. К 15 мая французы потеряли 187 тысяч человек, а немцы — 163 тысячи.

Тем не менее, пока французы слабели, Хейг продолжал свои попытки истощать германские силы. Какими бы ни были успехи британского наступления при Аррасе в апреле — мае 1917 года, потери 159 тысяч человек всего за 39 дней они определенно не стоили. В мае Робертсон и Хейг продолжали в унисон твердить об “истощении и изнурении противника”, однако предпринятое на следующий месяц наступление при Мессинах все равно стоило англичанам 25 тысяч человек — при германских потерях в 23 тысячи. Истощением противника оправдывали и Третью битву при Ипре^{1555}. Хейг по-прежнему мечтал о прорыве, хотя даже Робертсон стал признавать, что лично он “придерживается” этой стратегии, потому что “не видит ничего лучше” и потому что так ему подсказывает “чутье”. “Никаких убедительных аргументов в ее пользу у меня нет”, — указывал генерал^{1556}. В итоге обе стороны потеряли около 250 тысяч человек. Трудно не согласиться со словами Ллойд Джорджа: “Хейга не волнуют потери. Он просто разбрасывается жизнями наших ребят”^{1557}. Горькая шутка премьер-министра — “Когда я смотрю на чудовищные списки погибших, мне иногда хочется, чтобы нам нужно было поменьше великих побед” — била в самую точку^{1558}. Самые тяжелые потери германская армия понесла весной 1918 года, когда Людендорф начал собственное наступление. К концу операции “Михаэль” они достигли 250 тысяч человек, англичане потеряли 178 тысяч человек, французы — 77 тысяч. К концу апреля потери выросли до 348 тысяч, 240 тысяч и 92 тысяч соответственно. В абсолютных цифрах это была очередная “ничья”, но Антанте — с учетом американских подкреплений — было проще переносить урон. Лишь в июне 1918 года британские генералы признали, что “вступать в бой на истощение” имеет смысл только “с тщательным расчетом и при необходимой артподготовке, обеспечивающей экономию человеческого ресурса”^{1559}.

Таким образом, по собственным критериям британские генералы потерпели неудачу. Как показывает таблица 32, величайший парадокс Первой мировой заключался в том, что Центральные державы, катастрофически уступавшие своим противникам с экономической точки зрения, убивали намного эффективнее, чем Антанта. Согласно наиболее достоверным из подсчетов военных потерь, за время войны лишились жизни около 5,4 миллиона человек, сражавшихся за державы Антанты и их союзников. Большинство из них были убиты противником. Для Центральных держав этот показатель ненамного превышает 4 миллиона. Таким образом, в деле убийства они превзошли противников примерно на 35 %. Официальная британская статистика, опубликованная вскоре после войны, демонстрирует — как и статистика из некоторых современных учебников — еще больший разрыв, доходящий до 50 %^{1560}. Короче говоря, успехи Центральных держав в том, что касалось массовой бойни, превосходили успехи Антанты минимум на треть. Элиас Канетти писал о стратегии истощения: “Каждая из сторон хочет, чтобы у нее оставалось как можно больше живых бойцов, а у другой стороны — как можно большая куча трупов”^{1561}. Если судить по этому параметру, то Центральные державы “выиграли” войну.

Таблица 32. Потери в Первой мировой войне

прим. В число умерших включены погибшие в бою и от болезней, поэтому итоговые данные (особенно для второстепенных театров военных действий) завышены. Что касается Португалии, то здесь не учтены данные о раненых из Мозамбика и Анголы. В греческие потери включены пропавшие без вести, и поэтому, вероятно, они завышены.

источники: War Office, Statistics of the Military Effort, pp. 237, 352–357; Terraine, Smoke and the Fire, p. 44; Winter, J. Great War, p. 75.

Еще большее неравенство связано со вторым по эффективности способом обезвредить врага — с взятием в плен. За время войны в плен попали от 3,1 миллиона до 3,7 миллиона солдат, сражавшихся за Центральные державы, и от 3,8 миллиона до 5,1 миллиона солдат Антанты и союзников (см. обсуждение цифр в 13-й главе). Общий счет потерь опять получается в пользу Центральных держав, взявших в плен на 25–28 % больше людей, чем потерявших пленными. Антанта и союзники превзошли Германию только в одном отношении — согласно имеющейся у нас статистике, ранено в результате вражеских действий у немцев было на 1,3 миллиона человек больше. Однако из всех цифр эти наименее надежны (например, Германия, в отличие от Англии, не включала легкие ранения в официальную статистику). И в любом случае ранить противника было наименее действенным способом нанесения вреда. Многие из раненых — 55 %, если говорить о британской армии^{1562}, — могли вернуться к строевой службе, если не умирали от ранений. Отчасти именно поэтому трудно подсчитать точные потери. Эти подсчеты в идеале должны учитывать, что лучше всего было убить врага, взять его в плен было немногим хуже — в чем-то, может быть, даже лучше (пленного, конечно, нужно содержать, что требует ресурсов, но его можно заставить работать), — а ранить его было наименее эффективно. В таблице 33 собраны доступные нам минимальные и максимальные показатели и сделана оценка потерь. Как видно по ней, преимущество Центральных держав превышает 10 %. Если исключить из подсчета раненых, оно возрастет до целых 44 %. Другими словами, Центральные державы полностью вывели из строя 10,3 миллиона вражеских солдат, потеряв при этом только 7,1 миллиона. Это впечатляющий результат.

Таблица 33. Оценки суммарных потерь (убитые, раненые и пленные)

источники: War Office, Statistics of the Military Effort, pp. 237, 352–357; Terraine, Smoke and the Fire, p. 44; Winter, J. Great War, p. 75.

Разумеется, простой подсчет потерь — не лучший способ измерять боевую эффективность. Майкл Говард даже называл попытки “сводить критерии военного успеха к подобным подсчетам” доведением до абсурда^{1563}. Однако как еще можно оценивать эффективность армий Первой мировой? Если считать показателем успеха отвоеванную территорию, это лишь докажет то, что известно каждому школьнику, — а именно, что в период с 1915 по 1917 год война на Западном фронте была в основном игрой с нулевой суммой.

Таблица 34. Людские резервы в Германии (1914–1918 гг.)

источник: Maier, Wargames, p. 266.

Более того, как отмечает Чарльз Майер, за время войны у англичан и их союзников никогда не получалось убивать германских солдат быстрее, чем молодежь в Германии достигала призывного возраста (см. табл. 34). Если бы исход войны действительно зависел от истощения людских резервов, она бы вовсю продолжалась еще в 1919 году — ведь у Германии должно было появиться больше 18-летних призывников, чем когда-либо начиная с 1914 года. Говоря словами Стоуна, “живая сила была, в сущности, неисчерпаемой”^{1564}.

Разумеется, на это можно было бы возразить, что стратегия истощения была успешна в относительном выражении — благодаря тому, что у генералов Антанты было намного больше людей. Грубо говоря, они могли позволить себе большие потери, чем Центральные державы, ведь значение имело не абсолютное количество погибших и пленников, а отношение их числа к общей численности живой силы. В таблице 35 сопоставляется число убитых с людскими резервами, и мы можем увидеть, что Центральные державы действительно пострадали сильнее. Они потеряли 11,5 % взрослых мужчин, в то время как другая сторона — лишь 2,7 %. Многие сказали бы, что это само по себе объясняет победу союзников. Однако данный показатель искажается из-за огромного количества неслуживших мужчин у Антанты и союзников. Фактически они мобилизовали только 5 % населения, в то время как Центральные державы — 17 %. Под вопросом остается, насколько эти незадействованные люди были бы готовы сражаться, если бы от них это потребовалось. В первую очередь это относится ко многим из территорий Британской империи, однако сколько еще мужчин могла бы мобилизовать Америка, если бы война затянулась, тоже не очень понятно. Уровень уклонения от призыва в США доходил до 11 % (в общей сложности 337 649 случаев)^{1565}. Если смотреть по первой колонке таблицы (отношение убитых к мобилизованным), разрыв сократится до разницы между 15,7 % у Центральных держав и 12 % у их противников.

Более того, если говорить о самой стратегически важной стране на этой войне — то есть о Франции, — станет очевидно, что ее потери превышали германские во всех отношениях. Франция и Германия мобилизовали приблизительно одинаковые доли своего населения, однако немцы убили больше французов, чем французы убили немцев. Что еще хуже, у французов каждый год призывного возраста достигало меньше молодых мужчин, подлежащих мобилизации, чем у более плодовитых немцев. Тем не менее французская армия не рухнула, даже несмотря на тяжелый кризис морального духа в 1917 году. Первой обрушилась российская армия, потери которой относительно общего числа мобилизованных были сравнительно невысокими, а относительно общего числа взрослых мужчин — крайне низкими. Как мы видели выше, самый высокий процент потерь после сербов и турок на этой войне был у шотландских солдат, однако шотландские части продолжали сражаться до самого конца. Следовательно, механистическое объяснение, предлагаемое сторонниками истощения, не работает. Если исходить из числа погибших, понять, как Германия и ее союзники проиграли Первую мировую, невозможно.

Наиболее тщательное исследование потерь в обеих мировых войнах провел Тревор Дюпюи. Согласно его выводам, германцы были на 20 % эффективнее британских и американских войск. Дюпюи изучил 15 битв Первой мировой и начислил каждой “очки” за “потери за день в процентах от сил, которые их нанесли”. При этом он вводил поправочные коэффициенты с учетом “заведомого оперативного преимущества, обеспечиваемого оборонительной позицией” (1,3 за “поспешную оборону”, 1,5 за “подготовленную оборону” и 1,6 “за оборону заранее укрепленных позиций”). В среднем по очкам эффективность германских сил составляла 5,51 % — или 2,61 %, если не учитывать русских пленных (для чего нет весомых причин). Для русских этот показатель составляет 1,5, а для западных союзников он еще меньше — 1,1^{1566}.

Таблица 35. Погибшие на войне в виде доли людских резервов

источник: Winter, J., Great War, p. 75.

Подробнее этот аспект можно разобрать на примере Западного фронта. Официальные цифры потерь за месяц, возможно, не самый надежный исторический источник, но все же они не настолько бесполезны, и не стоит их полностью игнорировать (как обычно поступают историки). Они ясно демонстрируют, что в период с февраля 1915-го по октябрь 1918 года — то есть за 64 месяца — было только восемь месяцев, в которые немцы не нанесли англичанам более тяжелых потерь на британском участке фронта, чем англичане немцам. Причем из этих восьми месяцев три приходятся на самый конец войны: август — октябрь 1918 года (см. график 12). Следует также отметить, что почти всю войну британская сторона теряла гораздо больше офицеров, чем германская^{1567}. График 13, где сопоставляются данные по Франции, Великобритании и Германии, показывает, что в период с августа 1914-го по июнь 1918 года не было ни одного месяца, в котором немцы убили или захватили меньше солдат противника, чем потеряли своих. Безусловно, в это время численность британской армии на Западном фронте росла, поэтому в процентах уровень потерь как среди офицеров, так и среди солдат снижался. Если объединить британские показатели с французскими и сравнить с общими германскими потерями на Западном фронте, может показаться, что боевая эффективность сил Антанты улучшалась. Однако общее количество потерь изменилось в их пользу только летом 1918 года — и это в первую очередь за счет немцев, сдавшихся в плен, а не из-за успехов союзников в уничтожении противника (см. главу 13). Если рассматривать данные по смертям на британском участке (однозначно неполные, так как многие из пропавших без вести в итоге оказались погибшими), возникает впечатление, что в конце войны после чудовищных потерь, понесенных во время весеннего наступления, соотношение убитых снова стало складываться в пользу Германии. Похоже, в августе, сентябре и октябре 1918 года немцы достигли в этом отношении превосходства над англичанами, сравнимого только со временами битвы на Сомме.

Рисунок 12. “Нетто-потери”: потери англичан минус потери немцев в британском секторе Западного фронта (1915–1918 гг.)

прим. Данные необязательно отражают положение в конкретный месяц. В ряде случаев приведены среднемесячные показатели, поэтому влияние отдельных событий на фронте малозаметно.

источник: War Office, Statistics of the British Military Effort, pp. 358–362.

Дж. Э. Б. Сили, командовавший канадской кавалерийской бригадой, в 1930 году вкратце объяснил, почему стратегия истощения была нелогична: “Некоторые идиоты со стороны союзников думали, что можно будет закончить войну на Западном фронте, перебив всех немцев. Разумеется, этот метод мог сработать только в том случае, если бы мы убивали намного больше немцев, чем они убивали наших”^{1568}. Между тем это не удавалось, даже когда в результате начатого Людендорфом наступления англичане были вынуждены защищаться. Что касается британских наступательных операций, англичане по их итогам теряли — за редкими исключениями — примерно столько же солдат, сколько и немцы, если не больше. Короче говоря, немцы достигли превосходства в боевой эффективности на ключевом театре военных действий и удерживали это превосходство в течение большей части войны. В связи с этим перспектива победы Германии, несмотря на невыгодный для Центральных держав экономический расклад, выглядела не столь фантастической.

Рисунок 13. “Нетто-потери”: безвозвратные потери англичан и французов за вычетом немецких потерь (Западный фронт, август 1914 — июль 1918 г.)

прим. Для периода с августа по октябрь 1918 года данные о германских потерях приведены лишь для британского сектора, поэтому в действительности они выше. Как правило, германская официальная статистика тридцатых годов не содержит послеиюльских данных. Вильгельм Дейст оценивает количество убитых и раненых с середины июля до 11 ноября (Deist, Military Collapse, p. 203) в 420 тысяч человек (плюс 340 тысяч пленных и пропавших без вести). Следовательно, среднемесячные потери с августа до октября составляли около 245 тысяч человек плюс 15 тысяч человек в ноябре. Заметим, что здесь не учтены американские безвозвратные потери: они пришлись в основном на этот период и в целом достигли 110 тысяч убитыми и 11 480 пленными. Если и их принять во внимание, то показатель “нетто-потерь” в конце 1918 года уменьшится.

источники: War Office, Statistics of the British Military Effort, pp. 253–265; Reichswehrministerium,Sanitдtsbericht, vol. I, pp. 140–143; Guinard et al. Inventaire, vol. I, p. 213.

Чем же объясняется такая разница как по эффективности, так и по результативности в сухопутной войне между Антантой и Центральными державами?

До сих пор наиболее популярное объяснение: военное руководство Антанты — “ослы”, а британские генералы были исключительно “мелочными, придирчивыми, закоснелыми и близорукими… из-за своего узкого образования”^{1569}. Как писал Т. Э. Лоуренс, “солдаты часто проявляли отвагу, но их командиры столь же часто растрачивали приобретенное преимущество по глупости — и даже этого не замечали”^{1570}. Ллойд Джордж также пренебрежительно отзывался о генеральских “мозгах… до отказа забитых бесполезным хламом, от части которого так и не удалось избавиться до самого конца войны” и подчеркивал, что генералы “знали о современной войне только понаслышке”^{1571}. Этого же взгляда продолжают придерживаться некоторые современные авторы, в частности Лаффин, объявивший британское командование кучкой “престарелых мясников и головотяпов”^{1572}. Впрочем, более сдержанные и академичные исследователи в последнее время уточняют свою критику. Генералы, как утверждается, плохо понимали природу окопной войны и организовывали плохо подготовленные или недостаточно поддержанные артиллерией атаки без четких целей, причем продолжали их даже тогда, когда их бесперспективность становилась очевидной. Кроме того, они стремились прорвать германские рубежи, а не нанести немцам максимальные потери, пытались продвигаться вперед, независимо от тактической ценности занимаемой территории, и не ценили позиции, подходившие для артиллерийского наблюдения. По мнению Бидуэлла и Грэма, довоенной армии не хватало полноценной доктрины и она так и не приспособила свою тактику к новой технологии войны^{1573}. Аналогичного мнения придерживается и Трэверс^{1574}.

Защитники злосчастного армейского руководства в свою очередь выдвигают ряд аргументов, объясняющих сравнительно высокие британские потери.

1. Британской армии приходилось атаковать, в то время как немцы (и турки в Галлиполи) имели возможность вести бой от обороны. Новое оружие вытеснило солдат с поля боя, загнав их в окопы и блиндажи. Используя мощь артиллерии, можно было прорвать оборону противника, однако этим успехом часто не удавалось воспользоваться. Артиллерийские снаряды так вспахивали землю, что становилось чрезвычайно трудно перетаскивать орудия вперед на новые позиции, чтобы затем под их прикрытием иметь возможность продолжить наступление. В результате атаки часто срывались, а противник при этом быстро подвозил подкрепления по железной дороге. Террейн сравнивает атакующую армию с боксером, у которого загипсована нога, — сильным, но медленным^{1575}. Так было почти везде, по словам Фуллера, “главными врагами на всех фронтах были пуля, лопата и проволока”^{1576}.

Нельзя сбрасывать со счетов и технические трудности со связью и управлением^{1577}. В 1914 году у Британских экспедиционных сил не было полноценных средств для воздушного наблюдения, аэрофотосъемки и сигнальной связи. Карты были неточными. Линии связи обрывались на передовой, так что стоило войскам продвинуться вперед, их местонахождение оказывалось неизвестным. Во время битвы можно было принимать любые меры предосторожности — например, зарывать три параллельных кабеля на трех разных маршрутах, — однако вражеские снаряды все равно обычно разрушали линии связи. Соответственно, генералам приходилось полагаться на неполную информацию, получаемую от вестовых^{1578}. Радиосвязь и сложные системы сигналов появились у военных только в 1918 году. Недоразвитость технологий связи, бесспорно, увеличивала потери атакующей стороны^{1579}. Холмс писал: “Характерные особенности Западного фронта были связаны не только с возросшей убойной силой оружия, но и с отставанием технологий связи от оружейных. Между тем оборонявшиеся опирались на собственные коммуникации. Поэтому им всегда было проще вызвать подкрепления в случае неудачи, чем атакующим, которые были растянуты по наждачной поверхности поля боя, закрепить успех”^{1580}.

2. Англичанам неоднократно приходилось переходить в наступление без должной подготовки: по необходимости поддержать союзника. БЭС не начали бы плохо подготовленное наступление в 1915 году, если бы не было (по выражению Китченера) “сомнений в том, как долго они [русские] смогут выдерживать удары Германии”^{1581}. Китченер также предупреждал кабинет, что “нельзя без серьезных и, возможно, фатальных последствий для союза отказать Жоффру в сотрудничестве, которого он ожидает”^{1582}. Как утверждал в январе 1915 года Эшер, “французы великолепны, но они не выдержат давления больше определенного”^{1583}. Очень характерно, что в марте 1915 года, когда Франция отменила наступление на хребте Вими, которое должно было совпасть с британским наступлением у Нев-Шапель, сэр Джон Френч все равно решил атаковать, чтобы доказать свою готовность “к верному и сердечному сотрудничеству”^{1584}. Аналогичным образом дату, время и место наступления на Сомме определяли французы, а не Хейг, который предпочел бы атаковать во Фландрии.

Так продолжалось и в 1917 году. Чартерис оправдывал Третью битву при Ипре тем, что французы могли “дрогнуть”, если бы британские войска были переброшены на другое направление (в Адриатику, поддержать слабеющую Италию, как хотел Ллойд Джордж)^{1585}. Британская армия не могла завладеть стратегической инициативой — то есть начать определять самостоятельно, где и когда атаковать, — до самых Мессин в июне 1917 года. Однако сама по себе независимость не помогла бы англичанам выиграть войну. Необходима была полноценная координация усилий между союзниками. Британская армия смирилась с тем, что континентальные операции требуют единства командования при французском верховенстве, только перед лицом германского наступления 1918 года^{1586}. Впрочем, даже после этого возникали определенные трудности: например, американцы под командованием Першинга не хотели объединяться с союзниками и подчиняться Петену, чем лишали себя возможности воевать под руководством более опытных командиров^{1587}.

3. Британская армия — в отличие от германской — не была предназначена для континентальной войны. В июне 1919 года Хейг вспоминал: “Мы вступили в войну неподготовленными… До самого ее конца мы отчаянно пытались наверстать упущенное”^{1588}. Например, в мирное время существовал только один корпусной штаб, что отчасти было связано с финансовыми ограничениями, а отчасти с нежеланием вводить дополнительные уровни командования между ставкой главнокомандующего и БЭС^{1589}. Алленби, приняв командование кавалерийской дивизией, обнаружил, что у него нет постоянного штабного офицера. К нему их прикомандировывали, но они не имели нужного опыта^{1590}. Таким образом, британские генералы с самого начала были вынуждены импровизировать.

Однако дальше оправдания перестают работать. Беда заключалась в том, что традиции британской регулярной армии препятствовали успешной импровизации. Командная система основывалась на повиновении вышестоящим и недоверии к подчиненным. Офицеры продвигались по службе благодаря связям, и личный конфликт мог погубить карьеру^{1591}. Все это часто имело серьезные последствия. Когда против исходного плана битвы на Сомме, предложенного Роулинсоном, выступил Хейг, Роулинсон не смог отстоять свою позицию, и в итоге восторжествовали самоубийственные идеи Хейга о прорыве. Как говорил сам Роулинсон, “неограниченное наступление — рискованный шаг, но раз этого хочет Д[углас] Х[ейг], я готов сделать все возможное в разумных пределах” [sic]^{1592}. Командующий армией не решился спорить с главнокомандующим несмотря на то, что на кону были десятки тысяч человеческих жизней^{1593}. Так это и работало — на всех уровнях. Приказы спускались сверху вниз и проходили по всей цепочке командования. В обратном направлении почти ничего не поступало. В результате офицеры, сержанты и солдаты привыкали “ждать распоряжений”. По словам Дж. М. Борна, если во время битвы германские обстрелы нарушали связь, англичан “разбивал паралич”. Вполне уместно будет описать это в терминах управлениях производством как систему линейного менеджмента, в которой отсутствовал механизм, передающий наверх мнения менеджеров среднего и низшего звена^{1594}. Отчасти именно поэтому сторонникам технократического подхода к войне было трудно преодолеть сопротивление тех, кто традиционно считал главными в военном деле моральные, а не материальные факторы^{1595}. В итоге моральному духу, храбрости и дисциплине уделялось слишком много внимания, а огневой мощи — слишком мало^{1596}.

Когда старую армию разбавили новыми людьми, это не улучшило ситуацию — скорее наоборот. Чем больше становилась армия, тем больше в ней было бюрократизма. Чартерис писал об ответственности, легшей на армию:

По мнению Мартина ван Кревельда, бюрократизировались сами методы командования: “Военный подход с полей сражения пришел на заводы и в конторы”, а “методы заводов и офисов” незаметно просочились на поля сражений^{1598}. Доминик Грэм считает, что именно из-за этих организационных тенденций БЭС в период между Нев-Шапелем и Камбре толком ничему не научились^{1599}. Генералы освоили оборону, но так и не научились правильно атаковать, скоординированно используя различные вооружения и согласовывая артиллерийский огонь и продвижение^{1600}. Никто так и не удосужился сформулировать в письменном виде простой принцип “постепенного занятия удобных огневых позиций и их эффективного использования всеми видами вооружений для нанесения потерь врагу” — разумеется, избегая сравнимых потерь с собственной стороны^{1601}.

Более того, артиллерийские орудия и танки воспринимались как вспомогательные инструменты для пехоты, а не как составные части единой системы. Классический пример, на который часто ссылаются: на принятие прототипа танка Военному ведомству потребовалось 13 месяцев, еще 7 месяцев прошло, прежде чем танки были впервые использованы в бою (в сентябре 1916 года при Флере — Курселете), и еще 14 месяцев — прежде чем они были использованы при атаке в значительном количестве. При этом все составляющие танка броня, двигатель внутреннего сгорания и гусеницы — существовали примерно с 1900 года, как и концепция боевого бронеавтомобиля. И даже когда танки появились в войсках, генералы игнорировали рекомендации по их применению^{1602}. Хейг даже после Амьена отвергал идею механизированной войны, продолжая считать ключом к победе живую силу^{1603}. Консерватизм в верхах дополнялся феноменом “преданности кокарде” на нижних уровнях, заставлявшим офицеров и солдат отождествлять себя с интересами своего батальона, а не бригады или дивизии^{1604}.

То, как британские войска использовали артиллерию, было очень показательно, ведь именно она была во многом ключевым фактором позиционной войны^{1605}. С 1914 года и до самой Соммы англичане просто уступали противнику в огневой мощи — у них не было ни достаточно мощных пушек, ни адекватного количества снарядов (особенно фугасных)^{1606}. Артиллерия использовала в первую очередь наблюдение, что означало поражение целей только в пределах видимости и препятствовало стрельбе с закрытых позиций и ведению контрбатарейного огня. Карты применялись мало. Батареи были рассредоточены, что осложняло концентрацию огня. В сентябре 1915 года англичане потеряли в битве при Лоосе около 60 тысяч человек, потому что пехота получила приказ атаковать без достаточной артиллерийской поддержки. Понимание того, что артиллерия и пехота должны координировать свои усилия, приходило постепенно.

К концу 1915 года британские артиллеристы научились вести огонь с закрытых позиций, начали использовать воздушную разведку. На фронт стало поступать все больше тяжелых орудий (особенно гаубиц и крупнокалиберных пушек). Увеличились запасы боеприпасов, что позволяло повысить плотность огня. Артподготовка централизованно контролировалась. Начались первые эксперименты с подвижным огневым валом. Однако эти успехи бледнеют на фоне характерных для наступления на Сомме ошибок. Генералы Антанты решили, что, раз артиллерия уничтожает оборонительные сооружения противника, обстрелы должны продолжаться долго. Сэр Джон Френч говорил: “При достаточном количестве зарядов можно пробить проход во вражеском рубеже”^{1607}. Или, говоря словами Петена: “Теперь позицию захватывает артиллерия, а пехота ее потом занимает”. Недостаточную точность должна была компенсировать мощность боеприпасов. При этом решение Хейга обстреливать не только первую, но и вторую линию германской обороны фактически снижало эффективность обстрела вдвое. Хуже того, боеприпасы были некачественными (до 30 % из них не взрывались), а четверть орудий износилась от чересчур интенсивного использования. Фугасных снарядов по-прежнему не хватало, зато хватало технических накладок: сострел орудий осуществлялся на глазок, топографические карты были неточными, трудности со связью осложняли ведение огня по наблюдаемой цели, а контрбатарейная работа давала слабый эффект. Вдобавок британская система организации огня была слишком негибкой^{1608}. В результате артобстрелы 1916 года не только не достигали своих разрушительных целей (Хейг недооценил германские укрепления), но и препятствовали продвижению пехоты. То же самое происходило при Аррасе в апреле 1917 года. Хотя с разрушением обороны там дело обстояло намного лучше и первоначальные успехи были намного больше, земля была так изрыта снарядами, что не получилось быстро подтянуть орудия вперед и немцы успели заткнуть брешь. Англичане так и не осознали, что время артобстрелов полезно было бы сократить, чтобы обеспечить внезапность, и жесткое соблюдение порядка ведения огня в итоге не позволило закрепить достигнутые результаты^{1609}. Мессинская битва принесла новые технические улучшения — в частности, успешный подрыв 19 минных галерей под германскими позициями и не менее успешное применение ползучего огненного вала, — но тем не менее британские потери все равно превысили германские на 2 тысячи человек. Короткий массированный артобстрел перед танковой атакой при Камбре стал еще одним шагом в правильном направлении, но, как это часто бывало, англичанам не хватило резервов, чтобы противостоять германской контратаке.

На этом фоне германская армия выглядела образцом оперативного и тактического мастерства. Михаэль Гейер считает проведенную Людендорфом в 1916 году реорганизацию германской армии поворотным моментом, воплотившим в жизнь вызванные Первой мировой изменения в военном деле. По его мнению, именно тогда на смену “испытанному методу иерархического контроля человека над человеком пришла функциональная организация силы”^{1610}. Если англичане просто встраивали новое оружие в остававшиеся неизменными концепции и по-прежнему считали главным фактором живую силу, то немцы выстраивали новую тактику вокруг новых технологий^{1611}.

Классический список германских достижений включает в себя разработку “глубоко эшелонированной обороны” (фактически эта концепция была заимствована из захваченного французского военного документа)^{1612}, разработка полковником Георгом Брухмюллером ползучего огненного вала и ураганных обстрелов^{1613} и создание специально подготовленных, мобильных и хорошо вооруженных штурмовых групп (Stosstrupps), в задачи которых входил прорыв обороны противника. Наиболее активно они использовались весной 1918 года, но появились уже в августе 1915-го^{1614}.

Послевоенных британских аналитиков — таких как Г. Ч. Уинн — более всего впечатляла глубоко эшелонированная оборона. Фактически немцы заменили большую, ведущую огонь фронтально линию мелкими группами, которые вели обстрел атакующих с флангов^{1615}. Передовая линия (основная цель для огня вражеской артиллерии) была ослаблена, но за ней начиналась зона сплошной обороны. Фактически передовая состояла из рассредоточенных аванпостов и пулеметных гнезд, а основные силы сберегались для контратаки. В 1917 году такой подход позволял успешно отражать наступления союзников^{1616}. Союзники взяли его на вооружение только в начале 1918 года и, вероятно, так до конца и не освоили. Аналогичный принцип — только применительно к атакам — лежал в основе тактики штурмовых групп. В этом случае упор также делался на действия мелких подразделений, мобильных и гибких.

Эти тактические достижения Германии были порождены особой военной культурой. По мнению Дюпюи, германская военная элита “открыла секрет институционализации военного мастерства”^{1617}. Мартин Сэмюелс также писал о специфически германской философии боя, признававшей его хаотическую сущность^{1618}. Он полагал, что это влияет на развитие командных структур. Немцы предпочитали “директивное командование” (directive command), которое было ориентировано на выполнение задач и подразумевало гибкость на всех уровнях и децентрализованное принятие решений, в то время как англичане были сторонниками “ограничительного контроля”, целенаправленно отбивавшего инициативу^{1619}. Из этого также вытекали различия в подготовке. Германская “теория хаоса” требовала высокой подготовленности, которая помогала бойцу приспосабливаться к обстоятельствам. Британский подход требовал только повиновения вышестоящим. Более того, германский офицер, начав службу, не прекращал учиться — офицерский корпус уважал заслуги и не терпел в своих рядах никчемных членов^{1620}. О том же самом писал и Гудмундссон в своей работе о тактике штурмовых подразделений, опиравшейся (по его словам) на “способность офицерского корпуса к самообразованию”^{1621}.

Перед войной критики прусского милитаризма часто утверждали, что он вбивает в солдат Kadavergehorsamkeit, “мертвецкую покорность”. Лорд Нортклифф даже довольно глупо хвастался, что у британских солдат лучше с чувством инициативы, чем у германских, благодаря британским традициям индивидуализма и командного спорта. Это утверждение крайне далеко от истины. На деле именно для британской армии с ее непрофессионализмом были характерны излишняя жесткость командной структуры и культура бездумного повиновения на уровне солдат. Когда враг выводил из строя офицеров и сержантов, это повиновение превращалось в бездумную инерцию (“Не нравится наша воронка? Если у тебя есть другая, переползай туда”[45]). Напротив, немцы подталкивали своих солдат проявлять на поле боя инициативу, признавая (вслед за Клаузевицем), что всевозможные “сбои” и плохая связь легко могут сделать бесполезным самый подробный оперативный план.

Защитники британского подхода часто подчеркивают, что “Великобритания выиграла войну” (или находилась на победившей стороне). По этой же причине большинство специалистов по германской истории неприязненно относятся к словам Фридриха Эберта, будущего первого президента Веймарской республики, о том, что германская армия была непобедима на поле боя^{1622}. Однако приведенные выше факты объясняют, почему столь многие в Германии в это поверили.

Как же в таком случае объяснить германское поражение 1918 года? Пэдди Гриффит предлагал лестный для Англии ответ на этот вопрос, утверждая, что Британские экспедиционные силы победили, потому что в итоге научились лучше воевать. К 1918 году англичане, наконец, поняли, как надо применять танки, авиацию, бронеавтомобили, кавалерию и — самое главное — как координировать действия пехоты и артиллерии. Пехота также освоила новую тактику — продвижение мелкими группами ромбом или вслед за танками — и мобильные огневые средства (ручные гранаты, минометы Стокса, винтовочные гранаты и пулеметы Льюиса)^{1623}.

Артиллерия также многому научилась. В итоге командование осознало, что для успеха атаки ее нужно поддерживать ползучим огневым валом. Активнее стали применяться данные воздушного наблюдения, топографической съемки и разведки. Минометы стали использоваться для прорыва проволочных заграждений. Стали применять заградительный пулеметный огонь. Тщательно разработанные системы огня позволяли лучше использовать все имеющееся вооружение. Научились лучше концентрировать огонь артиллерии^{1624}. К тому же генералы все-таки признали важность контрбатарейного огня и полезность дымовых снарядов для защиты пехоты. Сострел орудий, их тщательное размещение, топографическая съемка, оптическая и звуковая разведка теперь позволяли вести точный артогонь без пристрелки, которая предупреждала противника о скорой атаке. Важнее всего, что длинные неточные обстрелы сменились ураганным огнем по всей полосе обороны. Командование наконец поняло, что главная задача артиллерии — не уничтожать вражескую оборону, а нейтрализовать ее и вражеские орудия на время, достаточное для того, чтобы пехота успела продвинуться вперед. Это не только минимизировало физическое разрушение рельефа, но и возвращало британским атакам элемент неожиданности, ранее полностью отсутствовавший в большинстве случаев.

Считается, что кульминационным моментом для Англии стали триумфальные “Сто дней” в 1918 году. В ходе операций при Бомон-Амеле и Амьене англичане успешно сочетали действия пехоты, артиллерии, танков и самолетов. Некоторые военные историки считают, что это предвосхитило тактику Второй мировой. Бейли даже говорит о “рождении… современного стиля войны” и считает перемены настолько революционными, что “развитие бронетехники и авиации, а также наступление информационной эпохи их только дополнили”^{1625}. Гриффит писал о “полноценной революции в технике войны”^{1626}. То есть, на радость Террейну, “британский комплекс вооружений полностью одержал верх над врагом”^{1627}.

У этого аргумента есть одно слабое место. Дело в том, что германское отступление лета 1918 года так и не превратилось в бегство. Напротив, немцы продолжали с успехом уничтожать противника. Безусловно, в период с августа по октябрь 1918 года общий счет потерь впервые оказался не в пользу Германии — на британском участке Западного фронта погибло, пропало без вести и оказалось в плену на 123 тысячи больше немцев, чем англичан. Однако изрядную часть этих потерь составляют сдавшиеся в плен. Британская официальная статистика, при всем своем несовершенстве, демонстрирует, что англичан гибло по-прежнему больше, чем немцев, причем разница составляла до 35 тысяч человек. В этом отношении хуже всего дела у Германии обстояли не в августе 1918 года, а в апреле, когда, по британским оценкам, германские потери убитыми превысили британские примерно на 28 500 человек.

Разумеется, полностью доверять этим цифрам не следует: многие из “пропавших без вести” в решающие месяцы 1918 года на самом деле погибли. Однако, судя по всему, дело было, действительно, не в возросшем умении союзников убивать, а в неожиданно возросшей готовности немцев сдаваться. Как будет показано в следующих двух главах, упадок морального духа германских солдат необязательно увязывать с описанными выше достижениями британской тактики. Как минимум, вполне возможно, что он возник по сугубо внутренним причинам. То же самое можно сказать и о поражении Австро-Венгрии при Монте-Граппа и на Пьяве. С 26 октября по 3 ноября итальянцы взяли в плен 500 тысяч человек, хотя убили только 30 тысяч^{1628}. Неужели Армандо Диас внес какие-то революционные изменения в итальянскую тактику? Вероятнее, причина все-таки заключалась в упадке морального духа в австро-венгерской армии — точнее, в том, что никто, кроме немцев, не был готов сражаться за умирающую империю Габсбургов.

Более подробные исследования демонстрируют, насколько неоднозначными были военные успехи союзников. Роулинг в своей работе о Канадском корпусе пишет, что, как и следовало ожидать, наибольшие относительные потери он понес при Ипре в 1915 году и при Сомме в 1916 году — другими словами, в наихудший с точки зрения тактики период войны. Однако нельзя сказать, что впоследствии ситуация намного улучшилась. Потери на хребте Вими в 1917 году составляли 16 %, во время Третьей битвы при Ипре — 20 %, при Амьене — 13 %, при Аррасе — 15 %, а при Северном канале — 20 %, в точности как при Ипре^{1629}.

Еще очевиднее, насколько тяжелые потери несли союзники в 1918 году, видно на примере Американских экспедиционных сил (AEF). Они стали важной частью сил союзников, но опыта не хватало, и они не смогли воспользоваться плодами предполагаемой тактической революции. В свое время часто утверждалось (и кое-кто в это до сих пор верит), что “войну выиграли американцы”. На деле AEF несли непропорционально большие потери — в основном потому, что Першинг по-прежнему верил во фронтальные атаки, считал британскую и французскую тактику слишком осторожной и настаивал на сохранении огромных и неуклюжих дивизий. Действия 1-й американской армии при штурме линии Гинденбурга (точнее, позиции “Кримхильда”) в сентябре — октябре 1918 года были старомодными и неэффективными. Только на последней неделе октября германская оборона, наконец, была прорвана. Этому предшествовала череда фронтальных атак, стоившая AEF около 100 тысяч жизней (многие американцы гибли от газа, в то время как солдаты прочих армий успели более или менее научиться справляться с газовыми атаками). Траск предполагает, что “самой важной функцией AEF” было просто “прибыть во Францию”. Главная польза от них, по его мнению, заключалась в том, чтобы высвободить англичан и французов с тихих участков фронта и заодно убедить немцев в неистощимости живой силы у союзников^{1630}. Если германские солдаты стали сдаваться именно из-за этого, это затруднительно назвать триумфом новой тактики.

К концу октября 1918 года продвижение союзников замедлилось. При приближении к Heimat[46] к германским солдатам вернулась решимость. Остин Чемберлен спрашивал у жены: “Сколько еще людей мы потеряем через год?”^{1631} Хейг тоже с нетерпением ждал прекращения огня. Еще 19 октября он заявил Генри Вильсону: “17 октября наша атака столкнулась с серьезным сопротивлением и… враг не был готов к безоговорочной капитуляции. В таком случае прекращения огня не будет и война продлится еще год”^{1632}. Как вспоминал Ллойд Джордж, “военные не рекомендовали нам ожидать скорого прекращения войны. Поэтому все наши планы и подготовительные меры… предполагали… что война закончится не раньше 1919 года”^{1633}.

Если войну завершило не тактическое превосходство союзников, значит, причину следует искать в кризисе германского морального духа, который только частично был связан с военной мощью противника. Необходимо учитывать, что немцы, продолжавшие сражаться, по-прежнему убивали противников с большим успехом, чем противники убивали их. Войну закончили те немцы, которые предпочли сдаться, дезертировать, уклониться от призыва или объявить забастовку. Бесспорно, возросшая мощь противника повлияла на это, и, безусловно, 8 августа под Амьеном германская армия потерпела “величайшее поражение с начала войны”^{1634}. Однако хуже всего было то, что германское Верховное командование признало поражение. 10 августа Людендорф подал в отставку, заявив кайзеру, что “боевой дух некоторых дивизий оставляет желать много лучшего”. Вильгельм II не принял отставку Людендорфа, но заявил ему с нехарактерным для себя реализмом: “Я вижу, что пора подводить баланс: мы на грани банкротства. Эту войну пора заканчивать”^{1635}. Через три дня Людендорф

Если так смотрели на происходящее как фактический, так и официальный правители Германии, неудивительно, что солдаты тоже начали сдаваться или избегать боев другими способами. Официально рейхстаг и германский народ были уведомлены о том, что верховное командование хочет прекращения огня, только 2 октября. Однако, несомненно, многие простые солдаты уже месяцем ранее чувствовали, что их лидеры считают войну проигранной.

При этом сейчас вполне очевидно, что усталый и больной Людендорф слишком драматизировал ситуацию. Для Германии война началась с нервного срыва Мольтке (младшего), а закончилась нервным срывом Людендорфа. После провала своих наступательных операций Людендорф был совершенно измотан. Именно в таком состоянии он решил, что армия просто развалится, если он не добьется перемирия, хотя вполне вероятно, что как раз его стремление к перемирию и развалило армию. Хейг полагал, что немцы вполне могут “отступить к своим границам и их удержать”^{1637}. Так же считал и Джулиан Бикерстет, опытный военный священник, много времени проведший на передовой. 7 ноября (в день, когда было подписано перемирие) он записал в своем дневнике:

Роковой удар Германии нанес сам Людендорф, причем в лицо, а не в спину. Говоря словами Эрнста Юнгера, имевшего, впрочем, в виду нечто совсем другое (речь у него шла о битве при Лангемарке), “немец встретился с превосходящей силой — с самим собой”^{1639}.

Если бы в ноябре 1918 года союзники одержали настоящую победу, британские, французские и американские солдаты прошли бы торжественным маршем по Унтер-ден-Линден. Именно этого в конечном итоге хотели Першинг, Пуанкаре и многие другие. Не получилось так в основном потому, что Хейг, Петен и Фош сомневались, что у них хватит для этого сил. Союзники, конечно, разбили болгар, австро-венгров и турок, однако не смогли полностью разбить немцев. Поэтому в Берлин вошли только германские солдаты — мрачные, но сохранившие строй.

31 мая 1918 года Джон Дюкейн, возглавлявший британскую миссию при штабе Фоша, высказал Морису Хэнки свои опасения.

Это не было пророчеством пессимиста-одиночки. Спустя пять дней Морис Хэнки, Генри Вильсон и лорд Милнер встретились на Даунинг-стрит, 10, чтобы обсудить “предполагаемую эвакуацию Ипра и Дюнкерка” и “возможность полного вывода армии из Франции, если французы не выдержат”. Еще 31 июля Милнер был уверен, что “мы никогда не расколотим бошей”^{1641}.

Эти пессимистичные прогнозы не оправдались, однако они свидетельствуют о том, что победа Германии в Первой мировой не казалась чем-то невероятным. В 1915 году Центральные державы разбили Сербию, в 1916 году — Румынию, в 1917 году — Россию. Италию они тоже едва не разгромили. На этом фоне поражение Франции и Англии выглядело в 1918 году вполне возможным. Ведь в мае немцы находились в сорока милях от Парижа. Причем такого результата они достигли при сильном отставании по экономическим ресурсам — только за счет тактического мастерства германской армии.

В свете этого имеет смысл вернуться к традиционной критике германской стратегии и задаться еще одним вопросом из области альтернативной истории: существовали ли другие стратегии, которые Германия могла бы избрать после начала войны и которые могли принести ей победу? Рассмотрим некоторые очевидные варианты.

Некоторые историки полагают, что старый план Ostaufmarsch (“Восточного развертывания”), предполагавший, что в 1914 году следовало сфокусироваться на разгроме России, был лучше плана Шлиффена. Однако на это можно ответить, что план Шлиффена не был рассчитан на выигрыш блицкрига, а лишь должен был обеспечить Германии наиболее удобные для обороны позиции в расчете на долгую войну^{1642}. В этом смысле он был относительно успешным. Следует также учесть, что немцы за первые месяцы войны успели убить огромное количество французов. В мировой истории было не так уж много армий, которые продолжали существовать, понеся за несколько недель такие потери.

Убедительнее выглядит идея о том, что Фалькенгайну не следовало наступать под Верденом и что на западе следовало только удерживать позиции, чтобы сконцентрировать силы на разгроме России. Однако после того как англичане и французы увеличили производство орудий и боеприпасов, оборона стала уносить немногим меньше жизней, чем наступление. Далеко не очевидно, что немцам имело смысл спокойно сидеть и ждать, пока англичане и французы пойдут в самоубийственную атаку. Историки, высмеивающие довоенный “культ наступления”, не учитывают, что оборона — как показал опыт немцев на Сомме — деморализует сильнее, чем наступление, а по количеству убитых и раненых обходится почти так же дорого^{1643}. И как бы то ни было, победа над Россией в 1917–1918 годах создала почти столько же трудностей, сколько устранила. Чтобы максимально сконцентрировать силы на западе, немцам следовало устоять перед искушением, которому они уступили в 1918 году, и не начинать широкомасштабную экспансию в Восточной Европе.

Аналогично аргументы против неограниченной подводной войны не учитывают, что без нее Англия могла бы импортировать через Атлантику еще больше товаров и боеприпасов. Неограниченную подводную войну можно однозначно признать ошибкой только в том случае, если будет доказано, что Германия не могла победить до того, как во Францию прибыло достаточное количество американских войск, чтобы гарантировать союзникам победу.

Таким образом, остается ключевой вопрос: следовало ли Людендорфу в 1918 году отказаться от соблазнительной идеи начать наступление? В ретроспективе легко доказать, что следовало. Однако Людендорф тоже был прав в своем диагнозе, когда 11 ноября 1918 года заявил: “Общая обстановка требует нанести удар как можно раньше — если получится, то в конце февраля или в начале марта. Мы должны разбить англичан до того, как американцы бросят на чашу весов крупные силы”^{1644}. В марте 1918 года во Франции было всего 287 тысяч американцев, и из них на передовой находились только три дивизии. К ноябрю 1918 года их силы уже насчитывали 1 944 тысячи человек. С другой стороны, французская армия, в июле 1916 года насчитывавшая 2 234 тысячи человек, сократилась к октябрю 1918 года до 1 668 тысяч, хотя немцы тоже были не на пике своей мощи. Несомненно, Людендорф ошибся, решив атаковать в южном направлении, чтобы разделить англичан и французов. Возможно, два сходящихся наступления на Фландрию и Перонну сработали бы лучше. Однако настоящие ошибки он совершил уже после того, как 5 апреля понял, что не сумеет полностью сломить сопротивление противника.

Германии тогда стоило отказаться от Бельгии ради мирных переговоров и не предпринимать пробных наступлений^{1645}. Когда же эти наступления ожидаемым образом провалились, Людендорфу не следовало так поспешно добиваться перемирия. Вместо того чтобы атаковать французов 15 июля под Реймсом, немцам нужно было отступать к линии Гинденбурга^{1646}.

Наконец, ошибкой было принимать “Четырнадцать пунктов” Вудро Вильсона, что Германия фактически сделала, обратившись к нему, чтобы начать переговоры о прекращении огня. Моральный дух и в стране, и на фронте, несомненно, укрепила бы информация о том, что французские военные, промышленники и радикальные националисты неоднократно призывали объявить одной из целей войны если не полное расчленение рейха, то отделение от Германии левого берега Рейна. Это не было тайной: такие предложения появлялись на страницах правой прессы — и в Echo de Paris, и в Action Française. Скажем, в последней в конце 1916 года вышла целая серия статей Шарля Морраса с призывами к полной ликвидации Германской империи. Примерно так же выглядел и план, подготовленный в 1916 году для Жоффра полковником Генерального штаба Дюпоном. Он предусматривал не только возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии, но и аннексию Саарского угольного бассейна, а заодно и двух кусков территории Бадена (Келя и Гермерсхайма), отчуждение Рейнской области и превращение ее в сателлит Франции (или группу сателлитов), расширение территории Бельгии, которая должна была сменить нейтральный статус на зависимость от Франции, расчленение Пруссии и раздел рейха на девять небольших стран. Австро-Венгрия тоже должна была быть разделена. Даже минимальная программа, принятая в октябре 1916 года правительством Аристида Бриана, предусматривала отделение и нейтрализацию Рейнской области^{1647}. Ради предотвращения всего этого, без сомнения, готовы были бы воевать многие из германских солдат. Однако сражаться, пока их лидеры торговались за перемирие, они не захотели.

Бертран Рассел однажды сказал, что смысл военной экономики в том, чтобы обеспечить “максимальные жертвы при минимальных затратах”. Если руководствоваться этим критерием, снова возникает искушение объявить Центральные державы победителями.

Чтобы оценить, насколько лучше они вели войну, необходимо принимать во внимание не только боевую эффективность, но и экономическую. В главе 9 мы, как это принято в экономической истории, рассматривали военные экономики в отрыве от массового разрушения как такого. Разумеется, это не совсем правильно. Как подчеркивал Рассел, главная цель экономической деятельности в военное время — уничтожать врага. Соответственно, оценивая ее эффективность, мы должны это учитывать, точно так же как при оценке эффективности военных действий необходимо учитывать экономический аспект. Следовательно, нам необходимо обратиться к вопросу о финансировании войны.

Как мы уже видели, несмотря на периодические попытки по принудительному распределению ресурсов, большинство стран даже в конце войны по-прежнему в основном опирались на рыночные механизмы, в особо вопиющих случаях прибегая к ценовому регулированию. Ни одно из государств не вело себя подобно Советскому Союзу во Второй мировой — так, будто сырье, заводы и люди были его собственностью. За все нужно было платить. Это означало, что финансы были не менее важны для мобилизации экономики, чем бюрократические и полубюрократические механизмы распределения ресурсов, о которых шла речь в главе 9.

До 1914 года многие считали войну между великими европейскими державами невозможной, потому что ее начало могло привести к финансовому коллапсу. Когда война все же началась, ее непосредственные экономические последствия, казалось бы, подтвердили эти прогнозы (см. главу 9). 10 августа 1914 года Кейнс с азартом доказывал Беатрисе Вебб, что

Подобное легкомыслие в 1914 году было в моде в Лондоне. Асквит заверял Джорджа Бута, что война закончится “за несколько месяцев”^{1649}. Арчибальд Мюррей, возглавлявший штаб Британских экспедиционных сил, говорил Эшеру, что война продлится “три месяца, если все будет хорошо, и, может быть, шесть месяцев, если дела пойдут неидеальным образом. По его мнению, дольше будет невозможно прокормить армию и население, а финансовое бремя станет таким, что Европа его не сможет вынести”^{1650}. Такое впечатление, что настольными книгами у этих людей были труды Блиоха и Энджелла.

Разумеется, финансовый кризис, наступивший в августе 1914 года, не отменил Первую мировую. Умный американский дипломат по имени Льюис Айнстайн предвидел это еще в январе 1913 года. В своей статье под заголовком “Англо-германское соперничество и Соединенные Штаты”, вышедшей в National Review, он справедливо предполагал, что финансовый коллапс не остановит войну:

Айнстайн попал в точку. Китченер в августе 1914 года говорил о том же самом, что нервировало его сравнительно беспечно настроенных коллег. Военный конфликт, предупреждал он Эшера, может продлиться “не менее двух-трех лет”, потому что “до сих пор финансовые затруднения никогда не останавливали уже начавшуюся войну”^{1652}. Конечно, связанные с войной расходы в номинальном выражении были беспрецедентно велики. Однако европейские налогоплательщики и — что еще важнее — международные рынки капитала и кредитов все равно оказались способны выдержать целых три года бойни, пока, наконец, не наступил предсказанный Блиохом крах.

Однако наступил ли он для Германии, как это часто утверждается? Разумеется, историки экономики зачастую изображают германские финансы военного времени в не самом лестном свете, подчеркивая “заоблачную” инфляцию^{1653}. Правительство они винят в том, что оно недостаточно сильно повышало прямые налоги и слишком полагалось на способствующие инфляции формы заимствования^{1654}. Даже Тео Балдерстон в своей блестящей работе, посвященной сравнению британских и германских финансов, обсуждает неспособность Германии контролировать инфляцию. При этом он убедительно доказывает, что доля государственных расходов военного времени, которые Германия покрывала за счет налогов, на деле была немногим меньше, чем у Великобритании. Слабость Германии он видит в другом, не столь очевидном обстоятельстве. По его мнению, способность германских финансовых рынков обеспечивать правительство краткосрочными займами была относительно невысока. В результате денежная масса в Германии нарастала намного быстрее, чем в Великобритании^{1655}. Наличие избыточной денежной массы постоянно пытаются увязать с предполагаемой неэффективностью германской администрации, о которой говорилось в предыдущей главе. Подавленная инфляция, сдерживавшаяся только контролем над ценами, привела к появлению черного рынка. Как утверждается, это усугубило и без того существовавшую проблему с распределением ресурсов и отрицательно сказалось на германской экономике в целом.

По этой версии, история германских финансов во время войны выглядит прискорбно. Война оказалась дороже, чем полагали даже самые убежденные пессимисты. С учетом муниципальных и социальных расходов расходы на общественные и государственные нужды, составлявшие до войны 18 % от чистого национального продукта, в 1917 году доросли до 76 %^{1656}. Только часть этих расходов покрывалась налогами^{1657}. Правительство не могло повысить прямое налогообложение, что свидетельствовало о политической мощи бизнеса — ведь именно он (и особенно его промышленность) больше всего зарабатывал на войне. Характерно, насколько активно предприниматели сопротивлялись введению в июне 1916 года налога с оборота (Umsatzsteuer) с фиксированной ставкой, взимавшегося с любой предпринимательской деятельности. В итоге большая часть расходов покрывалась займами. А так как возможности Германии привлекать средства из-за рубежа были крайне ограничены, основная часть этого бремени легла на германский рынок капитала. Однако дефицит государственного сектора продолжал нарастать, и в конце концов объем долга превысил готовность общества предоставлять правительству долгосрочные займы. К ноябрю 1918 года текущая задолженность рейха достигла 51,2 миллиарда марок, что составляло 34 % от его совокупной задолженности^{1658}. Высокий уровень государственного заимствования, в свою очередь, привел к быстрому росту денежной массы. Рейхсбанк 31 июля 1914 года незаконно приостановил расчеты наличными. Постановление от 4 августа модифицировало резервное правило Рейхсбанка, что дало возможность наращивать денежную массу практически неограниченно^{1659}. После этого количество наличных в обращении стало расти в среднем по 38 % в год^{1660}. Это, в свою очередь, приводило к инфляции, хотя, благодаря контролю над ценами, она была меньше, чем можно было ожидать^{1661}. При этом ценовой контроль деформировал рынок, создавая искусственные ценовые разрывы^{1662}, приводя к развитию черного рынка товаров, пользовавшихся спросом, и усиливая дефицит на официальном рынке^{1663}. Этот растущий навес из нереализованной покупательной способности разрушал экономическую эффективность, подталкивая Германию к внутреннему коллапсу и поражению.

Оборотная сторона этого подхода предполагает, что победу Англии обеспечило именно британское превосходство в финансовой сфере. Разумеется, так считал Ллойд Джордж. Будучи в начале войны министром финансов, он столкнулся с чудовищной паникой, когда, как мы видели, акцептные дома едва не рухнули, а расчетные банки попытались заставить Банк Англии полностью отменить конвертируемость в золото (что позволило бы им предоставлять клиентам ликвидность по ставке ниже ставки банка). Решение ввести мораторий и продленные банковские каникулы спасло акцептные дома, однако, несмотря на все призывы расчетных банков, Казначейство и Банк Англии предпочли сохранить сложившуюся после 1844 года ситуацию и всеми силами избегать отказа от конвертируемости. В итоге был достигнут компромисс — конвертируемость сохранилась, но банк снизил ставку еще на один процентный пункт. Еще спустя неделю акцептный рынок с облегчением встретил решение Банка об учете векселей, акцептованных до 4 августа по новой, сниженной ставке. Это был успех, который стал для Ллойд Джорджа гигантским поводом для гордости.

Как и в 1909 году, когда Сити обещал, что принятие народного бюджета приведет к экономическому краху, Ллойд Джордж снова сумел одержать верх над банкирами. Это взрастило в нем невероятное самомнение, очень заметное в той знаменитой речи, которую он через несколько недель произнес в Куинс-Холле: “Есть ли у вас с собой пятифунтовые банкноты? (Смех и аплодисменты.) …Если их поджечь, они сгорят, ведь это просто клочки бумаг… Из чего они сделаны? Из тряпок… Чего они стоят? За ними весь кредит Британской империи! (Громкие аплодисменты.)”^{1664} Предполагалось, что весь кредит империи должен гарантировать победу. “Я думаю, — заявил Ллойд Джордж в том же сентябре другой аудитории, — что деньги будут значить намного больше, чем мы можем сейчас представить”^{1665}. Даже Кейнс, который потом станет в этом вопросе одним из главных пессимистов, в начале войны испытывал такой же оптимизм. В январе 1915 года он заверял своих друзей Леонарда и Вирджинию Вульф: “Мы обречены победить, причем с блеском, раз уж мы в последний момент приложили к решению этой проблемы весь наш разум, — он имел в виду свой разум, — и все наши богатства”^{1666}.

Тут мы сталкиваемся с хорошо знакомой нам проблемой. Если германские финансы были в таком скверном состоянии, почему же державы Антанты так долго не могли выиграть эту войну, даже при поддержке великолепной британской финансовой системы?

Самым поразительным в Первой мировой войне в ее финансовом аспекте было то, что выиграть ее стоило примерно вдвое дороже, чем проиграть. Исследователи неоднократно пытались подсчитать, сколько война стоила воюющим сторонам в долларовом выражении. Так, по одной из версий, совокупные “военные расходы” (то есть превышение государственных расходов над довоенной “нормой”) у союзников — Франции, Великобритании, Британской империи, Италии, России, Соединенных Штатов, Бельгии, Греции, Японии, Португалии, Румынии и Сербии — составляли 147 миллиардов долларов, а у Центральных держав — Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии — 61,5 миллиарда долларов^{1667}. Согласно другой оценке, речь идет о 140 и 83 миллиардах долларов^{1668}. Мои собственные грубые подсчеты, приведенные в таблице 36, показывают, что этот порядок сумм приблизительно соответствует действительности: Великобритания потратила на войну 45 миллиардов долларов, что примерно в полтора раза больше, чем потратила Германия (32 миллиарда долларов)^{1669}.

Таблица 36. Государственные расходы в 1914–1918 гг. (млн долл.)

прим. При подсчетах касательно России учтены: за 1914 год — данные за пять последних месяцев, за 1917 год — за восемь месяцев. В случае Италии и США расчеты сделаны исходя из того, что финансовый год заканчивается 30 июня, в остальных случаях — 31 марта. Суммы исчислены исходя из соответствующего среднего обменного курс доллара.

источники: Balderston, War Finance, p. 225; Bankers Trust Company, French Public Finance, pp. 119–123; Apostol, Bernatzky and Michelson, Russian Public Finance, p. 217.

Германия привлекала необходимые ей огромные суммы в основном за счет займов, однако в этом она не отличалась от других воюющих сторон. Как демонстрирует Балдерстон, если прибавить к бюджету рейха бюджеты земель — что необходимо делать при сравнении Германии с нефедеративными странами вроде Великобритании, Франции и России, — расхождения, на которые ссылаются Кнаус и его единомышленники, заметно уменьшаются^{1670}. Германия во время войны покрывала налогами только 16–18 % расходов, однако в этом смысле она ненамного уступала Англии (23–26 %). Британская налоговая политика также не была заметно прогрессивнее германской: реальная ставка подоходного налога во время войны росла примерно одинаково для высоких и средних доходов, а налог на сверхприбыль в Британии платили только предприятия (в Германии он взимался и с физических лиц)^{1671}. В среднем прямыми налогами покрывались 13,9 % германских расходов военного времени. В Англии этот показатель составлял 18,2 % — разница не такая уж большая^{1672}. Более того, на фоне французской, итальянской и российской налоговой политики германская выглядит вполне прилично. В Пруссии, как и в большинстве крупных германских земель, подоходный налог взимался еще до войны, а во Франции закон о нем был принят накануне войны, но до 1916 года он не взимался, да и потом приносил в казну относительно мало^{1673}. Французский налог на военную прибыль также был сравнительно легким, и его было нетрудно избежать^{1674}. В среднем французы покрывали прямыми налогами всего 3,7 % от совокупных расходов военного времени, то есть уступали по этому показателю даже итальянцам (5,7 %)^{1675}. Аналогично иллюзорный характер германского угольного налога 1917 года (большая часть которого фактически выплачивалась из чрезвычайного бюджета рейха) выглядел мелочью по сравнению с хаосом в российских налогах военного времени. Как мы видели, одним из главных источников дохода для царского режима была винная монополия, однако на время войны правительство запретило торговлю спиртным. В результате денег стало меньше, но население меньше пить не начало. Подоходный налог и налог на сверхприбыль, введенные в 1916 году, принесли в общей сложности 186 миллионов рублей: “сумму, которой не хватило бы и на неделю войны”^{1676}. Короче говоря, огромный бюджетный дефицит был обычным делом для всех воюющих сторон, что приводило к росту их национального долга (см. табл. 37).

Таблица 37. Дефицит государственного бюджета некоторых стран в виде доли их расходов, 1914–1918 гг. (%)

источники: Eichengreen, Golden Fetters, p. 75; Mitchell, European Historical Statistics, pp. 376–380, Morgan, E. Studies in British Financial Policies, p. 41; Apostol, Bernatzky and Michelson, Russian Public Finance, p. 220.

При этом поражает не тот факт, что германский дефицит был немного выше по сравнению с тратами держав Антанты, а то, насколько больше державам Антанты приходилось занимать в абсолютных цифрах. Таблица 38 демонстрирует, что в номинальном выражении французский национальный долг увеличился между 1914 и 1918 годами впятеро, германский (с учетом как долга рейха, так и долгов земель) — в 8 раз, а британский — в 11 раз. У Италии национальный долг вырос в 5 раз, а у Соединенных Штатов — в 12 раз. В период с августа 1914 года по октябрь 1917 года российский долг вырос вчетверо^{1677}. Впрочем, этим цифрам не стоит безоглядно доверять — отчасти потому, что некоторые страны (например, США) начали войну с относительно небольшим долгом, а отчасти потому, что некоторые долги были номинированы в относительно слабых валютах. Поэтому внизу таблицы я пересчитал увеличение национального долга к концу войны в долларовом выражении. Это показывает, что реальный рост национального долга у Германии был в два с лишним раза меньше, чем у Британии.

Таблица 38. Государственный долг некоторых стран (млн единиц национальной валюты) в 1914–1919 гг.

прим. Французские показатели приведены на 1 января каждого года, германские и английские — на 31 марта, итальянские и американские — на 30 июня. Долларовый эквивалент рассчитан исходя из соответствующих ежемесячных курсов.

Источники: Balderston, War Finance, p. 227; Schremmer, Taxation and Public Finance, p. 470; Bankers Trust Company, French Public Finance, p. 139.

Соответственно, все участвовавшие в войне державы сильно зависели от готовности своих граждан одалживать им деньги на ведение войны, покупая облигации военного займа. Как мы видели, поддержание этой готовности было одной из главных задач военной пропаганды. У германского плаката, обсуждавшегося в главе 8, были свои аналоги в каждой из воюющих стран. Достаточно вспомнить титры из британского военного фильма “За империю!” — они очень показательны:

Каждый дредноут стоит два миллиона фунтов, но мы должны победить — несмотря ни на какие затраты.

Нужны три вещи — деньги, люди, боеприпасы.

Есть только два варианта: отдать свои деньги или отдать свою кровь.

Плевать на издержки, мы должны выиграть эту войну^{1678}.

Министр финансов США Уильям Гиббс Макэду, как известно, провозгласил в 1917 году: “Человек, который не может одолжить своему правительству 1,25 доллара под 4 % [годовых], не имеет права быть американским гражданином”^{1679}. При этом большой разницы между облигациями военного займа в разных странах не было. В Великобритании “Военных займов” было три — в 1914, 1915 и 1917 годах, плюс “Заем победы” в 1919 году^{1680}. Во Франции было четыре “Займа национальной обороны”^{1681}. В России при царе было размещено шесть выпусков облигаций военного займа, а Временное правительство дополнительно провело “Заем свободы”^{1682}. США, агитируя своих граждан вкладывать средства в облигации, использовали то же название. Германия провела девять займов — больше, чем страны Антанты, — но это не означает, что ее займы были намного менее успешными^{1683}. В каждой из стран по мере хода войны вкладчиков приходилось соблазнять небольшим повышением доходности — особенно если дела на фронте шли плохо: в качестве примера приведем спад подписки на облигации во Франции в конце 1917 года^{1684}. Германская система, дававшая возможность использовать облигации военного займа как обеспечение для займов в государственных ссудных кассах (Darlehnskassen), что мешало облигациям абсорбировать ликвидность, имела точный аналог в России^{1685}. Примерно то же происходило и во Франции^{1686}.

В том факте, что Германия покрывала долгосрочными облигациями только небольшую часть заимствований, также нет ничего необычного. В период с марта 1915 года по март 1918 года 32 % германских обязательств составляли текущие (краткосрочные) обязательства. Для Англии этот показатель составлял 18 %^{1687}. Как доказывает Балдерстон, это отражает структурную разницу между финансовыми рынками Берлина и Лондона. Однако стоит также учитывать, что британское Казначейство активно выпускало среднесрочные бумаги. В декабре 1919 года примерно 31 % британского национального долга составляли облигации, подлежавшие погашению в срок от одного года до девяти лет^{1688}. Заметим, что, по сравнению с Францией, германские власти вполне успешно продавали свои долгосрочные облигации. Из французских заимствований военного времени только 19 % приходились на долю продаж долгосрочных rentes. Вероятно, причина заключалась в том, что долгосрочный долг Франции еще до войны был сравнительно велик^{1689}. В среднем 37 % французского долга военного времени были краткосрочными долгами (в Германии доля краткосрочных заимствований составляла 32 %). К марту 1919 года краткосрочный долг Франции был больше в относительном выражении, чем у Германии (в общей сложности 44 и 42 % соответственно). Россия также зависела от краткосрочных займов больше, чем Германия: к 23 октября 1917 года около 48 % ее совокупного долга составляли краткосрочные казначейские билеты^{1690}. Более или менее покрывать свой дефицит военного времени с помощью долгосрочных облигаций удавалось только Соединенным Штатам^{1691}.

Часто полагают, что внешние займы решающим образом сказались на исходе Первой мировой войны. Отчасти это связано с пафосом, который нагнетался вокруг британских финансовых переговоров с Соединенными Штатами, особенно между ноябрем 1916 года и апрелем 1917 года. В результате некоторые авторы начали явно переоценивать важность американских денег для военных усилий союзников^{1692}. Эта переоценка восходит к Джону Мейнарду Кейнсу, ставшему во время войны одним из самых влиятельных советников британского Казначейства. Кейнс, как мы отмечали выше, исходно с оптимизмом смотрел на военные перспективы Англии. Однако его настрой быстро изменился, не в последнюю очередь из-за давления со стороны его друзей из Блумсберийского кружка, намного хуже относившихся к войне. Хотя успехи в Казначействе льстили его самолюбию, сама война сделала Кейнса глубоко несчастным. Даже его личная жизнь разладилась — возможно, потому, что все молодые люди, к которым он питал страсть и которых привык находить в Лондоне, оказались в армии^{1693}. В сентябре 1915 года Кейнс, только восемь месяцев назад предсказывавший “развал” германских финансов, начал предупреждать о катастрофе, которая последует, если к следующему апрелю не будет заключен мир. “Дальнейшие расходы быстро станут для нас неподъемными”, — утверждал он. Когда никакой катастрофы не последовало, несмотря на пугающие угрозы запретить кредитование, к которым Вильсон прибег после появления черного списка американских компаний, торгующих с Центральными державами^{1694}, Кейнс перенес ее сроки на будущее. В конце 1916 года он предупредил министра финансов Реджинальда Маккенну в служебной записке, что “к следующему июню или еще раньше президент Американской республики сможет, если захочет, диктовать нам свои условия”^{1695}.

Бесспорно, в конце 1916 года имелись некоторые основания для тревоги — не в последнюю очередь из-за недовольства германофилов в Совете управляющих Федеральной резервной системы тем, как Англия финансировала свою растущую задолженность перед Америкой, что привело к “предупреждению” американским инвесторам не вкладывать средства в британские казначейские билеты^{1696}. Однако, помимо этого, Кейнс, объявивший себя противником войны, был заинтересован в поддержке усилий Вудро Вильсона по завершению войны мирными переговорами. А как отметил 28 ноября Эдуард Грей, финансовое давление явно было одним из способов этого добиться^{1697}. В феврале 1917 года — после того как Банк Англии едва не истощил свой золотой резерв — Кейнс предпринял очередную попытку, заявив, что Англии хватит ресурсов только на четыре недели военных действий. Он не опустил рук даже после вступления американцев в войну. 20 июля он подготовил записку для Бонара Лоу, в которой предупреждал, что “вся финансовая структура нашего союза рухнет — причем это дело не месяцев, а дней”^{1698}. На следующий день сам Вильсон заявил, что Англия и Франция вскоре “будут в наших руках в финансовом отношении”^{1699}.

Разумеется, Англии было полезно иметь возможность закупать в Соединенных Штатах необходимые для ведения войны товары по завышенному курсу, который поддерживался привлеченными на Уолл-стрит кредитами. Если бы фунт упал намного ниже 4,7 доллара, Англии было бы неудобно — не говоря о том, что это вызвало бы инфляцию^{1700}. Однако идея о том, что ослабление фунта, который в течение большей части войны удерживался примерно на уровне 4,76 доллара (на 2 % ниже номинала), было бы так фатально для британских военных усилий, как доказывал Кейнс, выглядит явным преувеличением. Не стоит забывать, что, хотя Англия во время войны заняла в США более 5 миллиардов долларов, войну она закончила не чистым должником, а чистым кредитором. В марте 1919 года внешний долг Великобритании — в первую очередь перед США — составлял в общей сложности 1 миллиард 365 миллионов фунтов. При этом союзники, доминионы и колонии были должны ей 1 миллиард 841 миллион фунтов, что означало почти полмиллиарда в чистом остатке^{1701}. Фактически Англия использовала свой хороший кредитный рейтинг (изначально основанный на большом количестве долларовых активов у британских подданных), чтобы занимать в Нью-Йорке деньги, а потом ссужать их своим менее кредитоспособным союзникам. Франция тоже занимала у Англии и США, чтобы потом ссужать Россию и другие страны^{1702}. Не стоит также полагать, что Центральные державы были каким-то образом “полностью отсечены” от международного рынка капитала волей банка J. P. Morgan^{1703}. По одной из оценок, из 2 миллиардов 160 миллионов долларов, которые США ссудили воюющим сторонам до апреля 1917 года, 35 миллионов ушли Центральным державам^{1704}. К тому же с точки зрения ведения войны важнее было не то, сколько облигаций военного займа удастся продать на Уолл-стрит, а то, насколько большой дефицит торгового баланса удастся покрыть — любыми средствами. В этом отношении немцы справлялись неожиданно хорошо, несмотря на трудности, порожденные блокадой. Постоянный приток финансов извне, безусловно, помогал Англии и Франции тратить на войну больше, чем Германия и Австро-Венгрия. Тот факт, что к концу войны держателями примерно 18 % британского военного долга были иностранцы, говорит сам за себя. Однако внешнее финансирование ни в коем случае не гарантировало победу. Достаточно вспомнить о поражении и дефолте, которые постигли Россию, хотя ее долги перед союзниками в общей сложности доходили до 7 миллиардов 788 миллионов рублей (824 миллиона фунтов), что составляло не менее 30 % всех долгов, сделанных страной в военное время^{1705}.

Особенно интересно, что военные усилия Антанты должны были — по крайней мере с точки зрения Кейнса — зависеть от американских кредитов, хотя, как мы видели, Антанта начинала войну с огромным финансовым преимуществом на своей стороне. Война наглядно продемонстрировала пределы имперского могущества Великобритании. Гигантские зарубежные активы, с которыми она вступила в войну, оказались намного менее надежной финансовой подушкой, чем ожидалось. Не в последнюю очередь так получилось потому, что (как отмечал Джордж Бут) “тот, кто вынужден продавать, находится в слабой позиции, и это подталкивает покупателя по максимуму воспользоваться ситуацией. Впоследствии выяснилось, что многие из зарубежных активов продавались по плачевно низким ценам”^{1706}. С другой стороны, к 1916 году англичане оказались по отношению к Уолл-стрит явно в сильной позиции — как и полагается крупному заемщику. К 1917 году банк J. P. Morgan настолько зависел от Англии и от фунта, что реальный кризис был практически немыслим. Можно себе представить, какой восторг воцарился в офисе Моргана, когда стало известно, что США разрывают дипломатические отношения с Германией^{1707}. В сущности, 1917 год спас скорее J. P. Morgan, чем британскую экономику. После этого угроза кризиса фунта фактически превратилась в дубинку, с помощью которой американцы заставляли британцев соглашаться с их дипломатическими планами^{1708}. Как сформулировал Вильсон, прелесть финансового влияния на Англию и Францию заключалась в том, что “по окончании войны мы сможем навязать им наш образ мыслей”^{1709}.

Была ли Германия единственной страной, которая во время войны позволяла своей денежной массе стремительно расти? Конечно, нет. Все воюющие страны внесли изменения в свои довоенные монетарные правила. Они неофициально приостанавливали обмен бумажных денег на золото (Россия и Германия), ограничивали экспорт золота (Россия, Германия, Англия и Франция), накладывали временный мораторий на определенные формы долга, а потом их монетизировали (Англия) или создавали новые формы бумажных платежных средств (Англия и Германия)^{1710}. Изначально все это делалось для того, чтобы избежать катастрофического сокращения денежной массы. Однако, когда опасения на этот счет рассеялись, правительства — с учетом высокого уровня краткосрочного государственного долга и ограниченных возможностей вводить новые налоги — начинали активно наращивать количество денег в обращении. В итоге денежная масса перестала быть привязанной к имевшимся у центральных банков запасам золота. Разумеется, рост количества находившихся в обращении бумажных денег (более точных показателей для воюющих сторон у нас нет) в Германии был выше, чем в Англии, Франции и Италии. В Германии денежная масса выросла в период с 1913 по 1918 год на 285 %, а в Англии — на 110 %. Если взять годичные средние значения по обращению банкнот центральных банкаов за те же годы, окажется, что рост обращения банкнот в Германии составлял примерно 600 %, в Италии — около 370 %, а во Франции — около 390 %. Однако в Австро-Венгрии и России обращение бумажных денег увеличилось намного сильнее (см. табл. 39).

Таблица 39. Совокупная денежная масса и наличные деньги в обращении (млн единиц национальной валюты)

прим. При расчетах совокупной денежной массы в случае Германии я воспользовался определением агрегата M3, приведенным Хольтфрерихом (Holtfrerich, German Inflation), в случае Англии — Кэпи и Уэббером (Capie and Webber, Survey of Estimates). Что касается наличных денег, то для Австрии приведен среднемесячный показатель июля, а для России — 1 августа 1914 года и 1 января 1915–1918 годов.

источники: Balderston, War Finance, p. 237; Kindleberger, Financial History, p. 295; Bordes, Austrian Crown, pp. 46f; Carr, Bolshevik Revolution, vol. II, pp. 144f; Bresciani, Economics of Inflation, p. 164; Apostol, Bernatzky and Michelson, Russian Public Finance, p. 372.

Как и следовало ожидать, учитывая дефицит некоторых товаров в сочетании с ростом денежной массы, всеобщей проблемой была инфляция. В этом отношении Германия тоже не выбивалась из общего ряда. Между 1914 и 1918 годами оптовые цены в Германии поднялись на 105 %. Это было меньше, чем в Англии (127 %), во Франции (233 %) или в Италии (326 %). При этом, судя по доступным нам показателям стоимости жизни, розничные цены выросли в Германии на 204 %, то есть примерно вдвое сильнее, чем в Англии (110 %) или во Франции (113 %). Впрочем, на фоне Австрии (1062 %) это все равно смотрится не так уж плохо (см. табл. 40).

Таблица 40. Прожиточный минимум (1914 г. = 100)

источники: Maddison, Capitalist Development, pp. 300f; Morgan, E., Studies in British Financial Policy, p. 284; Fontaine, French Industry, p. 417; Stone, Eastern Front, p. 287.

Но так ли уж вреден рост цен во время войны? Далеко не всегда. Как часто отмечалось, инфляция (особенно на таком уровне и за такой промежуток времени) служит формой налога, который легко собирать и который вдобавок не воспринимается как налог. Одно из последствий обесценивания валюты — снижение реального бремени национального долга и, следовательно, издержек выплаты процентов по нему для налогоплательщиков. Это, разумеется, помогает объяснить меньшую стоимость войны в долларовом выражении для Германии и Австрии, валюты которых значительно подешевели по отношению к доллару, особенно во второй половине 1918 года, когда поражение Центральных держав казалось совсем близким. Тем не менее важно не преувеличивать уровень этой девальвации — валюты России и Италии девальвировались намного сильнее (рис. 14).

Рисунок 14. Обменный курс доллара в 1915–1918 гг. 1913 г. = 1:1.

прим. Приведены лондонские котировки, за исключением курса доллара к марке (Нью-Йоркская биржа).

источники: Morgan, E., Studies in British Financial Policy, pp. 345–349; Statistisches Reichsamt,

Zahlen zur Geldentwertung, p. 6; Bordes, Austrian Crown, p. 114.

Таким образом, с учетом всего вышеперечисленного, состояние финансов в Германии в период войны не выглядит таким “катастрофическим” или “плачевным”, каким его обычно считают. Напротив, можно считать своего рода чудом, что Германия сумела так долго воевать, хотя ее финансовые ресурсы были сильно ограничены по сравнению с финансовыми ресурсами ее врагов.

На заданный ему в 1917 году вопрос о том, когда, на его взгляд, кончится война, военный корреспондент Times Чарльз Репингтон ответил:

С точки зрения Репингтона, единственным способом завершить войну было нанести Центральным державам полное военное поражение. В этом он был прав. Это был единственный выход. Однако экономическое превосходство Антанты было так велико, что трудно было объяснить, почему в 1917 году Германия еще не была разбита. Более того, в Америке в этом году многие начали считать, что победа не будет достигнута никогда. Многие историки, подобно Кейнсу, говоря о трансатлантических финансовых отношениях, склонны фокусироваться на валютных курсах. Между тем, если рассмотреть доходность облигаций — показатель, который, как мы видели, был намного важнее в довоенном мире, — картина получается совсем другой. Когда Англия и Франция стали выпускать облигации в Нью-Йорке, инвесторы рассматривали их точно с таким же пристрастием, с каким до войны в Париже и в Лондоне рассматривали страны, которые собирались привлекать там заемные средства. Данные по доходности одного из важнейших займов военного времени — “Англо-французского займа” 1915 года, сумма которого составляла 500 миллионов долларов^{1712}, — демонстрируют масштаб кризиса доверия военным усилиям союзников (рис. 15). Любопытно, что нижней точкой этого кризиса стал декабрь 1917 года, а не весна 1918 года, как можно было бы ожидать.

Рисунок 15. Котировки и объем торгов пятипроцентными бумагами Англо-французского займа (1915–1918 гг.)

источник: Commercial and Financial Chronicle, 1915–1918.

Еще неожиданней, что это был кризис доверия Франции и Англии, а не американским военным усилиям. Рисунок 16 показывает, что в конце 1917 года разрыв между доходностью англо-французских и американских облигаций резко увеличился. 14 декабря он достиг максимума и составил 3,8 %. Это не было простой причудой нью-йоркского рынка: в ноябре 1917 года доходность консолей в Лондоне также достигла пикового для военного времени значения, составив 4,92 %^{1713}.

Рисунок 16. Разница в доходности английских, французских и американских долговых обязательств (1915–1918 гг.)

источник: Commercial and Financial Chronicle, 1915–1918.

У инвесторов были серьезные причины тревожиться о западноевропейских державах. Сербия и Румыния были разбиты, Италия зашаталась после битвы при Капоретто (октябрь 1917 года), в России в ноябре произошла большевистская революция, означавшая полную победу Германии на Восточном фронте. Во Франции во второй половине 1917 года моральный дух был в полном упадке — меньше 30 % писем, проверявшихся цензорами в Бордо в сентябре 1917 года, поддерживали мир на основе военной победы, а более 17 % выражали надежду на мирные переговоры^{1714}. Разумеется, британская армия, наконец, сумела грамотно применить танки при Камбре, однако этот успех оказался эфемерным и определенно не искупал потерь, понесенных во время Третьей битвы при Ипре. В себя американцы верили, но их армия еще находилась в зачаточном состоянии, а веру в способность своих союзников продолжать сражаться к концу 1917 года они почти утратили. Возможно, дополнительно заставило нервничать Уолл-стрит письмо лорда Лансдауна в поддержку мирных переговоров, опубликованное 29 ноября в Daily Telegraph. Удивительно при этом, что нью-йоркский рынок не утратил доверия к англо-французским облигациям следующей весной, когда многие влиятельные фигуры в Англии и Франции искренне опасались, что Германия находится в шаге от победы.

Таблица 41. Затраты на убийство: военные расходы и убитые солдаты противника

источники: Hardach, First World War, p. 153; Winter, J., Great War, p. 75.

Бесспорный факт, что у Центральных держав заметно лучше получалось убивать, ранить и захватывать в плен врагов, чем у держав Антанты. Однако еще поразительнее, что обходился им этот процесс намного дешевле. Если взглянуть на различие между сторонами подчеркнуто цинично, беря во внимание не только боевую эффективность, но и затраченные экономические ресурсы — другими словами, военную рентабельность как комплексный показатель, — вполне можно будет сказать, что Германия намного лучше Антанты умела обеспечить “максимум жертв при минимальных затратах”. Как мы видели, союзники потратили между 1914 и 1918 годами примерно 140 миллиардов долларов, а Центральные державы — около 80 миллиардов. При этом Центральные державы убили намного больше солдат Антанты, чем потеряли своих солдат. Исходя из этого, можно сделать простой расчет: если державам Антанты убийство одного солдата, сражавшегося за Центральные державы, стоило 36 485,48 доллара, то Центральным державам убийство одного солдата, сражавшегося за Антанту, обходилось всего в 11 344,77 доллара (таблица 41). Дополнить эту жутковатую бухгалтерию можно сравнением с приводимыми у Богарта оценками условной экономической стоимости каждого солдата для его родной страны. По мнению Богарта, американский или британский солдат стоил на 20 % больше германского (1414 долларов и 1354 доллара), но почти вдвое больше русского или турка (700 долларов). Однако в любом случае ни один солдат не стоил столько, сколько денег тратилось на его убийство^{1715}. В связи с этим историкам финансов остается только спросить у военных историков, как могло так получиться, что Германия и ее союзники, втрое эффективнее убивавшие врагов, чем Англия и ее союзники, все же проиграли войну? Конечно, можно предположить, что Англия, уверенная в своем экономическом преимуществе, просто могла позволить себе в ходе войны определенную расточительность. Однако это плохо сочетается с царившим в 1916 и 1917 годах страхом перед долларовым кризисом, который должен был подтолкнуть страну к бережливости. Возможно, что Кейнс был прав, говоря в марте 1918 года Беатрисе Вебб, что это британское, а не германское правительство “упорно ставит финансы на последнее место и предпочитает действие, даже самое неблагоразумное, осторожному и критическому отношению, даже самому оправданному”^{1716}.

Чтобы ответить на этот вопрос, имеет смысл посмотреть, наращивала ли Британия эффективность в ходе войны. Это непросто сделать, однако, чтобы получить хотя бы грубое и приблизительное представление, я подсчитал соотношение британских и германских “резни” и издержек, сопоставив количество солдат, полностью выведенных из строя в британском секторе Западного фронта, с ежегодными расходами, переведенными в доллары. В результате получилось, что в тот момент, когда Англия более всего превосходила Германию по расходам (соотношение 1,8 к 1), Германия более всего превосходила ее по количеству убитых противников (1,4 к 1). Это был 1916 год — год дорогостоящих и гибельных британских наступлений. Однако сохранявшееся, хотя и несколько уменьшившееся превосходство Англии в финансовом отношении (1,3 к 1) может отчасти объяснять позднейшее падение германского показателя “резни” до всего 0,7 к 1 в 1918 году — то есть в год людендорфовского наступления и последовавшей за ним массовой сдачи немцев в плен. Это вроде бы указывает на относительное повышение военной рентабельности с британской стороны: в 1917 и 1918 годах немцы уменьшили финансовый разрыв, однако в итоге проиграли по наносимым противнику потерям^{1717}. Тем не менее остается необъясненным, как именно финансовое превосходство союзников было связано с приведшим войну к завершению упадком германского морального духа — если, конечно, оно вообще было с ним связано.

Согласно теории войны на истощение, победа достигается убийством врагов. Это не совсем так — заставить врага дезертировать, взбунтоваться или сдаться ничуть не менее важно. Собственно говоря, в этом, а вовсе не в статистике российских потерь, следует искать ключ к победе Германии на Восточном фронте в 1917 году. То же самое относится и к поражению Австро-Венгрии и Германии в 1918 году.

Разумеется, сразу же возникает искушение установить причинно-следственную связь. Казалось бы, чем больше людей гибнет на фронте, тем меньше оставшиеся готовы воевать. Однако этот вывод не совсем верен. Более того, один автор даже предположил, что “большие потери помогли затянуть войну”, так как частая смена состава воинских частей препятствовала распространению усталости и уныния^{1718}. Будь дело только в потерях противника, Германия выиграла бы — по причинам, которые обсуждались в предыдущей главе. Но на деле между потерями и моральным духом нет устойчивой корреляции. Часто самые большие потери с обеих сторон несли именно самые надежные части. Так, за время войны потери 29-й британской дивизии в семь раз превысили ее исходную численность, но она продолжала считаться одной из лучших дивизий BEF^{1719}. Еще один хороший пример — прославленная стойкость шотландских полков. Это приводит нас к выводу, который может на первый взгляд показаться странным: возможно, те не раз высмеивавшиеся генералы, которые до войны утверждали, что исход конфликта будет зависеть не от материально-технической стороны, а от морального духа — от “человеческого фактора” или от “упорства”, как выражался сэр Джон Робертсон, — были правы^{1720}.

Это подводит нас к существу вопроса. Что заставляло людей драться? И что — кроме ранений и смерти — заставляло их прекращать это делать? Как нам объяснить готовность миллионов солдат продолжать сражаться, когда шансы погибнуть явно перевешивали вероятность скорой победы?

Для современного читателя бои Первой мировой — это сплошные ужасы и страдания. Как писал в 1916 году Форд Мэдокс Форд, “миллион человек сражаются друг с другом, под влиянием невидимой силы морального духа, которая низвергает их в бездну ужаса, до сих пор не имевшего аналогов в этом мире”^{1721}. В боевых действиях, безусловно, было мало приятного. Для французских солдат их начало обернулось настоящей бойней, масштабы которой не были превзойдены до самого конца войны. За два месяца погибли 329 тысяч человек, а до конца года — полмиллиона. Для немцев самым кровопролитным двухмесячным периодом за все военное время были март и апрель 1918 года, когда они потеряли 68 397 человек. Для Британских экспедиционных сил во Франции худшими месяцами были июль и август 1916 года. Тогда погибли “всего-навсего” 45 063 солдата и офицера. Как писал о боях 1914 года один французский офицер, людей бессмысленно посылали на смерть: “Они торчат там целыми днями, их убивают одного за другим, и они падают рядом с трупами тех, кто был убит раньше”^{1722}. Пулеметы — и винтовки, способные делать по 18 выстрелов в минуту, — просто косили пуалю, пытавшихся выполнять безумный План XVII. Спустя два года англичане продемонстрируют, что они так ничему и не научились на этом примере и не осознали, что наступать шеренгами — это способ массового самоубийства. Даже когда уже были вырыты окопы, солдаты (в том числе и не во время атак) по-прежнему были уязвимы для пулеметчиков и снайперов, к 1916 году располагавшихся вдоль британских позиций примерно через каждые 20 метров^{1723}. Когда Эдвин Кэмпион Вон повел свою роту “Д” в бой во время Третьего Ипра, он потерял 75 человек из 90:

Солдаты гибли не только во время больших битв, которые так любит традиционная военная история. Обычные дозоры на нейтральной полосе и вылазки в расположение противника — разведывательные, учебные или диверсионные — приводили к потерям с обеих сторон даже в периоды “затишья”. С декабря 1915-го по июнь 1916 года в ходе “малых окопных операций” погибли 5845 англичан^{1725}.

Хуже всего были артиллерийские обстрелы. Хотя опытные солдаты научились определять тип и направление вражеского огня, при сильных бомбардировках скрыться от снарядов было практически невозможно. Убежищ, способных надежно спасти от прямого попадания, почти не было. Это создавало чувство безнадежной уязвимости, которое было одним из наиболее мучительных психических факторов, порожденных войной. Как писал французский окопный журнал Le Saucisse:

Эрнсту Юнгеру это чувство было хорошо знакомо:

Тем, кому кажется, что на Сомме обороняющимся было легче, стоит почитать дневник Юнгера. В августе 1916 года, находясь на передовой в Гийемоне, он писал: “Живые лежали вперемежку с мертвыми. Зарываясь в землю, мы обнаруживали их лежащими слоями, один на другом. Рота за ротой шли под ураганный огонь, который выкашивал их полностью”. По его словам, именно этот опыт впервые заставил его прочувствовать, что такое Materialschlacht. Если бы упавший у ног Юнгера снаряд разорвался, вряд ли он бы еще что-нибудь написал, а так он только был ранен в ногу и пропустил благодаря этому гибель своей роты^{1728}. В марте 1918 года другая рота, которой командовал Юнгер, пострадала от прямого попадания снаряда, выдвигаясь к Каньикуру накануне большого наступления. Погибли 63 человека из 150-ти. Юнгер — командир, отличавшийся почти нездоровой храбростью, — бежал от места взрыва в ужасе, а затем сорвался и зарыдал прямо перед выжившими^{1729}. Неудивительно, что с обеих сторон было столько “контуженых” — если учесть, что к “контузиям” тогда причисляли все психические расстройства, связанные с боевым стрессом. После войны около 65 тысяч британских ветеранов получали пенсию по инвалидности в связи с “неврастенией”. Это 6 % от общего числа ветеранов, получавших пенсию. Девять тысяч из них все еще находились в больницах^{1730}. По данным исследования, в ходе которого было рассмотрено 758 случаев, вернулись к “нормальной жизни” — что совсем не означает полного выздоровления — только 39 % респондентов^{1731}. У германских солдат симптомы были схожими. Тенденция не столько лечить пострадавших, сколько наказывать их электрошоком и прочими болезненными процедурами была общей и для Германии, и для Англии. При этом, если в Германии и были врачи вроде доктора Уильяма Х. Р. Риверса, по крайней мере старавшегося возвращать солдат в строй гуманными мерами, их деяния остаются неизвестными миру^{1732}. Если даже Юнгер дошел до нервного срыва — пусть и краткого, — можно в целом не сомневаться, что солдат, не переживших под огнем чудовищного страха, было мало или совсем не было. Зигфрид Сассун — человек не менее храбрый, чем Юнгер, — в своем стихотворении “Вытеснение военного опыта” впечатляюще описывает психологические последствия артобстрела:

Это было написано, когда Сассун находился на излечении в Кенте.

В боевой обстановке солдаты также страдали от постоянной усталости. Рядовой Джон Люси, вспоминая об отступлении от Монса, подробно это описывает: “Наши тела и души молили о сне… Каждая клетка… просила об отдыхе, и на марше ребята не могли думать больше ни о чем другом”. У Олдингтона, Барбюса, Юнгера и многих других писателей можно найти еще сколько угодно примеров^{1734}. Юнгер даже отмечал, что “дух угнетает не опасность, какой бы сильной она ни была… а изнеможение и скверные бытовые условия”. Под Оренвилем, во время своего первого пребывания на фронте, он спал ночью всего по два часа^{1735}.

Бытовые условия, бесспорно, были зачастую скверными. Даже если (как некогда заметил Барнет) для людей из трущоб Глазго дождь, холод, вши, крысы и насилие были делом привычным^{1736}, утверждать, что в окопах им не приходилось еще хуже, было бы нелепо. Как бы плохо ни было в трущобах, они не были сделаны из грязи, а католики в них не обстреливали протестантов из пушек. “Ад — это не огонь, — заявляла французская солдатская газета La Mitraille. — Настоящий ад — это грязь”. Le Crapouillot возражала, что хуже всего холод^{1737}. Юнгер полагал, что “сырость и холод” вредили стойкости бойцов сильнее, чем артиллерия^{1738}. Впрочем, солдату в окопах было плохо, даже когда он не мерз, не мок и не тонул в грязи. Он грустил об убитых друзьях (особенно о тех, кто погиб еще сравнительно “зеленым”)^{1739}. Вдобавок, несмотря на все байки Нортклиффа о здоровой жизни на природе, солдаты часто болели (хотя их болезни реже приводили к фатальному исходу, чем во время прошлых войн). Как показывает германская статистика, в течение войны болело в среднем 8,6 % боевого состава. Летом 1918 года доля больных заметно увеличилась, но виноват в этом был не Людендорф: его армия пострадала от охватившей весь мир в это время эпидемии гриппа^{1740}.

Радоваться жизни среди “ржавой колючей проволоки”, “развороченной земли” и “истерзанных снарядами полумертвых деревьев” также было трудно — впрочем, отвращение к фронтовому пейзажу мучило в основном новичков^{1741}.

За все это бойцам еще и сравнительно мало платили (что у большинства из них вызывало намного большее недовольство, чем уродливый пейзаж). Британский солдат, получавший в 1917 году один шиллинг в день, негодовал, встречаясь в тылу с людьми из колониальных войск, жалование в которых было в пять-шесть раз больше (отсюда ругательное “гребаные пятишиллинговики”). Еще больше раздражал его вид офицеров, позволявших себе напиваться допьяна, когда их подчиненные не могли позволить себе даже стакан вина (младший офицер получал в день 7 шиллингов 6 пенсов плюс 2 шиллинга квартирных и 2 шиллинга 6 пенсов полевых)^{1742}. Джордж Коппард в своих воспоминаниях постоянно пишет, как британский томми мучился от собственной бедности^{1743}. Впрочем, по сравнению с французским призывником, которому полагались в день жалкие 25 сантимов, он был богачом. Наконец, солдаты всех армий, участвовавшие в войне с самого начала, были поражены богатством американцев, когда те прибыли на фронт. В Бресте пуалю затевали драки с новоприбывшими американскими солдатами, которых они обвиняли в нечестном успехе у женщин^{1744}.

С учетом лишений, которые приходилось выносить солдатам, едва ли не больше всего в этой войне удивляет, что дисциплина не рушилась намного чаще — и не начала рушиться намного раньше. Всевозможным рождественским перемириям 1914 года, во время которых британские и германские солдаты “братались” на нейтральной полосе, зачастую уделяется несоразмерно много внимания^{1745}. Еще больше внимания привлекает к себе принцип “живи сам и давай жить другим”, царивший в 1914 и 1915 годах на некоторых участках Западного фронта. Фактически негласные перемирия иногда действовали в обеденное время или во время спасения раненых. Действовала и система “око за око” — на каждый беспричинный выстрел противника отвечали двумя^{1746}. По ночам дозоры на нейтральной полосе тщательно избегали друг друга. Снайперы — даже если стреляли — старались не убивать. Когда из штаба приходили приказы возобновить бои, насилие было просто “ритуалом”^{1747}. На этот феномен очень любят ссылаться социологи — а также, как ни странно, биологи-дарвинисты. Для первых он свидетельствует о склонности людей сотрудничать друг с другом^{1748}, а для вторых — о стремлении эгоистичных генов избежать уничтожения^{1749}.

К несчастью для поклонников этих изящных теорий, подобное поведение обычно не приживалось. Если рассматривать Первую мировую как бесконечное разыгрывание дилеммы заключенного^{1750}, то придется признать, что обе стороны в течение большей ее части постоянно предавали партнера^{1751}. Один из хайлендеров Гордона выразил настроения многих солдат, когда вернулся с рождественского перемирия, поигрывая кинжалом, и заметил: “Не доверяю я этим ублюдкам”^{1752}. Так что в своем неприятии перемирий Гитлер был совсем не одинок^{1753}. Юнгер рассказывает, как они нередко заканчивались:

На Рождество 1915 года еще один из его солдат был убит при обстреле с фланга. “Сразу после этого англичане попытались сделать дружественный жест и выставили на бруствер рождественскую елку. Но наши ребята были так злы, что расстреляли ее. Нам на это ответили винтовочными гранатами”^{1754}. В итоге взаимное доверие не росло, а уменьшалось. Не стоит винить в срыве политики “живи сам и давай жить другим” исключительно напористость штабных офицеров, которые — из карьерных соображений — нуждались в “активном фронте”^{1755}. Приказам не брататься (вроде тех, которые получила 16-я дивизия в феврале 1917 года) охотно подчинялись. Джордж Коппард на Рождество с удовольствием обстреливал германские позиции из пулемета: “Старое доброе «…и в человецех благоволение» для нас ничего не значило”^{1756}.

Но если сотрудничество так и не стало нормой, как же обстояли дела с другим видом предательства, на сей раз направленным против собственной стороны, — то есть с дезертирством? Несмотря на мифы о толпах дезертиров, бродивших по нейтральной полосе, на практике дезертирства на Западном фронте — с любой из сторон — было сравнительно мало. Конечно, в начале войны попавшие в армию — в любую из армий — крестьяне нередко старались оказаться дома во время сбора урожая, а в конце войны обрушился германский моральный дух. К ноябрю 1917 года до 10 % бойцов дезертировали, когда их перевозили по железной дороге, что стало намного проще делать после того, как Россия потерпела поражение. К лету 1918 года до 20 % личного состава частей, направлявшихся в группу армий принца Рупрехта, исчезали по дороге^{1757}. Однако в течение большей части войны уровень дезертирства был настолько низок, что оно не сказывалось на боевой эффективности. Так, в британской армии за дезертирство было расстреляно всего 266 человек^{1758}. С 1914 по 1917 год в среднем 15 745 французских солдат в год объявлялись находящимися в самовольной отлучке, однако по большей части эти люди, скорее всего, просто опаздывали вернуться из отпуска, а не дезертировали^{1759}. В австро-венгерской армии дезертиров тоже было не так много, как можно было ожидать, учитывая высокий процент славян в ее рядах. Этнически однородные итальянцы были лишь немногим менее склонны сбегать из армии — особенно это касалось выходцев с юга Италии, для которых офицеры-северяне были почти столь же чужими, как противник. До самых последних этапов войны в больших количествах дезертировали в основном русские, особенно когда предчувствовали скорое наступление. При этом сотнями тысяч — и даже миллионами — они стали дезертировать только ближе к концу 1917 года^{1760}.

Мятежей также было мало, и происходили они редко. Бунт 49 французских дивизий летом 1917 года^{1761} и произошедшие тем же летом бунты меньшего масштаба в саксонских и вюртембергских частях показательны именно как примеры, подтверждающие правило, и правило это гласит, что беспорядков на Западном фронте было на удивление мало^{1762}. При этом даже французские бунты, несмотря на опасения Верховного командования, не носили революционного характера. По сути, они лишь отражали разочарование пуалю в новом главнокомандующем генерале Нивеле. Готовности позволить Германии выиграть войну их участники явно не проявляли. Впрочем, нежелание 30 или 40 тысяч человек повиноваться приказам в критический период войны было, безусловно, серьезным фактором. Однако в британской армии ничего подобного не происходило. Единственный значительный бунт произошел в сентябре 1917 года, на печально известной базе в Этапле. В нем участвовали бойцы 51-й (Хайлендской) дивизии, Нортумберлендские фузилеры и австралийцы, и направлен он был в первую очередь против военной полиции, которая застрелила армейского капрала-ветерана за попытку перейти мост, ведущий в соседний город^{1763}. Максимум британские солдаты из рабочего класса, недовольные тем, как с ними обращались, прибегали — в тылу — к тем же формам протеста, что и в мирное время. В 1916 году в некоторых подразделениях 25-й дивизии прошли массовые митинги против плохих жилищных условий^{1764}. Совет рабочих и солдат, созданный в Танбридж-Уэллсе в июне 1917 года, формулировал свои требования в точности как забастовочный комитет: он требовал поднимать плату в соответствии с ростом цен на продовольствие и не использовать солдат в качестве штрейкбрейхеров на невоенных работах^{1765}. Типично для Великобритании, что ближе к концу войны приказы, которым чаще всего не повиновались солдаты, были приказами о расформировании старых частей и формировании новых^{1766}. При этом во время Третьей битвы на Ипре, когда сражаться приходилось при крайне скверном соотношении сил, моральный дух британских солдат оставался “поразительно высоким”. Командующий 5-й армией генерал Хьюберт Гоф писал: “Наши рядовые солдаты… знали только, что сражаться им приходится в практически невыносимых условиях и что смерть грозит им со всех сторон — сверху, сбоку, снизу… Просто удивительно, что эти люди могли выдержать такое невероятное напряжение”^{1767}. С учетом того, что речь идет о людях из страны с наименьшим опытом массового призыва, он был прав.

Так почему же люди продолжали сражаться? Может быть, их просто заставляли это делать? Бесспорно, война намного увеличила возможности государственного принуждения. Заметная часть возросших в период с 1914 по 1918 год государственных расходов ушла на новые административные структуры, дававшие работу сотням тысяч человек: в их задачи входило принуждать сограждан сражаться. Это расширение бюрократии началось еще до войны и затронуло не только государственный сектор, но и сферу бизнеса и общественных объединений: уровень организованности в 1914 году был беспрецедентным. В огромных промышленных концернах, где работали десятки тысяч людей, были собственные управленческие структуры. Не стоит забывать и о профсоюзах, охватывавших множество работников. Все эти конторы активно помогали в организации массовой бойни.

Более того, можно предположить, что британская армия жестче применяла силовые методы для поддержания военной дисциплины, чем те армии, которые в итоге развалились. Члены Братства противников воинской повинности, отказывавшиеся работать на войну, едва не были казнены военными властями, а из 1540 пацифистов, приговоренных к двум годам принудительных работ, 71 умер из-за дурного обращения^{1768}. Как известно, приговорены к смерти за дезертирство, трусость, мятеж и другие преступления были 3080 британских солдат, из которых 346 несчастных действительно были казнены. Это больше, чем у французов, и примерно в семь раз превышает количество казненных у немцев — хотя, например, итальянцы расстреляли в два раза больше собственных солдат^{1769}. Списки расстрелянных зачитывались на смотрах pour encourager les autres[47]: Джорджа Коппарда это шокировало, но впечатлило. Макса Плаумана почти так же поразил вид человека, привязанного с раскинутыми руками и ногами к колесу. Это наказание, возникшее во времена Веллингтона, сохранялось в британской армии до 1923 года^{1770}. К 1918 году на 291 британского солдата приходился один военный полицейский, хотя в начале войны соотношение составляло 3306 к одному^{1771}. В британской армии также был более высокий процент офицеров, чем в германской: их было 25 на батальон, а не 8 или 9, как у немцев^{1772}. С учетом отсутствия у подавляющего большинства британских солдат армейского опыта, следует признать, что британская армия была необычайно дисциплинированной организацией. На деле, как мы видели, она насаждала намного более высокий уровень слепого повиновения, чем германская^{1773}. Джон Люси вспоминает, как человек, раненный в голову, просил позволения выйти из строя^{1774}. Однако при этом для британского “рядового состава” была характерна пассивность, даже апатия: солдат не был готов пошевелить и пальцем без приказа^{1775}. Иногда считают, что эта строго иерархическая структура, опиравшаяся на приказы вышестоящих офицеров, стала причиной слабости британской армии при столкновении с германской культурой, которая поощряла солдат в отсутствие приказов сверху проявлять инициативу^{1776}.

Тем не менее значимость принуждения не стоит преувеличивать. Приговоренных к расстрелу за трусость было ничтожное количество по сравнению с общей массой людей, служивших в британской армии во время войны (их было 5,7 миллиона). Более того, многие из них (в том числе изрядная часть действительно расстрелянных) страдали от психических травм — как злосчастный рядовой Гарри Фарр из Западно-Йоркширского полка: его поставили к стенке в октябре 1916 года^{1777}. Он не отказывался воевать, а просто был неспособен идти в бой. Вряд ли Хейг был прав, считая, что война будет проиграна, если помиловать несколько таких несчастных. В реальности военная дисциплина работала намного тоньше, чем в Красной армии при Троцком (где в атаке еще можно было выжить, а попытаться бежать означало точно быть расстрелянным). Во время войны она опиралась скорее на уважение рядовых к унтер-офицерам и офицерам. Хуже всего дела обстояли у русских (офицеры обходились с солдатами как с крепостными и избегали участия в боях)^{1778}, но итальянцы недалеко от них ушли. Французские офицеры были где-то посредине^{1779}. Возможно, к 1918 году знаменитое немецкое офицерство тоже начало терять уважение солдат, однако во время революции этот вопрос так политизировался, что сейчас отличить мифы от реальности крайне затруднительно^{1780}.

Насколько хорошими были отношения между офицерами и солдатами в британской армии, вопрос спорный. Безусловно, за время войны социальный состав офицерского корпуса значительно изменился. 43 % офицеров с постоянными званиями были произведены из унтер-офицеров (до войны таких было всего 2 %), а около 40 % офицеров с временными званиями происходили из рабочих или из низов среднего класса^{1781}. Офицерам старой регулярной армии было трудно с этим смириться: одного мемуариста ошеломило, когда он услышал, как офицеры Манчестерского полка приказывают солдатам “пулять” или “сваливать”^{1782}. Однако такое “размывание” сильно уменьшало ранее существовавшую социальную пропасть между солдатами и офицерами (в отличие от германской армии, в которой унтер-офицеров не производили в звания выше Feldwebelleutnant)^{1783}. Многие из новых офицеров были склонны представлять в своих воспоминаниях отношения с солдатами в розовом свете. Некоторые говорили о “товариществе… вызывавшем негодование у более косных старых командиров”^{1784}. Некоторые заходили еще дальше: можно вспомнить пылкие стихи Герберта Рида о его роте (“О прекрасные люди, о люди, которых я любил…”), столь же пылкие признания Гая Чепмена в любви к “стройным рядам” солдат, которыми он командовал, или манерное заявление одного из героев Роберта Грейвса о том, что солдаты “буквально влюбляются… в красивых и храбрых юных офицеров… и это очень романтично”^{1785}. 4 июня 1918 года Зигфрид Сассун записал в своем дневнике: “В конце концов, я стал всего лишь «потенциальным убийцей немцев (или гуннов)», как выражается бригадир. Боже, почему я должен эти заниматься? Но я и не должен. Я здесь просто для того, чтобы приглядывать за некоторыми людьми”. Пятью месяцами позже Уилфред Оуэн уверял свою мать, что он “пошел на войну, чтобы помогать этим ребятам — напрямую, как офицер, командуя ими как можно лучше; и косвенно, наблюдая их страдания, чтобы как можно лучше рассказать о них”^{1786}. Безусловно, временами отношения между офицерами-гомосексуалистами и их солдатами принимали определенный эротический оттенок. Т. Э. Лоуренс писал об этом в “Семи столпах мудрости”:

Впрочем, все это было больше похоже на фантазии. Вряд ли “влюбленности” в духе частных школ и Оксбриджа часто приводили к физическим связям. С 1914 по 1919 год за “непристойное поведение” с мужчинами были преданы военному суду 22 офицера и 270 рядовых и унтер-офицеров. При этом обычно офицеры спали с офицерами, а солдаты с солдатами: как скромно отмечал Лоуренс, “12-я казарма” доказала ему, что “Фрейд был прав”^{1788}.

Для Джорджа Коппарда офицеры были далекими и непонятными существами, все общение с которыми происходило через унтеров. В окопах пропасть несколько сокращалась, но оставалась пропастью, как в материальном, так и в социальном смысле^{1789}. В целом, насколько можно обобщенно говорить о таких вещах, солдатам нравилась в офицерах все-таки не красота, а готовность “испачкать руки”. Обычно хорошо отзывались о командирах, которые “копали землю и наполняли мешки песком… вместе со всеми” или “брались за лопату”^{1790}. Как вспоминал поэт Айвор Герни, служивший рядовым, также ценилась определенная снисходительность. Так, он смог отказаться, когда один из офицеров спросил его: “Сможете проползти туда, Герни? Вот в ту яму”^{1791}. С другой стороны, многие офицеры (включая уже упоминавшегося Гая Чепмена) признавали, что с трудом запоминали имена подчиненных — настолько часто менялся личный состав^{1792}. Впрочем, солдаты, в свою очередь, нередко точно так же относились к офицерам, которые гибли даже чаще (во многом именно из-за попыток завоевать уважение солдат)^{1793}.

Как бы то ни было, вполне очевидно, что моральный дух лишь частично зависел от дисциплины и что избыток бессмысленной муштры в отношении солдат, которые уже побывали в настоящем бою, мог даже его подорвать, как это и произошло в Этапле. Как писал Уэстбрук, моральный дух в вооруженных силах зависит от пряников в виде жалования и наград не меньше, чем от кнута дисциплины, но в первую очередь опирается на моральные и социальные связи, объединяющие армию^{1794}.

Судя по воспоминаниям об армейской жизни времен Первой мировой, важное значение имели самые прозаические вещи — и в первую очередь все, что непосредственно делало жизнь удобнее. Можно привести список простых факторов, игравших наибольшую роль:

1. Теплая и удобная одежда. В сентябре 1915 года школьные учительницы из французского департамента Ду внесли свой вклад в дело помощи фронту, прислав солдатам 4403 вязаные балаклавы. Зимой те наверняка это оценили^{1795}. Хотя британские офицеры ходили в сшитой на заказ одежде, их подчиненные носили грубую форму, которая редко подходила по размеру, а в прочих армиях дела обстояли еще хуже. Германская форма была намного дешевле, хорошие сапоги были предметом зависти (см. “На Западном фронте без перемен”), ну а в российской армии в 1914 году обуви просто не хватало и солдаты нередко шли в бой босыми. Хайлендские полки гордо продолжали носить килты (под передником цвета хаки), однако в окопной войне это было неудобно. В итоге от традиционной одежды им пришлось отказаться, когда оказалось, что иприт обжигает потную кожу — с катастрофическими последствиями для здоровья^{1796}.

2. Бытовые удобства. Германские окопы обычно были устроены намного лучше британских. Британские солдаты крайне редко похвально отзывались в письмах домой об условиях, в которых они жили, зато немцы (см. иллюстрацию 1 7), когда захватывали английские окопы, часто бывали удивлены их убожеством. Напротив, англичан поражало “высокое качество” германских окопов по сравнению с их собственными “вшивыми ямами”^{1797}. Отдельно следует упомянуть туалеты: германские солдаты уделяли неумеренное, почти непристойное внимание своим “клозетам”, в то время как более закомплексованные британские солдаты нередко обходились простыми канавами^{1798}.

3. Пища. Почти все мемуаристы отмечают, что моральный дух сильно зависел от пайка. В “На Западном фронте без перемен” еда во многих отношениях выглядит центральным лейтмотивом. Запах бекона по утрам ободрял бойцов с обеих сторон (об этом вспоминали и Юнгер, и Лиддел Гарт). Напротив, как писал Джордж Коппард, “как только в пайках начинало чего-то не хватать, среди солдат распространялись бунтарские настроения”^{1799}. Если опыт Юнгера был показательным, в германской армии качество солдатского пайка заметно ухудшилось во второй половине 1917 года (“жидкий суп… треть буханки хлеба… заплесневелое повидло”). Это имело важные последствия: когда весной следующего года немцы прорвали позиции союзников, они потратили драгоценное время на грабеж. Генерал-полковник Карл фон Эйнем жаловался, что его 3-я армия превратилась в “шайку воров”^{1800}. Впрочем, не следует переоценивать этот фактор: само по себе стремление пограбить — неплохой стимул. В свою очередь, французские солдаты в письмах постоянно жаловались на плохое качество или нехватку пищи: “Нас девять раз подряд кормили солониной и сайгонским рисом, — возмущался один из них в июне 1916 года. — Они, наверное, считают нас курами”^{1801}.

4. Выпивка. Первая мировая война не могла бы идти без алкоголя (и, возможно, еще без табака). Когда сержант Гарри Финч из Королевского Суссекского полка выдвинулся со своим отделением на нейтральную полосу накануне Третьего сражения при Ипре (31 июля 1917 года), его поразило, что большинство его людей заснули в ожидании сигнала к атаке. Это было результатом не только усталости, но и воздействия рома^{1802}. “Если бы не ром, — позднее заявил один военный медик, — мы вряд ли выиграли бы войну”^{1803}. Пожалуй, это было преуменьшением — в том смысле, что он не упомянул огромное количество другого спиртного, которое бойцы поглощали, когда не находились на передовой. Простые солдаты напивались при каждой возможности — как отмечал один офицер Хайлендского легкого пехотного полка, у них был к этому “удивительный талант”^{1804}. Для Джорджа Коппарда настоящим кошмаром было “торчать в глухой деревне без денег на выпивку”, пока “офицеры наливались беспошлинным виски”. Аналогичным образом и во французской армии моральный дух сразу же падал, если вина не было, оно стоило слишком дорого или его невозможно было пить^{1805}. Как писал солдатский поэт в окопной газете Aussie в июне 1918 года:

У немцев все было точно так же — Юнгер неоднократно пишет о пьянстве: “Даже когда гибли десять из двенадцати, можно было с уверенностью сказать, что оставшиеся двое в первый же свободный вечер возьмут бутылку и молча выпьют за павших товарищей”:

5. Отдых. Три пятых времени пехотинец фактически проводил не на передовой, а в тылу. Типичный пример — 7-й батальон Королевского Суссекского полка, находившийся на передовой или в непосредственной близости от нее в период с 1915 по 1918 год в течение 42 % времени^{1808}. Отдельный солдат — такой как Гарри Финч — зачастую проводил там меньше времени, если заболевал или получал легкое ранение (которое Финчу повезло получить в первый день битвы на Сомме). Солдатские дневники демонстрируют, что действительно ужасные и кровопролитные бои происходили относительно нечасто^{1809}. Гай Каррингтон провел под огнем только треть 1916 года — причем на передовой только 65 дней^{1810}. Разумеется, на некоторых участках фронта вдобавок царило затишье: скажем, находиться под Фестюбером после 1915 года было во много раз безопаснее, чем под Ипром^{1811}. Некоторые солдаты попадали на “теплые места”: так, снабжением БЭС занимались больше 300 тысяч человек^{1812}. Конечно, в “районах отдыха” рядовые занимались чем угодно, только не отдыхали (там всегда находилось что копать, чинить, грузить и разгружать), однако средний солдат прекрасно умел “сачковать” и делать только самое необходимое^{1813}. Более серьезным явлением были попытки уклониться от участия в боях. По некоторым оценкам, летом 1918 года в германской армии число таких уклонистов (Drückeberger) доходило до 750 тысяч. Фактически это было “скрытой военной забастовкой”. Отступающие даже называли тех, кто ехал на фронт, штрейкбрехерами^{1814}.

6. Досуг. На войне много шутили. Как писала одна из британских окопных газет, “если бы не дух товарищеского веселья, нам приходилось бы намного тяжелее”^{1815}. Хорошим примером окопного юмора — зачастую черного — могут служить иронические названия, бытовавшие среди британских солдат: вместо “кладбище” говорили “лагерь отдыха”, вместо “пойти в атаку” — “вспрыгнуть на мешки”, а Фонкевийе (Foncquevillers) превратился в “Вонькие вилки” (Funky Villas)^{1816}. Солдаты читали и писали письма или как минимум заполняли “формуляр A 2042” — открытку полевой почты со стандартными фразами (она же “скорострелка”), в которой обычно вычеркивалось все, кроме “У меня все хорошо”. Как писал Фассел, английская привычка к лаконичности хорошо подходила для окопной жизни^{1817}. Бойцы собирали сувениры — в том числе вражеские кокарды, пуговицы, штыки и каски^{1818}. Их развлекали профессиональные и самодеятельные артисты^{1819}. Они смотрели фильмы в полевых кинотеатрах^{1820}. Они играли в футбол — причем в британских войсках этому придавалось большое значение и игра активно поощрялась. Немаловажно, что офицеры и солдаты играли вместе и наравне, как “джентльмены” и “игроки” в мирное время, хотя все равенство прекращалось с финальным свистком. Канадцы также играли в бейсбол, а австралийцы даже устраивали конные бега^{1821}. И, разумеется, не стоит забывать про секс — преимущественно с проститутками, судя по мемуарам^{1822} и по статистике венерических болезней. В 1917 году среди британских военнослужащих было зафиксировано 48 тысяч случаев венерических заболеваний, а в 1918 году, с учетом войск из доминионов, — 60 тысяч случаев. После войны звучали панические предположения о том, что каждый пятый солдат болен сифилисом. На деле годичный показатель заболеваемости для британской армии составлял 4,83 %, что было немного лучше, чем до войны. Впрочем, в войсках из доминионов этот показатель был намного выше — среди канадских солдат в 1915 году он доходил до 28,7 %^{1823}. Кроме этого, всегда оставались порнография, мастурбация и — для некоторых — содомия.

7. Отпуск. Естественно, что солдаты мечтали об отпуске; считается, что особенно часто вспоминали о доме и семье пуалю^{1824}. Возможность видеть родных им выпадала редко: хотя французским солдатам были положены семь дней за каждые три месяца службы, отпуск получали немногие^{1825}. Британских солдат отпускали на побывку еще реже. В течение большей части войны в среднем томми получал только десять дней отпуска за каждые 15 месяцев службы. К лету 1917 года 100 тысяч солдат ни разу не были в отпуске за 18 месяцев и вчетверо больше солдат отслужили без отпусков год^{1826}. Разумеется, об отпуске для австралийцев речь обычно не шла в принципе^{1827}. При этом многим солдатам удовольствие от возвращения домой портила враждебность к гражданским, жизненный опыт которых казался пресным по сравнению с военным опытом и представления которых о фронтовом быте основывались на приукрашенных сообщениях прессы. Роберт Грейвс и Зигфрид Сассун нередко упоминали об этом в своих воспоминаниях и в своем творчестве. Как позднее объяснял Грейвс, “странно, но после шести недель или даже шести дней отпуска сама мысль о мирной жизни начинала пугать, потому что вокруг были люди, которые ничего не понимали”^{1828}. Ричард Тоуни, позднее ставший известным историком экономики, возмущался, выздоравливая от ранения, которое он получил на Сомме: “Ваши газеты… Ваши разговоры… Вы придумали для себя войну, вы хотите видеть ее чем-то живописным, а не такой, какая она есть… потому что вы не можете выдержать правду”^{1829}. На деле мирные жители были настроены совсем не так прекраснодушно, как казалось солдатам: сообщения Красного Креста о раненых, погибших и пропавших без вести лишь слегка смягчались перед передачей родственникам^{1830}. Среди Frontschweine, “фронтовых свиней”, многие чувствовали такое же отчуждение. Многих солдат — например, Гитлера — шокировали пораженческие настроения, с которыми они столкнулись, вернувшись с фронта в 1918 году. Многие, впрочем, сами заразились этими настроениями и увезли их с собой^{1831}.

Из этого ощущения отчужденности проистекали сильные товарищеские чувства между солдатами. Именно они — “любовь к своим товарищам «превыше любви женской»”, горячая дружба между братьями по оружию — были ключевым элементом того “фронтового опыта”, о котором солдаты потом вспоминали с ностальгией^{1832}. Как позднее отмечал один британский рядовой, стремление “не подвести товарищей” сильнее удерживало его от бегства, чем страх перед военной полицией^{1833}. Французский историк Марк Блок писал о том же самом^{1834}. Возникла даже целая теория, по которой сплоченность “первичной группы” объявлялась основой военной эффективности^{1835}. Впрочем, значимость таких чувств не стоит переоценивать. Многие образованные офицеры, опыт которых так живо интересовал Фассела, явно получали от возможности спокойно почитать не меньше удовольствия, чем от дружеского общения. Более того, воинские части нередко шли в бой вскоре после формирования и только завязавшиеся дружбы пресекались смертью одного из друзей. Это означало, что индивидуалистические, ориентированные на внутреннюю жизнь способы справляться с обстоятельствами были не менее — если не более — нужны на передовой, чем товарищество. При этом солдаты зачастую отождествляли себя со своими воинскими подразделениями в более широком смысле. Тщательно культивируемые полковые традиции порождали в бойцах своеобразную верность полку. Эти связи были относительно безличными и могли сохраниться, даже если полк был практически уничтожен. Хотя увеличение армии их серьезно ослабило, “перетасовывание” батальонов, проведенное в 1918 году, оказалось крайне непопулярным в солдатской среде. Многие даже отказывались подчиняться приказам о переходе в новый “дом”^{1836}.

Можно также предположить, что солдат вдохновляла верность своей стране (притом что конкретных стратегических целей правительства они могли не знать). Клаузевиц утверждал, что военная мощь зависит от морального духа. “Армия, сохраняющая свой привычный порядок под губительным огнем, — писал он, — армия, которой обо всех… обязанностях и добродетелях напоминает короткий катехизис, состоящий всего из одного лозунга — лозунга о чести ее оружия, — такая армия действительно проникнута воинским духом”^{1837}. Клаузевиц считал мобилизацию национальных чувств одним из ключей к моральному духу французской армии при Наполеоне. Многие современные авторы также согласились бы с тем, что это — основа стойкости любой армии^{1838}. На Первой мировой войне солдаты также воевали за la patrie[49], за Империю или за das Vaterland^{1839}. В случае Франции это было особенно очевидно: факт присутствия врага на французской земле в сочетании с народной памятью о 1790-х годах вызвали мощный подъем патриотизма[50]. Несколько более сдержанное, но явное чувство британского превосходства, вероятно, также сплачивало солдат[51]. Впрочем, здесь опять нужно кое-что уточнить. Хотя Британские экспедиционные силы в основном состояли из англичан, состав тем не менее был многонациональный. Особенно сильное чувство своей — отдельной — идентичности было у шотландцев, которые, маршируя под свои волынки, старательно демонстрировали, что “мы — именно мы — выигрываем эту войну”^{1840}. Хотя ирландцы относились к войне с меньшим энтузиазмом, чем шотландцы, у ирландских полков также возникала своя особая культура, сохранявшаяся даже тогда, когда их приходилось пополнять англичанами. Более того, эта культура была настолько характерной, что старшие английские офицеры предвзято относились к ирландцам и недооценивали их боевые качества^{1841}. Хотя многие из канадских и австралийских солдат были рождены в Великобритании, у канадцев и австралийцев тоже имелись свои характерные черты. В частности, австралийские “шахтеры” раздражали британских генералов недостатком почтительности. На современный взгляд эта особенность вызывает симпатию, однако в то время она воспринималась не столь положительно^{1842}. С германской стороны также наличествовала ощутимая разница между солдатами из Пруссии и из Южной Германии, а саксонские части считались менее опасными противниками, чем прусские. К тому же национальная идентичность очевидным образом мало что значила для австро-венгерской армии — и, кстати, для российской армии, в которой многие крестьяне-призывники говорили, что они “из Тамбова”, а не “из России” (слово “Россия” для них означало весь мир). Однако это не помешало войскам России и Австро-Венгрии сражаться без внутренних кризисов почти так же долго, как сражались более гомогенные французские войска (у которых, впрочем, были свои проблемы с региональным делением: например, бретонцы, которыми пришлось командовать одному французскому офицеру, говорили на четырех разных диалектах и не понимали французского языка)^{1843}.

Мы уже видели, что газетная патриотическая пропаганда на солдат действовала слабо. Однако, помимо нее, существовал еще один “официальный” источник мотивации, предлагавший более изощренные способы примирить себя с бойней, — религия. Солдатам на Западном фронте — подавляющее большинство их было христианами — удобно было воспринимать свои муки как жертвоприношение, аналогичное страстям Христовым. Фассел приводит множество примеров таких параллелей из писем и литературных произведений, написанных фронтовыми офицерами, вспоминая и сассуновского “Искупителя”, и оуэновское “Вчера обучал Христа нести крест по уставу”, и характерные для Оуэна отсылки к “Пути паломника” Беньяна. Также появилась — и широко распространилась — история о раненом канадском солдате, которого немцы распяли на виду у его товарищей. К тому же война была временем видений. Солдаты видели ангелов в небе над Монсом. Точно так же как три неграмотных португальских ребенка лицезрели в мае 1917 года у деревни Фатимы Деву Марию, скорбящую о русской революции, солдаты в Бельгии и Франции были уверены, что с ними говорят, изрекая пророчества, мадонны из придорожных часовен. В окопах процветали суеверия — изнуренным бойцам казалось, что они видят или слышат призраков. Французы, взращенные на лубочных “эпинальских картинках”^{1844}, верили, что в 1916 году натиск немцев у Буа-Брюле отразили призрачные пуалю^{1845}. Впрочем, самое поразительное явление Пречистой Девы было вполне реальным. Речь идет о позолоченной статуе на шпиле собора Нотр-Дам в Альбере, наклонившейся из-за попадания снаряда. Возникло поверье, что война закончится, когда эта статуя упадет, — но она так и не упала[52]. Саарбургское распятье — статуя распятого Христа, которую шальной снаряд освободил от креста, — стало еще одним двойственным символом войны, то ли благочестивым, то ли кощунственным.

Впрочем, идеей о Первой мировой как о религиозной войне не следует слишком увлекаться. Скажем, Роберт Грейвс был поражен слабостью религиозных чувств в армии. Помимо всего прочего, даже самым темным из солдат было очевидно различие между учением Нагорной проповеди и наставлениями сержанта-инструктора об обращении со штыком. Восьми тысячам католических священников, которые принимали участие в войне, приходилось терпеть неудобства, связанные с антивоенной позицией Бенедикта XV, которая стала особенно явной 1 августа 1917 года, когда он призвал остановить самоубийственную бойню. Во Франции и Бельгии многим верующим его выступление не понравилось. Отношение к 3480 британским военным священникам также было неоднозначным. “Сигаретный Вилли” — преподобный Дж. A. Стаддерт Кеннеди — олицетворял собой решительное, чтобы не сказать кровожадное, христианство, которое привлекало далеко не всех. Перед проповедями он развлекал паству, демонстрируя ей бокс, борьбу и упражнения со штыком^{1846}. Судя по окопной газете Mudhook, капеллан из 63-й дивизии недалеко от него ушел:

С другой стороны, многие военные священники были, по мнению солдат, склонны избегать опасности^{1848}. Хейг, как известно, однажды заявил, что “хороший капеллан не менее ценен, чем хороший генерал”. Пожалуй, эту фразу можно понять не только в том смысле, который он в нее вкладывал.

Существует еще один вариант ответа на наш вопрос, но историография Первой мировой войны уделяет ему мало внимания, потому что он слишком неприятно звучит. Заключается он в том, что солдаты продолжали сражаться потому, что им этого хотелось.

В своей статье “Злободневное рассуждение о войне и смерти”, написанной во время войны, Зигмунд Фрейд доказывал, что война возрождает первобытные инстинкты, которые ранее подавлялись обществом. Он писал:

Одновременно Фрейд отмечал “резкое изменение нашего привычного отношения к смерти”. До войны, по его мнению, “мы… проявляли неодолимую склонность отодвинуть смерть в тень, исключить ее из нашей жизни. Мы изо всех сил старались молчать о ней… У психоаналитиков есть такая поговорка: по существу, никто из людей не верит в собственную смерть; иначе говоря — подсознательно каждый из нас убежден в собственном бессмертии”. Фрейд считал, что неверие в смерть делает жизнь “безвкусной и бессодержательной”. Война, полагал он, снова сделала жизнь интересной, упразднив “удобное отношение к смерти”^{1850}.

Фрейд развил эту идею после войны, предположив в своей работе “За пределами принципа удовольствия” (1920) существование “другого влечения, противоположного инстинкту самосохранения, который поддерживает жизненную субстанцию и созидает из нее все более обширные объединения. Это влечение направлено на разрушение таких объединений, оно стремится вернуть их в изначальное неорганическое состояние… Помимо Эроса, имеется и инстинкт смерти”. Именно взаимодействие этого влечения к смерти с эротическим влечением он в дальнейшем и считал ключом к человеческой психике:

Хотя сейчас над Фрейдом модно смеяться, в этой теории что-то есть — по крайней мере, если говорить о поведении солдат на войне. Современный неодарвинистский генетический детерминизм с научной точки зрения выглядит более обоснованным, чем фрейдовский гибрид психоанализа с любительской антропологией, однако последний лучше объясняет готовность миллионов людей убивать и умирать в течение четырех с половиной лет. Очень трудно понять, как смерть такого количества мужчин, не успевших жениться и завести детей, может служить целям докинзовских “эгоистичных генов”. Особенно серьезно следует отнестись к идее Фрейда объединить тягу убивать — “инстинкт деструктивности” — и готовность быть убитым в единое стремление “каждого живого существа… разрушить себя и свести жизнь к первичному состоянию инертной материи”.

Эта мысль подтверждается целым рядом свидетельств. В июне 1914 года — еще до начала войны, на которой ему предстояло сражаться, — художник-вортицист Уиндем Льюис писал:

В августе 1914 года немолодой лондонец по имени Артур Энсли совершил самоубийство, поняв, что “его не возьмут в армию”, — то есть выбрал смерть, потому что не мог убивать^{1852}. Роберт Грейвс, суеверно сохраняя на войне целомудрие, откровенно по-фрейдовски увязывал Эрос и Танатос^{1853}. Подавляя свои сексуальные стремления, он как будто пытался обуздать стремление к смерти. В его “Двух фузилерах” солдаты “находят Красоту в Смерти”^{1854}. Многих близость смерти возбуждала: “Если бы в меня никогда не летели снаряды, — восклицал один из персонажей романа Эрнеста Рэймонда «Скажите Англии», — мне не был бы знаком мгновенный трепет от близости смерти, а это — чудесное чувство, которое необходимо испытать”^{1855}. Одна из французских окопных газет писала о другой крайности — о депрессии, из-за которой солдаты “уставали жить”^{1856}. Чувство собственной смертности постоянно волновало солдат в окопах — так, Юнгера накануне битвы встревожил “тяжелый сон, в котором фигурировала мертвая голова”^{1857}. При этом он признает, что его заворожило зрелище первых трупов, которые он увидел в захваченной французской траншее:

Трупы далеко не у всех вызывали такое отвращение, как у Уилфреда Оуэна. A. П. Герберт признавался, что он подпадал под власть такого же “уродливого очарования”, как и Юнгер^{1859}, а поэт У. С. Литтлджон написал строчки, блестяще иллюстрирующие теорию Фрейда. Впрочем, в последнем случае влечение к смерти, по-видимому, переросло в осознанное желание погибнуть:

Наконец, не стоит забывать и о послевоенном чувстве вины, которое испытывали выжившие — как тот персонаж “Склепа капуцинов” Йозефа Рота, которого “признали непригодным к смерти”^{1861}. В свою очередь, Томас Манн, как истый вагнерианец, после войны заключил, что культура кайзеровской Германии была слишком связана со смертью, и это — Todesverbundenheit[54] — было ее роковым пороком, а война стала ее финальным Liebestod[55]^{1862}.

Возможно также — и это выглядит еще хуже, — что люди были готовы драться, потому что им нравилось драться. Мартин ван Кревельд (совсем не фрейдист) проницательно заметил:

В конечном счете, возможно, именно это “О, что за чудесная война!” наилучшим образом объясняет продолжительность конфликта. Джулиана Гренфелла, архетипического аристократа-кавалериста, считавшего войну веселым развлечением, часто считают исключением из правил:

На деле такие чувства были широко распространены. Накануне своей гибели в битве при Лоосе Александр Гиллеспи писал своему отцу: “Это будет славный бой, и, даже думая о тебе, я не хотел бы его пропустить”^{1865}. Когда капитан У. П. Невилл из 8-го Восточно-Суррейского полка повел в атаку свою роту в начале наступления при Сомме, он, пока его не убили, гнал перед собой к германским позициям футбольный мяч — так перемешались в его голове спорт и война^{1866}. Многие воспринимали войну как разновидность охоты (от кавалерийских офицеров такое отношение даже ожидалось): в первую очередь здесь вспоминается Сассун, но подобные аналогии довольно часто встречаются не только у него. Перед смертью убитый во Второй битве при Ипре Фрэнсис Гренфелл сказал своему командиру: “Гончие хорошо бегут!”^{1867} Один шотландский снайпер назвал “семь зафиксированных попаданий” и четыре возможных за один день “доброй охотой”^{1868}. Немцы тоже не отставали: Юнгер отзывался о бегущих хайлендерах, которых истребляли его люди в марте 1918 года, как о “загнанной дичи”^{1869}. Маниакальный характер войны-спорта хорошо выразил Роберт Николс в своем стихотворении “Атака”:

Один канадский рядовой вспоминал о войне так: “Это величайшее за всю мою жизнь приключение. Я буду помнить о нем до конца дней и ни за что бы его не пропустил”. Для еще одного солдата — английского санитара — “все, что происходило после войны, было серым”^{1871}. Гай Чепмен называл войну “своей женщиной” и говорил, что “тому, кто побывал в ее объятиях, не нужно других”. Позднее он признавался, что скучает “по неуловимому бесценному чувству жизни в каждом нерве и каждой клетке тела и в каждом порыве духа”^{1872}. Французский священник Пьер Тейяр де Шарден писал о чем-то подобном, рассказывая о духовном подъеме, который он испытывал, когда был санитаром на фронте: “Ты чувствуешь внутри себя глубинные ясность, силу и свободу, которых никогда не чувствовал в обыденной жизни”^{1873}.

Никто не наслаждался войной больше Эрнста Юнгера. Он называл битву “наркотиком, сперва стимулирующим нервы, а потом лишающим их чувствительности”. Едва не обернувшаяся катастрофой вылазка была для него “короткой веселой интерлюдией”, “которая помогла взбодриться”. Войну он позднее называл “идеальным средством для воспитания сердца”. И в этом он был не одинок — аналогичное отношение он видел у своих солдат:

Женщины, которые попадали на фронт, тоже нередко наслаждались войной. “Ни за что бы это не пропустила”, — писала в своем дневнике Мэй Синклер о службе санитаркой в Бельгии, вспоминая “прекрасные минуты смертельной опасности”. Вера Бриттен и Виолетта Турстан, ставшие медсестрами, наслаждались “волнующей” жизнью в прифронтовой полосе. В послевоенном лесбийском романе Рэдклифф Холл “Мисс Огилви находит себя” героиня называет время, проведенное в женской воинской части, “замечательным”^{1875}.

Некоторым на войне нравилась именно опасность. Ван Кревельд неосознанно повторяет Фрейда, когда пишет: “Суть войны заключается не в том, что представители одной группы людей убивают представителей другой, а в том, что они, в свою очередь, готовы быть убитыми в ответ, если это будет необходимо”[57]. В сознании у солдата сосуществовали смерть и убийство.

Так почему же — если не из-за подсознательного влечения к смерти — солдаты стремились убивать врагов, рискуя собственной жизнью? Важным мотивом могла быть месть. Именно она руководила Джоном Люси на Эне в сентябре 1914 года и под Нев-Шапелем. Он хотел “расквитаться” с немцами за ужасное отступление от Монса и за гибель своего брата.

На Сомме 9-й Валлийский полк также стремился рассчитаться за свои потери при Лоосе^{1877}. Французский крестьянин из Пюи-де-Дом рассказывал родителям, как он “ненавидит этих варваров”: “Пусть приходят — чем больше, тем лучше. Обещаю, выживут из них немногие. Я горжусь, когда вижу, как они падают мертвыми”^{1878}. Юнгер отмечал такие же настроения у своих подчиненных. Когда солдата из группы копателей убили у редута Альтенбург, “его товарищи долго ждали за бруствером, чтобы за него отомстить. Они плакали злыми слезами. Странно, что они не видят объективного характера войны. Англичанин, застреливший товарища, становится для них личным врагом. Не могу этого понять”. Когда 21 марта 1918 года он повел своих людей в бой, они — вместо обычных соленых шуток — говорили:

Обратите внимание на эти слова: “Мне теперь на все наплевать”. Стремление к мести часто граничило с безразличием к собственной жизни. В воспоминаниях Сассуна о зиме 1915–1916 годов, помимо готовности с удовольствием убивать немцев, заметна готовность умереть. После того как был убит его близкий друг Дик, он начал предпринимать безрассудные вылазки в германские окопы в поисках одновременно мести и смерти:

Впрочем, некоторым просто нравилось убивать. Джулиан Гренфелл отметил в своем дневнике “захватывающий эпизод”, случившийся в октябре 1914 года. Он прополз на нейтральную полосу и увидел немцев: “Один из них смеялся и разговаривал. Я прицелился и заметил, как блестят его зубы. Я спокойно спустил курок, немец захрипел и рухнул”^{1880}. Австралийцы в Галлиполи гордились своими навыками стрельбы и штыкового боя. Отчасти дело было в желании “сквитаться”, но отчасти им всего лишь хотелось “хорошо делать эту работу”^{1881}. Такая профессиональная бесстрастность была характерна не для всех. Многие в армии люто ненавидели “бошей”. С точки зрения двух офицеров Королевского Беркширского полка, немцы были “гнусными вредителями”. “Они не знают ни сожалений, ни милосердия, — утверждал другой офицер. — Для них чем больше крови, тем лучше”^{1882}. Среди нижних чинов ненависть тоже была распространена. На вопрос, как он относится к немцам, один пленный британский солдат ответил коротко и ясно: “Мы просто смотрим на вас как на блевотину”^{1883}. Лишь немногие испытывали раскаяние — подобно Ярецкому из романа Германа Броха “Лунатики”, который говорил, что левую руку он потерял в наказание за то, что “бросил тогда гранату французу прямо под ноги”. При этом даже он объяснял:

Убивая, эти люди рисковали быть убитыми. Готовность идти на такой риск, разумеется, необязательно нужно считать следствием подсознательного влечения к смерти. Вполне возможно, что солдаты не могли просчитать шансы на собственное выживание — или предпочитали этого не делать. Средний британский солдат во Франции оказывался в числе потерь того или иного рода с вероятностью больше 50 процентов. Те, кто находился непосредственно на передовой, особенно во время наступления, гибли с более высокой вероятностью (не говоря об угрозе получить ранение или попасть в плен). Для французских пуалю дела обстояли еще хуже. “Смерть неустанно подстерегает нас, особенно во время атак”, — писал один солдат в 1917 году в журнале L’Argonaute^{1885}. Хотя свои точные шансы выжить бойцы знать не могли (цифры потерь держались в строгом секрете), их нетрудно было оценить по собственному опыту. Некоторые явно не заблуждались на этот счет. Норман Глэдден с ужасом вспоминал “муки… последних часов перед боем”: “Я не видел ни одной веской причины, по которой я должен был и на этот раз избежать увечья или смерти”^{1886}.

Однако, несмотря на эти мысли, до самого конца войны солдаты продолжали сражаться, убеждая себя, что лично на них теория вероятности не распространяется. Чем дольше боец на фронте оставался невредимым, тем чаще он начинал считать себя исключением из статистических законов. Так, Юнгер заметил, что его подчиненные ходили в редут Альтенбург по открытой местности, несмотря на угрозу со стороны снайперов, проявляя “обычное равнодушие старого солдата к опасности”. “Как правило, все было в порядке, но все-таки один или два человека каждый день гибли”, — писал он. С неразорвавшимися снарядами и гранатами бойцы также обращались неосторожно. Когда Юнгер видел, как его брата уносят на носилках под шквальным огнем, он больше беспокоился о нем, чем о себе. “Отчасти это можно объяснить обычной для человека верой в собственную удачу. Уверенность в том, что с нами ничего произойти не может, заставляет нас недооценивать опасность”. В то же время понимание того, что их жизнь и смерть зависят от непредсказуемой траектории снаряда, делало из солдат фаталистов. “Слава богу, умереть можно только один раз”, — говорили бойцы Юнгера в разгар стальных гроз весны 1918 года^{1887}. “Там, в полях смерти, — писал Патрик Макгилл из Лондонского Ирландского полка, — от меня не зависело, буду я жить или погибну”^{1888}. Как утверждал Краттуэлл, “почти каждый солдат, побывавший в бою, становится фаталистом. Ощущение, что все зависит от случая, успокаивает его нервы. Однако для этого солдату необходимо верить, что шансы у него есть”^{1889}. Этот фатализм иногда принимал форму кажущегося равнодушия к участи других солдат. Многие свидетели отмечали, что опытные бойцы не реагируют на ранение и смерть товарищей: “вместо ужаса гибель человека стала вызывать только мысли о том, кем его заменить”, “людей привыкли считать всего лишь материалом”^{1890}. Короче говоря, как объяснял Фрейд, каждый верил, что лично его не могут убить:

Или, как распевали по дороге на фронт британские солдаты, “В аду звонят колокола// По вам, а не по мне”. Пели они эти слова с иронией, но сражались, веря именно в это. Дополнительно на их восприятие происходящего влиял искаженный временной горизонт. Многие бойцы были почти уверены, что война никогда не закончится. Бекер писал о том, как настрой французских солдат в отношении сроков завершения войны становился все пессимистичнее, пока к 1917 году они окончательно не утратили веру в скорый конец конфликта. Еще в августе 1918 года Андре Кан, как и многие другие, полагал, что война продлится не меньше года^{1892}. В 1916 году однополчане Зигфрида Сассуна иронизировали, что когда-нибудь они будут поездом ездить из Англии на фронт, как в мирное время на работу в контору. Годом позже один офицер подсчитал, что при достигнутых на Сомме, при Вими и при Мессинах темпах продвижения к Рейну получится выйти примерно через 180 лет. Многие шутили о том, как будет выглядеть фронт в 1950 году. Сассуну возвращение на передовую снилось еще в 1930-х годах. Айвор Герни умер в 1937 году в сумасшедшем доме, уверенный в том, что война еще продолжается^{1893}. Однако в пылу битвы время сжималось. Стоило начаться атаке, как люди, еще недавно мучившиеся от страха смерти, переставали думать о чем бы то ни было, кроме непосредственного будущего. Как выразился Грейвс, “Я не хотел умирать — по крайней мере, пока я не дочитаю «Возвращение на родину»”. В результате бой приносил облегчение: как заметил один французский солдат, “атака избавляла от мук ожидания, исчезавших, стоило начаться делу”^{1894}. Об этом — как и о наркотических свойствах сражений — вспоминали многие из ветеранов. Как рассказывал о своем участии в бою у леса Маметц рядовой Королевских валлийских фузилеров:

Эти чувства, одновременно возвышенные и нездоровые, частично объясняют, почему у солдат, находившихся в самых опасных местах, реже страдал моральный дух. Для этого необходимо было, чтобы у солдата имелось время взвесить свои шансы на выживание. Бой не давал такой возможности. Вместо рациональной оценки шансов бойцы руководствовались внутренними импульсами — и в итоге сражались в полной уверенности, что лично им должно повезти.

Еще одной причиной продолжать сражаться было отсутствие более привлекательных альтернатив. Норман Глэдден позднее вспоминал, что он думал перед Третьей битвой на Ипре: “Если бы у меня был выбор! Но я знал, что его нет”. Но так ли это было — вот в чем вопрос. Определенный выбор у солдат, разумеется, имелся. В предыдущей главе мы рассматривали наиболее трудные варианты: дезертирство, на Западе имевшее мало шансов на успех (особенно для не владеющих иностранными языками томми вроде Эрика Партриджа, которому “даже не хватило храбрости дезертировать”)^{1896}, и мятеж как крайнюю форму конфликта с собственным командованием. Сюда же можно добавить самострел и самоубийство, которые, впрочем, встречались сравнительно редко: мало кто решался с гарантией причинить себе боль в настоящем, чтобы избежать возможной боли в будущем.

Между тем был и другой выход: сдаться в плен.

Именно сдача в плен определила итог Первой мировой войны. Несмотря на множество погибших, достичь “уничтожения противника”, к которому в идеале стремилась довоенная германская доктрина, оказалось невозможно. Демографические факторы предполагали, что армии могли более или менее компенсировать свои потери, получая каждый год достаточное количество новых призывников. Вот почему, хотя Центральные державы лучше умели убивать, это не гарантировало им победу. Однако существовала другая возможность — заставить врагов сдаваться в плен такими темпами, что это начнет роковым образом сказываться на боеспособности их армии.

В то время люди прекрасно понимали, что сдающиеся в плен вражеские солдаты — это хороший знак. Примерно 10 % британского фильма “Битва на Сомме” занимают кадры с пленными немцами. Интересно, что в третьей части есть эпизод, в котором британский солдат угрожает германскому пленному, хотя в основном в фильме показывают, как “раненых и деморализованных немцев” угощают выпивкой и сигаретами^{1897}. В Германии, в свою очередь, выпускали почтовые открытки с пленными врагами и снимали хронику о том, как колонны пленных проходят через германские города^{1898}. Особенно много значила сдача в плен на Восточном фронте в 1917 году. Именно она стала главной причиной военного поражения России. Более половины российских потерь составляли потери пленными. Высокие потери пленными были также у Австрии (32 %) и Италии (26 %). При этом в течение большей части войны для Англии, Франции и Германии этот показатель был заметно ниже. Потери пленными составляли лишь 12 % французских потерь, 9 % германских и 7 % британских.

Как показывает график на рисунке 17, германские солдаты начали массово сдаваться только в августе 1918 года. По одной из оценок, в период с 18 июля до прекращения огня оружие сложили 340 тысяч немцев^{1899}. С 30 июля по 21 октября — то есть меньше чем за три месяца — одни только англичане взяли в плен 157 047 германских военнослужащих. Между тем за всю предшествующую часть войны количество немцев, захваченных англичанами в плен, составило всего 190 797 человек. Только за последнюю военную неделю сдались 10 310 немцев^{1900}. Это явно показывало, что война заканчивается. При этом статистика по погибшим выглядела совсем иначе. За последние три месяца боев погибли 4225 британских офицеров и 59 311 солдат, в то время как германские потери убитыми в британском секторе составили 1540 офицеров и 26 688 солдат^{1901}. Другими словами, проигравшие убивали по-прежнему вдвое эффективнее, чем победители. Но вот по пленным Германия, очевидно, уступала. Это невозможно объяснить, просто сославшись на то, что немцы “устали от войны”, “были деморализованы” или “страдали от голода и холода”. Необходимо также учитывать их отношение к противникам, которым можно было сдаться, и реакцию самих противников на сдачу в плен.

У нежелания солдат на Западе сдаваться были весомые причины — причем дело было не только в дисциплине и боевом духе. Сдаваться в плен на Западном фронте было опасно. В сущности, в течение большей части войны солдаты чувствовали, что сдача в плен была связана с бóльшими рисками, чем боевые действия.

Таблица 42. Военнопленные (1914–1918 гг.)

прим. При подсчете греческих пленных учтены также пропавшие без вести, поэтому показатель, вероятно, завышен. Румынские данные очень неточны.

источники: War Office, Statistics of the Military Effort, pp. 237, 352–357; Terraine, Smoke and the Fire, p. 44.

В чем заключалась опасность сдачи в плен? Дело в том, что во многих случаях по обе стороны фронта солдат убивали не только при попытке сложить оружие, но и уже после того, как они сдавались. Это почти забытое сейчас явление, вероятно, можно назвать самыми значимыми “зверствами” Первой мировой войны. Пока подобные случаи имели место — и о них было хорошо известно на фронте, — у солдат существовал серьезный стимул не капитулировать. Именно поэтому они часто продолжали сражаться даже в отчаянном — а иногда и в безнадежном — положении. Если бы в 1917–1918 годах было безопаснее сдаваться, возможно, многие предпочли бы избежать ужаса битв, происходивших в эти годы. Однако сдаваться было опасно, и это затягивало конфликт. Как только немцы перестали бояться плена, война закончилась. Если бы французы и англичане весной 1918 года стали массово сдаваться в плен, Людендорфу можно было бы простить все его стратегические упущения.

Рисунок 17. Немецкие военнопленные, взятые англичанами во Франции (июль 1917 — декабрь 1918 г.)

источник: War Office, Statistics of the Military Effort, p. 632.

Лучше понять проблему сдачи в плен — одну из вечных проблем военного дела — нам поможет несложная теоретическая игра. Заменим дилемму узника дилеммой победителя: взять в плен или убить. Итак, победитель сражается с врагом, который пытался его убить, но вдруг предпринимает попытку сдаться. Если это не обманный маневр, тогда правильно будет взять его в плен и отправить в тыл в лагерь военнопленных. Так поступить разумно по четырем причинам. Пленного можно использовать как:

a) источник информации;

б) рабочую силу;

в) заложника;

г) пример для его товарищей (если хорошее обращение с ним может убедить их сдаться).

Во время Первой мировой войны особенно важными считались первый и второй из этих пунктов. Захваченных немцев допрашивали в целях получения сведений о противнике, и Хейг серьезно полагался на результаты этих допросов^{1902}. Кроме того, военнопленные были полезным источником дешевой рабочей силы, которой во время войны постоянно не хватало. Хотя Хейг поначалу выступал против содержания пленных во Франции в этом качестве, правительство в итоге одержало над ним верх. К ноябрю 1918 года военнопленные составляли 44 % рабочей силы БЭС. Формально Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны запрещала привлекать их к работам, которые при этом “не должны иметь никакого отношения к военным действиям”, однако в реальности провести четкую границу было невозможно. В итоге термин “подготовительные работы” стали толковать крайне гибко (французы даже направляли пленных копать траншеи)^{1903}. Размещение пленных менее чем в 30 километрах от линии фронта вызвало в январе 1917 года протесты германского правительства, которое в свою очередь приняло ответные меры, переместив британских пленных ближе к германским позициям во Франции и Польше^{1904}. Пленных также использовали как заложников: немцы размещали лагеря в Карлсруэ, Фрайбурге и Штутгарте, чтобы они служили “громоотводами”, предохраняющими от бомбардировок^{1905}. Однако четвертому аргументу в пользу взятия в плен уделялось меньше внимания. Распространять информацию о том, что с пленными относительно неплохо обращаются, никто особо не старался.

Как выглядят аргументы с другой стороны — то есть против взятия пленных? Во-первых, противник мог блефовать. Во время Первой мировой командиры постоянно предупреждали об этом солдат: враг притворялся, что сдается, атакующие расслаблялись и ослабляли бдительность, и тут скрывавшиеся до этого момента солдаты противника открывали огонь. Именно это произошло в сентябре 1914 года на реке Эна с британскими солдатами, которые были убиты, потому что поверили ложной капитуляции^{1906}. Лейтенанту Дублинского фузилерского полка Луи Дорнану на Сомме немцы, сделавшие вид, что сдаются, “выстрелили прямо в сердце”^{1907}. Впрочем, иногда никакого вероломства не предполагалось — просто часть солдат сдавались, а их товарищи в это время продолжали сражаться. Так, в 1917 году при Бюлькуре австралийский офицер по фамилии Боумен приказал своим солдатам сложить оружие и сам сдался в плен. “Когда его уводили два германских солдата, наши ребята застрелили их обоих. Они также угрожали застрелить и самого лейтенанта Боумена”^{1908}. Бывало и наоборот — так, подполковник Грэм Сетон-Хатчинсон якобы застрелил 38 своих подчиненных за попытку сдаться в плен, а потом продолжил стрелять по немцам^{1909}.

Другими словами, брать противника в плен было рискованным делом^{1910}. Вдобавок транспортировать пленных в тыл тоже было непросто. Во время Первой мировой в армии считали, что на каждых десять транспортируемых должно были приходиться от одного до двух конвоиров^{1911}, которых приходилось забирать с передовой. Проблема осложнялась, если пленники были ранены и не могли передвигаться самостоятельно. Поэтому проще всего было пристрелить пленного и забыть о нем. В конце концов, если бы он не сложил оружие, его все равно убили бы, а пока он сражался, он, вполне возможно, убивал и сам. Однако, хотя расстрелы пленных решали эту проблему, они противоречили международному и военному праву — а точнее Гаагской конвенции о законах и обычаях сухопутной войны. Ее статья 23 (в) запрещает “убивать или ранить неприятеля, который, положив оружие или не имея более средств защищаться, безусловно сдался”, а статья 23 (г) запрещает “объявлять, что никому не будет дано пощады”^{1912}. К тому же убийство пленных имело отрицательные последствия: враги, которые могли бы сдаться, сопротивлялись до последнего. Это порождало дилемму победителя: принять сдачу в плен со всеми ее непосредственными рисками или убить сдающегося, увеличив вероятность ожесточенного сопротивления в дальнейшем — и, соответственно, риски для своей стороны в целом.

Незаконную и в конечном счете неразумную практику не брать пленных первыми внедрили немцы. Так, в дневнике Фалештейна, солдата 34-го фузилерского полка, говорится, что 28 августа 1914 года был отдан приказ добивать французских раненых, которые сдались в плен. Примерно тогда же унтер-офицеру Гётче из 85-го пехотного полка, находившегося под фортом Кессель рядом с Антверпеном, его капитан приказал англичан в плен не брать. Германский военный врач отметил в своем дневнике 31 августа, что бойцы саперной роты перекололи штыками французских раненых. О том, что в конце сентября французских пленных убивали, даже писала (под заголовком “Славный день нашего полка”) одна из силезских газет^{1913}. Солдаты в этих случаях, скорее всего, следовали устным приказам, аналогичным тем, которые получили 112-й и 142-й пехотные полки. Согласно записи в дневнике одного из германских солдат от 27 августа, “всех французских пленных и раненых расстреливают, потому что французы увечат и мучают наших раненых”. Определенно, об этом ему сообщили его начальники. Еще один призывник, по имени Доминик Рихерт, подтвердил, что его полку (112-му пехотному) было приказано убивать пленных. Интересно, что, по его словам, этот приказ не понравился многим — но далеко не всем — военнослужащим^{1914}.

Так продолжалось в течение всей войны. В марте 1918-го Эрнст Юнгер писал о том, как ординарец роты другого офицера застрелил “больше десятка” английских пленных, которые “мчались с поднятыми руками в тыл через первую волну атакующих”. Отношение Юнгера к этому было неоднозначным. “Убивать беззащитных — низость, — писал он. — Для меня самым отвратительным на войне были застольные герои, рассказывавшие с жирным смешком известную историю о расправе над пленными: «Слышали, как с ними разделались? Так и надо!»” При этом он считал себя “не вправе винить солдат за кровожадность”^{1915}.

Проще всего было бы пополнить этими эпизодами список “германских гнусностей” (Schrecklichkeit). Но поступить так было бы несправедливо — ведь державы Антанты не замедлили ответить врагу в том же духе. Карл Краус писал об этом в “Последних днях человечества”. В 14-й сцене V акта германские офицеры приказывают своим солдатам убивать французских пленных при Саарбурге. В следующей сцене уже французские офицеры обсуждают убийство 180 германских пленных под Верденом^{1916}. Как это часто бывает у Крауса, наиболее гротескные моменты оказываются ближе всего к правде.

В 1922 году бывший военный врач Август Галлингер, преподававший с 1920 года философию в Мюнхенском университете, опубликовал книгу под названием “Контрудар”, в которой собрал свидетельства зверств, совершавшихся союзниками в отношении германских пленных^{1917}. Большинство историков склонны игнорировать его работу, считая ее неуклюжей попыткой отбиться от аналогичных обвинений, звучавших во время войны в адрес немцев. Однако в действительности то, что писал Галлингер, заслуживает внимания.

Галлингер служил в баварской армии и в плен к французам попал — как и многие другие немцы — в конце войны (в сентябре 1918 года). О своем собственном опыте он почти не пишет, хотя ему хватило честности отметить, что лично он ни разу не видел, чтобы пленных убивали. Впрочем, как мы увидим дальше, на этом этапе конфликта инциденты такого рода, по-видимому, стали случаться реже (что, вероятно, немало способствовало готовности немцев сдаваться).

После войны Галлингер начал собирать свидетельства других пленных. Они производят жуткое впечатление. Разумеется, зачастую речь в них идет о вещах, которые случаются в горячке боя в ходе любого конфликта. Однако многое нельзя назвать иначе чем хладнокровной жестокостью. Французы нередко приканчивали раненых солдат противника. Карл Альфред фон Мельхорн рассказывал, как ворвавшиеся в окоп с обеих сторон французы “принялись безжалостно добивать раненых штыками и прикладами. Лежавшим рядом со мной товарищам пробивали черепа. Я спасся только потому, что притворился мертвым”^{1918}. Йохан Ш. из Дортмунда вспоминал, как “французские солдаты, направлявшиеся на передовую, выкладывали пятерых или шестерых тяжелораненых немцев в ряд и с удовольствием расстреливали несчастных. Командира роты добили двумя ударами в голову”^{1919}. По словам Галлингера, такое поведение не было спонтанным: 151-я французская дивизия специально направляла “чистильщиков” добивать раненых врагов, потому что якобы “германские солдаты часто сначала поднимали руки и сдавались в плен, а потом стреляли в спину французам”^{1920}. Впрочем, убивали не только раненых. Йон Бём из Фюрта сообщил: “К нам подошел французский сержант и спросил, кто мы. Один из нас ответил: «Баварцы». После этого сержант сразу же убил его выстрелом в голову. Точно так же он поступил еще с несколькими пленными”^{1921}. В октябре 1914 года, по свидетельству унтер-офицера Фейльгенгауэра, “150 бойцов 140-го пехотного полка были перебиты после сдачи в плен”. “Спаслись только 36 человек. Все это происходило в присутствии французского офицера”, — утверждал он^{1922}. Еще один германский солдат говорил, что один из французских офицеров стрелял в него, когда пленных вели через французские позиции^{1923}. Макс Эмиль Рихтер из Хемница вспоминал, как французы приказали ему и его товарищам “бросить оружие и залезть в небольшую траншею, а когда мы стали спускаться туда, начали по нам стрелять, так что мы попадали друг на друга. Всех, кто подавал признаки жизни, били прикладами и кололи штыками… Я был ранен пулей в легкое и по касательной в голову…”^{1924} По словам Адольфа К. из Дюссельдорфа, в сентябре 1915 года он и еще 39 солдат сдались по приказу своего командира, когда французы захватили окоп: “Вдруг по чьей-то команде… французские солдаты открыли по нам огонь. Мы бросились врассыпную, и я с пулей в ноге свалился в воронку от снаряда. Оттуда я мог видеть, как французы добивают лежащих ногами и прикладами”. Он оказался единственным, кто выжил^{1925}. В мае 1916 года Юлиус Кваде, служивший во 2-й роте 52-го пехотного полка, был захвачен в плен близ форта Дуомон:

Хотя большинство рассказов Галлингера относится к действиям французских военных, его книга затрагивает несколько театров военных действий. В ней есть и страшные истории об африканцах, марокканцах и “индусах”, отрезавших головы, сообщения об убийствах пленных румынами^{1927}. Обвиняет она и британских солдат. Они тоже, пишет Галлингер, “с легкостью расстреливали” раненых противников, которые были в слишком тяжелом состоянии, чтобы транспортировать их в тыл^{1928}. Здоровых пленных они также хладнокровно убивали. Один солдат из Магдебурга сообщил в своих письменных показаниях, что в июле 1916 года при Позьере “англичане расстреляли и добили штыками четырех пленных из 27-го пехотного полка”^{1929}. В мае 1917 года, по словам сержанта Древеника из Позена, “около тридцати солдат 98-го резервного пехотного полка, отрезанных от своего окопа и сдавшихся английскому сержанту, были перебиты по дороге в тыл”^{1930}. Четырьмя месяцами позже, как утверждал пехотинец Обербек из Ганновера, сорок или пятьдесят солдат из 77-го резервного пехотного полка, захваченных при Сен-Жюльене, “были отправлены в бетонное здание у английской тыловой полосы. Там большую часть из них перебили с помощью гранат и револьверов”^{1931}. В том же месяце унтер-офицер Штёкен, также из Ганновера, наблюдал после битвы на Ипре, “как группы из трех или четырех человек методично добивали раненых”^{1932}. Кроме того, английские солдаты часто проявляли жестокость при грабеже пленных. Как утверждал Гуго Циммерман, в ноябре 1918 года “солдата, от волнения не сумевшего быстро снять ремень, англичане проткнули штыком”^{1933}. Фридрих Вайсбух из Эттенхайммюнстера сообщил, что, находясь “в 500 метрах за вражескими окопами, он видел, как три английских солдата убили одного пленного и ранили двоих, хотя те стояли с поднятыми руками”^{1934}. Галлингер предполагает, что в этих случаях англичане иногда руководствовались приказами. Он цитирует некоего Джека Брайана из “2-го Шотландского полка”, якобы сообщившего, что “по роте от солдата к солдату передавался приказ не брать пленных”^{1935}. Он также упоминает инциденты с участием войск из доминионов. По словам унтер-офицера санитарной службы Эллера из 17-го Баварского резервного полка, во время Мессинской битвы канадцы получили приказ “не брать пленных и убивать всех немцев. Однако пленных было так много, что выполнить приказ было невозможно”^{1936}. Унтер-офицер Вальтер из Штутгарта заявил, что при Мирамонте “канадский офицер без причины убил рядового Маля и лейтенанта Кюблера, служивших в 120-м резервном пехотном полку”^{1937}.

Было ли все это выдумками? Бесспорно, союзники отрицали, что такие вещи когда-либо происходили. Генерал-лейтенант Джон Монаш в своей книге о действиях австралийских сил во Франции в 1918 году писал, что он “ни разу не сталкивался с жестоким или негуманным обращением с пленными”^{1938}.

Между тем в поддержку своей позиции Галлингер приводит и цитаты из английских источников. Стивен Грэм в своих воспоминаниях о войне, озаглавленных “Гвардии рядовой”, передавал слова своего инструктора: “Второй номер добивает раненых… Нельзя позволять раненым врагам путаться у вас в ногах. Не нежничайте с ними. Армия выдала вам отличную пару ботинок — используйте их”. Дальше Грэм пишет, что

Грэм также упоминал, что некоторые бойцы “клялись никогда не брать пленных”. “В армии культивировалось представление о немцах как о вредных животных — вроде чумных крыс, — которых необходимо истребить”, — писал он. Кроме того, у Грэма можно встретить и такую историю, рассказанную ему сослуживцами:

Аналогичную историю Галлингер нашел в книге Филипа Гиббса “Теперь об этом можно рассказать”. Приводилась она со ссылкой на полковника Рональда Кэмпбелла, славившегося своей кровожадностью специалиста по обучению штыковому бою:

Еще одна цитата из Кэмпбелла, которую приводит Гиббс, выглядела так: “Если немец закричит: «Пожалейте меня! У меня десять детей!» — убей его, чтобы он не наплодил еще десять”^{1940}. Галлингер также ссылается на французского писателя Вайяна-Кутюрье, рассказывавшего, как “офицеры хвастались, что они расстреливали германских пленных, чтобы опробовать револьверы… [и] офицеры расстреливали безоружных пленников целыми ротами и за это получали повышения”^{1941}.

Все это, разумеется, нельзя считать несомненными доказательствами. Безусловно, цитаты из английских источников не следует воспринимать с характерной для Галлингера серьезностью. При этом, скажем, в воспоминаниях Нормана Глэддена, которые еще не были написаны на момент выхода книги Галлингера, также говорится:

Лейтенант А. Г. Мэй рассказывает об аналогичном случае после Мессинской битвы. Двое солдат ушли с группой пленных и вернулись без них:

16 июня 1915 года рядовой Почетного артиллерийского полка Чарльз Теймс описал инцидент, произошедший после атаки у Бельварда, рядом с Ипром.

Галлингеру, вероятно, понравились бы и истории из записных книжек Сомерсета Моэма об издевательствах французов над пленными. Писатель неоднократно слышал об этом, а один такой эпизод сам наблюдал в 1914 году. Казачий офицер, служивший во французском гусарском полку, рассказывал Моэму:

Роберт Грейвс в своей книге воспоминаний тоже об этом писал: “Некоторые части — например, канадцы или шотландские территориальные войска — всегда старались добивать вражеских раненых”^{1946}. Он полагал, что “подлинные зверства… то есть намеренные нарушения законов войны” часто происходили “в период между взятием в плен и приводом (точнее, неприводом) в штаб”:

Такие рассказы, обычно сильно приукрашенные, если не выдуманные целиком, вряд ли можно считать подтверждением свидетельств, приводимых Галлингером, однако они указывают на то, что в убийства пленных многие верили. Майор Ф. С. Гарвуд был поражен, когда взятый в плен при Ипре германский офицер “заявил, что, как ему говорили, англичане расстреливают всех пленных”. Это, по мнению Гарвуда, “показывает, какую ложь немцы распространяют среди своих солдат”^{1948}. Герберт Зульцбах отреагировал точно так же, когда французские пленные рассказали ему, что “мы убиваем попавших в плен”, и “были приятно удивлены тем, что этого не происходит”^{1949}. Тем не менее очевидно, что эти байки имели некоторые фактические основания — по обе стороны фронта.

В этом контексте важным кажется различать то, что происходило в бою, и хладнокровное убийство после сражения. Однако записи о первом дне Третьей битвы на Ипре из дневника Гарри Финча показывают, как трудно провести это различие: “Мы отправили в тыл множество пленных, — писал он. — Они были до смерти перепуганы. Наши ребята были так разгорячены, что хладнокровно пристрелили некоторых из этих несчастных”^{1950}. В данном случае ни о каком “хладнокровии” со стороны солдат Королевского Суссекского полка речь, конечно, не шла. Это была типичная неразбериха сражения, которую замечательно описывал Джон Киган. Атакующие просто не могли обуздать свое стремление убивать врагов, даже когда те бросали оружие. Еще один пример: 20 сентября 1917 года австралийцы окружили немецкую двухэтажную огневую точку и предложили солдатам на первом этаже сдаться:

Было это хладнокровным убийством или нет? Тот же самый вопрос можно задать о другом примере, который приводит Киган. Речь идет о рассказе Чэпмена о том, как британский сержант застрелил на Сомме германского офицера, который успел сказать: “Я сдаюсь” — и отдать свой бинокль. Чэпмен отмечал, что сержант, ворвавшись в окоп, “был вне себя от возбуждения и вряд ли осознавал, что он делает. Если человек начал убивать, его не получится просто остановить, как машину”^{1952}. Один ветеран битвы на Сомме вспоминал, что сдававшихся немцев убивали почти рефлекторно: “Одни немцы вылезали из окопов и поднимали руки, другие пытались скрыться в резервных окопах. Мы убивали и тех и других”^{1953}. Аналогично себя вел и новозеландский Отагский батальон, не бравший пленных при штурме Крест-тренч^{1954}. Когда ничего подобного не происходило, свидетели это специально отмечали. Ирландец-лейтенант из 16-й дивизии был поражен, что в сентябре 1916 года при Жинши “ни одного из 200 гуннов, которые до последнего убивали наших ребят, не прикончили после сдачи в плен”. “Я ни разу не видел, чтобы пленных расстреливали или закалывали, — подчеркивал он. — С учетом того, в какой ярости были солдаты, этот завершающий акт милосердия к врагу, безусловно, делает им большую честь”^{1955}. Его реакция показывает, что такое поведение было исключением, а не правилом.

Таких примеров формально “недопустимых” убийств, которые тем не менее не могли иногда не случаться при ближнем бое, можно привести много. Скорее всего, многие из упоминаемых Галлингером случаев были чем-то подобным. Ремарк в романе “На Западном фронте без перемен” красочно описывает, как именно могла решаться судьба сдававшихся в плен:

Даже Эрнст Юнгер признавал: “Обороняющийся, который только что стрелял в атакующего с пяти шагов, должен быть готов к последствиям. При броске в атаку глаза заволакивает кровавая пелена, и переломить это чувство невозможно. Солдат в такие моменты хочет не брать пленных, а убивать. В нем не остается колебаний — одни первобытные инстинкты”^{1957}.

Однако Юнгер также упоминал об инциденте с германскими пленными, застрелившими солдата, которому они сдались, и о том, как британского офицера захватили, когда он пытался взять в плен немцев^{1958}. Именно такие истории подталкивали солдат Норфолкского полка из 18-й дивизии, которой командовал Айвор Макс, не брать пленных на Сомме. Один младший офицер вспоминал:

Особенно приятно было убивать тех, кто притворялся сдавшимся, но задумывал обман. “Лежа на животе, он повернул голову и попросил пощады, — вспоминал один солдат, — но в его глазах была видна жажда убийства. Я вогнал штык ему в сердце, и он обмяк с хрипом. Я перевернул его. В правой руке он держал револьвер, просунув его в левую подмышку. Он хотел меня застрелить! Я вытащил из его спины штык и для верности выстрелил в тело”^{1960}.

Впрочем, убийство пленных солдаты объясняли не только недоверием к противникам. Грейвс называл самыми распространенными мотивами “месть за друзей и родных, зависть к будущему комфортному пребыванию пленных в лагере в Англии, боевое рвение, боязнь бунта пленников и нежелание заниматься конвоированием”^{1961}. Иногда достаточно было угрозы контрнаступления: в октябре 1917 года 2-й корпус АНЗАК, как сообщается, перебил множество пленных из-за известий о том, что “боши собирают силы для атаки”^{1962}. Еще чаще солдатами руководила жажда мести, которую мы уже упоминали как мотив для того, чтобы сражаться: вспомним описанных Мэем бойцов, мстивших немцам за гибель матери и возлюбленной под бомбежками. Вероятно, частым было и стремление мстить за убитого товарища: лейтенант Джон Стэмфорт писал о трех “парнях” из 7-го Лейнстерского полка, которые в июне 1916 года конвоировали в тыл после атаки под Вермелем шестерых пленных и убили их после того, как наткнулись по дороге на тело одного из своих офицеров^{1963}. Некоторые определенно мстили сами за себя: так, у раненного в ногу в ходе германской вылазки в декабре 1916 года под Лоосом рядового 2-го Лейнстерского полка О’Нила пришлось отбирать оружие, когда он попытался убить пленного немца^{1964}. Классический пример того, как работал этот цикл насилия, дал Джордж Коппард в своем рассказе о подлом трюке, к которому прибегли прусские солдаты в редуте “Гогенцоллерн”:

При этом, когда у Коппарда при Аррасе появился шанс отомстить, “сурово обойдясь” со сдавшимися немцами, которые переправились через канал Скарп, “лейтенант У. Д. Гарбатт решил, что их следует взять в плен”. Понятно, что немцы неохотно повиновались приказам пересечь канал, опасаясь, что на том берегу их сразу же скосят огнем^{1966}.

Иногда бойцы мстили и за то, свидетелями чего не были. Один из британских солдат вспоминал:

Еще один ветеран вспоминал, как он удерживал своего друга, чтобы тот не убил захваченного германского летчика:

Австралийский солдат в августе 1917 года рассказывал, как его командир застрелил двух укрывшихся в воронке от снаряда немцев, один из которых был ранен.

Заметим, что Краус был прав и выдуманные зверства (убийства бельгийских младенцев), действительно, порождали зверства реальные. Многие солдаты и в самом деле верили газетам лорда Нортклиффа.

Сложнее вопрос о том, убивали ли пленных по приказу. Разумеется, командиры часто призывали своих подчиненных “убивать гуннов”. Так, в декабре 1915 года командующий 24-й дивизией призвал солдат “убивать любых вооруженных немцев при каждом удобном случае” — но именно вооруженных^{1970}. Майор “Черной стражи” Джон Стюарт писал своей жене, что под Лоосом в 1915 году его батальон “почти не брал пленных”, и добавлял, что “главное — убить как можно больше гуннов, потеряв как можно меньше наших”. Однако это было сказано в частном письме и не доказывает, что майор приказывал своим бойцам убивать сдающихся в плен^{1971}.

Впрочем, существуют однозначные свидетельства того, что такие приказы отдавались в битве на Сомме, которую часто изображают массовой резней британских солдат. Один бригадир (вероятно, это был Гор) заявил бойцам Саффолкского полка: “Можете брать пленных, но я не хочу их видеть”. Солдат 17-го хайлендского полка легкой пехоты вспоминал про приказ “Врагов не щадить, пленных не брать”^{1972}. В своих заметках о “недавних сражениях” 2-го корпуса, датированных 17 августа, генерал Клод Джейкоб советовал не брать пленных, так как они замедляют зачистку вражеских окопов^{1973}. Полковник Фрэнк Максвелл, кавалер Креста Виктории, приказал своим подчиненным (18-му батальону 12-го Миддлсекского полка) не брать пленных в ходе атаки на Типваль 26 сентября, заявив, что “всех немцев надо уничтожить”^{1974}. 21 октября Максвелл написал своему батальону прощальное письмо, которое его преемник распространил между солдатами. В нем полковник хвалил бойцов за то, что они “начинают понимать — немцев можно только убивать”, и отмечал:

Капитан Кристофер Стоун, в свою очередь, заявлял, что “живые боши не приносят пользы ни нам, ни этому миру”^{1976}.

Аналогичные примеры можно найти и для 1917 года. Перед Третьим сражением на Ипре командир части, в которой служил Хью Квигли, заявил солдатам:

Это были, мягко говоря, туманные ограничения. В целом же настроения, царившие на фронте, хорошо демонстрирует следующий разговор между тремя офицерами в столовой Королевского Беркширского полка:

Как мы видим, офицеры по-разному смотрели на подобное. Энтони Бреннан из Королевского Ирландского полка вспоминал, как “один капрал преднамеренно застрелил немца, вышедшего с поднятыми руками”. Бреннан и другие офицеры “были очень недовольны и обрушились на убийцу с руганью”^{1979}. С другой стороны, по словам Джимми О’Брайена из 10-го Дублинского фузилерского полка, полковой капеллан (англичанин по фамилии Торнтон) говорил бойцам: “Ребята, завтра бой, и если вы будете брать пленных, вам урежут пайки вдвое. Лучше убивайте всех! Пленников будут кормить вашими пайками, и вам достанется половинный паек. Не надо никого брать в плен”^{1980}.

При этом неправда, что начальник штаба Хейга генерал-лейтенант Ланселот Киггел поощрял такие вещи^{1981}. В его приказе от 28 июня 1916 года просто напоминается офицерам о германских уловках (использовании британских команд, маскировке пулеметов) и подчеркивается:

Фактически речь здесь идет всего лишь о действиях по уставу.

Таким образом, ситуация в целом выглядит ясной: в некоторых случаях, с одобрения некоторых командиров, солдаты шли в бой, не собираясь никого щадить. Кроме того, они часто предпочитали убивать, а не брать в плен, потому что боялись попасться на вражескую уловку. Разумеется, таких случаев было относительно мало. Обычно пленных с поля сражения спокойно препровождали на заградительный пункт, оттуда на сборный пункт, оттуда в штаб для допроса, оттуда в лагерь — а оттуда, по окончании войны (в большинстве случаев через много месяцев), домой. Вдали от передовой немцы переставали быть объектом ненависти и начинали вызывать любопытство (как животные в зоопарке или опереточные “гунны”) и даже сочувствие^{1983}; точно так же как полумертвые от голода русские вызывали сочувствие у героя “На Западном фронте без перемен”^{1984}. Впрочем, даже в лагере пленники не были в полной безопасности. Например, Сомерсет Моэм лично видел, как французские жандармы беспричинно расстреливали пленных немцев в 25 километрах от линии фронта^{1985}.

Однако важнее не количество таких инцидентов, а то, как они воздействовали на окопную культуру. Их преувеличивали, вокруг них возникала целая мифология. И чем чаще эти мифы повторялись, тем меньше солдаты хотели сдаваться в плен. Поэтому Киган был неправ, когда отмечал, что подобные вещи не имели значения для исхода войны. Представления о том, что другая сторона не берет или почти не берет пленных, не могли не сказываться в дальнейшем на готовности солдат капитулировать.

Германские солдаты стали сдаваться в таких количествах, что воевать стало невозможно, только в последние три месяца войны. Эта массовая сдача в плен стала ключевым фактором, способствовавшим победе союзников, однако непонятно, почему поведение немцев вдруг так изменилось. Обычно предполагается, что крах весеннего наступления, предпринятого Людендорфом, убедил многих солдат в невозможности выиграть эту войну^{1986}. Еще одна версия заключается в том, что на немцев повлияло появление на Западном фронте американцев, которые, как считалось, хорошо обращаются с пленными. Впрочем, ее подтверждают лишь немногие источники. Так, Элтона Макина, капрала из 1-го батальона 5-го полка морской пехоты, 7 ноября 1918 года при Маасе очень удивили немецкие пулеметчики:

Однако статистические данные очевидным образом показывают, что лишь меньшинство немцев — около 43 тысяч — сдались в последний период войны американцам. При этом англичанам и французам сдались целых 330 тысяч германских солдат^{1988}. Вероятнее, что сама мысль о постоянно прибывающем из Америки подкреплении способствовала краху германского боевого духа сильнее, чем реальное присутствие американских войск на фронте. Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что американская морская пехота проявляла не меньшую готовность не брать пленных, чем очерствевшие британские и французские солдаты. Тот же капрал Макин приводит такие слова генерал-майора Чарльза П. Саммеролла, командовавшего 5-м корпусом Американских экспедиционных сил: “На севере находится железнодорожная станция… Приказываю ее захватить. Если вы возьмете там пленных, вам придется их кормить и вы останетесь голодными… Запомните — в этом месте пленных не берем^{1989}”. Макин вспоминал как минимум об одном случае, когда пленных не брали совсем, и еще об одном, когда пощадили только раненого немца — “по непонятным нам, молодым бойцам, причинам”. “Он был единственным, кого мы тогда взяли в плен — или, лучше сказать, «приняли в плен»”^{1990}.

Убедительно объяснить массовую сдачу германских солдат в плен в конце войны до сих пор ни у кого не получилось. Версия о том, что немцы “осознали” грядущее поражение, предполагает, что солдаты на фронте представляли себе стратегическую картину. Между тем в каждом случае речь явно шла скорее о личном сиюминутном выборе, чем о стратегических расчетах. Почему, например, Эрнст Юнгер отказался сдаваться, оказавшись незадолго до Компьенского перемирия в безнадежном положении? Из-за этого отказа сдаться вместе со своими людьми его чуть не убили. Может быть, он руководствовался соображениями личной чести — как и смертельно раненный германец, который отказался от медицинской помощи, которую ему предложили британцы, потому что хотел “умереть свободным”?^{1991} Почему продолжали свой бессмысленный бой юные пулеметчики, которых видел Макин в ноябре 1918 года?

8 июля 1920 года Уинстон Черчилль заявил в Палате общин:

Может, и тысячи раз, но определенно не всегда. Если бы хоть одной из участвовавших в войне держав удалось убедить противника без опаски сдаваться в плен, война могла бы закончиться раньше — и необязательно поражением Германии. Однако вместо этого во многих подразделениях укоренилась культура немилосердного отношения к противнику, что заставляло бойцов с обеих сторон преувеличивать риски капитуляции. В свою очередь, если бы солдаты чаще не брали пленных, война могла бы продолжаться бесконечно. В каком-то смысле можно сказать, что так и получилось.

Часто утверждается, что солдаты сдавались в плен, потому что “уставали от войны”. Баварец по имени Август Беерман, сдавшийся при Аррасе, заявил победителям: “Мы устали от газа, от артобстрелов, от холода и от голода. У нас совсем не осталось воли к сражениям. Наш дух был сломлен”^{1993}. Без сомнения, под этим подписались бы многие. Однако нельзя забывать об одном парадоксе: солдаты уставали именно от войны, а не от насилия. Карл Краус предупреждал в “Последних днях человечества”:

Так же думал и Дэвид Герберт Лоуренс. В день заключения перемирия он заявил Дэвиду Гарнетту:

Эти прогнозы, к несчастью, подтвердились. Герман Гессе был прав, когда писал вскоре после войны: “Революция есть не что иное, как война, точно так же как война — это продолжение политики другими средствами”^{1996}.

В “послевоенном” мире война продолжала бушевать. Немецкий фрайкор — ветераны и так и не успевшие попасть на фронт студенты — отстаивал новые германские границы, которые оспаривались, в частности, поляками^{1997}. Герберт Зульцбах был впечатлен, когда некоторые из его товарищей присоединились к пограничной страже “Восток” (Grenzschutz Ost): “Просто представьте себе: солдаты после многолетних кровопролитных боев тысячами идут записываться в добровольцы… Вот это дух, вот это убеждения!” Другие полувоенные подразделения сражались со спартаковцами и коммунистическими “сотнями” на улицах больших германских городов: с 1919 по 1923 год то правые, то левые ежегодно пытались устроить путч. В 1919 году Социал-демократическая партия большинства использовала части фрайкора против ультралевых. Годом позже ей пришлось привлечь на свою сторону Рурскую Красную армию, чтобы остановить переворот, предпринятый военными и консерваторами во главе с бывшим лидером Германской отечественной партии Вольфгангом Каппом. В 1921 году коммунисты устроили Мартовское восстание в Гамбурге. В 1922 году ультраправые экстремисты организовали целый ряд убийств (в частности, тогда был убит Вальтер Ратенау). В 1923 году переворот пытались совершить и левые (Гамбургское восстание), и правые (Пивной путч). Размах насилия, царившего в германских городах, трудно измерить. Достаточно сказать, что в 1920 году на руках у немцев незаконно находились 1,9 миллиона винтовок и 8452 пулемета. Демобилизация не означала разоружение^{1998}.

В сентябре 1919 года эксцентричный итальянский поэт Габриеле д’Аннунцио захватил Фиуме (ныне Риека), чтобы предотвратить его переход к Югославии. Его краткая эскапада была поддержана недовольными из числа демобилизованных ардити (бойцов штурмовых подразделений), форменные черные рубашки которых быстро превратились в символ нового политического движения, одобряющего насилие. Это движение получило название фашистского. Беспорядочные бои продолжались в Албании. Италия также оккупировала Адалию (современную Анталью), расположенную в южной части Анатолии. В 1920 году итальянское правительство отказалось от Фиуме и Албании, однако это привело только к переносу насилия внутрь страны. В Романье и Тоскане расцвел сквадризм — землевладельцы и социалисты выступали друг против друга с оружием в руках. В Ферраре типичным протофашистом из бывших фронтовиков был Итало Бальбо. Фашистский “Поход на Рим” (26–30 октября) был, разумеется, блефом. 25 тысяч плохо вооруженных фашистов, которые собрались вокруг Рима, нетрудно было бы разогнать, если бы король не запаниковал и не передал власть в руки Бенито Муссолини. Однако фашисты, с их формой и римским приветствием, однозначно эксплуатировали именно тему войны^{1999}.

На Балканах за пределами городов мир тоже означал войну. Хуже всего дела обстояли на севере Хорватии. Кроме того, сербы начали демонстрировать, что в новом Королевстве сербов, хорватов и словенцев они намерены силой добиваться подчинения этнических меньшинств: по некоторым сведениям, в Боснии в 1919 году были убиты до тысячи мусульман и разграблены 270 деревень^{2000}. Что до Турции, то в 1918 году казалось, что она уже не поднимется и что ее земли разделят между собой Франция, Великобритания и Италия. Они уже принялись спорить из-за трофеев. В итоге греки, подстрекаемые Ллойд Джорджем, оккупировали Смирну^{2001}. Однако они недооценили турок, и те под руководством Мустафы Кемаля прогнали их в 1921 году.

Война продолжалась и в Британской империи. В Ирландии Лондон натравил на республиканцев отставных солдат — “черно-пегих” и “окси”. Когда англичане ушли, ирландские националисты принялись убивать друг друга: гражданская война унесла не менее 1600 жизней^{2002}. Установление британского господства на Ближнем Востоке вызвало в 1919 году беспорядки в Египте, а в 1920 году — восстания в Палестине и Ираке^{2003}. Англичане жестоко подавляли эти выступления: за восемь недель были убиты 1500 египтян, а в Ираке генерал Эйлмер Холдейн даже рассматривал возможность применить отравляющие вещества^{2004}. 11 апреля 1919 года британские солдаты совершили одно из самых известных зверств в истории империи, убив 379 человек на политическом митинге в Амритсаре. Бригадный генерал Реджинальд Дайер, отдавший приказ стрелять, убил бы и больше, если бы смог довести до места митинга два броневика с пулеметами^{2005}. Как мы видим, опробованные на Западном фронте технологии массового убийства продолжали применяться. Другими словами, мир устал не от войны вообще, а именно от Первой мировой войны. Многие бойцы успели привыкнуть к крови. Когда она прекратила литься на Западном фронте, они принялись искать новые конфликты. Это относилось и к военнопленным, классическим примером чего стал Чехословацкий корпус в России. Как мы видим, к ветеранам охотно присоединялись люди вроде большевиков, германских студентов и ирландских республиканцев — невоевавшие, но оттого не менее кровожадные.

Особенно наглядным примером в этом смысле выглядит Россия. Именно российская армия обрушилась первой. Российские солдаты сдавались в плен охотнее прочих. Однако нигде кровопролитие не продолжалось так долго после формального окончания войны, как в России. За время Гражданской войны в России погибло больше русских, чем за время Первой мировой. С октября 1917 года по октябрь 1922 года были убиты или умерли от ран 875 818 человек (примерно 13 % призванных). Согласно лучшей из имеющихся оценок, смертность в белых армиях составила 325 тысяч человек. Таким образом, общее количество погибших превышало 1,2 миллиона человек. На Первой мировой погибли 1,8 миллиона российских солдат.

Таблица 43. Потери в Гражданской войне в России (чел.), 1918–1922 гг.

источник: Krivosheev, Soviet Casualties, pp. 7–39.

Однако статистика по Гражданской войне не учитывает тех, кто погиб в ходе сотен крестьянских бунтов и восстаний, которые не были связаны с Белым движением. Скажем, в результате разнообразных “хлебных войн” — то есть попыток крестьян сопротивляться реквизициям — погибли, предположительно, 250 тысяч человек. По одной из оценок, число жертв “красного террора” — преследования ЧК политических противников режима — достигало 500 тысяч человек. Только официально были расстреляны 200 тысяч человек. В реальности цифры, возможно, были еще больше^{2006}. В трудовых и концентрационных лагерях, созданных после июля 1918 года, или по дороге в эти лагеря погибли, вероятно, около 34 тысяч человек^{2007}. Не стоит забывать и о бесчисленных еврейских погромах, которые устраивали как красные, так и белые. Согласно докладу от 1920 года, погромы, предположительно, унесли “более 150 тысяч жизней”^{2008}. Наконец, еще 5 миллионов человек умерли от голода и 2 миллиона — от болезней. В общей сложности во время Гражданской войны в России умерло почти столько же людей, сколько во всем мире за время Первой мировой: вероятные российские демографические потери за этот период оцениваются в 8 миллионов человек. Примерно 40 % этих смертей можно отнести на счет проводившейся большевиками политики^{2009}.

Впрочем, прогноз Крауса о том, что гражданские войны развяжут именно вернувшиеся с фронта солдаты, оправдался не полностью. Белые армии с опытными царскими генералами во главе, разумеется, совершили немало зверств^{2010} — как и красноармейцы, возглавлявшиеся не менее опытными бывшими царскими офицерами (верхушка Красной армии на три четверти состояла из бывших офицеров царской армии, причем в их рядах находился и сам Брусилов). Однако крайняя жестокость Гражданской войны во многом была порождена кровожадностью людей, во время войны с Германией не бравших в руки оружия. Особенно жутко выглядели Ленин и Троцкий — два велеречивых интеллигента, установивших новые стандарты военной бесчеловечности и гордившихся этим. Первую мировую войну они оба наблюдали, как выразился Волкогонов, “из безопасного бельэтажа русской политической эмиграции”^{2011}. К власти они пришли, обвиняя Временное правительство в затягивании войны и обещая принести в Россию мир. Ради окончания войны с Германией они были готовы отказаться от большей части европейских владений России. Однако при этом Ленин собирался перейти от империалистической войны к гражданской — то есть обратить войну против российской буржуазии. Преследуя эту цель и борясь с белыми и с прочими противниками революции, они с Троцким принялись решать характерную для царской армии проблему сдачи в плен и дезертирства с помощью террора. Хотя во время империалистической войны они не были на фронте, им вполне хватило собственного воображения и хорошего знания истории французской революции. В итоге их военная политика по своей жестокости намного превзошла войну на Западном фронте в 1917 году.

Восстановив в мае 1918 года призыв в армию, большевики столкнулись с дезертирством еще больших масштабов, чем в царское время. За 1920 год из фронтовых частей бежали 20 018 человек, в том числе 59 командиров подразделений. Сразу после призыва дезертировали до 20 % бойцов. В общей сложности из Красной армии в 1921 году дезертировали 4 миллиона человек. Крестьяне-дезертиры часто объединялись в отряды “зеленых”, чтобы противостоять призыву^{2012}. Большевики в ответ установили жесткую дисциплину. В декабре 1918 года была создана Центральная временная комиссия по борьбе с дезертирством. Только за семь первых месяцев 1919 года 95 тысяч человек были признаны виновными в дезертирстве при отягчающих обстоятельствах. Четыре тысячи из них были приговорены к смерти, и 600 человек действительно расстреляли^{2013}. В 1921 году военные трибуналы казнили в России и на Украине 4337 человек^{2014}. Тон в этом вопросе задавал Троцкий, постоянно призывавший к “репрессиям”. В ноябре 1918 года он потребовал “беспощадной расправы с дезертирами и шкурниками, которые парализуют волю 10-й армии… Никакой пощады дезертирам и шкурникам”. “Поддерживать дисциплину, не имея револьверов, нет возможности”, — писал он в 1919 году^{2015}. Он также распорядился в случае дезертирства офицеров арестовывать их родных. Кроме того, именно Троцкий в декабре 1918 года приказал организовать вооруженные пулеметами “заградотряды”, в задачи которых входило расстреливать солдат, пытавшихся отступить с передовой. Так бойцы Красной армии усвоили простое правило: в атаке тебя, конечно, могут убить, но при попытке бежать тебя убьют наверняка^{2016}.

Ленина возможности террора восхищали еще сильнее. В августе 1918 года он телеграфировал Троцкому: “Надо принять особые меры против высшего командного состава. Не объявить ли ему, что мы отныне применим образец французской революции, и отдать их под суд и даже под расстрел”. Примерно в то же время он призвал саратовских партийных уполномоченных “расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты”^{2017}. Письмо, отправленное им в том же месяце пензенским большевикам, наглядно демонстрирует, как было принято относиться к насилию против мирных жителей в Гражданскую войну:

Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят “последний решительный бой”с кулачьем. Образец надо дать. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Опубликовать их имена. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников… Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.

Ваш Ленин

P. S. Найдите людей потверже^{2018}.

Как ни странно, убийство пленных большевики при этом не одобряли: Троцкий прямым текстом запрещал его в своем приказе от 1919 года^{2019}. Впрочем, то, что он издал такой приказ, подразумевает, что попавших в плен белых часто расстреливали. В августе того же года главнокомандующий силами красных С. С. Каменев приказал при отражении атаки донских казаков “пленных не брать”. “Раненых или взятых в плен офицеров не только добивали и расстреливали, но всячески мучили. По количеству звездочек на погонах вколачивали в плечи гвозди, вырезали на груди ордена, на ногах лампасы. Отрезали детородные члены и вставляли в рот”[62]^{2020}.

Файджес приводит в одной из своих книг фотографию захваченного в плен красноармейцами в 1920 году польского офицера, которого раздели догола, повесили вверх ногами и забили насмерть^{2021}. Такая варварская жестокость, возможно, была эффективна как мера устрашения против недисциплинированных, разрозненных и малочисленных белых армий. Однако сопротивление поляков она только усиливала. В целом на Гражданской войне тактика террора применялась намного активнее, чем на Первой мировой. Следующая большая война на Восточном фронте велась уже по этим новым “правилам” — с казнями дезертиров, насилием над мирным населением и беспощадным отношением к пленным. Это была, в самом деле, “тотальная” война. И Гитлер, и Сталин, издававшие соответствующие приказы, были уверены, что они сделали правильные выводы из российского и германского поражения в Первой мировой войне. Разумеется, в результате их война превратилась в беспрецедентно кровавый конфликт, в ходе которого солдаты с обеих сторон сражались до конца, потому что другого выбора у них больше не было.

Представьте себе страну, фактически потерявшую в результате Первой мировой войны 22 % национальной территории, задолжавшую 136 % от ВВП (причем пятая часть долговых обязательств — перед иностранными державами), сталкивающуюся с инфляцией и безработицей в рекордных больше чем за сто лет масштабах и пытающуюся справиться с беспрецедентными рабочими волнениями. Представьте себе страну, для которой новая демократическая политическая система обернулась коалиционным правлением, предполагающим, что кулуарные межпартийные договоренности намного важнее выборов. Представьте себе страну, в которой бедность возвращающихся с фронта солдат и их семей гротескно контрастирует с расточительностью и гедонизмом развращенной элиты, страну, о которой один возмущенный консерватор писал так:

Бремя инфляции в этой стране сильнее всего ощущал средний класс. Как красноречиво сокрушался другой послевоенный автор:

Защитники интересов среднего класса также жаловались на возникший за время войны “корпоративистский” союз капитала и рабочих. Позднее историки подтвердили это наблюдение^{2024}.

Речь идет не о Германии — как простительно было бы предположить читателю, — но о послевоенной Великобритании, которая вроде бы считается страной-победительницей. Потерянная территория — это 26 графств Южной Ирландии, в которой из искры, зажженной в 1916 году в Дублине Пасхальным восстанием, в 1920-х годах разгорелся пожар гражданской войны. Фактически Ирландия разделилась в 1922 году, а в 1938 году, с принятием новой конституции, Ирландская Республика отделилась от Британии и юридически^{2025}. Держателями британского внешнего долга были в основном бывшие союзники, причем львиная доля обязательств (на сумму чуть больше 1 миллиарда фунтов в марте 1919 года) принадлежала США. К ноябрю 1920 года стоимость жизни выросла почти втрое по сравнению с довоенным уровнем. Годовая инфляция достигла 22 %. В следующем году безработица составила 11,3 %. Это был худший показатель за всю историю — хуже, чем в 1930 году. В 1919 году в забастовках приняли участие 2,4 миллиона британцев — на 300 тысяч больше, чем в революционной Германии. В 1921 году из-за трудовых споров были потеряны 86 миллионов рабочих дней (в Германии всего 22,6 миллиона)^{2026}. Электорат вырос с 7,7 миллиона человек до 21,4 миллиона благодаря Закону о народном представительстве, введшему в 1918 году в Великобритании всеобщее избирательное право для мужчин, которое существовало в Германии с 1871 года^{2027}. Ллойд Джордж, пришедший к власти в 1916 году в результате закулисной коалиционной договоренности, назначил досрочные выборы через три дня после того, как было подписано соглашение о перемирии. Его коалиция победила, но в октябре 1922 года он лишился своего поста, потому что консервативные члены парламента, собравшись в клубе “Карлтон”, решили отказать премьер-министру в поддержке. Недаром писатели Гарольд Бегби и Чарльз Мастерман — авторы приведенных выше пассажей — считали, что, несмотря на свою победу, Англия тяжело больна.

Рисунок 18. Годовая инфляция в Германии (прожиточный минимум; логарифмическая шкала) в 1918–1923 гг.

источник: Statistisches Reichsamt, Zahlen zur Geldentwertung.

При этом у многих парадоксальным образом существовала и продолжает существовать убежденность в том, что проигравшей Германии пришлось еще хуже. Несомненно, так должно было получиться, но даже в этом случае сочувствие англичан к проигравшему врагу было бы трудно объяснить. Однако во многих отношениях Германия вышла из войны не в худшем состоянии, чем Великобритания, а в чем-то даже и в лучшем. Единственным аспектом, с которым в послевоенной Германии дела обстояли намного хуже, была инфляция. Она полностью вырвалась из-под контроля, и к концу 1923 года рейхсмарка не стоила практически ничего (см. рис. 18). В декабре 1923 года, на пике инфляции, индекс стоимости жизни вырос в 1,25 триллиона (1 247 000 000 000) раз по сравнению с довоенным уровнем. Буханка хлеба стоила 428 миллиардов марок, доллар — 11,7 триллиона. Хотя с инфляцией в той или иной степени столкнулось большинство воевавших стран и лишь немногие из них сумели вернуться к довоенному золотому стандарту, это был крайний случай. Ситуация в Польше была лучше, даже несмотря на войну: цены в ней выросли всего в 1,8 миллиона раз. Даже в России цены до денежной реформы успели вырасти по сравнению с довоенным уровнем не более чем в 50 миллионов раз^{2028}. Как мы увидим, немцы винили в своих финансовых трудностях навязанные Германии жесткие условия мира. Как ни странно, большинство образованных англичан в то время были с этим согласны. В марте 1920 года Оксфордский союз обсуждал тезис о том, что “мирный договор означает для Европы экономическую катастрофу”: он был принят с перевесом в 20 % голосов. Три месяца спустя тот же Оксфордский союз поддержал 80 голосами против 70-ти “немедленное восстановление сердечных отношений” с Германией. Внешнеполитические дискуссии Союза за этот период как будто предвосхищают политику умиротворения. В феврале 1923 года Союз 192 голосами против 72-х “осудил” оккупацию Рура, предпринятую Францией в ответ на невыполнение Германией обязательств по репарациям. В марте им был поддержан тезис, провозглашавший “сокрушительное поражение Германии несчастьем для Европы и для Великобритании”. Спустя еще два месяца большинство — с перевесом в 25 % — участников очередной дискуссии согласились с тем, что “эгоизм политического курса, который Франция проводит с 1918 года, обрекает человечество на новую войну”^{2029}.

В действительности условия мира совсем не были беспрецедентно тяжкими, а германская гиперинфляция была в основном порождена безответственной бюджетной и денежно-кредитной политикой германских властей. Они думали, что смогут добиться мира экономическими средствами, — и у них получилось склонить на свою сторону британское общественное мнение. Германия также с большим, чем прочие страны, успехом сумела уклониться от выполнения обязательств по долгам, в том числе по выплатам репараций. Однако победа оказалась пирровой: демократически избранным политикам, одержавшим ее, пришлось ради этого пожертвовать и демократией, и собственной властью.

В Германии в 1919 году практически никто не сомневался в том, что условия Версальского договора были слишком жесткими. Однако за пределами Германии эта идея не получила бы популярности, если бы не Джон Мейнард Кейнс, брошюра которого “Экономические последствия Версальского мирного договора” стала в 1919 году бестселлером (наряду с “Выдающимися викторианцами” Литтона Стрейчи).

Как мы видели, зловещие пророчества о воздействии войны на британские финансы сделали Кейнса влиятельной фигурой в Казначействе. Как и следовало ожидать, когда стало ясно, что Германия хочет перемирия, его привлекли к подготовке условий мирного договора. Спор о будущих репарациях начался еще до конца войны^{2030}. Кейнс быстро стал одним из главных сторонников относительно небольших выплат. Уже в октябре 1918 года он доказывал, что 20 миллиардов золотых марок — это приемлемая общая сумма репараций^{2031}. В подготовленном им в декабре 1918 года проекте меморандума “о возможных выплатах вражеских держав по репарациям и иным требованиям” он удвоил эту сумму, однако не преминул подчеркнуть, что такой подход может обернуться серьезными проблемами. В меморандуме с самого начала отмечалось, что “даже если бы каждый дом, каждую фабрику, каждое возделанное поле, каждое шоссе и железную дорогу, каждый канал, каждую шахту, каждый лес в Германской империи можно было экспроприировать и сразу же продать за хорошую цену, это не покрыло бы даже половину стоимости войны и не компенсировало бы даже половину ущерба”^{2032}. Еще важнее, что в своем меморандуме Кейнс предвосхитил центральный вопрос будущей дискуссии о репарациях, обрисовав два возможных варианта развития событий:

В связи с этим Кейнс считал, что необходимо “забрать всю собственность, которая может быть передана сразу же или в течение трех лет, взыскав эту контрибуцию беспощадно и в полном объеме, чтобы надолго полностью сокрушить германские международные амбиции и международную кредитоспособность, однако после этого… в последующие годы ограничиваться только небольшой данью”^{2033}. При этом он опасался, что бюджетный кризис в Германии способен привести к открытому отказу от выплаты долга или к распаду рейха^{2034}. Короче говоря, Кейнс считал слишком крупные репарации опасными еще до своего прибытия во Францию на переговоры о прекращении огня и мире.

Однако также не вызывает сомнения, что для Кейнса стало дополнительным эмоциональным фактором знакомство с одним из германских представителей в Версале. Карл Мельхиор, еврей-юрист, успевший во время войны отличиться и на фронте, и в области экономической политики, был правой рукой Макса Варбурга в гамбургском банке M. M. Warburg & Co. Позднейшие слова Кейнса о том, что он “полюбил” Мельхиора во время переговоров в Трире и Спа, можно понимать как намек на сексуальное влечение. Однако больше похоже на то, что Кейнсу просто импонировал пессимизм Мельхиора, близкий к его собственному пессимизму, порожденному давними сомнениями в моральности войны^{2035}. Мельхиор (как позднее вспоминал Кейнс) рисовал мрачную картину Германии, стоящей на грани событий, подобных русской революции:

Идея была ясна: слишком жестоко обойдясь с поверженным врагом, союзники рисковали отдать Центральную Европу большевикам. На Кейнса этот аргумент явно подействовал. Как заметил германский дипломат Курт фон Лерснер, когда Ллойд Джордж вроде бы изменил свою позицию по финансированию импорта продовольствия в Германию: “Благодаря объяснениям д-ра Мельхиора герр Кейнс понял, что затягивать дело опасно для союзников, и теперь пытается найти с нами общий язык”^{2037}. Отметим, что сразу после конференции Кейнс предостерегал: “Немедленное сближение Германии с Россией… может оказаться для Центральной Европы единственной возможностью себя прокормить”^{2038}.

Наиболее подробно германская позиция была изложена в контрпредложениях, которые с подачи Варбурга были составлены в мае в ответ на требования союзников — и существенно повлияли на точку зрения Кейнса^{2039}. Центральная их тема (развитая в “Приложении о финансовых вопросах”) заключалась в том, что выдвинутые союзниками условия означают “полное разрушение германской экономической жизни” и обрекают Германию “на участь России”^{2040}. Экономические ограничения — потеря промышленного потенциала, колоний, зарубежных активов и торгового флота — помешают Германии возмещать нанесенный войной ущерб согласно требованиям союзников, утверждал этот документ. Попытки заставить ее выплачивать компенсации, в свою очередь, приведут к трагическим последствиям. С одной стороны, уплата репараций из государственных доходов потребует “аннулировать или резко сократить расходы на выплату процентов по обязательствам военного займа и на пенсии инвалидам войны и семьям погибших солдат, а также на культуру, школы, высшее образование и так далее”. Это просто уничтожит германскую демократию: “никто больше не захочет и не сможет платить налоги, и Германия на десятилетия погрузится в самую ожесточенную борьбу между общественными классами”. С другой стороны, финансировать репарации за счет заемных средств также будет затруднительно:

Репарации можно будет выплачивать, только если союзники оставят Германии ее территорию, колонии и торговый флот^{2042}. На этих условиях Германия предлагала за период с 1919 по 1926 год выплатить основной долг и проценты по обязательствам на сумму 20 миллиардов золотых марок и только основной долг без процентов по обязательствам на сумму до 80 миллиардов золотых марок — с ежегодными выплатами, “не превышающими фиксированный процент от германских имперских и государственных доходов”^{2043}.

Этот документ не только крайне значим для истории германской внешней политики^{2044}, но и предвосхищает будущую критику мирного договора Кейнсом. Наверное, это неудивительно. Известно, что Кейнса очень впечатлил отказ германской делегации подписывать договор без поправок^{2045}. Фактически Кейнс в дальнейшем повторял мрачные германские пророчества:

Так выглядела германская версия. А вот что писал Кейнс:

Вдобавок, готовя свои прогнозы к публикации, Кейнс контактировал с немцами. В октябре 1919 года он по приглашению американского брата Варбурга Пола посетил небольшую конференцию экономистов и финансистов в Амстердаме^{2048}. Там они с Варбургом вместе составили обращение к Лиге наций, по сути призывавшее к уменьшению репараций, отмене военных долгов и предоставлению Германии займа^{2049}. Однако к январю 1920 года, когда была подготовлена окончательная версия этого меморандума, он уже лишился всякого значения. Его полностью заслонил выход “Экономических последствий”, черновую версию которых Кейнс читал в Амстердаме Мельхиору и Варбургу^{2050}.

Сказать, что в этой работе Кейнс полностью встал на позиции германских финансистов, было бы преувеличением. Однако сходство было очевидным, что не отрицал и он сам^{2051}. Как и они, он возлагал вину за “жестокие” экономические требования договора на французов и объявлял Комиссию по репарациям “инструментом угнетения и грабежа”^{2052}. Как и они, он указывал, что Германия “капитулировала не безоговорочно, а на согласованных условиях относительно общего характера мира” (“Четырнадцать пунктов” Вильсона и дальнейшие американские ноты)^{2053}. Наконец, как и они, он подчеркивал, что утрата Германией торгового флота, иностранных активов, богатых углем районов и суверенитета в вопросах торговой политики серьезно ограничивала ее способность платить репарации. Союзники требовали компенсации материального ущерба и пенсий пострадавшим от военных действий в объеме примерно 160 миллиардов золотых марок, которую разоренная Германия могла надеяться выплатить только за счет доходов от экспорта. Однако превращение традиционного для Германии пассивного сальдо торгового баланса в активное создало бы трудности для торговли союзников и при этом потребовало бы недопустимым образом ограничить потребление в самой Германии. Даже при сохранении у Германии ее ключевых активов (включая силезские угольные шахты) речь могла идти максимум о 41 миллиарде золотых марок, причем на три четверти — в форме беспроцентных облигаций с периодом погашения в течение 30 лет^{2054}. Повторил Кейнс и грозные предостережения Мельхиора, предсказывавшего в Версале мальтузианский кризис в Германии и крах капитализма в Центральной Европе:

Эту катастрофу, по его мнению, способно было предотвратить только “полное сожжение” внешнего долга и запуск программы по экономическому восстановлению Восточной Европы под руководством Германии^{2056}.

Окончательная сумма репараций, которая из-за разногласий между союзниками была утверждена уже после Версальской конференции, также вызвала у Кейнса возражения. В апреле 1921 года, после долгих торгов, стороны сошлись на 132 миллиардах золотых марок. В случае отказа платить союзники угрожали оккупировать Рур. Этот Лондонский ультиматум требовал, чтобы начиная с конца мая 1921 года Германия платила проценты и основной долг по так называемым облигациям “A” и “B” — на сумму в общей сложности 50 миллиардов золотых марок — в размере 2 миллиардов золотых марок ежегодно. Он также предусматривал, что с ноября 1921 года должна была выплачиваться сумма, эквивалентная 26 % стоимости германского экспорта. Это означало, что в целом ежегодные выплаты должны были составлять около 3 миллиардов золотых марок. По достижении германским экспортом уровня, достаточного для полной выплаты по облигациям “A” и “B”, должны были быть выпущены беспроцентные облигации “C” номинальной стоимостью в 82 миллиарда золотых марок^{2057}.

Анализируя этот график выплат, Кейнс, подсчитал, что бремя репараций составит от четверти до половины национального дохода, что, с его точки зрения, было неподъемно. “Могло ли хоть одно правительство в истории конфисковать у людей в таком положении почти половину их дохода — пусть даже с помощью самых жестких мер”, — вопрошал он читателей Sunday Times ^{2058}. В декабре 1921 года он писал, что выплачен может быть максимум 21 миллиард золотых марок^{2059}. При этом он по-прежнему скептически относился к возможности выплат в твердой валюте до достижения Германией активного сальдо платежного баланса (в дальнейшем это назовут “проблемой трансфертов”). Кейнс сомневался, что Германия получит внешний кредит, который облегчит дело. В апреле 1922 года, освещая в Manchester Guardian Генуэзскую конференцию, он называл германские идеи об иностранном кредите “такой же иллюзией, как репарации”^{2060}. Не верил он и в выплаты сырьем, о которых говорил Вальтер Ратенау^{2061}. Он полагал, что Германия с учетом ее огромной послевоенной потребности в импорте вряд ли сможет добиться активного сальдо торгового баланса. И в любом случае еще в 1919 году он отмечал:

Другими словам, он считал график выплат нереалистичным. В краткосрочной перспективе Германия, по его мнению, могла повышать ежемесячные выплаты только благодаря продаже бумажных марок на валютном рынке, что неминуемо должно было приводить к падению обменного курса до тех пор, пока выплаты окончательно не утратят смысл.

Влияние Кейнса на вопрос о репарациях достигло своего пика в августе 1922 года, когда его пригласили выступить на гамбургской “Международной неделе” — неофициальной внешнеполитической конференции германских политиков и предпринимателей. Незадолго до этого, 21 августа, французский президент Раймон Пуанкаре, выступая в Бар-ле-Дюке, потребовал “производственных залогов”^{2063}. Последовавшая пять дней спустя реакция Кейнса на это требование выглядела удивительно. Его представили собравшимся как человека, “благодаря которому в англоязычном мире изменилось отношение к Германии”, и приветствовали бурными аплодисментами — что, вероятно, в какой-то степени повлияло на содержание его речи и могло подтолкнуть его сделать роковое предсказание:

Кроме того, он заявил, что инфляция “не разрушает Германию”:

Его выводы, в сущности, повторяли уже знакомые нам германские требования моратория, кредита и снижения бремени репараций^{2065}.

Безусловно, в своих непубличных высказываниях Кейнс был намного умереннее. Однако воздействие оказывали именно публичные заявления — не в последнюю очередь потому, что он говорил немцам то, что они хотели услышать. Правительство в Берлине поняло его слова как призыв поймать Пуанкаре на блефе^{2066}. Кроме этого, у речи Кейнса были и другие значимые последствия. Среди прочего он заявил, что “близок день торжества научных, административных и деловых навыков… пусть не в этом году, но уже в следующем он обязательно настанет”. Это фактически означало поддержку позиции Варбурга и его окружения, по мнению которых решающий голос во всех вопросах мировой экономики должны были иметь “деловые люди, а не дипломаты и политики”^{2067}. Эти идеи одержали верх в Германии в начале ноября, когда канцлером был назначен Вильгельм Куно, преемник Альберта Баллина в пароходстве Hamburg — Amerika^{2068}. Кейнс, находившийся в Англии, с энтузиазмом приветствовал назначение Куно, призвал нового канцлера “высказываться в открытую” и признался, что “немного ему завидует”^{2069}.

Разумеется, было бы глупо возлагать вину за оккупацию Рура Францией и за окончательный крах германской валюты исключительно на Кейнса. Но он, бесспорно, поспособствовал и тому и другому. При этом, когда оказалось, что Пуанкаре не блефует, это его ничуть не обескуражило. В первые недели французской оккупации Рура он призывал немцев “держаться до конца”, а их правительство — “сохранять спокойствие”^{2070}. Только в мае 1923 года, когда оказалось, что контроль французов над Руром не слабеет, а германская экономика продолжает падать в бездну гиперинфляции, Кейнс признал, что эта стратегия провалилась^{2071}.

Здесь не место описывать события, в результате которых Куно лишился своего поста, а также долгий процесс сворачивания пассивного сопротивления^{2072}. Достаточно сказать только, что отзыв Кейнса об этих событиях в “Трактате о денежной реформе”, опубликованном в декабре 1923 года, определенно выглядит излишне суровым, если учесть его причастность к решению бросить вызов Пуанкаре:

Похоже, в данном случае Кейнс был крепок задним умом. Во время самого кризиса мудрости он явно не проявлял. Почему-то Кейнс не советовал Германии принимать меры по борьбе с инфляцией — вводить кредитно-денежные ограничения и устанавливать налог на капитал — до самого декабря 1923 года. Напротив, он неоднократно поздравлял немцев с тем, что инфляция способствует экспроприации иностранного капитала. Более того, он считал инфляцию успехом с точки зрения экономической дипломатии:

Кейнс заявил в своей речи в Гамбурге в 1932 году, ровно через 10 лет после своего выступления на “Международной неделе”: “За прошедшие годы я неоднократно сомневался в разумности того, что вы называете «политикой исполнения». Если бы я был германским политиком или экономистом, я, наверное, выступал бы против нее”^{2075}.

Человек, которого Кейнс “полюбил” в Версале, называл “Экономические последствия Версальского мирного договора” “завораживающей” работой и “важной вехой послевоенной истории”^{2076}. В этом Мельхиор определенно был прав. Нападки Кейнса на Версальский договор, безусловно, помогли возникнуть тому чувству вины перед несправедливо обиженной Германией, которое так мешало британской дипломатии в межвоенный период. Многие исследователи до сих пор полагают, что причиной германской гиперинфляции были репарации. Например, по мнению Халлера, хотя германский бюджет и без того был не в лучшем состоянии, однако требования союзников заметно усугубили ситуацию^{2077}. Из-за структурного дефицита платежного баланса Германия была вынуждена печатать марки, чтобы покупать твердую валюту. Это приводило к снижению обменного курса, удорожанию импорта и, соответственно, росту цен на внутреннем рынке^{2078}. Барри Эйхенгрин, в свою очередь, прямо утверждает, что репарации “были в конечном итоге ответственны за инфляцию”, потому что без них не было бы бюджетного дефицита^{2079}. Часто также делается вывод о том, что германские правительства, от которых союзники ожидали, что ради выплаты репараций они будут принимать крайне непопулярные решения о росте налогов, не имели другого выхода, кроме как уклоняться от уплаты репараций. Самым простым способом это делать было не пытаться обуздать инфляцию. По словам Грэма, немцы “не без основания считали, что улучшение состояния государственных финансов только ужесточит репарационные требования”^{2080}. Вдобавок в том, чтобы допускать обесценивание валюты, предположительно был политический смысл, так как это подстегивало германский экспорт^{2081}. Его рост должен был влиять на союзников, убеждая их в том, что выплата репараций наносит ущерб их собственной промышленности. Таким образом, как писал Хольтфрерих, обесценивание марки “соответствовало национальным интересам”, успешно убеждая мир “в необходимости уменьшить бремя репараций”^{2082}. Эта стратегия приносила двойную выгоду: изрядная часть предоставленных Германии в это время кредитов не была погашена, что даже дало одному историку повод говорить об “американских репарациях Германии”^{2083}. В своем фундаментальном исследовании германской инфляции Фельдман высказался недвусмысленно: навязанные Германии союзниками условия мира “подразумевали невыполнимые требования и неприемлемые выборы”, а репарации были “негативным стимулом для стабилизации”^{2084}. То есть, как мы видим, аргументы Кейнса по-прежнему живы — спустя 80 лет. При этом историки не осознают, насколько сильно немецкие друзья Кейнса им манипулировали и насколько сильно он ошибался в своем анализе последствий мира.

Между тем участники делегации Германии в 1919 году прекрасно знали, что условия мира будут жесткими. В конце концов, выиграй Германия войну, они тоже выставили бы другой стороне очень жесткие условия. Американский дипломат не так уж ошибался, когда писал во время войны:

Обсуждая в августе 1915 года растущие военные долги Германии, министр финансов Германии Карл Гельферих заявил: “Этот многомиллиардный груз по заслугам должен быть переложен на зачинщиков войны… И сбросить его будет для них величайшей проблемой с начала времен”^{2086}. Даже сравнительно либерально настроенный Варбург считал так же: в ноябре 1914 года он называл приемлемым уровнем репараций в пользу Германии 50 миллиардов марок — притом что война длилась всего четыре месяца. Еще в мае 1918 года он рассчитывал, что союзники заплатят до 100 миллиардов марок^{2087}. Хотя в заключенном в марте 1918 года Брест-Литовском мирном договоре было указано, что никаких репараций не будет, дополнительное финансовое соглашение к нему, подписанное 27 августа 1918 года, предусматривало, что Россия заплатит 6 миллиардов марок^{2088}. Вдобавок к этому она лишалась изрядной части территорий: Финляндия и Украина получали независимость, а Польша, Литва, Эстония, Курляндия и Ливония становились германскими сателлитами. (Атмосфера в 1918 году была настолько сюрреалистической, что германские принцы всерьез спорили, кто будет где править: герцог фон Урах хотел стать литовским королем, австрийский эрцгерцог Евгений требовал себе Украину, зять кайзера Фридрих-Карл Гессенский претендовал на корону Финляндии, а сам кайзер хотел получить Курляндию^{2089}.) Речь идет о территории, на которой добывалось почти 90 % российского угля и находилось 50 % российской промышленности^{2090}. На этом фоне территориальные уступки по Версальскому договору выглядели относительно мягкими. Помимо колоний, Германия потеряла всего девять территорий на периферии рейха^{2091}. Они составляли лишь 13 % от его довоенной площади, и при этом 46 % их населения не были немцами. Германия потеряла 80 % железной руды, 44 % чугунолитейных производственных мощностей, 38 % сталелитейных и 30 % угольных; но русские в 1918 году потеряли еще больше, а австрийцы, венгры и турки сильнее пострадали в территориальном отношении (венгры потеряли 70 % довоенной площади Венгрии), да и с экономическими ресурсами у них, вероятно, дело обстояло не лучше. Потеря колоний, конечно, нанесла удар по престижу Германии, однако, хотя они были и обширны (немногим меньше 3 миллионов квадратных километров), и многолюдны (12,3 миллиона человек), их экономическая ценность была невелика.

Как бы немцы ни протестовали против выставленных союзниками условий, они знали, чего им следовало ждать. “Условия Антанты, — заметил Варбург, когда его пригласили присоединиться к делегации Германии, — несомненно, будут очень тяжелыми”^{2092}. Новый министр финансов Ойген Шиффер и эксперт Министерства иностранных дел по репарациям Карл Бергман предполагали, что речь пойдет о 20 или 30 миллиардах марок, но Варбург советовал им готовиться услышать “абсурдно высокую цифру”. В начале апреля он заявил имперскому министру иностранных дел графу Ульриху фон Брокдорфу-Ранцау: “Мы должны быть готовы к чертовски жестким условиям”^{2093}. Варбург предполагал, что Германии придется выплачивать репарации 25–40 лет^{2094}. По его мнению, Германия могла справиться с этим только с помощью международного кредита, который позволил бы ей в течение этого периода ежегодно выплачивать фиксированные суммы^{2095}. В апреле он говорил о кредите в 100 миллиардов золотых марок^{2096}. Лучшим аргументом в пользу такой щедрости немцы считали угрозу того, что в противном случае страна может скатиться в большевизм, в соответствии с планом Троцкого по развязыванию мировой революции. Как отмечал друг Варбурга Франц Виттхефт вскоре после своего присоединения к делегации Германии в Версале,

При этом в ходе апрельской встречи министров в Берлине Мельхиор называл одной из возможных будущих дипломатических стратегий для Германии “определенное сближение с [Советской] Россией”. Эту точку зрения поддерживал и рейхспрезидент Фридрих Эберт^{2097}. Нетрудно заметить, что такой подход очень далек от того апокалиптического тона, которого Мельхиор придерживался, общаясь с Кейнсом. При их первой встрече политическая ситуация в Германии неподдельно его волновала. Его родной город находился под контролем Совета рабочих и солдатских депутатов, и в то время никто еще не мог сказать, что Ноябрьская революция 1918 года завершится компромиссом между умеренными социал-демократами, либеральными “буржуазными” партиями и старыми политическими, военными и экономическими элитами. Тем не менее вполне очевидно, что он старательно преувеличивал большевицкую угрозу специально для Кейнса. Успехи Красной армии в конце 1919 года и в начале 1920 года и продолжающиеся волнения в Германии дали Мельхиору повод говорить о возможном возникновении “союза проигравших… между [Советской] Россией и Германией”^{2098}. На деле он лукавил: они с Варбургом были возмущены, когда Ратенау во время Генуэзской конференции 1922 года договорился с Советами по вопросу о репарациях (Рапалльский договор)^{2099}.

В то же время немцы не делали серьезных попыток сбалансировать свой бюджет, что позволило бы им выплачивать репарации без международного кредита. Безусловно, имперский министр финансов Матиас Эрцбергер заметно изменил налоговую систему Германии, увеличив полномочия центральной власти. Также перед своей отставкой, состоявшейся в марте 1920 года, он попытался резко повысить прямые налоги: ставка чрезвычайного налога (Reichsnotopfer) на имущество при нем дошла до 65 %, в то время как максимальная ставка подоходного налога составила 60 %. Однако, чтобы справиться с бюджетным дефицитом, с 1919 по 1923 год в среднем составлявшим 15 % от чистого национального продукта, этого явно не хватало. Во-первых, многие от налогов уклонялись — зачастую вполне в рамках закона. Скажем, чрезвычайный налог можно было платить в рассрочку — на период до 47 лет, всего под 5 %, начиная с декабря 1920 года^{2100}. Пока инфляция превышала 5 %, отложенные выплаты были определенно выгодны. В свою очередь те, чей доход состоял не из заработной платы (из которой налог вычитался на уровне работодателя), легко могли не платить новый подоходный налог^{2101}.

Это не было случайностью: налоговая реформа с самого начала саботировалась из-за стремления избегать репараций. Канцлер Йозеф Вирт заявил, выступая против налога на собственность (или, как тогда его называли, “конфискации реальных ценностей”): “Нашей целью должен быть крах Лондонского ультиматума. Поэтому было бы ошибкой инициировать конфискацию реальных ценностей. Ведь это фактически значило бы объявить, что ультиматум на 80 % выполним”^{2102}. Таким образом, дискуссия о финансовой реформе, шедшая в Германии с мая 1921 года по ноябрь 1922 года, была фальшивкой, и сам канцлер не относился к ней серьезно. Механизмы вроде налога на собственность необходимо было обсуждать, чтобы умиротворить Комиссию по репарациям, однако никто на самом деле не рассчитывал, что они “закроют дыру в бюджете”^{2103}. Аналогично идея принудительного займа в 1 миллиард золотых марок была выдвинута в первую очередь в качестве ответа на требование союзников представить план финансовой реформы. При этом Министерство финансов зафиксировало коэффициент для перевода бумажных марок в золотые на таком низком уровне, что этот сбор принес всего 5 % от планировавшейся суммы^{2104}. Статс-секретарь Давид Фишер точно выразил общее мнение, когда заявил, что желание Комиссии по репарациям добиться увеличения налогов подразумевает “желание экономически уничтожить Германию”^{2105}. На деле реальные налоговые поступления упали во второй половине 1921 года и лишь слегка выросли в первой половине 1922 года^{2106}.

Кейнс был слишком доверчив. В ноябре 1921 года, оспаривая предположения о том, что немцы специально раскручивают инфляцию, чтобы не платить репарации, он писал: “Я ни на минуту не верю дурацким утверждениям о том, что правительство Германии настолько нагло или настолько глупо, чтобы преднамеренно организовывать катастрофу для собственного народа”^{2107}. К несчастью, эти “дурацкие утверждения” соответствовали действительности. Немцы считали, что, сохраняя бюджетный дефицит и продолжая обесценивать свою валюту, они смогут увеличить свой экспорт. Как полагал Мельхиор, это позволит “настолько разрушить торговлю с Англией и Америкой, что кредиторы сами придут к нам менять условия”^{2108}. Когда курс марки после отмены Германией валютного контроля^{2109} рухнул за период с июня 1919-го по февраль 1920 года с 14 до 99 марок за доллар, министр экономики Роберт Шмидт прямо заявил, чего он хотел этим добиться: “Наплыв немецких товаров за границу по бросовым ценам… убедит Антанту позволить нам навести порядок в наших финансах”^{2110}. Как выразился глава электротехнического гиганта AEG Феликс Дойч: “Не было бы счастья, да несчастье помогло — благодаря нашей бедной валюте мы можем активно экспортировать наши товары”^{2111}. Чтобы сохранить это “счастье”, Министерство экономики в марте — июне 1920 года даже играло против марки — оно скупало в больших количествах иностранную валюту, удерживая марку от подорожания^{2112}. Варбург прямо сформулировал смысл этой стратегии в речи, написанной им в октябре 1920 года: “Пусть мы рискуем тем, что нам иногда придется продавать свою продукцию за рубеж слишком дешево… но мы должны заставить мир осознать, что нельзя обременять страну долгами, одновременно лишая ее возможностей их выплачивать… Полного коллапса валюты… невозможно будет избежать, если мирный договор сохранится в нынешнем виде”^{2113}.

В действительности экономические последствия Версальского договора были для Германии не так тяжелы, как утверждали немцы и Кейнс. Огромные убытки от войны понесли все воевавшие страны, кроме США. Предполагаемые получатели репараций задолжали Америке около 40 миллиардов золотых марок^{2114}. Судоходство также пострадало не только у Германии: тоннаж судов, потерянных мировыми торговыми флотами за время войны (в основном из-за действий Германии), составил более 15 миллионов тонн. Впрочем, значимость этих утраченных активов не стоит преувеличивать: судоходство быстро восстановилось. В краткосрочной перспективе мировая экономика переживала бум. Бизнес спешно восстанавливал разрушенные войной предприятия и торговые связи. К 1920 году международная торговля достигла 80 % от довоенного уровня, чему способствовал и порожденный военным временем рост денежной массы. Чистый национальный продукт Германии вырос в 1920 году примерно на 10 %, а в 1921 году — на 7 %^{2115}. Если сельское хозяйство Германии продолжало чахнуть, то промышленное производство определенно пошло вверх — на 46 % в 1920 году и на 20 % в 1921 году. Особенно быстрый рост отмечался в судостроительной и угольной отраслях^{2116}.

Из-за рубежа сочетание быстрого роста и слабой валюты казалось противоречивым. Это создавало соблазн сыграть на валютном курсе. В результате в 1919–1920 годах дефицит торгового баланса покрывался не за счет крупных иностранных кредитов, а за счет массовой закупки иностранцами небольших количеств бумажных марок. Объем иностранных вкладов в семи крупнейших берлинских банках, составлявший в 1919 году 13,7 миллиарда марок, дошел в 1921 году до 41,6 миллиарда марок. На долю иностранцев теперь приходилась почти треть вкладов^{2117}. С июля 1919 года по декабрь 1921 года в Нью-Йорке было куплено 60 миллионов марок (в пересчете на золотые марки)^{2118}. Кейнс в принципе знал об этом. “Спекуляция, — писал он в начале 1920 года, — достигла умопомрачительного размаха, вероятно самого большого в истории”^{2119}. Однако он не предвидел, какое влияние это может оказать на курс марки. В марте 1920 года марка неожиданно перестала падать и начала дорожать, поднявшись к июню с 99 марок за доллар до 30. В последующие месяцы ситуация полностью перевернулась. Внутренние цены в Германии упали к июлю приблизительно на 20 %, а затем до лета 1921 года оставались на уровне, примерно в 13 раз превышающем довоенный. В мае 1921 года годовой уровень инфляции скатился до рекордных по послевоенным меркам двух процентов. Одновременно резко сократился разрыв между германскими и мировыми ценами^{2120}. Это не только остановило рост экспорта Германии^{2121}, но и обошлось Кейнсу в 20 тысяч фунтов (в основном его собственных, но не только), которые он инвестировал, исходя из предположения о том, что экономические последствия мира будут такими, как он предсказывал^{2122}. Что произошло, он осознал далеко не сразу:

В сущности, дело было не только в горячечной спекуляции. Это было время, когда дефляция наблюдалась во многих странах. Британские и американские финансовые власти начали попытки расплатиться по военным счетам и обуздать инфляцию. Для этого они принялись поднимать налоги и ограничивать кредитование. В 1921 году цены резко упали и в Англии, и в Америке, и эта тенденция вскоре распространилась также на их торговых партнеров^{2124}.

По ситуации на 1921 год репарации также трудно назвать невыносимым бременем. 82 из 132 миллиардов золотых марок были в некотором смысле условными. Облигации “C” на эту сумму должны были быть выпущены только в неопределенном будущем, когда германская экономика достаточно восстановится^{2125}. Бесспорно, это омрачало будущее Германии и ограничивало ее возможности кредитоваться на международном рынке, однако фактически непосредственные обязательства страны в 1921 году не превышали 50 миллиардов золотых марок. С учетом того, что было выплачено с 1919 года, они составляли всего 41 миллиард. Сам Кейнс в “Экономических последствиях Версальского мирного договора” называл эту сумму разумной. Более того, к середине 1921 года инфляция уменьшила реальную величину внутреннего долга рейха до приблизительно 24 миллиардов золотых марок. Таким образом, относительно национального дохода обязательства Германии, включая облигации “А” и “B”, составляли около 160 %. Разумеется, это бремя было более тяжелым, чем то, которое легло на плечи французов после Франко-прусской войны. Если прибавить контрибуцию в пять миллиардов франков, которую потребовал Бисмарк, к общей сумме французского государственного долга (11,179 миллиарда франков), окажется, что совокупная задолженность Франции по итогам конфликта составляла примерно 84 % от чистого национального продукта за 1871 год. Однако долговое бремя Германии в 1921 году было немного меньше отношения совокупного британского государственного долга (внутреннего и внешнего) к валовому национальному продукту за тот же год (165 %). При этом в 1815 году долг Великобритании почти вдвое превышал ее национальный доход, что не помешало ей стать самой успешной экономикой — и самым стабильным государством — XIX века.

Ежегодные выплаты, которые требовали с Германии, также не были чрезмерными. Как мы видели, согласно Лондонскому ультиматуму, репарации за год составляли около 3 миллиардов золотых марок. С 1920 года по 1923 год союзники получили от менее 8 до 13 миллиардов золотых марок — то есть от 4 до 7 % совокупного национального дохода. В самый тяжелый год — 1921-й — речь шла всего о 8,3 % (см. рис. 19). Это было намного меньше тех 25–50 % от национального дохода, о которых говорил Кейнс^{2126}. Разумеется, эти суммы заметно превышали ту долю национального дохода, которую Германия позднее платила согласно плану Дауэса (максимум около 3 %), и очевидным образом превосходили как долговое бремя развивающихся стран в 1980-х годах, так и те суммы, которые западные страны сейчас тратят на помощь третьему миру^{2127}. Однако между июнем 1871 года и сентябрем 1873 года Франция выплатила Германии 4993 миллиона франков: примерно 9 % от чистого национального продукта за первый год и 16 % — за второй.

Наконец, вполне можно было ожидать, что Германия будет платить меньше, но дольше, чем Франция в 1870-х годах. В 1929 году Комитет Юнга высмеивали за предложения обязать Германию выплачивать репарации до 1988 года. Между тем с 1958 года Германия заплатила остальной Европе более 163 миллиардов марок в виде взносов в бюджет Европейского экономического сообщества / Европейского союза. Разумеется, ежегодно выплачиваемые суммы составляли лишь малую часть национального дохода, однако в общей сложности в номинальном выражении выплачено было больше, чем предполагаемая сумма репараций. Фактически это были те самые длительные небольшие выплаты, о которых шла речь в Плане Юнга.

Впрочем, в одном Кейнс был прав: репарации явно порождали международный конфликт интересов^{2128}. Активное сальдо торгового баланса Германии размером в 3 миллиарда золотых марок означало резкое сокращение германского импорта и увеличение экспорта. Вопрос заключался в том, кто из торговых партнеров Германии будет за это платить. Представители британского и французского бизнеса постоянно требовали принять после войны меры, “чтобы Германия, которая в любом случае останется нашим самым опасным экономическим врагом, не затопила наши рынки своими товарами”^{2129}. Британское министерство торговли писало в январе 1916 года в своем докладе о “всеобщих страхах, что непосредственно после войны страна будет наводнена немецкими и австро-венгерскими товарами по бросовым ценам и что возобновится и обострится имевшая место до войны ценовая конкуренция, вследствие чего возникнут серьезные трудности для всех производителей соответствующих товаров, а это будет настоящая катастрофа для тех из них, кто расширил свою деятельность, чтобы занять место на рынке, ранее занимавшееся вражескими странами”^{2130}.

Вопрос о послевоенной дискриминации германской торговли обсуждался — с принятием резолюций — в июне того же года на англо-французской конференции в Париже^{2131}. Комиссия по послевоенной экономической политике также заключила в декабре 1917 года, что “враждебным в настоящий момент странам нельзя позволять — по крайней мере какое-то время — вести торговлю с Британской империей так же свободно, как и до войны, или на равных условиях с союзниками и нейтральными державами”^{2132}. После войны эти резолюции воплотились в виде специальных пошлин на товары Германии. Немцы называли их “налогами ненависти”^{2133}.

рисунок 19. Германия: бремя репараций (1920–1932 гг.)

источник: Ferguson, Paper and Iron, p. 477.

С другой стороны, если выплачивать репарации за счет иностранных кредитов, чьи требования должны иметь приоритет — получателей репараций или новых кредиторов? Как доказывал Шукер, немцы получили в виде иностранных кредитов, которые так и не вернули, не меньше, чем сами заплатили в виде репараций^{2134}. Между 1919 и 1932 годом Германия выплатила репарации в общей сложности на сумму в 19,1 миллиарда золотых марок. За этот же период она получила в виде чистого притока капитала 27 миллиардов золотых марок, в основном от частных инвесторов. Из-за дефолтов 1923 и 1932 годов эти деньги так к инвесторам и не вернулись.

Однако из всего этого совсем не следует, что правительство Германии было право, даже не пытаясь выплачивать репарации. Вопрос не в том, насколько разумны были репарационные требования, а в том, был ли выбранный немцами при поддержке Кейнса способ убедить союзников в неразумности этих требований лучшим из возможных. Предполагалось, что “экономический ревизионизм” окажет давление на экономики союзников, наводнив их рынки германским экспортом. Безусловно, в 1919 году именно это и произошло, однако такая ситуация сохранялась недолго. Даже резкое падение курса марки к доллару в период с мая по ноябрь 1921 года не привело к повторению послевоенной “распродажи” (Ausverkauf). Да, статистика показывает 35-процентный рост стоимости ежемесячного экспорта в золотых марках после мая 1921 года, а данные за год демонстрируют рост на две трети по объему^{2135}. Подсчеты Грэма по 43 категориям товаров также указывают на рост экспорта^{2136}. Однако импорт рос еще быстрее. Это было ключевым фактором, так как обеспечить желаемое экономическое давление могло бы только активное сальдо торгового баланса. Между тем оценочные годовые данные свидетельствуют о пассивном сальдо на уровне 690 миллионов золотых марок в 1921 году и более 2,2 миллиарда — в 1922 году при крошечном активном сальдо в 1920 году^{2137}. Данные по месяцам подробнее демонстрируют, как это происходило: дефицит торгового баланса рос с мая по сентябрь 1921 года, потом начал сокращаться, исчез в декабре 1921 года, а затем снова начал расти и к июлю 1922 года достиг своего пика. То же самое видно и по объемам экспорта, причем в этом отношении дефицит баланса вырос после февраля 1922 года еще больше, хотя к этому моменту треть от импорта составляли полуфабрикаты и готовая продукция^{2138}. При этом реальный размер дефицита, возможно, был еще больше. Если чиновники министерства экономики продолжали утверждать, что экспорт недооценивается и что дефицит 1922 года был пренебрежимо мал (эти утверждения в дальнейшем не раз сбивали историков с толку), в германском Статистическом бюро, напротив, считали, “что дефицит торгового баланса серьезно преуменьшается”^{2139}.

Другими словами, что бы ни утверждали сторонники экономического ревизионизма, на деле дефицит рос при быстром падении номинального валютного курса и уменьшался, когда марка стабилизировалась^{2140}. То есть именно тогда, когда Германия должна была давить на получателей репараций, затапливая их рынки дешевыми товарами, она фактически облегчала им жизнь, выступая отличным рынком для их экспорта^{2141}. Для мировой экономики это, вероятно, было полезно — в противном случае ей могла угрожать депрессия^{2142}. Однако с точки зрения германской дипломатии такое развитие событий было абсолютно контрпродуктивным.

Причины неожиданно большого дефицита торгового баланса в данном случае очевидны. Враждебность к германскому экспорту за рубежом, возможно, тоже сыграла свою роль, однако главная проблема заключалась в том, что, хотя в номинальном выражении курс марки к основным валютам падал, в реальном выражении — с учетом меняющегося соотношения цен — германская конкурентоспособность заметно не улучшалась^{2143}. Это было связано с низкими ценами на британских и американских рынках, спекуляцией марками, которой продолжали заниматься иностранцы, и высокой скоростью роста внутренних цен и зарплат в Германии.

Таблица 44. Военные долги и репарационные обязательства (тыс. ф. ст.) в 1931 г.

источник: Eichengreen, Golden Fetters, p. 278.

Так что идея о том, что обесценивание марки поможет Германии избежать уплаты репараций, была в корне ошибочной. Скорее, срабатывал обратный эффект. Соответственно, возникает вопрос: не могла ли лучше сработать в качестве средства давления на союзников политика стабилизации, которая приглушила бы германский спрос на импорт? Опыт периода после 1930 года, когда жесткая германская дефляционная политика резко снизила импорт, подсказывает, что это весьма вероятно. В конце концов, репарации пережили кризис 1923 года и были восстановлены — реструктуризированы, но не уменьшены — в 1924 году; но были практически упразднены в 1931 году Меморандумом Гувера. Этот момент, когда военный внешний долг Германии, номинально составлявший в 1931 году примерно 77 миллиардов долларов, был, в сущности, аннулирован в ущерб ее бывшим противникам (см. табл. 44), стал пирровой победой веймарской внешней политики. Если учесть, что совокупный объем выплаченных Германией репараций определенно не превышал 4,5 миллиарда долларов, выводы выглядят очевидными. То, что гиперинфляция сделала с внутренним военным займом, депрессия сделала с внешним бременем в виде репараций. Германский рейх не только мало тратил на Первую мировую войну, но и в итоге сумел избежать оплаты ее издержек — за вычетом малой части.

В действительности проблема с условиями мира заключалась не в том, что они были слишком жесткими, а в том, что союзники не могли заставить Германию их исполнять, — то есть не в том, что Германия не могла платить долги, а в том, что с нее не получалось их истребовать. В 1870–1873 годах немцы оккупировали обширные территории на севере Франции и не уходили с них до выплаты контрибуции. Напротив, после Первой мировой победители установили окончательную сумму репараций только в 1921 году — уже после снятия морской блокады и при минимальном военном присутствии в Рейнской области. Вместо того чтобы использовать оккупацию как стимул для выплаты репараций, союзники — точнее, французы — пытались использовать угрозу расширения оккупации, чтобы предотвратить дефолт. Это было ошибочным шагом с психологической точки зрения — у немцев возникало искушение сделать ставку на то, что французы блефуют, как опрометчиво предположил Кейнс в 1922 году. Альтернативой этому была добровольная уплата репараций, но, как и следовало ожидать, демократически избранные политики совсем не торопились вводить для этой цели новые налоги. Веймарским политикам — в том числе тем из них, кто искренне считал, что Германия должна выполнять условия мирного договора, — приходилось лавировать между финансовыми претензиями собственных избирателей и бывших врагов Германии. Проще говоря, союзники хотели компенсации за причиненный им войной ущерб, а германские избиратели — за понесенные ими с 1914 года тяготы.

Согласно данным по германскому бюджету, на исполнение условий Версальского договора с 1920 по 1923 год реально было потрачено от 6,54 до 7,63 миллиарда золотых марок. Это составляло примерно 20 % расходов федерального правительства и 10 % госрасходов в целом. Иными словами, в 1920 году репарации обеспечивали одну пятую бюджетного дефицита федерального правительства, а в 1921 году — более двух третей^{2144}. Однако даже за вычетом репараций общие госрасходы все равно составляли около 33 % чистого национального продукта — притом что довоенный уровень не превышал 18 %^{2145}. И хотя без репараций инфляция, наверное, была бы ниже, а госдоходы — выше, от бюджетного дефицита это Германию, скорее всего, не избавило бы. Более того, если бы страна волшебным образом избавилась от репараций, вполне могли вырасти внутренние расходы.

Помимо консолидированного долга, реальная стоимость обслуживания которого все время снижалась, германские репарации собственным гражданам — так можно назвать внутренние расходы — включали в себя рост зарплат в государственном секторе, пособия по безработице, выплату которых наполовину финансировало федеральное правительство, субсидии на жилищное строительство и на снижение продовольственных цен^{2146}. Не стоит забывать и о пенсиях для 800 тысяч раненых, 533 тысяч солдатских вдов и 1,2 миллиона сирот^{2147}. Однако хуже всего была бюджетная дыра, которую создавали железные дороги и почта: на долю железнодорожного ведомства приходилась между 1920 и 1923 годом четверть дефицита федерального бюджета. Отчасти это было связано с закупками нового подвижного состава и с неспособностью индексировать тарифы на грузовые и пассажирские перевозки в условиях инфляции^{2148}. Однако свою роль сыграло и стремление правительства поддерживать уровень занятости, приводившее к хроническому раздуванию штатов^{2149}. Ситуация в почтовой, телефонной и телеграфной системе была аналогичной^{2150}. Вдобавок в 1919 и 1920 годах до 6 % расходов федерального правительства уходили на программу по восстановлению торгового флота, которая также была нацелена на поддержку занятости в судостроительной отрасли^{2151}. Эти “внутренние репарации” способствовали росту германского бюджетного дефицита намного больше, чем выплаты бывшим противникам.

Разумеется, с подобными проблемами сталкивались все участвовавшие в войне страны. Их долговое бремя было настолько велико, что правительства не могли одновременно выплачивать проценты по долгу и выделять средства на социальные блага, которые политики обещали предоставить избирателям после войны. Типичный список этих благ огласил британский министр реконструкции Кристофер Аддисон в феврале 1918 года:

Аддисон считал, что “не стоит подчинять все выплате долга”. По его мнению, Британия должна была быть готова “нести расходы для скорейшего максимального повышения производительности в стране”. Это сильно напоминает аргументы, звучавшие в послевоенной Германии. Разница в том, что в Англии победили сторонники обслуживания и погашения долга, а в Германии — сторонники социальных расходов. Поэтому в Англии инфляция в 1921 году сменилась дефляцией, а в Германии печатный станок продолжал работать, пока марка окончательно не рухнула.

Уже в 1922 году инфляция настолько сократила германский государственный долг, что в долларовом выражении он стал практически таким же (1,3 миллиарда долларов), как в 1914 году (1,2 миллиарда долларов). Напротив, британский долг почти в десять раз превышал довоенный уровень, а американский увеличился больше чем в сто раз (см. табл. 45). Спустя шесть лет из-за германской гиперинфляции и возвращения Великобритании к довоенному валютному паритету разрыв стал еще заметнее. Совокупный долг федерального правительства и германских земель в 1913 году равнялся приблизительно 40 % от ВНП, а в 1928 году — всего 8,4 %. Напротив, британский госдолг, составлявший в 1913 году 30,5 % от ВНП, вырос к 1928 году до чудовищных 178 %^{2153}. Несмотря на требования сторонников “полной ревальвации”, имперский министр финансов Ганс Лютер сумел фактически аннулировать германский военный долг. Готовя в феврале 1924 года третье распоряжение о чрезвычайном налоге, обещавшее умеренное (на 10–15 %) повышение стоимости частных закладных и долговых расписок, он подчеркнуто исключил введение подобных мер для еще остававшихся в обращении военных облигаций на 60 миллионов марок (вплоть до выплаты репараций). Недаром Георг Рейман во время войны предсказывал, что в Германии повторится Солонова сисахфия[63]^{2154}.

Таблица 45. Государственный долг некоторых стран (млрд долл. США) в 1914 и 1922 гг.

источник: Bankers Trust Company, French Public Finance, p. 137.

Выбор между инфляцией и дефляцией имел важные макроэкономические и, соответственно, социальные последствия. В “Трактате о денежной реформе” Кейнс объяснял это относительно просто: правительство, стремящееся сбалансировать бюджет и вернуть валюту к довоенному курсу, рискует повредить производству и занятости, а правительство, мирящееся с бюджетным дефицитом и с инфляцией, повышает производство и занятость — за счет держателей облигаций и других “бумажных” накоплений. Так, в Великобритании война оплачивалась — с лихвой, потому что реальная стоимость военного займа фактически росла, — с помощью дефляции, что означало безработицу для рабочего класса; в то время как в Германии (и, разумеется, в России) за нее платили владельцы ценных бумаг.

Но что было предпочтительнее? В своем “Трактате” Кейнс писал, что инфляция “пагубнее” дефляции в том, что касается “распределения благ”, однако влияние дефляции на “производство благ” вреднее. Поэтому, при всем сочувствии к среднему классу, “которому мы обязаны большей частью культурных ценностей”, он предпочитал инфляцию, “ибо для обедневшего мира вызвать безработицу вреднее, чем разочаровать класс рантье”^{2155}. При этом Кейнс специально выделил как исключение из этого правила “такую чрезмерную инфляцию, как, например, в Германии”, однако этот важный нюанс со временем был забыт. Например, Фрэнк Грэм считал, что “с точки зрения соотношения материальных прибылей и убытков” германская инфляция “была скорее выгодна”^{2156}. Еще в 1960-х годах эту идею выдвигали в числе прочих Лаурсен и Педерсен. По их мнению, в 1920, 1921 и 1922 годах не только росло производство, но и возрастали объемы инвестиций, что создавало потенциал для устойчивого роста, который не удалось задействовать только из-за неблагоприятных условий, сложившихся после 1924 года^{2157}. Как доказательство своей правоты сторонники этого взгляда приводят тот факт, что в 1920–1922 годах в Германии был необычайно высокий по международным меркам уровень занятости^{2158}. Именно это Грэм имел в виду, когда писал, что “Германии процесс перехода к стабильной денежно-кредитной структуре после войны обошелся в реальном выражении дешевле”, чем Англии и США^{2159}. Большинство современных учебников по экономической истории также старательно подчеркивают сравнительные преимущества инфляции — в тех случаях, когда она не превращается в гиперинфляцию^{2160}. Как следствие, альтернативная политика считается путем к медленному росту, низким инвестициям и высокой безработице.

Объясняя выбор между инфляцией и дефляцией в каждом конкретном случае, историки ссылаются на социальные факторы и политическую культуру. Так, утверждается, что в Великобритании некоторые социальные группы, материальным интересам которых дефляция скорее вредила, все равно поддерживали “здравую идею” устойчивой валюты по экономически иррациональным причинам, ассоциируя гладстоновские традиции с прочными моральными устоями^{2161}. Франция избрала средний курс, умеренно девальвировав госдолг, что свидетельствовало о сравнительно высоком, но не абсолютном влиянии рантье во французском обществе. В Италии конфликт вокруг “распределения благ” оказалось невозможно разрешить в рамках парламентской системы, поэтому валюта была стабилизирована только при диктатуре Муссолини. Между тем в Германии влиятельная часть буржуазии — предприниматели и административно-деловая элита — перешла на сторону рабочего класса, поддержав инфляционную политику ради быстрого физического роста германской промышленности за счет акционеров, банков и держателей облигаций. Если раньше было принято считать, что выгоду от инфляции получал только большой бизнес, пользовавшийся преимуществами низкой реальной процентной ставки, низких налогов и низкого валютного курса, то теперь считается, что у рабочих тоже дела обстояли относительно неплохо^{2162}. С этой точки зрения инфляция выглядит незапланированным результатом консенсуса между промышленниками, профсоюзами и другими социальными группами, настроенными против дефляции^{2163}. Соответственно, рантье оказывались в проигрыше, но в целом и для общественного благосостояния, и для справедливого распределения благ инфляция была лучше, чем дефляция^{2164}. Имелись у этого и политические последствия. Хайнц Халлер в своей знаменитой статье рассчитал, что для того, чтобы сбалансировать бюджет без дополнительных заимствований со стороны государства, налоги должны были превысить 35 % от национального дохода. Нам такой уровень налогообложения может показаться весьма скромным, но, как пишет Халлер, в начале 1920-х годов он был бы политически неприемлем. По его мнению, инфляция “гарантировала Веймарской республике парламентскую форму правления”, так как любые попытки стабилизации бюджетной и денежно-кредитной политики приводили бы к политическому кризису^{2165}.

В сущности, все эти оправдания инфляции были в ходу уже в 1920-х годах. В июне 1922 года, на встрече с американским послом в Берлине, Ратенау (тогда бывший министром иностранных дел) и промышленник Гуго Стиннес предложили два разных, но не противоречащих друг другу объяснения германской политики:

[Ратенау] утверждал… что инфляция не вреднее для экономики, чем ограничение арендной платы, и что она отбирает средства только у имущих и отдает неимущим, а это — вполне уместная мера в такой бедной стране, как Германия. Стиннес… заявил, что речь идет о выборе между инфляцией и революцией — и что он предпочитает инфляцию^{2166}.

Стиннес считал инфляцию “единственным способом обеспечить населению постоянную занятость, требующуюся для выживания нации”^{2167}. “Дать работу трем миллионам солдат, вернувшихся с войны, было политически необходимо, — позднее объяснял он Хафтону. — Выбор был прост: кошелек или жизнь”^{2168}. Аналогичным образом высказывался и Мельхиор:

В тот момент это было необходимо с политической и социальной точки зрения и… если бы инфляцию удалось взять под контроль, экономика в долгосрочной перспективе не пострадала бы. Никто не планировал раскручивать инфляцию… Но она помогала создавать новый капитал, который позволял промышленности давать работу возвращающимся с фронта солдатам^{2169}.

Он также уверял, что убыточность государственных железных дорог позволяла “не увольнять 100 тысяч работников… которые, оказавшись на пособии, могли бы обратиться к политическому радикализму”^{2170}. Макс Варбург в ноябре 1923 года высказался еще яснее: “Остановить инфляцию значило бы вызвать революцию”^{2171}. Так думали не только предприниматели. Профсоюзный функционер Пауль Умбрейт, выступая против сокращения социальных расходов, фактически говорил о том же: “Если экономические и социальные последствия друг другу противоречат, предпочтение следует оказывать социальным интересам”^{2172}.

Между тем есть серьезные причины сомневаться в справедливости этих аргументов. Инфляция причиняет намного больше вреда, чем считали Грэм или Лаурсен с Педерсеном. Итальянский экономист Костантино Брешиани-Туррони, автор одной из первых серьезных работ на эту тему, писал в 1931 году, что инфляция приводила к падению производительности труда, нерациональному распределению ресурсов, “сильнейшей разбалансировке экономического механизма” и “рекордному для мирного времени разорению определенных общественных слоев”, а также разрушала здоровье и мораль народа:

Она лишала смысла бережливость… Она уничтожала… моральные и интеллектуальные ценности… Она отравляла германский народ, распространяя в обществе дух спекуляции и отвращая людей от честного труда. Она непрерывно порождала политический и моральный хаос… [Более того,] укрепляя экономические позиции тех слоев общества, которые были опорой “правых” партий — то есть промышленников и финансистов, — она играла на руку политической реакции и антидемократическим силам^{2173}.

Хотя в целом Кейнс одобрял инфляцию, у него также можно встретить похожие высказывания. В “Экономических последствиях” он, как известно, отмечал (приписывая эту точку зрения Ленину), что “наилучшим средством, чтобы расстроить капиталистическую систему, является разложение системы денежного обращения”:

Непрерывно производя все новые выпуски кредитных билетов, правительство может тайно и незаметно конфисковать значительную часть богатств своих подданных. Посредством такого приема оно не только конфискует, но конфискует произвольно; и между тем как этот процесс многих доводит до нищеты, он также обогащает некоторых… Зрелище такого произвольного перераспределения богатств подрывает не только обеспеченность порядка, но и веру в справедливость существующего распределения богатств. Те, кому эта система приносит неожиданную прибыль… превращаются в спекулянтов, которые становятся предметом ненависти буржуазии, разоренной ростом бумажного обращения, равно как и пролетариата. По мере того как увеличивается количество бумажных денег… все постоянные отношения между должником и кредитором, которые образуют в конечном счете основу капитализма, приходят в такое внутреннее расстройство, что теряют почти всякий смысл… Не может быть более хитрого, более верного средства для того, чтобы опрокинуть основу общества… В России и Австро-Венгрии этот процесс достиг такой степени, на которой деньги для внешней торговли практически стали непригодны… Здесь бедствия существования и разложение общественного порядка слишком явны, чтобы нужно было анализировать их; эти страны уже на деле переживают то, что для прочей Европы еще находится в области ожиданий[64]^{2174}.

Результаты современных исследований в основном подтверждают эти выводы. В частности, в работе Линденлауба, где подробно анализируется ситуация в машиностроительной отрасли, ставится под сомнение идея о том, что инфляция стимулировала инвестиции. Судя по всему, рост цен (точнее, неуверенность в будущих ценах), наоборот, отпугивал инвесторов. Новые капитальные проекты машиностроительные компании начинали в 1920 году, когда цены стабилизировались, причем в 1921 году, после возобновления инфляции, многие из этих проектов были заброшены^{2175}. В любом случае трудно отрицать, что все преимущества, которые могла приносить инфляция в 1921 и 1922 годах, были при гиперинфляции нивелированы резким спадом производства и занятости. Кроме того, как убедительно доказывает Балдерстон, именно разрушительное воздействие инфляции на банковскую систему и на рынок капитала было непосредственной причиной того, что Германия особенно сильно пострадала от Великой депрессии 1929–1932 годов^{2176}. Таким образом, с точки зрения экономики, издержки инфляции явно перевешивали ее выгоды.

Социологические объяснения различий между результатами, к которым пришли разные страны, слишком упрощают ситуацию. Они склонны игнорировать тот факт, что с точки зрения государственного бюджета основной конфликт шел между держателями государственного долга и налогоплательщиками — и что между этими группами не было четкой границы. Война значительно увеличила количество держателей облигаций во всех странах. Если проанализировать подписку на все девять германских военных займов, окажется, что в почти половине случаев речь идет о сумме до 200 марок. Для последних четырех займов доля мелких подписок составляла в среднем 59 %^{2177}. В 1924 году держателями примерно 12 % британского внутреннего государственного долга были мелкие вкладчики^{2178}. Кроме того, часто забывают, что многие из крупных держателей облигаций военного займа были не частными инвесторами, а институциональными, которые, покупая эти облигации, выступали в интересах мелких клиентов. Так действовали страховые компании, сберегательные кассы и так далее. Скажем, 5,5 % британского долга в 1924 году принадлежали страховым компаниям, а 8,9 % — расчетным банкам.

В то же время росло количество людей, плативших прямые налоги. В Великобритании число плательщиков подоходного налога увеличилось более чем втрое — с 1 130 тысяч в 1913/1914 годах до 3 547 тысяч в 1918/1919 годах. При этом процент наемных работников в этой группе вырос с 0 до 58 %. На их долю приходились только около 2,5 % чистого дохода от подоходного налога, однако вряд ли этим людям были безразличны те 3,72 фунта, которые каждый из них в среднем заплатил в 1918/1919 годах^{2179}. В Германии средний класс постоянно задерживал уплату налогов, чтобы инфляция успела уменьшить их в реальном выражении. В результате в общей налоговой выручке постоянно росла доля налога, удерживавшегося из зарплат работодателем. Поэтому германских налогоплательщиков из рабочего класса прямой налог волновал особенно сильно. Также следует учитывать послевоенные изменения избирательного законодательства, ранее предусматривавшего в большинстве стран имущественный ценз. Можно было бы предположить, что демократизация увеличит политическое представительство людей, которые не платили прямых налогов и не имели облигаций военного займа. Однако в действительности в Великобритании до войны соотношение избирателей и плательщиков подоходного налога составляло 6,8 к 1, а в 1918 году стало составлять 6 к 1 — то есть количество налогоплательщиков увеличилось сильнее, чем количество избирателей (на 214 % по сравнению с 177 %).

Это означает, что любимый социологами классовый анализ в данном случае просто не работает, так как ключевые группы — держатели облигаций, налогоплательщики и избиратели — слишком сильно изменились за время войны и стали пересекаться необъяснимым в рамках старой классовой модели образом. Те, кто в чем-то выигрывал, могли одновременно проиграть в чем-то другом. Характерным примером были германские крестьяне^{2180}. Так, жертвы, на которые пошла британская элита перед 1914 годом (смирившись с дополнительным подоходным налогом и с налогом на наследство) и во время войны, после войны до некоторой степени компенсировались ростом ее доходов и реальной стоимости ее финансовых активов. Германские богачи, напротив, до войны с успехом избегали роста прямых налогов, а после войны пострадали от инфляции, которая обесценила их номинированные в марках ценные бумаги. В каком-то смысле европейский средний класс оказался перед выбором — получать доход по облигациям военного займа и терять его из-за налогов или избегать налогов и терять доход по облигациям из-за инфляции.

Вполне очевидно, какой вариант был опаснее с политической точки зрения. Британский средний класс мог сетовать на “проблемы с прислугой” и на прочие признаки сравнительного обеднения по меркам 1914 года, но упорно сохранял лояльность парламентскому консерватизму. Между тем в Германии инфляция нанесла смертельный удар уважению среднего класса к парламентаризму. Как справедливо отмечал в ноябре 1923 года прусский министр юстиции Хуго ам Ценхофф, “подобный крах правого порядка не может не поколебать уважение к закону и доверие к государству”^{2181}. Началом конца “буржуазных партий” в Германии стали выборы 1924 года. Шесть лет спустя многие избиратели, перешедшие тогда к недолговечным образованиям вроде Экономической партии, обратились к национал-социализму^{2182}.

Гитлер с самого начала резко выступал против инфляции. Еще в 1922 году он говорил, что “слабая республика разбрасывается резаной бумагой, чтобы дать своим партийным функционерам возможность жрать вволю”. Манифест нацистской партии провозглашал в 1930 году, когда она добилась больших электоральных успехов: “Прочие партии могут сколько угодно мириться с воровской инфляцией и признавать мошенническую республику, но национал-социализм призовет к ответу воров и предателей”. “Я прослежу, чтобы цены оставались стабильными, — обещал Гитлер избирателям. — А мои штурмовики мне в этом помогут”^{2183}. Хотя нацистская пропаганда активно эксплуатировала боевое прошлое “неизвестного солдата” Гитлера (и летчика-эксперта Геринга) — вплоть до использования парадов инвалидов войны в предвыборной кампании^{2184}, — на деле нацистское движение было лишь косвенным продуктом “фронтового опыта”. Примерно 38 % избирателей, голосовавших в 1933 году за нацистов, в год окончания войны было не больше 16 лет, а самая крупная ветеранская ассоциация была основана СДПГ, а не НСДАП^{2185}. Именно послевоенный экономический кризис, а вовсе не Первая мировая, породил нацизм — а с ним и новую войну.

Осталось выяснить, можно ли было избежать катастрофы, которой стала гиперинфляция.

Очевидно, что о попытках вернуться, по британскому примеру, к довоенному курсу валюты не могло быть и речи. Падение производства почти на 5 % и занятости более чем на 10 %, как это произошло в Англии в результате дефляции 1920–1921 годов, было бы политически неприемлемо. Но нельзя ли было стабилизировать курс на уровне, скажем, 50 марок за доллар, что составляло бы 8 % от довоенных значений? Такая стабилизация (аналоги которой можно было увидеть в Югославии, Финляндии, Чехословакии и Франции) не повлекла бы за собой таких последствий, как британская^{2186}.

Первым шагом к стабилизации в 1920 году могло бы стать более серьезное (хотя, следует подчеркнуть, ни в коем случае не полное) сокращение бюджетного дефицита^{2187}. Относительно оценочного объема чистого национального продукта дефицит снизился с примерно 18 % в 1919 году до 16 % в 1920 году и до 12 % в 1921 году. Между тем можно было сделать намного больше — например, иначе взимать налоги. По подсчетам Уэбба, если бы в середине 1921 года выручка от подоходного дохода не была размыта возобновившейся инфляцией, реальный дефицит (за вычетом расходов на обслуживание долгов) на период с июля 1920 года по июнь 1921 года составил бы всего 4 % от чистого национального продукта^{2188}. Что же касается практических мер, если бы Эрцбергер также повысил налоги на потребление, то средний класс не начал бы воспринимать его политику как “фискальное обобществление”. В рамках реформ Эрцбергера доля прямого налогообложения в государственных налоговых поступлениях, составлявшая до войны всего 14,5 % (включая гербовые сборы), поднялась в 1920/1921 годах до 60 % и в 1921/1922 годах — до 75 %^{2189}. Это было слишком много. Заметим, что косвенные налоги — хоть левые и считали их политическим ретроградством — было бы проще собирать. Кроме того, можно было бы также несколько сократить государственные расходы. Чтобы вдвое уменьшить дефицит 1920 года, нужно было бы повысить налоги приблизительно на 1,5 миллиарда золотых марок и сократить расходы аналогичным образом.

Разумеется, неспособность правительства добиться устойчивой стабилизации экономики нельзя объяснять только налогово-бюджетной политикой. Хотя на денежно-кредитную политику сильно влияла монетизация государственного долга, она не была в этом уравнении сугубо зависимой переменной. Проблему можно сформулировать просто. Рост денежной массы в обращении в 1920 году был на самом деле больше, чем в 1919 и 1921 годах^{2190}. Это лишь частично было связано с бюджетным дефицитом, так как в этот же период все больше казначейских векселей размещалось за пределами Рейхсбанка^{2191}. В первую очередь это отражало высокую ликвидность денежных рынков и пассивную политику Рейхсбанка в вопросе регулирования учетной ставки. До 1922 года рыночные процентные ставки составляли около 3,5 %, а учетная ставка — 5 %^{2192}. Хотя в 1919 году Рейхсбанк угрожал прекратить учет казначейских векселей^{2193}, он даже не пытался ужесточить условия кредитования для частного сектора. Напротив, при первых признаках такого ужесточения он вмешивался и поддерживал ликвидность предприятий, учитывая коммерческие векселя^{2194}.

Между тем эта денежно-кредитная политика не была безальтернативной. Традиционные резервные требования Рейхсбанка формально оставались в силе до мая 1921 года. Конечно, эти требования заметно ослабляла норма, предписывавшая признавать в резервах кассовые кредитные билеты (дополнительное платежное средство военного времени) эквивалентом золота. Однако к концу 1920 года общий объем этих кредитных билетов сократился по сравнению с предыдущим годом на 12,5 %, в то время как золотой запас Рейхсбанка находился практически на том же уровне, что и в 1913 году. Он составлял 1,092 миллиарда золотых марок, что равнялось 19 % реальной стоимости денежной массы в обращении. В 1913 году золотой запас составлял 18 % от нее^{2195}. Это означает, что в 1920-м можно было провести фактическую стабилизацию кредитно-денежной политики, не вызвав серьезного реального сокращения денежной массы. Разумеется, внутреннюю денежную реформу провести было бы затруднительно — даже в 1920 году такие попытки вызвали бы множество протестов со стороны кредиторов. Поэтому самым простым выходом было бы зафиксировать курс на уровне примерно 5 или 10 золотых пфеннигов за бумажную марку и на этом уровне привязать бумажную марку к доллару.

Почему так не было сделано? Ряд историков ссылается на низкое качество германской экономической теории. Бесспорно, многие экономисты того времени выступали — по крайне сомнительным основаниям — против стабилизации^{2196}. Однако политики вполне осознавали риски, связанные с выходом инфляции из-под контроля. 28 июня 1920 года рейхсканцлер Константин Ференбах призвал депутатов рейхстага “как можно скорее провести реформу государственных финансов”:

Реакция аудитории на его речь ясно показывает, что германские политики понимали рискованность дефицита и знали, что нужно делать для стабилизации валюты.

Какие аргументы выдвигали противники стабилизации? В основном им не нравилась идея девальвации. В частности, они утверждали, что физические и юридические лица с долгами в иностранной валюте, возникшими в военное время, лишатся теоретической возможности дождаться долговременного восстановления курса марки. Еще важнее была боязнь внутреннего кризиса ликвидности или “кредитного голода”. Даже без политики стабилизации в первую половину 1921 года банкротств было в два с половиной раза больше, чем в первую половину 1920 года^{2198}. Разумеется, опасения при этом вызывали не сами банкротства как таковые, а проистекавший из них рост безработицы. Однако предположение о том, что политика экономии могла вызвать “вторую революцию”, далеко не бесспорно.

Конечно, в краткосрочной перспективе стабилизация должна была увеличить безработицу. Девальвация, которая покончила бы с иностранной спекуляцией марками и сдержала будущие инвестиции в активы, номинированные в марках, исключила бы таким образом рост дефицита германского торгового баланса в 1921 и 1922 годах, установив потолок для внутреннего потребления. С другой стороны, есть все основания полагать, что стабильность цен и девальвированная валюта подтолкнули бы предпринимателей продолжать инвестиционные программы, которые они начали в 1920-х годах, но впоследствии свернули. Напротив, оснований считать, что иностранное кредитование пресеклось бы навсегда, нет. В конце концов, в 1924 году оно быстро восстановилось, хотя потери тогда были намного тяжелее тех, которые могла повлечь за собой девальвация, если бы ее провели в 1920 году. Судя по всему, вызванный стабилизацией кризис в 1920–1921 годах был бы не таким жестоким, как кризис 1923–1924 годов, когда на фоне полного финансового коллапса чистый национальный продукт упал на 10 %, а безработица достигла пика, охватив 25 % членов профсоюзов — без учета 40 % работников, занятых на временной работе. Такой безработицы в Германии в дальнейшем не было до 1931 года. Между тем в 1920 году безработица превышала 5 % только в течение двух месяцев (в июле и в августе); в среднем за год она составляла всего 4,1 %. Пример Франции, где была осуществлена стратегия именно такого рода, показывает, что в случае стабилизации безработица максимум удвоилась бы. Безработица приблизительно для 10 % членов профсоюзов была бы значительно более “мягкой посадкой”, чем то, что произошло в 1923–1924 годах.

Веймарские политики явно преувеличивали опасность социальных последствий такого роста безработицы. Безусловно, в 1920 году, в период относительной стабилизации марки, безработные устраивали множество мелких демонстраций. На фоне всеобщей забастовки, сорвавшей Капповский путч, и периодических протестов потребителей против высоких цен, беспокойство властей было в целом понятно. Однако воспринимать эти проявления общественного недовольства как единую революционную угрозу было просто нелогично. Политика стабилизации, напротив, должна была бы умерить радикализм профсоюзов и успокоить потребителей, обуздав рост цен и лишив рабочих стимула бастовать ради повышения зарплаты (более того, рост безработицы стал бы стимулом этого не делать). В свою очередь, политика дотирования работников в ключевых секторах — таких как транспорт — обеспечивала только иллюзию социального мира. Раздувая штаты и увеличивая зарплаты, правительство лишь укрепляло позиции наиболее радикальных элементов в профсоюзах и советах и усиливало напряженность между работниками и работодателями.

Разумеется, на практике влияние экономических интересов и соперничество политических структур делали переход к дефляционному курсу почти невероятным. Даже в 1923–1924 годах, когда подтвердились худшие опасения Ференбаха, валюту удалось реформировать, только использовав чрезвычайные полномочия президента. Конечно, после 1930 года с помощью именно этого инструмента была уничтожена Веймарская система. Однако, возможно, было бы лучше, если бы режим в Германии десятью годами раньше был более авторитарным. Если бы в 1920 году властям удалось стабилизировать марку и избежать падения в бездну гиперинфляции, германская история в 1930-х годах могла стать менее катастрофичной. В таком случае Кейнсу, возможно, не пришлось бы почти сразу же задумываться над тем, как оплачивать следующую войну^{2199}.

В финале “Преступления и наказания” нигилист и убийца Раскольников видит в лихорадочном и явно аллегорическом сне, что “весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве”:

В Европе между 1914 и 1918 годами сон Раскольникова отчасти сбылся. Каковы были итоги этого Армагеддона? Бельгия и север Франции, а также Румыния, Польша, Украина и Прибалтика были очищены от германских войск. Три империи — германская, российская и турецкая — сильно уменьшились в размере, а австрийская империя была уничтожена. Территория Венгрии сократилась, как и территория Болгарии. Уменьшилась и Великобритания, постепенно потерявшая большую часть Ирландии. Возникли новые страны: разошлись пути Австрии и Венгрии, а сербы добились своего, создав — вместе с хорватами, словенцами и мусульманами-босняками — южнославянское государство, после 1929 года получившее название “Югославия”. Чехословакия, Польша, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия обрели независимость. Италия расширилась, хотя меньше, чем рассчитывали итальянские лидеры: она приобрела Южный Тироль, Истрию, часть Далмации и (в 1923 году) Додеканесские острова. Франция вернула себе потерянные в 1871 году Эльзас и Лотарингию. Кроме того, она с Англией расширила свои колониальные империи с помощью “мандатов” на бывшие вражеские владения: Франция получила Сирию и Ливан, Англия — Ирак и Палестину, в которой обещала в дальнейшем создать национальный дом для еврейского народа. Две державы-победительницы также разделили между собой Камерун и Тоголенд. Вдобавок Германская Юго-Западная Африка отошла к Южной Африке, Германское Самоа — к Новой Зеландии, а Германская Новая Гвинея — к Австралии. Великобритания сверх того прибрала к рукам Германскую Восточную Африку, обидев этим Бельгию и Португалию, которым пришлось удовольствоваться менее ценными африканскими территориями. В конечном счете Сассун оказался прав, когда в июле 1917 года говорил о “завоевательной войне”: по словам Бальфура, на карте появилось “еще больше красного”^{2201}. На последнем заседании британского Военного кабинета перед Версальской конференцией Эдвин Монтегю сухо заметил, что он хотел бы услышать аргументы против аннексии всего мира Великобританией^{2202}. При этом Америка, стоявшая в шаге от глобального экономического преобладания, уже соперничала с Англией за положение мирового банкира. Идеи президента Вильсона о “новом мировом порядке”, опирающемся на Лигу Наций и международное право, также воплощались в жизнь, пусть и в далеком от его утопических мечтаний виде. Никто не обращал внимания на амбиции Японии, предъявившей претензии на Шаньдун как на свою долю бывших германских владений. Никто также не стал всерьез возражать, когда Турция и [Советская] Россия в нарушение Севрского договора поделили ненадолго получившую независимость Армению^{2203}.

Возможно, важнее всего было свержение трех династий — Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов (а также, вскоре после войны, и турецкого султана). На место их монархий пришли республики. Можно сказать, что Первая мировая стала поворотным моментом в длительном конфликте между монархическим и республиканским принципами государственного устройства. Корни этого конфликта восходят к Америке и Франции XVIII века или даже к Англии XVII века. Хотя две монархии — китайская и португальская — рухнули еще в 1911 году, в 1914 году республиканцы выглядели сравнительно слабыми, и некоторые консерваторы даже считали, что война может их окончательно добить. В действительности она нанесла смертельный удар трем из главных европейских монархий и серьезно ослабила еще несколько. Накануне войны потомки и родственники королевы Виктории занимали не только трон Великобритании и Ирландии, но и троны Австро-Венгрии, России, Германии, Бельгии, Румынии, Греции и Болгарии. В Европе республиками были только Швейцария, Франция и Португалия. Несмотря на соперничество между державами, личные отношения между монархами оставались теплыми, даже дружескими. Переписка “Джорджи”, “Вилли” и “Ники” наглядно демонстрирует, что правящие семьи по-прежнему составляли единую космополитическую и мультиязычную элиту, которая продолжала ощущать некоторую общность своих интересов. При всех обвинениях, которые обрушивала на кайзера британская военная пропаганда (и которые продолжают некритически повторять многие историки), Вильгельм II не был лично ответственен за начало войны. Напротив, когда стало понятно, что Англия поддержит в войне Францию и Россию, он безуспешно попытался убедить Австрию ограничиться оккупацией Белграда. Царь также был, с точки зрения начальника его собственного Генерального штаба, настроен излишне миролюбиво — достаточно вспомнить историю про обещание Янушкевича сломать свой телефон. Все монархи того времени, какой бы ни была власть каждого из них сравнительно с возможностями профессиональных политиков и военных, определенно не хотели воевать друг с другом, чувствуя, что, как предсказывал в мае 1914 года Бетман-Гольвег, “война опрокинет множество тронов”. По сути, Первая мировая была демократической войной — мобилизация миллионных армий не могла не угрожать монархиям.

Когда начала сказываться усталость от военных действий, монархия стала одним из первых традиционных институтов, которые начали терять легитимность. Таким образом, война обернулась триумфом республиканцев, о котором никто не мог мечтать даже в 1790-х годах. В июле 1918 года Николая II и его семью убили в Екатеринбурге, а их тела сбросили в шахту (где они и пролежали восемьдесят лет). Кайзер бежал в Голландию, которая отказалась выдавать его как военного преступника. Последний император из династии Габсбургов Карл I отбыл сначала в Швейцарию, а потом на Мадейру. Последний османский султан покинул Константинополь на борту британского корабля. Безусловно, монархия сохранилась в Великобритании, Бельгии, Румынии, Болгарии, Италии, Югославии, Греции и Албании, а также в невоевавших Голландии и скандинавских странах. Кроме того, на руинах Османской империи возникли новые монархии. Однако при этом на послевоенной карте Европы появилось множество республик — в России, Германии, Австрии, Венгрии, Чехословакии, Польше, трех прибалтийских государствах, а также в Белоруссии, на Западной Украине, в Грузии, Армении и Азербайджане (позднее вошедших в состав Союза Советских Социалистических Республик) и — в дальнейшем — в Южной Ирландии. На такие последствия войны определенно никто не рассчитывал. Более того, [большевистская] Российская республика оказалась намного более кровожадной и тиранической, чем царский режим. Может показаться, что Гражданская война в России помогла Германии достичь ее исходной цели — избавиться от военной угрозы с востока. Но вскоре все участники Первой мировой, включая Германию, горько пожалели о приходе Ленина к власти. В итоге, несмотря на революционные выступления на всем пространстве от Глазго до Пекина и от Кордовы до Сиэтла, опасения, что большевизм может прокатиться по миру, как эпидемия “испанки”, не оправдались^{2204}. Однако постепенно стало понятно, что Советская Россия может превзойти по военной мощи даже Российскую империю, хотя окончательно прочность нового режима очередное поколение германских военных осознало только в 1940-х годах.

Победители заплатили за свою победу намного больше, чем получили благодаря ей. Цена была так велика, что вскоре они вынуждены были расстаться с большей частью приобретений. В целом война унесла более 9 миллионов жизней с обеих сторон — более одной восьмой от 65,8 миллиона бойцов, которые на ней сражались. За четыре с небольшим года бойни с применением новейшей техники в среднем каждый день гибли около 6046 человек. Для Британской империи безвозвратные потери составили в общей сложности примерно 921 тысячу человек. Основатель Имперской комиссии по воинским захоронениям Фабиан Уэйр подсчитал, что, если бы мертвые промаршировали по Уайтхоллу, шествие тянулось бы мимо Кенотафа, памятника погибшим на Первой мировой, три с половиной дня^{2205}. В 1919 году Эрнест Богарт попытался подсчитать стоимость людских потерь в денежном выражении. Для Германии он оценил ее в 7 миллиардов долларов, для Франции — в 4 миллиарда и для Великобритании — в 3 миллиарда^{2206}. Впрочем, демографический ущерб был быстро компенсирован, а вот в отношении трудовых навыков погибших это не всегда удавалось. В конечном счете на войне погибло меньше англичан (шотландцев, ирландцев), чем эмигрировало в предвоенное десятилетие^{2207}. И хотя в Германии рождаемость резко упала (с 35 рожденных на 1000 человек в 1902 году до 14 в 1917 году), сразу после войны никакой нехватки молодых мужчин в ней не ощущалось, скорее наоборот. Доля мужчин в возрасте от 15 до 45 лет среди населения выросла с 22,8 % в 1910 году до 23,5 % в 1925 году^{2208}. В Англии и Уэльсе мужчин в возрасте от 15 до 24 лет уже в 1921 году было больше, чем в 1911 году, а их процентная доля в населении лишь немного уменьшилась (с 18,2 до 17,6 %)^{2209}.

Большей проблемой стали те из 15 миллионов раненых, кто из-за увечий полностью или частично потерял трудоспособность. Из 13 миллионов германцев, служивших в вооруженных силах во время войны, инвалидами стали до 2,7 миллиона. 800 тысяч из них получали пенсии^{2210}. Это были те самые жалкие калеки, которых рисовал Отто Дикс: бывшие герои-фронтовики, в мирное время оказавшиеся в сточной канаве^{2211}. Из 1,1 миллиона раненных на войне французов 100 тысяч полностью лишились трудоспособности^{2212}. Более 41 тысячи британских солдат ампутировали конечности: двум третям из них ноги, а 28 % — руки. Еще 272 тысячи получили повреждения, не требовавшие ампутаций. В конце 1930-х годов 220 тысяч офицеров и 419 тысяч солдат продолжали получать пенсии по инвалидности^{2213}. Вдобавок были те, кого война свела с ума: 65 тысяч британских солдат были признаны инвалидами в связи с “неврастенией”. Многие, как поэт Айвор Герни, остаток жизни провели в больницах.

А еще было горе. В последнее время историки стали обращать внимание на те способы, которыми выжившие — родители, супруги, братья, сестры и друзья — пытались справиться с утратой. Джей Уинтер был прав, отмечая, что для многих полезна была символическая поддержка, которую обеспечивали военные мемориалы. Также многим помогала религия — в том числе модные, пусть и неортодоксальные, практики вроде “общения с духами”. На этой войне европейские народы потеряли больше людей, чем было убито за время Холокоста. Британская элита лишилась целого поколения. Однако то, как гибли на войне, и то, что об этих смертях можно было говорить на языке христианского самопожертвования, делало травму у выживших не такой тяжелой, как у евреев, переживших Вторую мировую войну^{2214}. Впрочем, любые символы — и верденская “траншея штыков”, и статуи скорбящих родителей, изваянные Кете Кольвиц, и 73 367 имен на мемориале в Тьепвале, и даже пафосная простота лондонского Кенотафа — могли только фокусировать на себе скорбь. В сущности, подлинной их целью было перенести часть боли на тех, кому повезло не потерять близких. Именно ради этого южноафриканец Джеймс Фитцпатрик предложил всей Великобритании соблюдать двухминутное молчание в 11 часов 11 ноября каждого года. Пример тех, кто потерял сыновей, — Асквита, Бонара Лоу, Роузбери, Киплинга, Гарри Лодера — убедительно подтверждает, что ни одна боль не сравнится с болью от потери ребенка^{2215}. Киплингу помогало творчество. Написанная им история полка, в котором служил его сын Джон, остается одним из самых впечатляющих памятников войне, причем особенно поражает сдержанность авторского тона^{2216}, а его скорбные стихи — такие как “Лондонский камень” — удивительно печальны и красивы. Но память не уменьшает боли. Рядовой Дэвид Сатерленд погиб во время вылазки 16 мая 1916 года. Его взводный, лейтенант Юарт Макинтош, вынесший из боя его тело, написал очень трогательное стихотворение о его отце:

Война не только принесла людям смерть, увечья и горе, но и буквально и метафорически разбомбила достижения целого века экономического развития. Как мы уже видели, по одной из оценок, боевые действия стоили миру до 208 миллиардов долларов, однако эта цифра выглядит сильно преуменьшенной. Экономические бедствия послевоенных десятилетий — инфляция, дефляция, безработица, финансовые кризисы, сокращающаяся торговля, дефолты — прискорбно контрастировали с беспрецедентным процветанием 1896–1914 годов, эпохи стремительного роста и полной занятости, опиравшихся на стабильные цены, рост торговли и свободное передвижение капиталов. Первая мировая покончила с первым золотым веком экономической “глобализации”. Многие удивлялись, как после такого количества смертей могли быть не нужны рабочие руки и как после таких масштабных разрушений могло не быть работы — хотя бы потому, что нужно было заново отстраивать разрушенное. Проблема, помимо быстрого восстановления демографии, заключалась в бюджетной и валютной стабилизации. Кейнсианцы ретроспективно критикуют правительства того времени за борьбу с бюджетным дефицитом, утверждая, что вместо этого следовало наращивать долги и финансировать создание рабочих мест. Однако воюющие державы и так были по горло в долгах, и крайне маловероятно, что преимущества увеличившегося бюджетного дефицита перевесили бы ущерб от него. Эйхенгрин писал, что беды межвоенной мировой экономики во многом были порождены бессмысленными попытками вернуться к утратившему актуальность золотому стандарту^{2218}. Действительно, демократические парламенты препятствовали внедрению старых правил золотого стандарта, а косность трудового рынка — нежелание профсоюзов мириться с сокращением номинальной зарплаты — обрекала миллионы людей на пособие по безработице. Но каковы были альтернативы? Страны, позволявшие своим валютам обесцениваться, чтобы избежать выплат военных долгов, оказались с точки зрения экономики в еще худшем положении, чем те, кто мучительно возвращался к золоту. Сомнительно, что система плавающих валютных курсов сработала бы лучше.

Критики Версальского мира в свое время утверждали, что, возлагая на Германию бремя репараций, он обрекает Европу на новую войну. Как мы видели, эти обвинения были несправедливы. Веймарскую экономику разрушили не репарации — она сама себя разрушила. Не следует также придавать излишнее значение краху французских планов франко-германского экономического сотрудничества в Рейнско-Рурском регионе. Хотя историкам эти планы интересны как первые ласточки европейской интеграции, начавшейся после 1945 года, в период между войнами они не воспринимались всерьез. Настоящие недостатки этого мира заключались в другом: в наивной вере в то, что разоружения будет достаточно, чтобы искоренить милитаризм (фактически, ограничив численность рейхсвера ста тысячами человек, Версальский договор только помог его оптимизировать), и, что оказалось еще хуже, во внедрении принципа “самоопределения”.

Еще в декабре 1914 года Вудро Вильсон заявлял, что любой мирный договор должен “служить благу европейских наций, понимаемых как народы, а не благу любой из наций, навязывающих свою господствующую волю чужому народу”^{2219}. 27 мая 1915 года в своем обращении к Лиге защиты мира он зашел еще дальше, напрямую сказав, что “каждый народ вправе выбирать суверенитет, под которым он будет находиться”^{2220}. 22 января 1917 он еще раз подчеркнул: “Каждый народ должен иметь право самостоятельно выбирать свое государство”^{2221}. Как это должно работать, Вильсон уточнил в пунктах с 5-го по 13-й своих Четырнадцати пунктов (8 января 1918 года). К этому моменту его доктрина была принята на вооружение — с разной степенью неискренности — большевиками, немцами и Ллойд Джорджем^{2222}. С точки зрения Вильсона, Лига Наций должна была не только гарантировать своим членам территориальную целостность, но и способствовать корректированию территорий “в соответствии с принципом самоопределения”^{2223}.

Помимо того, что в результате американский Сенат отказался ратифицировать Версальский договор, с принципом самоопределения была связана фатальная проблема, заключавшаяся в этнической разнородности Центральной и Восточной Европы, и в особенности в существовании за пределами Германии многочисленной германской диаспоры. Таблица 46 показывает приблизительное распределение немецкоязычного населения в Центральной и Восточной Европе в 1919 году. Мы видим, что за послевоенными границами Германии оказались по меньшей мере 9,5 миллиона немцев — примерно 13 % всего немецкоязычного населения. Эта цифра станет еще больше, если учесть немцев Эльзаса и Лотарингии, Советского Союза (так называемых поволжских немцев) и сообщества с немецким самосознанием за пределами континентальной Европы. На деле Ассоциация германской культуры за рубежом после 1918 года считала, что вне Германии проживают почти 17 миллионов немцев, а нацистская пропаганда позднее говорила о целых 27 миллионах.

Таблица 46. Немецкое население европейских стран ок. 1900 г. (тыс. чел.)

Признание “самоопределения” руководящим принципом мирного договора стало роковым шагом, потому что этот принцип нельзя было применить к Германии, не расширяя ее территорию далеко за довоенные границы. Таким образом, речь шла о выборе между систематическим лицемерием, лишавшим немцев того права на самоопределение, которое гарантировалось всем остальным, и безостановочным ревизионизмом, который должен был бы воплотить в жизнь изрядную часть германских аннексионистских устремлений 1914–1918 годов. С самого начала была заметна непоследовательность: никакого аншлюса Австрии не предполагалось, зато судьбу Шлезвига, юга Восточной Пруссии и Верхней Силезии должны были определять плебисциты. Филип Гиббс отмечал, что именно мирные договоры “с их неуважением к межнациональным границам порождали ненависть и жажду мести, которые неизбежно должны были привести к новой войне”^{2224}. В этом он был не совсем прав, важнее было то, что миротворцы апеллировали к принципу самоопределения, применение которого в Центральной и Восточной Европе не могло не приводить к новому насилию. Что должно было из этого получиться, продемонстрировали события на Балканах и в Анатолии, где 1,2 миллиона греков и полмиллиона турок были “репатриированы” — то есть изгнаны из собственных домов. Население Греции увеличилось на четверть, что полностью изменило этнический баланс в греческой Македонии^{2225}. Аналогичные перемещения населения происходили — с разной степенью принуждения — и в других регионах. Так, к 1925 году “утраченные территории” рейха покинули 770 тысяч носителей немецкого языка — более одной пятой немецкоязычного населения, жившего там в 1910 году^{2226}. В случае с греками критерием фактически была религия. В дальнейшем массовые изгнания были связаны с происхождением — намного более расплывчатой категорией. Особенно уязвимыми оказывались примерно два миллиона лиц, технически не имевших гражданства. В большинстве своем это были беженцы, бежавшие из России от гражданской войны. Среди них было много евреев — еврейские погромы устраивали как белые, так и красные^{2227}. Как поступили бы немцы, выиграй они войну, нетрудно себе представить. За создание на территории Латвии и Курляндии немецких “колоний” выступал в 1916 году даже Макс Варбург:

Латышей будет легко эвакуировать. В России само по себе переселение не считается жестокостью. Люди к нему привыкли… Тем инородцам немецкого происхождения, с которыми сейчас так плохо обращаются, можно будет позволить переехать на эти земли и основать там колонии. Их необязательно включать в состав Германии, но достаточно просто привязать к ней как можно крепче, чтобы они снова не перешли на сторону России^{2228}.

Однако если для евреев Восточной Европы завоевание сравнительно доброжелательно относившейся к ним Германской империей было предпочтительнее завоевания большевистской Россией, то оказаться под властью Третьего рейха было гибельным.

Целью этой книги было найти ответы на десять вопросов о Великой войне:

Ответ на последний вопрос я дал выше. Выводы, к которым я пришел относительно остальных девяти, можно сформулировать так:

В свете всего этого стоит критически пересмотреть обсуждавшееся во введении к этой книге утверждение о том, что память о Первой мировой в литературе и искусстве пронизана абсолютным ужасом. Даже многие из известных поэтов, писавших о войне, были настроены не так “антивоенно”, как принято думать. Из 103 законченных стихотворений в стандартном полном издании Оуэна только 31 (по моим подсчетам) можно назвать действительно антивоенными^{2229}. Что касается “Поцелуя” Сассуна, обращенного к “братцу свинцу и сестрице стали”, то авторское отношение к рукопашным схваткам, в которых поэт (прозванный на фронте “безумным Джеком”) не раз участвовал, выглядит в нем по меньшей мере неоднозначным:

Когда Сассун принялся обличать войну, называя ее “агрессивной и завоевательской”, это привело в восторг узкий круг пацифистов, но его друзья и начальство увидели в его поведении только признаки “неврастении”. Поэтому вместо военного трибунала его милостиво отправили в “Дурвилль”, психиатрическую больницу в Крейглокерте^{2231}. Полечившись у Риверса, и он, и Оуэн по собственному желанию вернулись в строй. Многие другие представители “военной поэзии” также не относились к войне с безусловной враждебностью. Хорошим примером может служить Чарльз Гамильтон Сорли. Его знаменитое стихотворение “Когда миллионы безмолвных мертвецов” (1915) при всей его мрачности нельзя назвать “антивоенным”. Аполлинер также не был антивоенным поэтом: он никогда не сомневался в том, что “материальный, художественный и нравственный прогресс… необходимо защищать” от Германии^{2232}. То же самое можно сказать и об Унгаретти: при всей модернистской стилистической сложности такие его стихотворения, как “Реки” или “Италия”, отличаются проникновенным патриотизмом^{2233}.

Стоит также отметить, что многие из известнейших стихотворений антивоенного канона были написаны людьми, не принимавшими участия в боевых действиях: Томасу Харди было 75, когда он написал “И сделалась великая тишина” с финальным отчаянным “Почему?”. В свою очередь, “Хью Селвин Моберли (Жизнь и знакомства)” Эзры Паунда (1920) — вообще не военная поэзия, а пародия на нее, созданная человеком, который никогда даже не приближался к окопу:

В германской поэзии одним из самых запоминающихся антивоенных текстов стали “Дуинские элегии” Рильке. Между тем их автор хоть и был призван и недолгое время служил в 1-м резервном стрелковом полку, но не участвовал в боях^{2234}. Во второе переработанное издание “Поэзии Первой мировой войны” издательства Penguin вошли в том числе произведения Харди, Редьярда Киплинга, Д. Г. Лоуренса, Форда Мэдокса Форда и — из уважения к чувствам феминисток — девяти поэтесс. Никто из этих людей не воевал. В том же сборнике присутствуют несколько стихотворений, для которых характерно скорее восторженное отношение к войне. Это в первую очередь работы Брука — самого популярного автора военной поэзии,^{2235} — Джулиана Гренфелла, Джона Маккрея и Эдварда Томаса, которого часто считают образцовым мучеником бессмысленной войны. При этом его “Мне дела нет, кто прав и кто неправ” в действительности ее оправдывает. И в любом случае приходится признать, что любые подобные выборки не могут быть репрезентативными. Подавляющее большинство стихов, написанных во время войны в тылу и на фронте, были патриотическими поделками^{2236}.

С идеей антивоенной прозы тоже существуют определенные трудности. Как отмечал Хью Сесил, хотя “На Западном фронте без перемен” была и остается, вероятно, самой читаемой из всех книг, которые были вдохновлены Первой мировой, она была крайне нетипична на фоне примерно 400 художественных книг о войне, вышедших в Великобритании в 1918–1939 годах^{2237}. Во время войны преобладал патриотический тон. “Первые сто тысяч” Иэна Хэя (1915) пронизаны энтузиазмом, характерным для начала военного времени. Аналогичный настрой отличает романы Уильяма Дж. Локка “Красная планета” (1916) и “Трудный путь” (1918) и роман Джозефа Хокинга “Огневая завеса” (1916). Сказать, что после войны всецело воцарилось разочарование, также было бы несправедливо. Кстати, роман “Разочарование” продавался не очень хорошо: к 1927 году в Британии было продано чуть больше 9 тысяч экземпляров^{2238}. “Медаль без планки”, при всех восторгах ветеранов ее точностью, разошлась тиражом в 10 тысяч экземпляров^{2239}. Это, конечно, было не так уж плохо, но слащавое произведение бывшего военного священника Эрнеста Рэймонда “Скажите Англии”, у которого была только одна общая черта с “На Западном фронте без перемен” — гибель всей дружеской компании, ушедшей в 1914 году на фронт, — имело намного больший успех. Этот “великолепный роман о доблестной юности” в 1922 году выдержал 14 изданий^{2240}. В другом бестселлере — романе Уилфрида Оуэна “Путь откровения” (1921) — девушка главного героя поддается царящему в тылу упадку нравов, однако сама война критикуется весьма сдержанно^{2241}.

Тон воспоминаний о войне также не назовешь абсолютно разочарованным. У Сассуна, Бландена и Грейвса антивоенного настроя намного меньше, чем обычно говорят. Грейвс даже был удивлен, когда “Со всем этим покончено” назвали в рецензии “яростной критикой войны”^{2242}. Кстати, в своей книге он блестяще описывает, как солдаты “рассчитывали” свои шансы выжить:

Грейвс также пишет о том, как “полковой дух упорно переживал все катастрофы” — притом что “успехи и неудачи союзников волновали батальон не больше, чем причины войны”^{2244}. Он не умалчивает и о жестоких нравах среди нижних чинов, вспоминая, как двух солдат из его полка отдали под трибунал и расстреляли за убийство сержанта. По его словам, “удивительно, что конфликтов с местным французским населением, ненавидевшим нас не меньше, чем мы их, было так мало”^{2245}. Говорит он и о “гнусных, вечно переполненных венерических госпиталях”. Обо всем этом Грейвс рассказывает спокойно, без гнева, хоть и со специфическим черным юмором. Бланденовские “Оттенки войны” — при всех ужасах — также повествуют о завороженности простых солдат смертью (см. сцену, в которой они “пялятся” на развороченные могилы на кладбище) и их пристрастии к сдержанному тону: “«Никогда не видел такого обстрела», — сказал он, как будто говоря о хорошей подаче в крикете или произведении искусства”^{2246}. Что касается сильно беллетризованных воспоминаний Сассуна, то в них он не моргнув глазом пишет о том, как “отправился в окопы в надежде кого-нибудь убить”, чтобы отомстить за погибшего друга^{2247}; а также о “ликовании”, которое охватывало его перед боем, “как будто атака была своего рода религиозным опытом”. Он также признает, что “не любил гневные нападки на войну… и в 1917 году только начал осознавать, что для большинства людей жизнь — это некрасивая борьба на нечестных условиях и с дешевыми похоронами в итоге”^{2248}. Говорит он и об инстинкте смерти — “почти самоубийственном устремлении”, “потаенном желании погибнуть”, которое охватывало его, когда он думал о возвращении на фронт^{2249}.

Даже Ремарк (как и Барбюс) тепло пишет о товариществе, отчасти оправдывающем фронтовую жизнь с ее совместными испражнениями, грубым трепом, помешательством на еде (достаточно вспомнить уморительный момент с кражей гуся) и готовностью забыть погибшего товарища, забрав его ботинки^{2250}. Гилберт Франкау в “Питере Джексоне, торговце сигарами” (1920) критикует коррупцию и хаос в армии, но только потому, что они мешали успешно вести войну^{2251}. Менее известные мемуаристы: Рональд Гернер, Уильям Барнет Логан и Эдвард Томпсон — также не выражали никакого разочарования^{2252}. Более того, многих из авторов, которые действительно были разочарованы, — например, Монтегю или Эдмондса — разочаровал скорее мир, чем война^{2253}. Военный историк Дуглас Джерролд, в 1930 году в своей книжке “Ложь о войне: заметки о современной военной литературе” обвинивший 16 писателей (в том числе Ремарка и Барбюса) в “отрицании трагического величия войны ради пропаганды”, был далеко не единственным, кто так думал. Как писал его коллега Сирил Фоллз в своем “Критическом путеводителе по военной литературе” (1930), было бы несправедливо говорить о погибших, что они “как скот, шли на бойню и умирали как скот”. Ожидаемым образом пренебрежительно отзывались о Ремарке и те немногие старшие офицеры, которые снизошли до чтения его книг^{2254}. Многие простые солдаты также разделяли с сержантом Сидни Роджерсоном неприязнь к книгам, “в которых сплошные трупы, ужасы и безнадежность”^{2255}. Как уже неоднократно отмечалось, воспоминания 1920-х и 1930-х годов чаще всего писали выпускники закрытых школ и университетов, до войны не сталкивавшиеся с невзгодами и не служившие в армии. Таким образом, их разочарование зачастую порождалось иллюзиями, связанными с возрастом и происхождением^{2256}. При этом для “нижних чинов” в том, на что жаловались мемуаристы, было мало нового^{2257}. Хороший пример неунывающего томми мы видим в воспоминаниях Коппарда, наглядно демонстрирующих, как рядовые солдаты держались в окопах на фатализме — “если твой номер вышел, тут уже ничего не поделаешь”, никотине — “табак так же необходим, как патроны” — и ненависти — “враги всегда были для нас погаными выродками”. Коппард даже признается, что не отказался бы расстрелять кого-нибудь по приговору трибунала, если бы ему приказали это сделать^{2258}.

Также ошибкой было бы утверждать, что в послевоенной литературе о войне господствовал один тон. Военными действиями Центральных держав был непосредственно вдохновлен роман “Похождения бравого солдата Швейка” Ярослава Гашека (1921–1923)^{2259} — одна из самых смешных книг на свете. Однако нельзя забывать и о ее прямой противоположности — военных романах Эрнста Юнгера. Для Юнгера, как мы видели, война была головокружительным опытом, проверкой на способность преодолевать страх во имя смерти. Признавая ужасы войны и неудобства окопного быта, он постоянно подчеркивает, какое удовольствие доставляла ему служба офицером в штурмовой группе^{2260}. “Бой — это одно из истинно великолепных переживаний, — писал он в книге «Борьба как внутреннее переживание» (1922), — и я не знаю ни одного человека, которого в момент победы не охватывал бы сокрушительный восторг”. На войне “подлинная человеческая сущность в диком опьянении наверстывает все, чем пренебрегал человек. Его страсти, слишком долго подавлявшиеся обществом и законами, вновь становятся господствующими и священными, главной движущей силой”. Называя войну “великой школой” и “наковальней, на которой будет перекован мир”, Юнгер повторял мысли довоенных социал-дарвинистов. Таким образом, война не только не покончила с милитаризмом, но и увеличила его привлекательность для многих германцев. Аналогичные чувства — при менее возвышенных выражениях — характерны для многих воспоминаний о войне, публиковавшихся во времена Веймарской республики. Таковы, например, мемуары Рудольфа Биндинга “О войне” (1924), “Солдат Зурен” Георга фон дер Вринга (1927), “Огневая завеса вокруг Германии” (1929) и “Отделение Беземюллера” (1930) Вернера Беймельбурга^{2261}. Воспоминания военных, после перемирия продолжавших воевать во фрайкорах, свидетельствуют не только о пресловутой мизогинии, но и о неизменной кровожадности^{2262}. В Италии, в свою очередь, возникновение фашистского режима в 1922 году гарантировало, что, каким бы скверным ни был итальянский военный опыт, в литературе война будет прославляться. Собственно говоря, этот процесс начался еще раньше, благодаря д’Аннунцио^{2263}. Разумеется, в Советском Союзе большевистский режим подталкивал писателей преуменьшать значение событий, происходивших до октября 1917 года, и воспринимать их лишь как прелюдию к революции. Недаром “Белая гвардия” Михаила Булгакова, любимая книга Сталина, начинается с отступления немецкой армии с Украины и заканчивается приходом большевиков, кладущим конец анархии гражданской войны. Но осуждать насилие как таковое в 1920-х годах никто не пытался; напротив, оно воспевалось как необходимый инструмент классовой борьбы.

Нельзя также сказать, что все вдохновленные войной пьесы были однозначно антивоенными. Действие “Конца пути” Р. С. Шеррифа (1928) происходит в окопе под Сен-Кантеном накануне весеннего наступления Людендорфа, но это совсем не пацифистское произведение. Старший офицер пьет, один из его подчиненных переживает нервный срыв, еще двое гибнут в безнадежной вылазке, но в целом пьеса прославляет британскую выдержку и дух закрытых школ^{2264}. Из британских драматургов хуже всего относился к войне Джордж Бернард Шоу, но его антивоенные статьи и брошюры не пользовались популярностью, а скрытая критика войны в “Доме, где разбиваются сердца” и в “Назад к Мафусаилу” на фоне творчества Крауса выглядит несерьезно^{2265}. Посвященная войне музыка также неоднозначна. “Тигров” Хевергела Брайана, начатых в 1916 году, еще можно назвать “сатирической антивоенной оперой”, но как насчет помпезного “Мирового реквиема” Джона Фоулдса (1918–1921), четыре года подряд исполнявшегося в День перемирия на мемориальных мероприятиях, которые организовывал Британский легион? В этой “попытке утешить скорбящих всех стран” определенно не было ничего антивоенного^{2266}. То же самое относится и к “Истории солдата” Стравинского, и даже к подкрашенной джазом опере Эрнста Кшенека “Джонни наигрывает”, которая впервые была поставлена в 1927 году. Когда у Кшенека финальный хор заглушается сиреной воздушной тревоги, это явно должно создавать комический эффект.

Самыми известными фильмами того времени о войне были, разумеется, американский “На Западном фронте без перемен” и его германский аналог “Западный фронт, 1918”. Из пяти военных фильмов, вышедших в 1930 году, “На Западном фронте” — единственный, который до сих пор регулярно показывают в Великобритании. Невозможно забыть ту (отсутствующую в менее сентиментальной книге) сцену, в которой юного главного героя убивают под самый конец войны, когда он тянется к бабочке, сидящей на бруствере окопа. Еще сильнее впечатляет образ встающих из могил мертвых в “Я обвиняю” Абеля Ганса — величайшем французском антивоенном фильме наряду с “Великой иллюзией” Жана Ренуара. Однако не стоит забывать, что в один год с “На Западном фронте” вышли киноверсия “Конца пути” и два откровенно приключенческих фильма, действие которых происходило на самом романтическом театре военных действий — воздушном. В 1920-х годах также вышли шесть британских фильмов о войне: “Ютландское сражение”, “Армагеддон” (о войне в Палестине), “Зеебрюгге”, “Ипр”, “Монс” и “Сражения при Коронеле и у Фолклендских островов”. Один недовольный критик называл их “сентиментальными до дрожи” и отмечал, что войну они показывают “исключительно в романтическом духе приключенческих книг для подростков”^{2267}. Но разве не этого требовали от кино зрители межвоенного периода?

А творчество кого из художников было настоящим “искусством военного времени”? В “либеральных” учебниках по истории искусства часто утверждалось, что война способствовала эволюции модернизма, дискредитировав романтический канон. Между тем это спорная мысль. Романтические традиции как раз более или менее сохранились — достаточно вспомнить “Видение святого Георгия над полем битвы” Джона Хассала (1915), “Пушки вперед!” Люси Кемп (1917) или “Эдит Кавелл” Джорджа Беллоуза (1918) и его серию полотен, посвященных зверствам в Бельгии и напоминающих о тициановском “Наказании Марсия”^{2268}. Наиболее радикальное ответвление модернизма 1914–1918 годов — дадаизм — создавалось в большой степени беглецами в нейтральную Швейцарию, вроде Гуго Балля и Рихарда Гюльзенбека^{2269}. Если говорить о служивших в армии, война поставляла геометрический материал для художников, которые — как Уиндем Льюис, Фернан Леже или Оскар Шлеммер — уже были сторонниками вортицизма или кубизма, эмоциональный материал для тех, кто — как Отто Дикс — уже склонялся к экспрессионизму, и гротескный материал для мизантропов вроде Георга Гросса. Безусловно, на современный взгляд, никто из них не прославлял войну. Однако и тех, кто считал, как Пол Нэш, что искусство должно выполнять поучительную антивоенную функцию, было сравнительно мало. Характерно, что лишь немногие из примерно тридцати военных рисунков Джорджа Гроса, опубликованных во время и после войны в таких альбомах, как обе “Папки” (1917), “В тени” (1921), “Разбойники” (1923), Ecce Homo (1923) и “Меченые” (1930), напрямую отсылают к войне. Хотя среди них попадаются и изображения инвалидов среди берлинского послевоенного безумия и убожества, почти все карикатуры изображают гражданских людей. Только два рисунка 1915 года — “Поле боя с мертвыми солдатами” и “Пленные” — и девять рисунков в альбоме “С нами Бог” (1920) позволяют предположить, что у автора был личный военный опыт. То же самое относится и к живописи Гросса: даже его “Взрыв” (1917), который можно интерпретировать как образ воображаемой бомбардировки Берлина, был напрямую вдохновлен довоенным “Горящим городом” Людвига Мейднера (1913). Первый цикл определенно антивоенных рисунков под названием “Задний план” Гросс создал только в 1928 году^{2270}.

Более того, многих модернистов восхищала эстетика тотальной войны. Воспевавший войну еще до 1914 года итальянский футурист Филиппо Маринетти не изменил отношения к ней и в дальнейшем. Однако положительно относились к войне не только футуристы. Льюис, Леже и Дикс воспринимали ужасы, которые они наблюдали, по меньшей мере неоднозначно. Льюис, призывавший вортицистов “не упускать войну, если она идет”, позднее писал с явным двойственным чувством:

Леже, в свою очередь, “был поражен видом открытого казенника 75-миллиметровой пушки под ярким солнечным светом, играющим на белом металле”^{2272}. Война, писал он, неожиданно открыла ему “глубину текущего дня”:

Его “Игра в карты” (1917) была, как заметил один критик, “одновременно яростным протестом против войны, навязывающей людям жуткое механическое, роботоподобное единообразие, и гимном создателям этих машин, сам ритм которого прославляет повелительную мощь человеческого разума”^{2274}. Если, как предполагал Уиллет, автором берлинского манифеста дадаистов (апрель 1918 год) был Франц Юнг, будет не лишено смысла предположить, что воинственный язык этого текста был связан с опытом участия автора в битве при Танненберге:

Российские художники также скорее воспевали войну, чем осуждали. Из общего ряда, безусловно, выделяются “Инвалиды войны” Юрия Пименова (1926), явно написанные под влиянием германских художников, таких как Гросс и Дикс, однако даже “Смерть комиссара” Петрова-Водкина, завершенная в том же году, демонстрирует, что большевики стремились провести различие между жестокой империалистической войной и героической гражданской войной^{2276}.

Возможно, самым поразительным контрпримером выглядит Отто Дикс. Он воевал и на Западном фронте, и на Восточном, воспринимал войну как “естественное явление” и ужасал своего друга Конрада Феликсмюллера рассказами о том удовольствии, которое получаешь, “вгоняя штык кому-нибудь в кишки и поворачивая его там”. Хотя его гротескные картины часто воспринимают как обличение войны — отчасти благодаря усилиям его агента, который пытался эксплуатировать распространенные в Германии 1920-х годов пацифистские настроения, — однако и “Окоп” (1923, позднее утерян), и триптих “Война” (1929–1932), и пятьдесят военных офортов (1924) во многом были порождены стремлением юного солдата-добровольца “самостоятельно изучить жуткие, бездонные глубины жизни”. Как он позднее объяснял: “Я мечтал понять, как это, когда кто-то рядом с тобой внезапно падает мертвым, сраженный пулей. Мне нужно было пережить это самому. Я хотел этого”. “Война была ужасна, — вспоминал он, — но было в ней что-то потрясающее”^{2277}. Дикс, бывший и до войны, и во время войны страстным поклонником Ницше, больше, чем кто-либо, вдохновлялся эстетикой массовых смертей и разрушения. Как он написал на нарисованной им открытке, которую он послал своей подруге Хелене Якоб: “В развалинах Оберива — воронки от снарядов в этих деревнях полны стихийной энергией… Это редкая, небывалая красота, которая не может не находить в нас отклика”^{2278}. Другой, намного менее оригинальный солдат-художник также зарисовывал разрушенные деревни, и атмосферу на этих малоизвестных работах ефрейтора 16-го Баварского резервного полка Адольфа Гитлера можно назвать только умиротворенной^{2279}.

Аналогичная неоднозначность характерна и для позднейшего британского искусства на военную тему: Стэнли Спенсер говорил о своей стилистически близкой к послевоенным работам Дикса фреске “Воскресение солдат” из мемориальной часовни в Бургклере, что он хотел передать “чувство радости и ожидающего предвкушения”^{2280}. Даже на войне, когда ему поручили нарисовать значок, отличающий сортиры для унтер-офицеров от сортиров для солдат, он не удержался и украсил букву “С” (то есть “сержантский”) венцом из роз^{2281}. Его “Воскресенье” трудно называть веселой картиной, но ее христианские иконографические мотивы явно должны утешать, а не пробуждать гнев. В этом Спенсер напоминал Жоржа Руо, создавшего цикл из 58 офортов Miserere — вероятно, самую удачную попытку переосмысления войны в религиозном духе^{2282}.

В 1932 году, когда репарации и военные долги были заморожены, а мир тонул в пучине Великой депрессии, писатель Дж. К. Сквайр опубликовал интересный (хотя сейчас почти забытый) сборник “опытов воображаемой истории”. Трое из двенадцати авторов, участвовавших в нем, решили переписать историю так, чтобы избежать Первой мировой. Андре Моруа сделал это, избавившись от Французской революции. Как объясняет его всеведущий “Архангел”, после лишних полутора веков правления Бурбонов во Франции мир выглядит иначе: “Соединенные Штаты не откололись от Англии, но так усилились, что теперь они господствуют над Британской империей… Имперский парламент заседает в Канзас-Сити… Столица Соединенных Штатов Европы… находится в Вене”. “Войны 1914–1918 годов” в этом мире не было^{2283}. Аналогичная фантазия Уинстона Черчилля строится на победе конфедератов при Геттисберге с возникновением в 1905 году Ассоциации англоязычных стран в составе Великобритании, Конфедерации и Северных Соединенных Штатов:

Несколько более реалистичный сценарий Эмиля Людвига предполагал, что, не умри германский император Фридрих III от рака в 1888 году, просидев на троне всего 99 дней, курс германской политики мог бы стать более либеральным. В этом альтернативном мире выживший Фридрих увеличивает значение парламента, заключает англо-германский союз и спокойно умирает 1 августа 1914 года в возрасте 83 лет^{2285}. Развитие событий, которое было хуже реальной истории, предложил только Хилэр Беллок. Как и Моруа, он отменил Французскую революцию, однако, по его версии, это ускорило упадок французского могущества и позволило Священной Римской империи превратиться в европейскую федерацию, “простирающуюся от Балтики до Сицилии и от Кенигсберга до Остенде”. В результате, когда в 1914 году начинается война с этой Большой Германией, Великобритания проигрывает, превращаясь в “одну из провинций Европейского сообщества”^{2286}.

Помимо общей озабоченности идеей объединения Европы, которое, как мы видели, в самом деле было одной из целей Германии в 1914 году, в этом сборнике поражает, что большинство авторов искали возможную поворотную точку европейской истории в относительно далеком прошлом. Однако сейчас, через восемьдесят лет после перемирия 1918 года, возникает впечатление, что возвращаться так далеко назад не имеет смысла. Что, если бы Германия избрала менее рискованную стратегию обороны и стала тратить больше на оборону мирного времени, вместо того чтобы делать однозначную ставку на план Шлиффена? И что, если бы Англия не вступила в войну в 1914 году?

Если бы Первая мировая не состоялась, худшим последствием этого стало бы нечто вроде холодной войны, в ходе которой пять великих держав продолжали бы поддерживать крупные военные структуры, но не в ущерб экономическому росту. А если бы война все же состоялась, но без Англии и Америки, победившая Германия могла бы создать некий аналог Европейского союза на восемь десятилетий раньше.

Не будь Британских экспедиционных сил, Германия, несомненно, выиграла бы войну. Даже если немцев остановили бы на Марне, в отсутствие многочисленных британских подкреплений они, безусловно, смогли бы одолеть французскую армию. И даже если бы БЭС прибыли, но — в связи с политическим кризисом в Лондоне — неделей позже или в другое место, у Мольтке все равно был бы шанс повторить триумф своего предшественника. Вдобавок в любом случае у него было бы меньше причин отступать к Эне. Что бы это значило? Разумеется, требования вмешательства с целью обуздать германские амбиции не прекратились бы — особенно при Бонаре Лоу на посту премьер-министра. Однако речь бы шла о совсем другом вмешательстве. Отправку экспедиционных сил поражение Франции сделало бы невозможной — она, скорее всего, привела бы только к катастрофе в стиле Дюнкерка. Старые планы высадки на германском побережье так же отправились бы в мусорную корзину, как и в реальности. Возможно, все равно была бы предпринята попытка провести в том или ином варианте Дарданелльскую операцию, чтобы с толком использовать армию (особенно если бы Черчилль остался в Адмиралтействе, что почти наверняка бы и произошло). Однако за вычетом этой авантюры — которая, разумеется, могла бы пройти лучше, если бы в ней можно было полностью задействовать БЭС, — Великобритании пришлось бы ограничиться ведением той морской войны с Германией, за которую всегда выступал Фишер: задерживать германские торговые суда, охотиться на торгующих с врагом нейтралов и конфисковывать германские заграничные активы.

Эта двойственная стратегия, безусловно, беспокоила бы Берлин. Но войну с ее помощью Англия не выиграла бы. В конце концов, несмотря на все надежды сторонников блокады, она не заставила Германию покориться. Разгром Турции также не смог бы всерьез ослабить позиции победившей на Западе Германии, хотя, разумеется, сыграл бы на руку русским, воплотив в жизнь их исторические мечты о Константинополе. Без войны на истощение на Западном фронте британскую мощь — военную, экономическую и финансовую — не удалось бы задействовать в достаточной степени, чтобы это обеспечило победу над Германией. Намного вероятнее был бы дипломатический компромисс (того типа, за который выступал лорд Лансдаун), по условиям которого Англия прекратила бы военные действия в обмен на германские гарантии целостности и нейтралитета Бельгии. В конце концов, именно это с самого начала и было целью Бетмана. Если бы Франция была разбита, а Германия предлагала бы восстановить в Бельгии status quo ante, трудно придумать, чем британское правительство стало бы оправдывать продолжение морской войны и — возможно — бесконечной войны на Ближнем Востоке. Во имя чего Англия должна была бы воевать? Еще можно представить себе озлобленных либералов, продолжающих призывать к войне против германской “военной касты”, хотя этот аргумент не производил большого впечатления на Хейга и вряд ли сохранил бы убедительность, если бы Бетман — как было весьма вероятно — продолжил политику сотрудничества с социал-демократами, начавшуюся в 1913 году с налогового законодательства и гарантировавшую положительный исход голосования по военным кредитам^{2287}. Но сражаться за сохранение российского контроля над Польшей? За передачу Константинополя царю? Хотя Грей временами, как казалось, был готов воевать и за это, ему наверняка пришлось бы уступить таким людям, как Уильям Робертсон, в августе 1916 года по-прежнему выступавший за сохранение “сильной… тевтонской… центральноевропейской державы” как противовеса для России^{2288}. Выдвигавшуюся Германией идею Центральноевропейского таможенного союза также было бы сложно отвергнуть.

Если бы Англия осталась в стороне — пусть и на несколько недель, — континентальная Европа превратилась бы во что-то похожее на Европейский союз, каким мы его знаем, но без вызванного участием в двух мировых войнах ослабления британской мощи. Возможно, России также удалось бы избежать ужасов Гражданской войны и большевизма. Хотя ее все равно ждали бы серьезные волнения в городах и в сельской местности, полноценная конституционная монархия (после, по-видимому, неминуемого отречения Николая II) или парламентская республика имели бы больше шансов на успех, если бы война была короче. И явно дело обошлось бы без широкомасштабного пришествия американской финансовой и военной мощи в Европу, ознаменовавшего собой конец британского финансового преобладания в мире. Конечно, в 1920-х годах в Европе все равно мог появиться фашизм, но радикальные националисты нашли бы свою аудиторию скорее во Франции, чем в Германии. Ничего удивительного в этом не было бы: французские правые были намного больше известны своим антисемитизмом, чем германские, до 1914 года — примером чему дело Дрейфуса. Кроме того, возможно, что без вызванных мировой войной экономических затруднений инфляции и дефляции начала 1920-х и начала 1930-х годов были бы не такими тяжелыми.

После победы кайзера Адольф Гитлер мог бы до конца своих дней вспоминать о войне, зарабатывая на жизнь рисованием открыток, и наслаждаться господством Германии в Центральной Европе. А Ленину оставалось бы только сидеть в Цюрихе, кропать свою бесконечную писанину и тщетно ждать краха капитализма. В конце концов, именно германская армия дала Гитлеру не только его драгоценный “фронтовой опыт”, но и путевку в политику сразу после войны. И именно германская армия обеспечила возвращение Ленина в Петроград в 1917 году, чтобы подорвать российские военные усилия. Именно война позволила этим двоим прийти к власти и создать свои варварские и деспотические режимы, устроившие еще больше массовых убийств. Оба они видели в ней подтверждение своих — противоречащих друг другу, но одновременно и взаимодополняющих — теорий, согласно одной из которых евреи хотят уничтожить арийскую расу, а согласно другой — капитализм должен уничтожить сам себя.

Подводя итоги, историк должен спросить себя, была бы победа немцев на континенте так вредна для британских интересов, как утверждали Грей и прочие германофобы — и как впоследствии было принято думать в исторической науке. Я бы дал на этот вопрос отрицательный ответ. Айра Кроу в свое время вопрошал: “Если начнется война и Англия останется в стороне… Германия и Австрия победят, сокрушат Францию и унизят Россию, в каком положении окажется одинокая Англия?”^{2289} Ответ историка: в лучшем, чем истощенная войной Англия в 1919 году.

Иммануель Гайсс недавно писал:

Хотя эти рассуждения отдают неосознанной гордыней, характерной для периода после объединения Германии, в одном Гайсс абсолютно прав: было бы намного лучше, если бы Германия добилась преобладания на континенте без двух мировых войн. Вина в том, что этого не произошло, лежит не только на Германии. Да, именно Германия навязала в 1914 году континентальную войну не желавшей воевать Франции (и не сказать чтобы совсем не желавшей воевать России). Но именно британское правительство в конечном итоге решило превратить эту континентальную войну в мировую, которая продлилась вдвое дольше, чем “первая попытка Германии создать Евросоюз” должна была бы продлиться, пройди она, как было запланировано, — и унесла намного больше жизней. Вдобавок, дав бой Германии в 1914 году, Асквит, Грей и их единомышленники поспособствовали тому, что, когда Германия все же добилась преобладания на континенте, Британия перестала быть достаточно сильной, чтобы служить ей противовесом.

Поэтому название этой книги можно считать одновременно и откровенной аллюзией к фразе, дважды употребленной Уилфредом Оуэном, и отзвуком сдержанного высказывания обычного рядового солдата из окопа. Первая мировая война была как несчастьем, в том смысле, который имел в виду поэт, так и несчастным случаем. Она была хуже чем трагедией — ведь трагедия, как учит нас театр, это нечто неизбежное и неотвратимое. Она была просто-напросто величайшей ошибкой в истории Нового времени.