Scott Lenga and Harry Lenga

THE WATCHMAKERS

Copyright © 2021, 2022 Scott Lenga

© Давыдов Е., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

К какому времени относятся мои первые детские воспоминания? Возможно, я смотрел похороны президента Джона Кеннеди по черно-белому телевизору в ноябре 1963 года, за два месяца до своего третьего дня рождения. Сын президента Джон[1] был примерно того же возраста, что и я, и мои родственники оживленно обсуждали участие Кеннеди-младшего в траурной процессии и то, как он у гроба отдал последние почести телу отца.

Но я уверен, что еще до убийства Кеннеди я осознавал, что мой отец, Гарри Ленга, происходит из маленького городка Кожниц, и знал, что его мать умерла при очередных родах, когда ему было примерно четыре года. Это событие знаменовало собой окончание его детства и неожиданным образом отразилось в моем.

В пять лет я не понимал, что такое концентрационный лагерь, но знал, что у отца на запястье синяя татуировка с цифрами, которую сделали в месте, именуемом Аушвиц.

Иногда я разглядывал ее, когда отец сидел на рабочей скамейке и чинил часы или что‐то другое или тянулся за стаканом с газировкой жарким летним днем. Татуировка казалась мне странной и притягивала взгляд, как родинка или шрам.

Многие выжившие в Шоа (так на иврите именуют Холокост) не в силах говорить о том, что случилось с ними во время Второй мировой войны. Но мой отец был совсем не таким. Около 1960 года, через одиннадцать лет после переезда в Соединенные Штаты, у него начались ночные кошмары. Во сне он плакал и звал на помощь, и мать трясла его, чтобы разбудить. «Гарри, ты в Америке! – говорила она ему. – Ты в постели! Ты свободный человек!» Однажды отец встретил еще одного пережившего Шоа, и они поделились друг с другом воспоминаниями военных лет. В следующую ночь кошмаров не было. С тех пор он не переставая рассказывал нам истории из своей жизни – за обеденным столом или во время прогулок по пригороду Сент-Луиса в штате Миссури, где мы тогда жили.

Слушая его, я понял: не стоит жаловаться папе на неудобные туфли, сдавливающий горло галстук и прочие «трудности» школьной жизни, которые не шли ни в какое сравнение с тем, что довелось испытать ему. Даже преуменьшая мои беды («И это проблемы?!» – говаривал он), отец видел в самой их незначительности предмет для гордости: мы не бедствовали, нас не преследовали. Я рос в Америке. По его мнению, это означало, что передо мной открыты все пути.

В юности я продолжал слушать отцовские истории с должным уважением, находил их интересными, но Шоа и еврейская идентичность мало занимали меня. Я изо всех сил старался быть обычным американским парнем.

Но ближе к тридцати я стал проявлять внимание к прошлому семьи и начал учиться ценить тот факт, что я – сын выжившего в Катастрофе.

С годами мне стало ясно, насколько необычной и важной является история моего отца в контексте существующей литературы о Холокосте и более общих исторических исследований. Из 3,4 миллиона евреев довоенной Польши выжило около 320 000. Это был жалкий остаток живой еврейской культуры, складывавшейся в этих краях более тысячи лет. В немецкой оккупационной зоне в Польше выживших было лишь 40–50 тысяч из тех 320 000 переживших войну польских евреев. Мой отец и его братья принадлежат к этой маленькой группе. Их умение чинить часы придало им ценность на «черном рынке труда». Прежде всего благодаря этому они спаслись от смерти. В отличие от подавляющего большинства заключенных, им представился шанс побороться за выживание. Более того, они делали все, чтобы оставаться вместе, несмотря на риск сгинуть втроем.

С 1989 по 1993 год, когда отцу было уже за семьдесят, я записал тридцать семь часов интервью с ним. Это были рассказы, которые я слушал всю свою жизнь, и я постарался соединить их друг с другом так, чтобы получилось связное, стройное повествование. Отец говорил всем, что мы пишем книгу. Я не был так уверен в этом. А потом он заболел, и в 2000 году его не стало.

Последующие пятнадцать лет я рассказывал моим детям истории о Цади, прадедушке, которого они никогда не знали. Моей дочери Орли было примерно десять, когда она клятвенно заверила меня (с некоторой угрозой), что, если я не возьмусь писать книгу, она сама сделает это. Перешагнув пятидесятилетний рубеж, я, подстегиваемый бегом времени и напоминаниями Орли, наконец приступил к осуществлению этого проекта.

Книга написана от первого лица[2], от лица моего отца, в разговорной манере. Это голос папы, рассказывающего сыну о своей необычной жизни. Если бы я стал пересказывать отцовские истории, пропуская их через собственное восприятие, они бы частично утратили свой колорит, связанный со страстным желанием рассказчика выжить. Глубокий смысл простой и безыскусной речи отца мог бы быть утрачен.

Процесс «перевода» языка интервью (английский с элементами идиша) и публикации этой книги от первого лица повлек за собой необходимость получения издательской лицензии, какой обычно пользуются литературные сотрудники. К сожалению, мой отец не смог утвердить окончательный текст, но все истории подлинные до последней буквы. Я приложил немало усилий, чтобы правдиво передать его рассказ о том, как он рос в семье часовщиковхасидов в 1920‐е и 1930‐е годы, и о том, как он и его братья старались спастись в бурные годы оккупации немцами Польши и Австрии (1939–1945).

Каждый уцелевший в Шоа задает себе вопрос: «Почему выжил именно я?» Отец не мог ответить на этот вопрос, но он очень ясно показал, как принимаемые им решения порой помогали ему протянуть еще один день. По его мнению, в те страшные годы умение эмоционально и духовно противостоять испытаниям оказалось ничуть не менее полезным, чем умение чинить часы. Он полагал, что надежда и оптимизм просто необходимы:

Для меня остается абсолютной загадкой, как ему удалось реализовать эту идею в самых крайних обстоятельствах. Во время войны крик отчаявшихся наталкивался обычно на жестокое молчание – Бога и других людей. Когда я рос в Америке, отец казался обычным человеком и вовсе не излучал надежду и оптимизм.

Эта книга рассказывает о повседневной жизни в страшный период, когда мрак сгущался все больше. Она о том, как обычный мальчишка мобилизовал инстинкт самосохранения и отыскал в себе скрытые ресурсы, которые помогли ему пройти через все испытания.

Эта книга написана на основе расшифровок многочисленных интервью Гарри (Хиля) Ленги. Он рассказывал о себе своему сыну Скотту, справедливо именующему себя не автором, а соавтором. Скотт подчеркивает, что стремился к тому, чтобы с этих страниц слышался живой голос отца, поэтому постарался, насколько это возможно, сохранить авторский текст. Английский язык для Гарри не был родным, так что неудивительно, что повествование зачастую весьма лапидарно, грамматические конструкции, как правило, просты, нередко повторяются одни и те же стандартные обороты. Это нисколько не умаляет несомненных достоинств книги, а скорее является отличительной особенностью ее стиля. Это своеобразие мы постарались сохранить и в переводе, впрочем, не в ущерб стилистике русского языка.

Текст изобилует относящимися к еврейской жизни реалиями, как историческими, так и культурноэтнографическими. Они требуют пояснения, и этой цели служат приведенный в приложении словарь, многочисленные сноски и ремарки соавтора в тексте книги, а также примечания соавтора и переводчика. Оригинальное издание имеет своей аудиторией носителей английского языка, поэтому перевод требует определенной «русификации» текста, однако подходить к решению этой задачи следует с осторожностью. Приведем пример. Говоря о еврейской Пасхе, автор использует английское слово Passover. Мы переводим его как «Пейсах». Возможно, это слово многим нашим читателям более привычно в форме «Песах». Однако здесь следует учитывать, что Гарри вырос в Польше и, соответственно, выговаривал ивритские слова с ашкеназским произношением (терминология, связанная с еврейской религией, в идише – почти исключительно ивритского происхождения). То есть для Гарри, его родных, друзей, земляков этот праздник, несомненно, был «Пейсахом». Учитывая это обстоятельство, мы при транслитерации (обычно вслед за автором и его сыном) старались придерживаться ашкеназского произношения. Возможно, читателю будет резать ухо восточноевропейское «Йисроэл» вместо более привычного многим «Исраэль» или русифицированного «Израиль». Однако соавтор книги в числе прочего стремится погрузить читателя в польскую еврейскую среду 1920–1940‐х годов, и живые звуки еврейской речи играют в решении этой задачи не последнюю роль.

Евгений Давыдов,

Москва, ноябрь 2022 г.

Довоенная Польша

Creative Commons

Здесь, в Америке, даже мой брат называет меня Гарри. Я взял себе это имя в честь американского президента Гарри Трумэна, когда мой корабль прибыл в порт Нового Орлеана в 1949 году. Это была идентичность, понятная американцам. Началась новая жизнь. Мне было тридцать, Вторая мировая война закончилась несколько лет назад. Мира моего детства – еврейского мира Польши – больше не существовало. Я ощущал его как фантомную конечность.

При рождении меня назвали Йехиэл Бенцион, сокращенно – Хиль. Я появился на свет в маленьком городке в польском захолустье примерно в 80 километрах к юго-востоку от Варшавы. Евреи именовали его Кожниц. Все польские города имели на идише свои названия.

В те времена, в 1919 году, население этого местечка в целом составляло чуть менее семи тысяч, из них евреев было более половины.

Мой отец, Михоэл Ленга, был часовых дел мастером из Варшавы. В молодости он переехал в этот городок, поскольку был преданным последователем кожницкого хасидизма. Он рассказывал мне, что его прапрапрабабка была помолвлена с великим хасидским ребе, известным как Кожницкий Магид (1733–1814)[4]. Для молодого человека, недавно живущего в городе и подумывающего о женитьбе, даже такая эфемерная фамильная связь с великим Магидом кое-что значила, поскольку увеличивала шансы на удачный брак. Моя мать происходила из хорошо известной в Кожнице хасидской семьи. Ее имя при рождении было Малке-Рейле Вильденберг. В семье рассказывали, что прапрадед моей матери, Лейзер Йицхак Вильденберг, чуть не стал вторым ребе герерского хасидизма[5].

Что ж, для меня все это не играет прежней роли. Хотя в детстве я был действительно религиозным и понимал, что подобный йихус[6] (знатность происхождения) придавал семье статус в еврейской общине города. Тогда я считал, что хасидский ребе был вторым после Бога. А сейчас полагаю, что ребе мог бы быть и более образованным, и вообще простой человек порой оказывается ближе к Богу, чем раввин[7].

Мои родители поженились в 1910 году и потратили приданое матери на то, чтобы открыть в Кожнице ювелирную лавку и снять квартиру над ней. В 1913 году родился старший из моих братьев. Его назвали Йицхак, сокращенно – Ицеле.

Когда через год после этого разразилась Первая мировая война, население Кожница охватил страх. Все ждали, что германская армия, наступая в Польше против русских, разрушит город. Мои родители бежали в Радом, располагавшийся примерно в сорока километрах к юго-востоку. Перед отъездом отец для лучшей сохранности спрятал товар из лавки и мебель из квартиры в подвале у соседа.

Немецкая армия действительно заняла Кожниц, но германцы не разрушили и даже не разграбили его – опасности для евреев и других местных жителей не было никакой. Когда мои родители через несколько недель услышали эти добрые вести, они с ребенком вернулись в город и узнали, что все их имущество, даже мебель, похищено местными ворами. В дополнение к этому несчастью им пришлось съехать с квартиры, потому что владелец хотел поселить в ней свою дочь, выходившую замуж. Однако он согласился, чтобы мои родители жили в маленькой комнате на задах лавки до конца войны.

В комнате была печка, топившаяся углем или дровами, умывальник и три кровати. Воды не было, что неудивительно: в те времена в маленьких польских городках наподобие Кожница водопровод отсутствовал. Зато были вассертрейгеры – водоносы, таскавшие на плечах коромысла с двумя ведрами. Мы платили им три или четыре гроша (монета в 0,01 злотого) за два ведра колодезной воды.

В 1922 году родился мой младший брат Мойшеле. Мы все еще жили в задней комнате при лавке: потеря имущества (то была единственная в городе кража со взломом в годы войны!) привела нашу семью на грань бедности, выбраться из которой было уже не суждено. Впрочем, возможно, все обернулось бы иначе, если бы не смерть матери.

Зимой 1924 года мать готовилась родить еще одного ребенка. Когда в четверг днем у нее начались родовые схватки, она, как обычно, отправилась рожать домой к бабише Фейге. Они позвали акушерку и оставили нас, пятерых детей, у дяди Фишеля.

Четверг прошел. Затем пятница, суббота и воскресенье – ребенок не появлялся. Доктора не было, а акушерка, вероятно, не знала, что делать.

Я никогда не забуду субботний вечер, когда мать позвала нас повидаться с нею. Мойшеле, нашу старшую сестру Ханале и меня приодели, хотя мама была в исподнем. Она лежала в кровати. Взяв на руки Мойшеле, которому было два годика, она заметила, что я ревную, и сказала: «Хильчу, иди и ты сюда». Она поделилась со мной своим супом. А потом положила себе на живот кусок пирога и спросила меня, могу ли я сделать так, чтобы он исчез. Когда она отвернулась, я схватил кусок, и потом она сделала вид, что удивлена, что он действительно пропал.

Я обнял ее, прижался и заплакал. Мне было всего четыре года, а Ханале – шесть, но я понимал, что что‐то не так. Мать поцеловала нас, и слезы потекли у нее из глаз. А потом отец снова отвел нас в дом дяди Фишеля.

Только став старше, мы узнали детали того, что случилось. Бабушка посоветовала родителям ехать в Радом и найти доктора по именно Пешка, акушера-гинеколога, умеющего делать кесарево сечение. В Радом можно было добраться только на автобусе, а ходил он раз в день. Такси в те годы не было. Отец предложил матери поехать, но она отказалась. Схватки продолжались уже семьдесят два часа и совершенно измотали ее. Они подождали еще день, и утром в понедельник мать сказала: «Я больше не могу этого выносить. Делай что угодно! Постарайся вынуть ребенка! Постарайся вытащить его!»

Тогда отец решил позвать единственного доктора в городке. Это был новый врач, молодой человек, только что окончивший медицинскую школу, – другого здесь попросту не было. Он сказал, что у младенца большая голова и она не может пройти через родовые каналы. Он не понимал, что у ребенка неправильное предлежание, и решил, что следует пожертвовать младенцем ради спасения жизни матери. Он достал инструменты, проколол ребенку спину и легкие, перевернул его и достал наружу – мертвым.

Но это не спасло мою мать. Она позвала отца: «Михоэл, я умираю! Мне ужасно больно!» Ей не давали успокоительных или обезболивающих средств. Ничего не было! Она была в полном сознании, все видела и понимала. Вскоре ее не стало. Отец и два моих старших брата, Ицеле и Мейлех, все это время были рядом: в доме бабише была всего одна комната.

Тем же вечером, когда мы с Ханале и Мойшеле лежали вместе в одной постели у дяди Фишеля, пришел отец. На глазах его были слезы, он бил себя кулаками по голове. Я помню эту сцену, будто она произошла сегодня. Он сказал: «Дети, у вас больше нет матери. Ваша мать умерла. Она умерла».

Мне было тяжело смириться с тем, что ее на самом деле уже нет в живых. Я не видел ее мертвой. Она была жива совсем недавно, прошлым вечером, и даже взяла меня к себе в кровать. Во вторник были похороны[8]. Мойшеле, Ханале и я остались дома. Детей не берут на кладбище, пока им не исполнится девять-десять лет. Двое моих старших братьев присутствовали на церемонии.

Следующее, что я помню, это сидение шив’а – так называется традиционный семидневный траур, проводившийся в доме бабушки, где мы все должны были спать. Отец давал нам леденцы, чтобы мы вели себя прилично, когда родные и близкие приходили помолиться и поддержать семью. Взрослые не разговаривали со мной, но все, кто приходил, плакали. Я слушал их беседы, но все никак не мог взять в толк, что происходит на самом деле.

Когда шив’а закончилась, родственники перестали заходить к нам. Позже мне говорили, что бабушка обвиняла отца в смерти матери. Она считала, что он пожалел денег на то, чтобы повезти ее в Радом на автобусе.

Отец не может нести всю ответственность за ее смерть. Он не знал, что матери требовалось сделать кесарево сечение, а она отказывалась ехать в Радом. Родители думали, что время еще есть. Если бы он понимал, что ее жизни грозит опасность, то, конечно же, поехал бы в Радом.

Мать умерла 16-го швата по еврейскому календарю. Это был конец января. Через месяц, на Пурим, отец послал Ицеле и Мейлеха с печеньями для шалахмонес – традиционных пуримских подарков-угощений в дом бабушки, где все еще оставались мы с Мойшеле. «А гутен Пурим[9],– сказала она. – Отнесите это печенье матери на кладбище. Я не хочу от него ничего». Так и вернулись мои братья к папе с печеньями и посланием от бабушки.

Отец был в ярости. Непростительно говорить такое детям! После этого Мойшеле и я вернулись домой. Мои папа и бабушка больше не разговаривали и даже не виделись. Никогда. Мои дяди и тетки прервали любые контакты с отцом. Они горячо ненавидели друг друга. Отец чувствовал себя всеми брошенным. Это было ужасно! В Кожнице у него не было близких, кроме родственников с материнской стороны.

Став взрослее, я обнаружил, что мои старшие братья тоже обвиняли отца в смерти матери. Они полагали, что тот должен был любой ценой отвезти ее в Радом, потому что из-за болей она была не в состоянии самостоятельно принимать решения. Конечно, просто задним числом рассуждать о том, что следовало бы сделать.

Трагедия коснулась всех сторон жизни нашей семьи и преследовала меня и много позже. Я мало что помню с тех времен, когда она была жива, но в моей памяти запечатлелось, как однажды к Пейсаху мы должны были одеться в новое. Мне было года три, мама купила мне матросский костюмчик с большим воротником, галстуком и бескозыркой с лентами. Это было прекрасно! Я был по-настоящему счастлив.

Мой отец остался с пятью детьми младше одиннадцати лет, без всякой сторонней помощи. Днем он был занят в лавке, а по вечерам готовил и присматривал за Мойшеле.

Пейсах наступил через тридцать дней после Пурима, и отец делал все, чтобы подготовиться к празднику самостоятельно[10]. На седере за столом были лишь он и мы, дети, – впервые без мамы. На следующий день отец вернулся из шул (синагоги) усталым. Был прекрасный день, мы втроем играли на улице. Он попросил нас с сестрой присмотреть за Мойшеле и пошел вздремнуть. Подгузник Мойшеле наполнился, но Ханеле и я не знали, что делать. Чего можно ожидать от шестилетней девочки и четырехлетнего мальчика?

Мимо проходила соседка, она увидела, что происходит, накормила малыша и поменяла грязный подгузник. А затем пошла к бабушке и рассказала об этом.

Явилась бабише и застала нас во дворе. «Я забираю маленького, теперь он будет жить со мной», – заявила она. У моей сестры хватило сехеля (ума) сказать: «Зачем ты это делаешь? Папа, собираясь поспать, велел нам присмотреть за ребенком. Он проснется и обнаружит, что Мойшеле нет. Я пойду скажу ему». Бабушка ответила: «Не буди его. Не говори ему ничего». Она схватила малыша и ушла. Мы знали, что отец и бабише не любят друг друга. Но для меня и моей сестры она оставалась нашей бабушкой, частью нашей семьи. Отец не велел нам ходить к ней, но мы все‐таки иногда заглядывали к ней без его ведома.

Когда отец проснулся, мы рассказали ему, что произошло. Он принялся кричать, изливая на нас всю боль своего разбитого сердца. А потом послал нас забрать брата. «Бабише, верни нам малыша, отец нас убьет», – просили мы ее. На что она отвечала: «Он не убьет вас. Он будет счастлив, что кто‐то присматривает за маленьким. Ребенку лучше остаться со мной, и точка. Скажите ему, чтобы больше вас не присылал. Если захочет прийти сам, то получит, что ему причитается. Нечего ложиться спать, оставляя детей присматривать за маленьким». Мы передали отцу бабушкины слова, и на этом все закончилось. Мойшеле остался с ней.

То, что брата забрали, не казалось мне таким уж плохим вариантом. И сестра была со мной согласна. Мы понимали, что еще слишком малы и мальчик получит лучший уход у бабушки и тети Перлы, которая была еще не замужем и жила с матерью. До этого мы с сестрой должны были ухаживать за малышом целый день, пока отец был занят в лавке.

Позже, когда Мойшеле научился чуть лучше ходить и говорить, бабише посылала его каждое утро к нашему дому с льняным мешком на шее – за булочками. Он объявлял: «Я пришел сюда за булочками. Вы должны дать мне булочек». Отец клал булочки в мешок, и Мойшеле убегал на улицу, где его ждала бабушка. Так у него появилась хоть какая‐то возможность повидаться с семьей.

Через несколько месяцев, летом 1924 года, друзья отца уговорили его послать Мейлеха и Ицеле учиться в йешиву[11], расположенную в городе Шедлиц. Они сказали, что одинокому мужчине слишком тяжело ухаживать за таким количеством детей. А школа – это ненадолго, всего лишь на время. В нашем доме все было так – «всего лишь на время».

Ицеле было одиннадцать лет, он ходил в третий класс в государственной школе. Мейлех в свои девять был второклассником. Большинство религиозных людей, особенно хасиды, предпочитали не отдавать своих детей в гойские (нееврейские) школы. Мой отец считал, что в дополнение к еврейскому образованию хорошо было бы иметь и светское. А теперь мои братья должны были поехать в далекий город и получать только строго религиозное образование в известной йешиве. Они плакали.

Они жили в йешиве, как в приюте, и бесплатно питались за счет благотворителей. Спали в бейс-медрише – комнате для занятий. Так жили все бедные йешиботники. Спустя некоторое время все меньше семей стали жертвовать еду, и братьям приходилось добывать пропитание самим, хотя денег у них не было.

Ицеле и Мейлех приезжали домой на большие осенние праздники – Рош а-Шана, Йом-Киппур и Суккес – и иногда весной – на Пейсах. Вот и все, всего дважды в год. Я со слезами на глазах слушал рассказы о тяготах жизни в йешиве.

В три года, когда моя мать еще была жива, я начал ходить в хедер изучать иврит и Тору. Слово «хедер» в дословном переводе означает «комната». Это было в точности так: занятия проходили в большой кухне-столовой в квартире учителя. Во время занятий его жена присматривала за малышами, ползавшими по полу, а их младенец спал в колыбельке.

Когда отец впервые повел меня на эти уроки, я перепугался до смерти. Старшие братья рассказывали мне, как учителя принуждают учиться и бьют учеников за любой проступок. Отец никогда не спрашивал, не страшно ли мне, а я боялся пожаловаться ему. Такие вещи было не принято обсуждать со взрослыми. Отец был счастлив, что я начинаю учебу. В первый день он раздал конфеты всем детям в классе.

Учитель был строгим. Вскоре я познакомился с его плеткой. У нее деревянная ручка, а полоски кожи были такими длинными, что доставали до ученика, сидевшего за противоположным концом стола. Однако, как правило, наш педагог промахивался. Может быть, это получалось у него непреднамеренно, но я не помню ни одного случая, чтобы он по-настоящему ударил меня или кого‐то еще этой плеткой.

Сперва нам надо было выучить наизусть «Шма»[12], чтобы мы могли молиться. Когда у какой‐нибудь женщины рождался ребенок, приводили наш класс трех-четырехлеток, чтобы мы пропели «Шма» матери и младенцу. Считалось, что это приносит удачу и защищает дом от демонов. Мы любили эту церемонию, так как после нее нам раздавали конфеты.

Также мы учили ивритские буквы и знаки огласовки. У нас в ходу была песня «Ойфн припетчик», в которой поется об изучении алеф-бейса. Переводится она так:

В очаге горит огонь,В комнате тепло.Ребе учит маленьких детейАлеф-бейсу.«Смотрите, детки, запоминайте, мои дорогие.Повторим выученное здесь,Повторим снова и снова:«Комец[13], алеф – о!»Учитесь, не бойтесь.Начинать всегда трудно.Счастлив лишь тот, кто учил Тору.Что еще нужно человеку?Когда вы вырастете, дети,Вы сами поймете,Сколько слез в этих буквах,Сколько рыданий.Когда вы в изгнании,Когда вы в беде,Черпайте силы из этих букв.Посмотрите на них!

Если шел дождь или было холодно, некоторые родители приводили детей попозже или разрешали им остаться дома. Матери заботились о своих малышах, ласкали, утешали. После маминой смерти я лишился этого тепла и считал других детей избалованными.

В пять лет мы могли читать на иврите и перешли в следующий класс с другим раввином. Мне он нравился. Он учил нас читать и комментировать Хумаш, Пятикнижие Моисеево. Мне особенно нравилась его жена, ребецен. Она отдавала мне еду, оставленную другими учениками. Поначалу я отказывался, но она была очень деликатна и не делала этого на глазах у других. Она относилась ко мне с рахмунес (сочувствием), потому что у меня не было матери.

К этому времени я носил пейсы – пряди на висках, свисавшие ниже щек, – черный длинный хасидский лапсердак и маленькую круглую шляпу. Мне нравилось одеваться как маленький иудей – я постепенно становился меншем (мужчиной). Не всех малышей одевали так. Среди евреев нашего городка были и не хасиды, но все дети ходили в одни и те же хедеры. Даже нерелигиозные родители хотели, чтобы в ранние годы их сыновья получили еврейское образование.

Я был лучшим учеником в классе, и раввин разучил со мной речь в честь богатого мальчика из хедера, чья семья владела конфетной фабрикой. Я отлично справился с задачей, но убежал, едва закончив выступать. Наверное, меня искали и ожидали, что я останусь на торжественный обед. Ой, как я злился на себя! Они накрыли отличный стол, и я должен был бы сидеть за ним. Мне было всего пять лет. В любом случае благодаря этой речи я прославился на весь Кожниц. Присутствовавшие на том празднике приглашали меня в свои магазины продекламировать эту речь. Сначала я считал, что мне оказывают честь, но потом стал умнее и начал просить пять грошей за выступление. Так у меня появились деньги на конфеты. Позже я повысил расценки и имел неплохой заработок.

Моему отцу приходилось вести бизнес, быть нам и отцом, и матерью, готовить и вести хозяйство. Это был слишком тяжкий груз. Примерно через год после смерти матери перед Пейсахом 1925 года он внезапно занемог. Болезнь переросла в воспаление легких, и отец начал кашлять кровью.

В тот период с ним жили только Ханале и я. Мейлех и Ицеле были далеко, в йешиве в Шедлице. Мойше все еще был с бабушкой. Мы с сестрой очень испугались, что отец умрет. «Мы станем йусемим (сиротами), у нас почти никого не останется. Что будет с нами? Слава Богу, у нас есть бабушка». В пятилетнем возрасте я уже рассуждал как взрослый.

Нам помогали друзья отца. Они всегда приносили что‐нибудь поесть. Бабушка хотела, чтобы Ханале и я перебрались к ней, но мы отказались. «Ты помнишь, как он переживал, когда ты забрала Мойшеле. Если ты заберешь и нас, он точно умрет, а мы не можем этого допустить». Она поняла нас, но пальцем не пошевелила, чтобы помочь отцу. Они на самом деле были бройгес (непримиримыми врагами).

У нас не было доктора, вернее, не было денег на доктора. У моего отца был добрый друг, Эзра Розен, принимавший в нем участие. Он даже нанял фельдшера, чтобы тот ухаживал за отцом. Фельдшерами называли целителей, к которым в нашем городке обращались с большей частью медицинских проблем. Они не были настоящими врачами, но знали все народные средства[14].

Отец болел несколько недель. Бабушка вновь пришла, чтобы забрать нас, но получила отказ. Переговорщиком выступала Ханале. Она понимала больше, чем я. Слава Богу, отец поправился. Для нас это было чудо. После этого друзья стали регулярно готовить для нас еду, не допуская больше отца до кухни. Моей обязанностью было ежедневно забирать горячую пищу от них. Однажды я уронил горшок и разлил его содержимое. Соседи заметили это и сказали: «Не горюй, иди сюда, мы дадим тебе еще. Не говори отцу, что ты все расплескал».

Жизнь была трудной. Все приятели убеждали отца, что ему следует снова жениться.

Отец женился во второй раз в 1926 году на женщине, которую, как и мою мать, звали Малка. Мне было шесть или семь лет. Я видел ее до того, как они поженились. Отец оставил нас с Ханале в лавке и пошел повидаться с ней в дом одного из соседей. Этот сосед был добрым другом отца, а моя будущая мачеха была близко знакома с Перлой, младшей сестрой моей матери. Маму она тоже знала.

Я был сообразительный маленький мамзеру (озорник). В моей голове быстро созрел план, и я немедленно поделился им с сестрой: «Если я сейчас приду к ним и попрошу у отца денег, чтобы купить хале мит ягдес, он даст мне их, потому что ему будет неловко перед этой женщиной». Хале мит ягдес – это большой треугольный пирог с начинкой из черники. Он был очень вкусным и стоил десять грошей.

Никогда не забуду, как я явился тогда к соседу, жившему через четыре дома от нас. Его жена сказала мне, что отец в комнате наверху. Они с Малкой пили чай. Мой отец представил ее: «Это госпожа Вильчек». Я подошел и поздоровался с ней за руку. Папа велел мне поцеловать ее, и я поцеловал ее руку – он учил нас так делать, когда мы знакомились с родственницами. Малка была очень открытой: спросила, как меня зовут, и рассказала, что ее любимого покойного брата тоже звали Хиль.

Отец спросил: «А ты хочешь, чтобы эта женщина стала твоей матерью?» Я ответил: «Конечно. Это было бы здорово». Затем он поинтересовался, зачем я сюда пришел: «В лавку пришел клиент? Я нужен?» – «Нет. Я просто подумал, что, может быть, ты мог бы дать мне десять грошей на хале мит ягдес». Отступать ему было некуда. «Хорошо, но придется немного подождать». Тут она открыла свой кошелек и дала мне пятьдесят грошей. Для меня это была солидная сумма. Отец велел мне принести назад сдачу. Но она воспротивилась: «Нет-нет, покупай на все деньги».

Мне она понравилась. И это было взаимно. На прощание я вновь поцеловал будущей мачехе руку и побежал рассказывать сестре о своих достижениях.

Позже отец спросил меня, что я думаю. «Татеше, – ответил я, – она будет хорошей мамеше[15]». Сестре все это не нравилось. Она поинтересовалась: «Чему ты так рад? Это не твоя мать!» Я ответил: «Да, это так. Но нам нужна мать, правда? Давай радоваться тому, что отец хочет, чтобы она у нас была».

Когда они поженились, отец велел нам называть его новую супругу «мамеше». Ханале, Мойшеле и я согласились, но двое моих старших братьев не хотели этого делать. Она сказала, что можно говорить «мима» – мачеха. Но им и это не понравилось: они бы называли ее «мима», мы – «мамеше», и получалась бы путаница. Так что они предпочитали обращаться к ней просто по имени.

Отцу было примерно тридцать восемь. Она была на несколько лет моложе его, у нее это тоже был второй брак. Малка была замужем за местным жителем, который заболел и умер. Они были бездетными, и с отцом у них детей тоже не родилось. Это было хорошо. Ему не хотелось заводить еще детей.

Примерно в это время отец заказал сапожнику для меня пару ботинок. Может быть, к их свадьбе. Тогда обувь не покупали в готовом виде в магазине: нужно было идти к сапожнику и делать ее на заказ. Это было дорого, и в бедной семье приобретение ботинок становилось большим событием. Они оказались мне малы, но отец уже заплатил за них, так что пришлось мучиться и носить, пока они не развалились. Но отцу я ничего не сказал об этих неудобствах.

Мы все так и жили в одной комнате на задах лавки. Помещение было разделено дощатыми перегородками, не достававшими до потолка. Кровати взрослых занимали половину комнаты, так что они могли рассчитывать на некоторое уединение. Наши кровати были на другой половине. Предполагалось, что это временное жилище, на период войны, но временное оказалось постоянным.

Мойшеле серьезно заболел через несколько месяцев после свадьбы отца. У него воспалилось горло, образовались нарывы, грозившие летальным исходом[16]. Нужно было ехать в больницу в Радоме. Мои бабушка и мачеха упросили водителя автобуса отвезти их туда немедленно. Малка сохранила хорошие отношения с бабушкой, она продолжала дружить с моей тетей Перлой. В этом смысле ее брак с моим отцом ничего не изменил. Когда Мойшеле выздоровел и они вернулись в Кожниц, мачеха поговорила с бабушкой и теткой и забрала брата к нам.

Ицеле и Мейлех приехали домой на Пейсах после свадьбы отца. Кажется, это был 1928 год. Они учились в йешиве три года и ненавидели ее. Ицеле зубрил и штудировал религиозные тексты: он делал это вынужденно, а не потому, что верил. Во время седера он плакал: «Татеше, хватит! Я туда не вернусь». Но отец и слышать не желал об этом. Он хотел, чтобы его сыновья стали знатоками Торы, талмидей хахомим. Его единственной целью в жизни было воспитать детей в еврейской традиции[17].

Мои старшие братья отправились за помощью к бабушке. Она поддержала их и сказала, что им стоит остаться в Кожнице и учиться какой‐нибудь профессии: «Вы будете зарабатывать собственные деньги, и отец не будет указывать вам, что делать». Она отдала их учиться ремеслу гемашмахера – раскройщика кож для обуви. Когда отец узнал об этом, он от ярости чуть не выпрыгнул из собственной кожи.

Тут вмешалась наша приемная мать: «Михоэл, я не советую тебе посылать их обратно в йешиву. Они не заслуживают жизни попрошаек-прихлебателей при чужом столе. Это не пойдет им на пользу». И они действительно не вернулись в ненавистную школу. Малка была добра и имела рахмунес к нам, детям. Когда братья вернулись оттуда, их одежда и головы кишели вшами. Все было страшно грязным. Она позаботилась о них и привела их вещи в порядок. Мы любили ее за это.

Большинство евреев нашего городка были либо сапожниками, либо раскройщиками кож. Именно это ремесло выбрали мои братья, и, хотя оно считалось более эйделе (благородным), чем сапожное дело, отец это воспринимал как шонда (позор, неудачу). Так или иначе, нужно было зарабатывать злотые. Нам не хватало на еду. Иногда приходилось ждать до четырех дня, пока отец заработает в часовой лавке достаточно денег, чтобы купить одну буханку хлеба – на весь день.

Первые несколько месяцев братья работали бесплатно, поскольку только учились ремеслу. Сообразительный Мейлех быстро стал хорошим раскройщиком. Он научился вырезать детали так, чтобы экономить кожу, и прошивать верхнюю часть ботинок на швейной машинке. Было начало 1930‐х, и в Европе, особенно в Польше, царила ужасная экономическая депрессия. Обувь продавалась в кредит, и хозяин не мог заплатить жалованье, пока заказчик полностью не отдаст долг. Когда наниматель задолжал Мейлеху больше шестисот злотых, тот, наконец, принял разумное решение и бросил эту работу. Хозяин пришел жаловаться отцу, что брат не ходит на работу, но получит отпор. «Убирайся, гонеф (вор)! Лучше заплати ему, не то я подам на тебя в суд!» – ответил отец. Мейлех так никогда и не увидел этих денег. Никто в суд, конечно, не пошел.

Моя приемная мать была доброй, милой, да еще и красивой. Она нашла общий язык со всеми детьми, кроме моей сестры. Ханале не хотела жить с мачехой и всегда искала способ сделать ей назло. Две женщины в доме… Вы знаете, как это бывает. Впрочем, Ханале пришлось приспособиться к имеющимся обстоятельствам.

Все изменилось к худшему, когда заболела мать нашей Малки, жившая в другом городе под названием Цозмер. У нее что‐то случилось с глазами. Она стала видеть хуже и хуже, но не хотела бросать свою лавочку. В первый раз, когда наша приемная мать поехала ей помогать, она пробыла там неделю, пока пожилой женщине не стало лучше. В следующий раз Малка провела там две недели, потом пропадала на месяцы, а однажды уехала на полгода. Каждый раз, когда она возвращалась домой, мать присылала письмо или телеграмму, сообщая, что случилась еще какая‐то беда, хотя это было неправдой. Но мачеха собирала чемодан и мчалась в Цозмер.

Так что у отца опять не оказалось жены, а у нас – матери. Хозяйничать в доме пришлось сестре, однако это бремя было слишком тяжелым для девочки. Она чувствовала себя несчастной, но готовила еду и делала все по дому. Иногда я тоже готовил. И Мойшеле тоже.

Это продолжалось несколько лет. Сначала Малка приезжала домой на праздники, но со временем почти перестала у нас появляться. Думаю, все было бы иначе, будь мы ее родными детьми.

Однажды она взяла меня и Мойшеле с собой в Цозмер. Малка хотела, чтобы вся семья переехала туда. Она сказала отцу, что он не сможет наладить нормальную жизнь в Кожнице. Цозмер был богаче, и население больше. Отец мог бы открыть ювелирную лавку, у него появилась бы возможность хорошо заработать. Мне идея показалась привлекательной, но папа заупрямился. Он испугался, не хотел попасть в зависимость от своей тещи, которая все время его критиковала. Мачеха во время ссор с отцом каждый раз осыпала его упреками, повторяя их за своей матерью. Мы слышали все это.

От такой жизни отец впал в уныние. Он потерял волю, стремление что‐то изменить. Папа всегда был готов выручить любого в городе, но не мог помочь самому себе.

Тогда нам было невдомек, но теперь я понимаю, почему Малка так подолгу отсутствовала. Она была симпатичной молодой женщиной из очень хорошей семьи. У ее матери был дом с лавкой. А у нас она была вынуждена тесниться в одной комнате с мужем и пятью детьми, в голоде и бедности.

В итоге они приняли наилучшее решение из всех возможных на тот момент. Супруги по-прежнему уважали и любили друг друга. И писали письма друг другу каждый день. Каждый день! Однако папа не переезжал в Цозмер, а Малка редко бывала дома.

Я пошел в общественную школу для мальчиков в 1927 году. Занятия шли с восьми утра до часа дня. Потом мы шли в хедер и занимались до восьми вечера. Туда мы ходили круглый год, даже летом, когда в общественной школе были каникулы. В хедере я учил Талмуд с комментариями. Это были трудные тексты. Дома я весь вечер читал заданные главы снова и снова, готовясь к следующему дню. Я уже год отучился в хедере, когда пошел в первый класс школы. Как большинство еврейских детей, я говорил по-польски с акцентом, потому что дома мы общались только на идише. Нормально говорить по-польски я научился только в пятом или шестом классе.

В вестибюле школы висел большой крест, как будто это был вход в церковь. День начинался с переклички. Затем все вставали и произносили католическую молитву по-польски. Школьная администрация и власти требовали, чтобы еврейские дети тоже произносили ее. Родители-иудеи противились этому, и в итоге учителя разрешили нам стоять молча или говорить: «Благословен будь, Боже» – вместо «Благословен будь, Иисус Христос». При этом нам не позволяли носить шляпу или ярмулке, как предписывает еврейский закон. Нужно было вставать во время христианской молитвы и сидеть в классе с непокрытой головой. Такие были правила в школе.

Между уроками были перемены. Гойские дети никогда не играли с нами и никогда не считали нас равными. Евреи собирались в углу и общались только друг с другом. Поляки обзывали нас гадкими словами и при любой возможности лупили нас даже на глазах у учителей. Они не травили какого‐то отдельного еврейского мальчика, а нападали на любого, кто попадался под руку.

Я несколько раз побил польских мальчишек. Не такими уж они были и сильными. Но часто приходилось покорно сносить побои, не пытаясь дать сдачи. Если еврейский мальчик подрался с мальчиком-христианином, учителя всегда вставали на сторону последнего. В школе было неписаное правило: в драке всегда виноват ученик-еврей.

Конечно, некоторые польские дети были не так враждебно настроены, и мы общались с ними, но при этом все равно каждый продолжал принадлежать к своей «группе».

Наши родители ожидали, что мы станем хорошими хасидами. В отличие от других детей мы не играли в спортивные игры. Непозволительно тратить время на то, чтобы гонять мяч, когда положено сидеть за столом и учить Тору. В этом весь смысл! Такова традиция! Я сетовал на нее, видя, как другие дети резвятся, но, разумеется, не жаловался. Если бы я сказал отцу, что хочу пойти на улицу поиграть, он бы решил, что я сошел с ума.

На уроке под названием «гимнастика» мы играли в футбол или гандбол. Польские мальчики шпыняли нас и били мячом. Если учителя видели, что еврейская команда очевидно выигрывает, игра прерывалась.

В классе мы не были обязаны сидеть отдельно от поляков, но обычно евреи по умолчанию размещались на задних рядах. Попадались доброжелательные учителя, но большинство из них все же были антисемитами. Например, если речь шла о каком‐нибудь отрицательном персонаже, его сравнивали с евреем. Преподаватель труда, учивший нас обращаться со столярными инструментами, объяснял классу, что ручка его рубанка – им пользуются для строгания досок – напоминает еврейский нос. Евреи составляли добрых сорок, а то и пятьдесят процентов класса, но мы все равно чувствовали себя изгоями.

Суббота была обычным учебным днем, но еврейские дети не ходили в школу, потому что у нас был шаббос, или шаббат. При этом мы должны были выучить весь субботний материал и ответить по нему в понедельник. Когда мы жаловались, что поставлены в неравные по сравнению с другими учениками условия, нам отвечали: «Ничего не знаем, надо приходить в субботу».

Польский мальчик по имени Каши Сиколовский жил совсем рядом со мной. Он был хорошим товарищем. Его семья держала питейное заведение. Иногда он приходил ко мне домой и мы вместе делали уроки. И он всегда давал мне читать то, что записывал на субботних уроках. Отец угощал его конфетами в благодарность за помощь. Каши делал бы это и без всяких конфет, но его тетрадки нужны были мне каждую неделю, так что вполне справедливо, что он за это что‐то получал.

Когда я был в пятом классе, школа ввела правило, по которому ученики не допускались на занятия в длинных хасидских лапсердаках и с пейсами. Польское правительство пыталось провести эту меру через сейм и узаконить ее. Мой отец отказался следовать школьным предписаниям. Он не верил, что закон будет принят, но заявил: «Даже если это случится, я не позволю тебе одеваться иначе и просто заберу тебя из школы».

Однако я очень хотел окончить общественную школу. Именно там я узнавал все, что мне необходимо было для полноценной жизни в Польше: учился читать и писать по-польски, знакомился с польской литературой, историей, занимался математикой, географией, физикой и химией. Я не желал отгораживаться от окружавшего мира гоев, как это делали очень многие евреи, но стремился выучить польский язык и стать полноценным гражданином. Я срезал пейсы, хотя знал, что из-за этого у меня будут цурес (неприятности). Я спорил с отцом и плакал. Так или иначе, волосы уже были пострижены. К тому же незадолго до этого был принят закон об обязательном семилетнем образовании. Так что отец был вынужден уступить.

При этом я продолжал ходить в школу в длинном черном лапсердаке, хотя мои соученики уже сменили одежду. Были еще два мальчика-хасида, все еще одевавшиеся так же, но к следующему учебному году они ушли из школы. Я остался один. Само собой, христиане сделали из меня посмешище. В конце концов учитель отозвал меня в сторонку и сказал: «Слушай, Ленга, я дам тебе совет для твоей же пользы. Ты один во всей школе ходишь в лапсердаке. Лучше не являйся сюда в таком виде, потому что я не ручаюсь за последствия».

Я решил, что не стоит обсуждать этот вопрос с отцом. Мой брат Ицеле, который теперь именовал себя Айзек, носил в городе обычную короткую куртку, и когда отец узнал об этом от кого‐то из друзей, он выгнал Айзека из дома на семь недель. Я знал, что отец не отступился бы и забрал меня из школы из-за этого лапсердака.

Так что же было делать? Я одолжил куртку у своего лучшего друга, Хамейры Зальцберга, сильного, мускулистого парня. Его семья владела пекарней. Его родственники были религиозны, но они не были хасидами. Он отдал мне старый пиджак, впрочем, не дырявый. Утром я выходил из дома в лапсердаке, по дороге в школу заходил к Хамейре домой и переодевался в куртку. После школы я снова приходил к нему, облачался в свою одежду и отправлялся в хедер.

Я был очень осторожен и старался, чтобы отец ничего не заподозрил, но рано или поздно он бы все узнал. Его друзья видели, как я разгуливаю в короткой курточке даже зимой. Однако отец ничего мне не сказал, а я ничего не сказал ему… Это было своего рода молчаливое джентльменское соглашение.

За воротами школы и за пределами окрестных еврейских кварталов у нас тоже хватало проблем. Иногда, отправляясь в гости к брату нашей настоящей матери, дяде Аарону, я брал с собой Мойшеле. Нам приходилось идти через польские кварталы. Я предпочитал не ходить там в одиночку, потому что местные мальчишки могли поколотить меня.

Однажды, рассуждая сам с собой, я подумал: «Почему я должен бояться ходить там? Да плевать мне на это!» И вот как‐то раз несколько мальчишек подошли ко мне и назвали жидом (что оскорбительно для еврея[18]). Это было обычное дело, но один из них попытался ударить меня. Я схватил камень и метнул в него. Он бросился наутек, но я все равно попал ему прямо в голову. С тех пор ребята меня больше не трогали.

Поляки называли нас христоубийцами. Я знал точно: мы не убивали Христа. Как‐то летом, когда мне было двенадцать, я решил пойти искупаться на речку неподалеку от города. Хамейра и другие мои друзья были заняты, и я решил рискнуть, отправившись в одиночку. Польский крестьянин чуть старше двадцати лет подошел ко мне и замахнулся, чтобы ударить. Я сказал: «Подожди минуту. Почему ты хочешь меня ударить?» Он остановился и ответил: «Не знаю». А дальше состоялся примерно такой диалог:

Заметив, что он задумался над этим вопросом, я удрал.

Я никогда не рассказывал отцу о таких встречах, поскольку, что бы ни случилось, он всегда обвинял нас, своих собственных детей. «Не надо было туда ходить, – говорил он. – Не надо высовываться». Так он мыслил. Его приучили так думать.

Евреям в Польше жилось очень непросто, и приходилось мириться с этим. Ежеминутно тебе напоминали, что ты чужак. Поляки ненавидели нас. Все евреи чувствовали это даже в хорошие времена. Но я никогда не ощущал себя неполноценным. Мне просто было жаль невежественных и темных людей.

Так мы и жили: бок о бок с поляками, но в разных цивилизациях. Но все менялось в базарные дни, когда люди сходились, чтобы что‐то купить или продать. Однажды отец послал меня на рынок купить продукты для семьи. Я увидел, что толпа собралась вокруг парня, который играл в трехкарточный Монте[19]. Я внимательно наблюдал за игрой, пока ставки делали другие. Все проигрывали, но я каждый раз правильно угадывал карту. Значит, я смогу выиграть.

Мне, мальчишке, было невдомек, что игроки – сообщники парня-ведущего. Он не применял мошеннического трюка, когда они делали ставки, чтобы заставить зевак вроде меня присоединиться к игре. Я не смог противостоять искушению. Мне казалось, что я точно знаю, какую карту выбрать. Мой палец указал не на ту карту, и все деньги, выданные мне отцом, были потеряны.

Я был очень расстроен, что не купил еды, и боялся рассказать о произошедшем отцу. Мне казалось, что он здорово поколотит меня. Но он даже не повысил голоса, заметив только, что стоило потерять эти деньги, чтобы навсегда отбить у меня тягу к азартным играм.

Это было удивительно. Вообще, отец был человеком нервического склада. Он был строг и нетерпим. Его раздражала любая мелочь. Он всегда находил причины ругать нас за плохое поведение – чтобы сделать нас меншен, настоящими мужчинами. В детстве мы все боялись его. Если мы что‐то делали не так, он нередко поколачивал нас. Впрочем, отец не всегда был таким: на людях, за пределами семейного круга, он вел себя иначе. Сейчас я лучше понимаю его, чем тогда, в детстве, и рад, что он был строгим, потому что это позволяло ему держать нас в узде.

Отец не был раввином, но он очень хорошо знал Тору, Талмуд и хасидские учения. Он был религиозным и образованным, но отнюдь не являлся примером благочестия. Как ни бедны мы были, он одевался хорошо. Его ботинки всегда были начищены до блеска, а борода подстрижена[20]. Он хорошо говорил по-польски и, чтобы быть в курсе событий, читал газету на идише, издававшуюся в Варшаве. Большинство местных хасидов вели себя по-другому. Его все любили, и друзья частенько заглядывали к нему в лавку на киббиц (приятельскую беседу).

Ни у отца, ни у Малки родных в Кожнице не было, но нашу семью уважали в кругу кожницкого ребе Мейлеха. Отец был его хорошим другом. Иногда, когда они встречались, папа брал меня с собой, и я играл с маленьким сыном ребе. Мне было около двенадцати, а малышу три или четыре года.

Моего отца уважали и во всем еврейском сообществе Кожница. Его избрали членом геминдера (еврейского совета).

В каждом городе еврейское население выбирало совет, отвечавший за работу общинных институтов. Богатые люди жертвовали деньги геминдеру, который помогал бедным, содержал в порядке синагоги, школы, еврейское кладбище, хевру кадишу (похоронную службу[21]) и микве (бассейн для ритуальных омовений). Геминдер также следил, чтобы в городе был шойхет, который резал домашних животных кошерным способом, а также нанимал специального раввина: он давал авторитетные ответы на возникающие в повседневной жизни вопросы по еврейскому закону. Например, если кто‐то зарезал курицу и обнаружил внутри нее вздутие, ее несли к раввину, чтобы тот определил, кошерна ли птица. Такие бытовые проблемы были очень важными, однако подобный раввин не был духовным лидером, в отличие от хасидских ребе. Это было нечто совсем иное.

Кожницкие ребе были цадиким (праведниками). Но и у них случались конфликты, причем нередко[22].

Шаббос был очень важен для нас и строго соблюдался всем сообществом. Вечером в пятницу, за полтора часа до захода солнца, шамес (прислужник в синагоге) ходил от двери к двери и стучал трижды в каждую из них деревянным молотком. Это была старая традиция, восходящая к тем давним временам, когда у евреев не было часов. Все торговцы-иудеи закрывали свои лавки, спешили домой, мылись, шли совершить омовение в микву и одевались для шул, куда отправлялись встретить шаббос. В пятницу вечером в синагогу ходили только мужчины. Наша семья посещала штибл (маленькую синагогу) кожницких хасидов. У каждого ответвления хасидизма были свои штиблы.

После обеда вся наша семья пела змиройс (религиозные песнопения). Это было прекрасно. Мы жили в доме 35 по улице Радомской, прямо на Мистразе, пешеходной улице, по которой горожане прогуливались по вечерам. Они останавливались и слушали наше пение, особенно летом, когда окна были открыты. Благодаря этому отец был хорошо известен в городе.

Кожницкий ребе каждую пятницу, после того как все заканчивали ужин у себя дома, накрывал тиш для хасидов. Отец нередко брал меня с собой: мы сидели и слушали, как ребе толковал Тору и разъяснял хасидское учение.

Моя приемная мать хорошо готовила. Когда она была в городе, то ставила чолент (тушеная фасоль с перловкой) и кугел (сладкая запеканка из лапши) в печь в пекарне Хамейры Зальцберга, чтобы они оставались теплыми до утра: еврейским законом запрещено в шаббос готовить на огне. В детстве в субботу утром после синагоги я забегал к Зальцбергам и приносил домой горшок с едой на обед[23]. Это было так вкусно! Я скучаю по этой еде… даже сейчас.

После субботнего обеда отец расспрашивал каждого из детей, чтобы выяснить, что мы выучили за неделю и как продвигаются наши занятия. Мне это давалось с трудом. Нельзя было возразить: «Не хочу сегодня говорить про учебу». Сказать так было просто невозможно! Раввин в хедере был снисходительнее, чем наш отец.

Затем он садился и изучал Талмуд сам или иногда вместе с нами. Обычно во второй половине дня мы отправлялись в хедер и учились, пока не наступало время идти в шул на минху и маарив, послеобеденную и вечернюю службы.

Все лавки были закрыты в христианский шаббат[24]. Таков был закон. Польша была католической страной, и полиция очень строго следила, чтобы ничего не работало. Однако некоторые евреи, в том числе и мой отец, трудились за закрытыми дверями. Поляки с окрестных хуторов и из близлежащих деревень приходили в город на воскресную утреннюю мессу, а после церкви нередко покупали товары в еврейских лавках или приносили нам часы в ремонт. Надо было только постучать, и мы открывали.

В Польше, особенно в Кожнице, не праздновали бар-мицву, если не было денег. Когда мальчику исполнялось тринадцать лет, он читал на субботней утренней службе в синагоге отрывок из недельной главы и афтару (фрагменты из книги Пророков), а семья устраивала киддиш – закуску, которой предшествовало благословение на вино. Вот и все. Я долго учил речь для бар-мицвы с раввином в хедере, который очень любил меня. Это была отличная речь с толкованиями и цитатами из Талмуда, но мне не пришлось ее произнести, потому что отец не устроил киддиш для общины.

Я был страшно разочарован. Отец знал о том, что я приготовил речь, и это глубоко меня уязвило. Но он ничего не сказал, и я ничего не сказал. Только плакал от огорчения в одиночку.

Не знаю, что случилось. Он любил меня, хорошо ко мне относился. В этом у меня никогда не было ни малейшего сомнения. Может быть, у отца не хватало денег. Ну а может быть, просто было плохо на душе. Наша приемная мать была в отлучке: она нечасто появлялась дома. Я не хотел жаловаться. Отец был единственным, кто у нас остался. Я жалел его, жизнь обошлась с ним довольно жестоко.

Я не рассказывал об этом сестре или Мойшеле и даже старшим братьям. Мне не хотелось, чтобы они питали неприязнь к отцу. Я и сам не желал ненавидеть его. Обиды не было.

Я повторял себе: «Опт нихт цурес», что означает: «Мне не нужны неприятности». Никто не спрашивал о моих чувствах. Так вышло, что уж тут обсуждать.

В четырнадцать лет я закончил и хедер, и общественную школу. Отец хотел, чтобы я продолжил образование в бейс-медрише, где женатые мужчины и подростки постоянно сидели и учили Талмуд. Старшие отвечали на вопросы и давали разъяснения младшим учащимся. Мне там не очень нравилось, и, когда мне исполнилось пятнадцать, я решил, что с меня хватит, и перестал туда ходить. Передо мной встал вопрос выбора профессии.

Отец никогда не уговаривал нас стать часовых дел мастерами и не пытался учить нас своему ремеслу. Если нам хотелось научиться чинить часы, следовало самим проявить инициативу.

Я не хотел быть гемашмахером, как старшие братья. Мне не особенно нравилось это занятие, а отец прямо‐таки ненавидел его. Пусть я не стану знатоком Торы, но по крайней мере и в сапожники не подамся. Итак, я подумал, что если обучусь часовому делу, то когда‐нибудь смогу поехать в Варшаву и постараться устроить свою жизнь самостоятельно.

По вечерам после работы мой старший брат Мейлех подходил к рабочему месту отца и пробовал разобрать часы или ходики. Мы с Мойшеле делали то же самое после школы, и, перестав ходить в бейс-медриш, я взял за правило стоять возле отца и смотреть, как он работает. Если я задавал вопрос, он всегда отвечал. Папа обратил внимание, что я проявляю интерес, и дал мне попробовать починить сломанный будильник.

Я был очень рад, что он не противился моему желанию. Конечно, поначалу у меня ничего не получалось. Я допускал ошибки и сломал несколько деталей. Но он был очень терпелив и снисходителен. Отец не кричал и не бил меня, как бывало, если я вел себя плохо. Он исправлял мои просчеты и показывал, как надо было сделать правильно.

Со временем я начал обретать уверенность в себе. Как только он вставал со своего рабочего табурета, например чтобы отправиться в штибл на послеобеденную службу, я занимал его место и пытался разобрать часы и починить их. Если у меня получалось, отец был очень доволен. В конце концов он стал позволять мне чинить любые часы, которые отдавались в ремонт в нашу лавку. Если я сталкивался с трудностями, то задавал отцу вопросы. Отцу очень нравилось, что я пытаюсь учиться.

Я сидел с отцом в его часовой мастерской. Он давал цдоку (благотворительную помощь) приходившим в лавку. Это было обычным делом. Без этого ты не чувствовал себя меншем. Бедняки приходили за подаянием и получали пять или десять грошей. Также устраивали складчину в пользу кого‐то, у кого случились цурес: человек потерял жену или заболел и нужны были деньги на лекарства или оплату врача. Отец всегда был готов помочь деньгами. По правде сказать, мне это не нравилось. Все 1930‐е годы была экономическая депрессия, и мы жили в ужасной бедности. Не раз он отдавал деньги, которые были нужны нам, чтобы купить буханку хлеба, и приговаривал, что Бог нам поможет.

Худшим днем недели была пятница. Я не любил еврейский обычай, согласно которому с вечера пятницы до вечера субботы нельзя зажигать огонь. Если вы не приготовили еду до шаббоса, вам нечего было есть вечером и всю субботу. Мы покупали халы в пекарне Хамейры. Если его мать за полчаса до захода солнца замечала, что мы за ними не пришли, она посылала их нам домой. Мы ходили в молочную лавку покупать простоквашу – это было дешевле всего. Все, что у нас было на шаббос, – это халы и немного простокваши. У нас даже не было вина, и мы делали киддиш в пятницу вечером на халы[25].

Так случалось раз за разом, но никто за пределами дома не знал об этом. Мы держали это в тайне. Мой отец был слишком горд, чтобы просить подаяния, – Боже упаси! Он никогда не пошел бы на это. Отец ставил кастрюли с водой на плиту, чтобы из окон шел пар и люди думали, что мы готовим еду на шаббос. Изредка, когда мачеха была дома, а у нас не оказывалось денег на еду, она покупала продукты в кредит. Отец выходил из себя. Он предпочел бы голодать, чем влезать в долги. Но мачеха не обращала на это внимания, и за это я любил ее еще больше.

Однажды в пятницу нам улыбнулась удача. Отец отдал монету человеку, попросившему милостыню. Это были последние деньги. Позже, когда оставалось всего несколько минут, чтобы успеть сбегать купить что‐то до наступления шаббоса, какой‐то христианин зашел в лавку и принес часы, которые надо было отремонтировать немедленно. Он не спросил: «Сколько я вам должен?» Вместо этого просто открыл бумажник и дал нам два злотых. Это было необычно. Никто не знал, что это за человек, и больше мы его не видели. Мы подумали, что это пророк Элияху и его послал Бог. Так мы тогда мыслили.

Всю жизнь меня возмущала готовность отца жертвовать деньги другим, несмотря на крайнюю нужду, в которой пребывала его семья. Но эта привитая религией дисциплина и привычка к бедности оказались ценными навыками, так пригодившимися мне во время войны. За свои страдания и готовность помочь ближнему отец получил истинное воздаяние: не те два злотых от странного клиента, а то, что четверо его сыновей выжили в Шоа.

В 1933 году я окончил общественную школу и хедер (в том же году Гитлер пришел к власти в Германии). Со временем, примерно через год, я начал ощущать себя по-новому. Охладел к хасидской жизни, хотя, чтобы сделать приятное отцу, мы с братьями повязывали тфилин (повязка на руку и голову) и молились каждое утро. В нашем доме было принято помолиться перед едой. Вместе с Хамейрой Зальцбергом я начал посещать собрания «Ноар а-Циони». Это была молодежная секция Всемирной сионистской организации[26], основанной Теодором Герцлем. Ее участники не были религиозными, но с удовольствием принимали в свои ряды религиозную молодежь. Мы были образованными и дисциплинированными юношами и девушками, четко ориентированными на еврейские ценности.

Отцу не нравилось, что я вступил в ряды «генеральных сионистов», но он не слишком этому противился. Мы все чувствовали, что с появлением Гитлера антисемитизм расцвел и в Польше. Примерно в 1936 году польское правительство сделало его своей официальной политикой. Премьер-министр в своей речи сказал, что убивать евреев нехорошо, достаточно просто ничего не покупать у них. Это было официальное заявление в сейме. Его напечатали в газетах и все время передавали по радио. Люди обсуждали это на улицах[27]. Я понял, что нам надо убираться из Польши. Это было самое главное. Мы надеялись, что нам удастся перебраться в Эрец-Йисроэл (Земля Израиля). К этому времени нам с Хамейрой было по восемнадцать лет, мы были вожаками в своей организации и обучали младших. Мои старшие братья и сестра также уже были в числе лидеров в другой сионистской молодежной группе, называвшейся «Бетар».

Мы знали, что нацисты делали с евреями в Германии, хотя, разумеется, даже представить себе не могли, как все ужасно на деле.

Мейлех и Айзек к этому времени уже переехали в Варшаву. На Пейсах 1938 года они приехали домой и рассказали, что там происходит.

Польские студенты из партии эндеков (националистической партии[28]) собирались группами и нападали на евреев на улицах столицы. Эти правые польские националисты мечтали избавить страну от жидов, но они никак не были связаны с немецкими нацистами. После этих нападений полиция арестовывала евреев, пытавшихся оказать сопротивление, и отпускала антисемитов без всякого наказания.

Как‐то раз в Варшаве озверевшие эндеки ворвались в еврейский квартал. Айзек как раз был на улице. Один из поляков набросился на брата и попытался ударить его ножом в шею. Айзек схватился за лезвие рукой и с силой выкрутил кулак нападавшего. Оружие сильно поранило ладонь, но другой рукой брат схватил эндека за горло и ударил его головой о ворота так, что тот потерял сознание и упал. Айзек убежал. После этого в газете написали, что кто‐то чуть не убил студента университета и тот несколько недель пролежал в больнице с сотрясением мозга. Если бы Айзека поймали, его бы наверняка убили.

Но, несмотря на все это, седер на Пейсах у нас был прекрасный. Мы читали аггаду[29], а отец рассказывал истории из мидраша (толкование притч) и давал нам всевозможные и всесторонние разъяснения. Мы задавали вопросы, завязывались нешуточные дискуссии. Каждый год это было как в первый раз. Я скучаю по нашим седерам…

К этому времени мои старшие братья почти не интересовались религией. В присутствии отца они делали вид, что все осталось как прежде. Если он предлагал им помолиться или сказать благословение (браху), они из уважения к нему соглашались. Но в их душе уже не было религиозного чувства.

Я уехал из Кожница в девятнадцать. Я еще не стал искусным часовщиком, но пришло время становиться независимым и пытаться искать работу в Варшаве[30]. Двое моих старших братьев уже жили там, так почему бы не попробовать?

Отцу не понравилась эта идея. Он сказал, что я еще недостаточно квалифицированный часовщик, чтобы наниматься на работу, и вернусь домой через несколько дней. То же самое он говорил и братьям перед их отъездом из дома. Он просто привык критиковать нас по любому поводу. Я это понимал.

Я побаивался оставлять отца одного в лавке, но Мойше уже подрастал и с радостью был готов помогать ему.

Когда настало время прощания, отец обнял меня. Я был несказанно удивлен. Он сказал со слезами: «Теряю еще одного сына». Папа никогда не обнимал нас и не выказывал своих чувств. Обычно мы просто пожимали друг другу руки. Мне было больно покидать его. Но решение было уже принято, и мне очень хотелось начать самостоятельную жизнь.

В те времена религиозные молодые люди женились в семнадцать или восемнадцать лет. Но никто из моих сверстников и не думал о женитьбе. Что‐то такое носилось в воздухе… С тех пор, как Гитлер пришел к власти, мы знали – что‐то происходит. В конце 1938 года, после праздника Суккот (за год до войны), я уехал из дома в длинном черном хасидском лапсердаке.

Мой брат Мейлех проложил нам дорогу. В девятнадцать лет он прибыл в Варшаву и открыл собственное дело. Он вырезал верхнюю часть обуви, сшивал ее и продавал сапожникам или фабрикам, производившим готовую обувь. Примерно через два года после своего отъезда он предложил нашему самому старшему брату Айзеку присоединиться к нему, и они стали партнерами: купили в кредит швейные машинки и даже наняли в помощь двух работников.

Теперь, спустя три года с тех пор, как Айзек уехал из Кожница, я отправился в Варшаву на пароходе вниз по реке Висла. Это было дешевле всего. Денег хватило только на билет, и я надеялся, что братья помогут мне материально, пока я не найду работу. Так оно и вышло. У них в ресторане был открытый счет, и в первое время они оплачивали мой ужин.

Каждое утро я отправлялся на поиски работы. Через неделю братья сказали, что у меня есть еще семь дней, чтобы найти место и начать зарабатывать, или придется вернуться домой. Я согласился. Еще через несколько дней они уже были готовы отправить меня в Кожниц, но я проявил упорство и нашел работу до конца второй недели.

Работать с братьями мне не хотелось: кажется, дела у них шли так себе. На жизнь хватало, заказы были, но клиенты не платили. Каждый месяц приходилось буквально выбивать хотя бы малую часть того, что братьям были должны. В Польше тогда были трудные времена: экономический спад продолжался.

Мейлех и Айзек жили в крохотной однокомнатной квартире. На кухне они работали на швейных машинках, а спали в комнате на раскладушках, которые утром собирали. Для меня места не было: его с трудом хватало на двоих.

Моя двоюродная сестра из Кожница, Хаяла, тоже жила в Варшаве и пустила меня к себе. Я сказал ей, что это всего на несколько дней, пока я ищу работу. Она была еще не замужем и жила с матерью и братом. Я спал с ним на одной раскладушке. Но вскоре ее мать решила вместе с сыном вернуться в Кожниц, и Хаяла попросила меня съехать: было неприлично, чтобы молодой человек жил вместе с незамужней женщиной. По объявлению в газете я нашел комнату за два злотых в неделю. Мне это казалось удачной мецийе (сделкой). Район был плохой, но кто об этом задумывается? Владельцем квартиры был еврей. Задав мне несколько вопросов, он заявил: «Слушай, я с тобой поговорил, я на тебя посмотрел. Тебе не надо здесь жить». Я поинтересовался почему, и он ответил: «Достаточно того, что я тебе уже сказал. Не оставайся здесь. Это мой дружеский совет». Я настаивал, и в конце концов хозяин согласился.

По наивности я не понимал, что он имеет в виду. Оказалось, что дом полон проституток – среди них были и дочери хозяина! Они стали подкатывать ко мне. Мне это не понравилось, и я сторонился их.

Хозяин и его жена имели ко мне рахмунес. Он сразу посоветовал мне держаться подальше от девиц. Я объяснил ему, что никогда не спал с женщиной и мне не хотелось бы наблюдать подобные картины. Мне просто надо найти работу и пропитание. В любом случае надолго я там не задержался.

Вскоре мне наконец удалось устроиться в ювелирный магазин. Меня взяли вместо другого человека, который поссорился с владельцем заведения. Хозяин не хотел, чтобы меня называли еврейским именем, и решил именовать меня обычным польским именем Ченек. Евреи в крупных городах часто называли себя по-польски, чтобы не выделяться на фоне местного населения. Итак, на работе я стал Ченеком, но в личной жизни оставался Хилем или Хиликом – это еврейское имя с некоторым «польским налетом».

У меня будто гора свалилась с плеч, когда я нашел работу. Но всего через неделю меня уволили. Работник, вместо которого меня взяли, трудился здесь много лет, ему надо было помогать бедной матери. Он пришел в слезах, попросился обратно, и владелец не смог ему отказать. Хозяин на прощание сказал мне несколько ободряющих слов: я, дескать, трудился хорошо, и он постарается, как может, помочь мне.

Первая работа придала мне уверенности в себе. Зарплата за неделю была небольшой, но мне впервые удалось ощутить себя независимым. Я окончательно решил остаться в Варшаве, невзирая ни на что. День за днем проходили в визитах в лавки часовщиков, но меня никто не брал. Наконец в газете я нашел объявление: в Шендлете, фешенебельном районе Варшавы, требовался ночной сторож в ювелирный магазин.

В большинстве подобного рода заведений был ночной сторож. Если что‐то случалось, он нажимал кнопку сигнализации, и приезжала полиция. Автоматической сигнализации тогда не было. Грабители имели это в виду и не вскрывали двери магазинов, если кто‐то был внутри. Либо владельцы сами спали здесь, либо нанимали кого‐то дежурить.

Это не считалось хорошей должностью. В сторожа шли от безысходности. Но для меня это было неплохим вариантом. Днем я брал заказы по ремонту часов и чинил их по ночам, сидя в запертом магазине.

Когда я пришел туда, то сразу познакомился с хозяином, господином Ауэрбахом. Он поговорил с моим первым работодателем, и тот дал мне хорошие рекомендации. Ауэрбах предложил мне десять злотых в месяц. Я должен был приходить в магазин к семи часам вечера и оставаться там до открытия в девять утра. В течение всего этого времени я не имел права выходить на улицу и к утру должен был натереть пол мастикой.

Я был согласен на все и, между прочим, сообщил хозяину, что чиню часы, и спросил, можно ли мне пользоваться для этого его рабочим местом. Он сказал: «А, ты часовщик! Тогда я сделаю лучше. Я найму тебя как часовщика в помощь приказчику. Ежедневно ты будешь получать ужин. Приходи ко мне домой, туда, где я живу. О завтраке и обеде побеспокойся сам, а ужином тебя кормить буду я».

Мы заключили соглашение, и оно соблюдалось. Он платил мне немного, но Ауэрбахи были симпатичными людьми. Когда за ежедневным ужином его жена видела, что я голоден и ем с жадностью, она всегда давала мне добавку. Я был поражен ее щедростью.

Ауэрбах также был председателем варшавской организации часовщиков. Но я тогда не знал об этом. Если бы я только заикнулся, что работаю у него, люди охотно поручали бы мне разовую работу, давали бы часы в починку. Его все хорошо знали.

Но я был на седьмом небе от счастья. Все шло по моему плану в течение шести недель. А потом Ауэрбах продал свой магазин, и я потерял работу.

Еще один ювелирный магазин дал в газету объявление о найме ночного сторожа. Там мне удалось перекинуться парой слов с продавщицей, и она сказала: «Знаешь что, мне кажется, господину Вайсу ты понравишься». Затем вошел он сам, и девушка представила меня.

Его звали Хиль Вайс, я часто встречал его у Ауэрбаха. Он был секретарем профсоюза часовщиков, и я, увидев его, чуть не сгорел со стыда за то, что ищу место ночного сторожа. Вайс, наверное, знал обо мне все: кто я и что я. Он даже знал, как меня зовут. Он сказал: «Ченек, ты хочешь спать? Я тебе это устрою. Обычно ночного сторожа закрывают в магазине в семь вечера. Но ты можешь приходить позже, потому что я тебя знаю. У тебя будет свой комплект ключей, будь в магазине с одиннадцати вечера до открытия в восемь часов. По субботам я дам тебе дополнительно два свободных часа, чтобы ты мог прогуляться или куда‐нибудь сходить. Можешь не появляться здесь до часу ночи». А я‐то даже и не мечтал, чтобы ходить на какие‐нибудь развлечения. Новый хозяин разговаривал со мною так, будто мы знакомы много лет.

Он предложил мне десять злотых в месяц – столько же, сколько платил Ауэрбах, – а также разрешил пользоваться его рабочим местом и инструментами. Это была моя заветная мечта – иметь угол, где можно сесть и чинить часы. Меня уже немного знали как мастера, и другие ювелирные магазины давали мне работу по ремонту. Устроившись подобным образом, я стал на ноги в финансовом отношении. Это было не то чтобы хорошо, но вполне сносно.

На вывеске не упоминалась фамилия Вайса. На ней было написано просто: «Ювелирный магазин». Это было сделано для того, чтобы не отпугнуть гоев, что было немаловажно в этом районе. Я работал на улице Беднарской, в двух шагах от Краковской. Это был шикарный район, где располагались все посольства.

Вскоре я нашел дневную работу в оптовом магазине, продававшем запчасти всем часовщикам Варшавы. Это было большое, красивое заведение, где полки ломились от товара. Владелец, Левинсон, нашел меня через моих братьев. Он слышал обо мне от первого работодателя, выставившего меня спустя неделю. Я должен был продавать детали, а когда покупателей нет, чинить часы. Левинсон спросил, сколько я хочу получать в неделю. Раньше мне платили очень мало, и я запросил двадцать злотых. Сошлись на восемнадцати.

Это было вполне достаточно, учитывая, что я ночевал в магазине Вайса, но маловато, чтобы самому снимать жилье. Скромный обед стоил тогда один злотый. Плата за квартиру была куда выше.

Но размер жалованья не имел значения. Почему? Было всего три магазина, продававших запчасти, так что все часовщики Варшавы приходили к Левинсону. Встречаясь с ними там, я спрашивал, нет ли у них какой‐нибудь работы на ночь. Скоро меня знали все мастера. Так что я считал, что мне просто повезло. Я никогда и не мечтал работать у Левинсона. Он был таким гройсе артик (большим человеком).

На второй неделе моей работы случилась ужасная трагедия. Сын Левинсона в воскресенье пошел погулять со своей девушкой. Началась гроза, и на них упало дерево. Девушка получила травмы, а у молодого человека был задет мозг – небех (какой ужас)! Он несколько дней пролежал в больнице и умер. Жена Левинсона скончалась несколько лет назад, и, кроме сына, у него никого не было. Он был отличным парнем: окончил университет (большая редкость в те годы), помогал отцу вести дела. Я плакал. Они были такими добрыми людьми!

После смерти сына Левинсону еще больше понадобилась моя помощь. Он поднял мне жалованье до двадцати злотых в неделю и стал относиться ко мне почти как к своему собственному ребенку.

С братьями я общался мало: у меня на это не хватало времени. Иногда приходил к ним в воскресенье, не более. По вечерам они встречались с друзьями, но я был слишком молод, чтобы войти в этот круг. Мне было всего девятнадцать.

Однажды в воскресенье, примерно за три недели до начала войны, я решил пойти искупаться на Вислу, реку, протекающую через город, и сломал лодыжку. Со мной никого не было, телефонного автомата поблизости не оказалось, так что я поймал первую свободную дрошке (извозчичья пролетка). Кучер помог мне забраться в повозку, и тут я понял: боже, у меня нет дома, где бы можно было отлежаться. Днем я не мог находиться в магазине Вайса. И тут я вспомнил, что его жена и сын уехали отдыхать и он остался один в квартире на Беднарской улице, которую они снимали у другой семьи. И я велел извозчику отвезти меня туда.

Вайса дома не было. Адела, продавщица, предложившая Вайсу нанять меня ночным сторожем, открыла дверь и разрешила мне войти. Ее семья владела квартирой и сдавала ее часть Вайсам. Она провела меня в комнату хозяина и положила на его кровать. Было очень больно. Когда Вайс пришел домой, он был очень любезен и предложил мне пожить у него несколько недель, пока жена и сын не вернутся с отдыха.

Адела познакомила меня со своими родителями и младшей сестрой, Лолой, – они все жили в этой квартире. У них был телефон, так что я мог связаться с братьями, позвонив в соседнюю с их квартирой лавку. У братьев телефона не было – дома его могли себе позволить только богатые люди.

На следующее утро Мейлех приехал на дрошке и отвез меня в больницу. У меня была медицинская страховка с работы у Левинсона – по закону хозяева обязаны были страховать своих работников, – так что больница не стоила мне ничего. Там сделали рентген и диагностировали перелом. Медсестры наложили мне гипс и выдали костыли. После этого я вернулся к Вайсу и позвонил господину Левинсону.

Тот дал мне недельный отпуск, пока гипс не сняли. Я сказал ему, что буду ходить на работу, даже если придется брать дрошке. Он ответил: «Слушай, мне нравится эта идея. Приезжай на дрошке, я за нее буду платить».

В первый день я явился на работу в обеденное время. Левинсон позвал меня пообедать вместе с ним. Такого раньше не случалось. Он отвел меня в первоклассный ресторан и заказал мне то же самое, что и себе. Я никогда не ел такой вкусной еды. Это было некошерное место. Хозяин не был религиозным человеком, но в остальном он был евреем до мозга костей.

Так и повелось: Левинсон платил за мой проезд до работы и обратно и водил меня с собой обедать в ресторан. Другие остались бы в постели, а я ходил на работу. Я не мог стоять за прилавком и ждать покупателей, но мог сидеть на табуретке и вставлять в часы камни, чему научил меня сын хозяина, когда был еще жив[31]. Магазин Левинсона был в Варшаве единственным местом, где имелось оборудование, позволявшее подобрать подходящий камень и вставить его в часы. Это была тонкая работа, требовавшая аккуратности: камень легко можно повредить. Так что даже со сломанной лодыжкой я был весьма полезен. Отец в Кожнице не доверял мне такую работу. Он всегда начинал нервничать, когда видел, что камень сломан. У него не было настоящих драгоценных камней, и ему приходилось экспериментировать с материалами, доступными ему. Вместо камня он брал маленький круглый кусочек латуни. В нем просверливалась дырочка, он ставился на место камня, и часы шли. Мой отец был искусным часовщиком. Конечно, латунь приходила в негодность быстрее, чем настоящий драгоценный камень.

В Варшаве нам не приходилось использовать латунь. У Левинсона были швейцарские детали, сделанные из стекла и стоившие значительно дешевле аналогов из рубина. За вставку стеклянного камня он брал полтора злотых.

Я сблизился и с Вайсом, и с Левинсоном и научился многому в часовом деле, и все благодаря сломанной лодыжке. Это была помощь свыше, настоящий мазл (удача).

В ту пятницу я был в магазине с господином Левинсоном. Мы услышали по радио, что немецкая армия пересекла польскую границу и наступает на Варшаву. Это было 1 сентября 1939 года.

Годом ранее Германия уже поглотила Австрию и Чехословакию, и мир ничего не предпринял[32]. Если бы власти мировых держав тогда остановили Гитлера, войны вообще могло бы не быть. Из радиопередач стало ясно, что англичане и французы все еще пытались вести с Гитлером переговоры. Увидев в небе самолеты, мы решили, что это польская авиация. Мы заблуждались.

Первые немецкие бомбы упали на улице Пилсудского, где находился магазин Левинсона. Это был самый фешенебельный район Варшавы. Там жили высокопоставленные государственные чиновники и аристократы. Это был нееврейский район.

Около полудня немцы сбросили бомбы на начальную школу, погибло пятьдесят шесть маленьких детей. Мы понимали, что началась война. На крышах школ и больниц в Варшаве нарисовали красные кресты, чтобы враг знал, что эти объекты нельзя бомбить согласно Женевской конвенции. Но собака-Гитлер не признавал вообще никаких запретов.

Мы просидели в магазине Левинсона всю оставшуюся часть дня. Вечером я взял дрошке и вернулся к Вайсу. Его жена все еще была на отдыхе, но она вернулась через два дня, и я перебрался спать к ним на второй этаж. Там ночевал другой часовщик, еврей, но он получил военную подготовку и вскоре был мобилизован. Больше я его никогда не видел.

Тогда поляки отправлялись служить в армию в восемнадцать лет, если были физически годны. Меня не призывали, поскольку закон об этом был принят через два года после того, как мне исполнилось восемнадцать.

Следующие два дня немцы постоянно бомбили Варшаву. Выйти на улицу было невозможно. Все плакали и до смерти боялись того, что будет с евреями. Мы все уже слышали, сделали с ними в Австрии и Чехословакии.

Однажды ночью немецкая зажигательная бомба упала на дом, где жили Айзек и Мейлех. Братья выбежали на улицу посреди ночи и пришли ко мне в нижнем белье. На следующий день я отдал им деньги, скопленные из моего жалованья ночного сторожа, на покупку новой одежды. Все их имущество погибло – ничего не осталось.

Немцы вторглись в Польшу с танками и моторизованными армиями. Через неделю они захватили всю западную Польшу, кроме Варшавы. Польская армия не могла противостоять им, держалась только Варшава и ее окрестности, где была сосредоточена тяжелая артиллерия, позволявшая сдерживать врага. По радио мы слышали, что нацисты захватили пригороды столицы и фактически окружили ее.

Варшава была балейгерт (осаждена), но она продолжала сражаться[33].

На третий день немцы разрушили водопроводную сеть, подававшую воду в дома. Они также бомбили электростанции и газораспределительную систему. Не было ни воды, ни электричества, ни газа. Не было ничего. Варшава пылала.

Люди не знали, куда бежать. Некоторые укрылись в подвалах, но это было большой ошибкой. Если в дом попадала бомба, он сверху обрушивался на них. Вытаскивать оставшихся под завалами было некому.

Я был единственным из работников Левинсона, кто продолжал приходить в магазин. На улицах рвались бомбы, разлетались осколки, а я шел на работу пешком! В эти дни невозможно было найти дрошке. Хозяин спросил меня: «Ченек, зачем ты это делаешь? Ты можешь погибнуть!» На что я ответил: «Вы так добры ко мне, что я не могу оставить вас одного». Кажется, ему понравился такой ответ.

Затем внезапно Россия вторглась в Польшу с восточной стороны. Тогда‐то мы и узнали о секретном пакте между Гитлером и Сталиным, которые договорились напасть на Польшу с двух сторон и разделить ее между Германией и Советским Союзом[34]. Все были удивлены, что коммунисты и фашисты выступили как союзники. Осада Варшавы продолжалась четыре недели. В итоге 1 октября 1939 года поляки сдались, и немецкая армия вошла в город.

Германо-русское вторжение в Польшу

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Когда немецкая армия вступила в Варшаву, продуктов в городе не было совсем, а достать воду было очень трудно. В то утро я шел в магазин к Левинсону и заметил у прохожих в руках хлеб. Один поляк рассказал мне, где немцы его раздают. Придя туда, я увидел два грузовика и людей, выстроившихся в длинную-предлинную очередь. Честное слово, она растянулась на четыре километра!

Я занял очередь, а через несколько минут за мной уже стояло множество людей. Когда я наконец подошел к грузовику, стоявший сзади меня в этой шестичасовой очереди поляк указал на меня и крикнул: «Jude, Jude, Jude![35]»

Услышав слово «Jude», немец положил хлеб и потянулся за винтовкой, лежавшей на полу грузовика. Я не стал дожидаться, чтобы узнать, что он собирается делать, а припустил что есть мочи зигзагом, моля Бога о спасении. Раздался выстрел, но я продолжал бежать.

Это случилось в польском квартале, где я работал. Евреи там не жили. Не знаю, можно ли было сойти за поляка в глазах немецкого солдата, но тот паршивый антисемит, стоявший за мной в очереди, выдал меня. Я был удивлен, поскольку считал, что германские агрессоры равно враждебно относятся как к евреям, так и к полякам. Это был первый случай, показавший мне, что в этой войне враждебно к евреям будут относиться как немцы, так и поляки. Позже я узнал, что в тот день несколько человек были убиты при попытке получить буханку хлеба.

Немцы начали выпускать антиеврейские указы на второй или третий день после того, как вошли в Варшаву. Все банковские счета, принадлежавшие евреям, заморозили, а выдача денег была ограничена ста злотыми. Евреи обязаны были сдать принадлежащие им деньги, превышающие сумму в сто злотых. Тех, у которых обнаруживали бóльшую сумму, расстреливали.

Евреям запрещалось иметь радиоприемники. Нам запрещалось владеть золотом, серебром или другими ценностями. Даже натуральным кофе. Евреи должны были сдать все свое имущество.

Примерно через неделю немцы выпустили новый указ, согласно которому евреям предписывалось носить на левом рукаве белую ленту шириной в десять сантиметров с голубой еврейской звездой. Они развесили оповещение на стенах и передали его по радио. В нем говорилось, что всякий, кто схвачен без нарукавной ленты – мужчина, женщина или ребенок вне зависимости от возраста, – будет расстрелян на месте. Мы услышали об этом по радио в магазине Вайса, где я спал. В то время приемники были лишь у немногих.

Поначалу мы взяли льняную ткань, порвали ее на куски и нарисовали звезды огрызком карандаша. Позже еврейские фабрики стали выпускать повязки из синтетического материала или льна со звездой из синей тесьмы.

Эти указы распространялись только на евреев.

Несмотря на подобные распоряжения, люди не сдавали всех своих денег, стараясь спрятать их. Немцы посреди ночи вламывались с обыском в еврейские дома. Они называли это «акцион»[36]. Приходили по трое или четверо, с оружием. Вас вытаскивали из постели и ставили лицом к стене. Если они находили деньги или, к примеру, ювелирные изделия, которые было велено сдать, их конфисковывали, и часто одного из членов семьи расстреливали на глазах у остальных.

Так было проведено много акционов и убито много евреев.

Немецкие жандармы (военная полиция) разъезжали по улицам на мотоциклах и останавливали машины, выволакивая оттуда евреев, чтобы отправить их на принудительные работы. Если вы пытались сопротивляться, вас били. Если вы пытались бежать, в вас стреляли. Такое происходило каждый день.

Однажды утром, через несколько недель после того, как немцы вошли в Варшаву, они вытащили меня из трамвая в еврейском квартале. Мне пришлось ждать, пока они наберут достаточно людей. Всем нам было примерно от восемнадцати до тридцати пяти лет. Они загнали нас в грузовики и привезли к зданию сейма на улице Пилсудского, вдалеке от еврейского квартала.

Немцы, вооруженные винтовками со штыками, загнали нас в здание. Было около девяти утра. Нам велели встать лицом к стене. Так мы прождали несколько часов. Велено было хранить полное молчание, стоять, опустив руки и запрокинув голову. Я даже не мог поднять руку, чтобы утереть нос. За нами выстроили еще ряд мужчин-евреев, а за ними – еще и еще. Мы слышали, как прибывали новые группы людей.

Когда подходили охранники и касались твоего плеча деревянной тростью, следовало повернуться и следовать за ними. Когда около часа дня тросточка наконец коснулась моего плеча, я повернулся и увидел около четырех сотен евреев, стоящих вдоль стен.

Охранники отвели меня в зал, а оттуда – в комнату, где сидели три эсэсовца лет тридцати и пили пиво. Один из них сидел за пишущей машинкой лицом ко мне. Другой толкнул меня и велел подойти к столу.

Тот, что сидел за машинкой, потребовал мой аусвайс (удостоверение личности). Он посмотрел на мое фото и принялся задавать вопросы. «Как тебя зовут? Скажи свое имя по буквам. Сколько тебе лет? Где ты живешь?» Мои ответы совпадали с данными, указанными в документе.

В удостоверении личности был записан мой старый довоенный адрес – магазин Ауэрбаха, где я работал ночным сторожем. Этот дом был полностью разбомблен немецкой авиацией и находился вне той части города, где жили евреи. Но у меня не было новых документов с новым адресом в магазине Вайса. Я подумал, что немцы едва ли знают адреса всех разбомбленных зданий, особенно не в нашем районе. Но мое сердце бешено колотилось от страха. Риск был велик.

После того, как я ответил на все вопросы, а немец записал ответы, ко мне подошел еще один эсэсовец – крупный, высокий. Он запустил руку в мою шевелюру и сказал: «У тебя хорошие волосы». Затем он схватил меня за чуб, поднял к потолку и отшвырнул. Мне удалось приземлиться на ноги.

Потом те двое стали бить меня по лицу: несколько ударов с одной стороны, несколько – с другой. И так не один раз. Я чувствовал, как по лицу течет кровь. Затем один из них бросил мой паспорт – он взлетел чуть не до потолка – в мою сторону. Инстинктивно я понял, что нужно поймать его: если бы он упал на пол и я наклонился, они могли забить меня насмерть ногами в тяжелых сапогах. Моя голова еще работала.

Так что я поймал документ двумя руками, прежде чем он упал на пол. Они подняли меня и снова бросили, но я опять приземлился на ноги. Они еще несколько раз ударили меня по глазам и по голове. В конце концов эсэсовцы сказали: «Сейчас можешь идти, а завтра ты должен явиться сюда в восемь утра. Ты будешь работать здесь шестьдесят дней». И я ответил: «Слушаюсь!»

Затем один из них взял меня за волосы и вышвырнул вон. Меня проводили обратно и снова поставили лицом к стене. В голове у меня промелькнуло: «Слава Богу, я еще жив».

У меня кровили уши и глаза. Когда провожавший отошел настолько далеко, что мне не было слышно его шагов, я осторожно огляделся. Вокруг меня стояли евреи, которых уже допросили. Кровь текла у них изо рта, из носа, из ушей и других частей тела. У некоторых были выбиты зубы. Это зрелище перепугало меня до смерти. Я не очень понимал, в каком состоянии я сам нахожусь, и принялся тайком ощупывать лицо. Все было пока на месте, да и крови не слишком много. Стало понятно, что по сравнению с другими я легко отделался.

Сразу, прямо там, решил, что на принудительные работы не пойду. Мы простояли еще несколько часов, и около пяти пополудни нас вывели из здания. Перед тем, как отпустить, нам еще раз напомнили о том, что завтра утром мы обязаны явиться сюда. Они сказали: «У нас есть ваши адреса. Мы знаем, как вас зовут. Если вы не явитесь, на следующий день вас не будет в живых».

Я пришел в магазин Вайса и рассмотрел свое распухшее, окровавленное лицо в зеркало. Местами кровь уже запеклась. Умывшись, я присел рядом с господином Вайсом и рассказал ему, что случилось, а также поведал, что не собираюсь туда возвращаться. Такое положение вещей было потенциально опасным и для господина Вайса: немцы могли прийти искать меня в его магазин.

На то, чтобы подлечиться, у меня ушло три дня. Я боялся выходить на улицу, но все еще каждый день ходил на работу. Каждую ночь я проводил в новом месте – на случай, если меня разыскивают. Ночевать приходилось у друзей, а однажды – у Айзека, который жил с семьей своей девушки.

Левинсон насчет меня не беспокоился, поскольку найти меня у него по официальным документам было нельзя.

Я поговорил с людьми и выяснил, что немцы в принципе могут меня отыскать, если захотят. Если бы я был важной птицей, они бы обратились к польской полиции и начали бы расследование. Но я был для них никто – просто не явившийся на принудительные работы. Они могли схватить на улице другого еврея и отправить его трудиться вместо меня.

Шесть или семь недель я дрожал – боялся, что меня схватят. Потом пошли слухи, что немецкая воинская часть, расквартированная в здании сейма, выведена из Варшавы. Тогда удалось перевести дух. Мне было интересно, куда перевели этих солдат, но я не пытался выяснять подобного рода вещи. Меньше знаешь – крепче спишь.

Вспоминая все, что случилось в той комнате в здании сейма, я не могу отделаться от впечатления нереальности произошедшего. Когда поляк хотел побить моего единоверца, он сначала кричал на него, называл «грязным евреем», «христоубийцей» или делал что‐нибудь в этом роде. Чтобы побить другого, ему надо было самому как следует разозлиться. Но в этих немцах не было злобы. Они не ругали меня последними словами. У них не было никаких эмоций, рахмунеса и прочего. Даже когда на моем теле выступала кровь, их это не взволновало. Они выполняли свою работу, и она им нравилась. Эсесовец за пишущей машинкой смеялся. Для него это было развлечение, шутка. Они избивали людей целый день, одного за другим. Не знаю, может быть, они наносили побои евреям посменно. Насилие сочеталось с бюрократией и крючкотворством. Они были закоренелыми убийцами, но вели черные дела упорядоченно и безупречно. Все мы удивлялись, как такое вообще возможно.

Я снова стал ночевать в магазине Вайса. Его семья жила и готовила пищу в комнате позади магазина. Они часто звали меня за стол. Деньги у них были, так что они жили немного лучше, чем я. Но это не были обеды «гройсе ар-тик». Иногда на столе был лишь рис и немного обжаренного лука или что‐то в этом роде. Я был рад и этому.

Лола, младшая сестра продавщицы, в чьем доме я жил вместе с Вайсом, стала обращать на меня внимание. Я не имел в виду ничего такого, но она была симпатичной девушкой, ее семье я нравился. Они тоже приглашали меня за стол.

А затем Вайс отошел от дел, магазин закрылся, и я потерял свою «спальную» работу. Он съехал из квартиры семьи Лолы, но мне предложили остаться. Отдельной комнаты для меня не нашлось, и я спал на раскладушке в столовой. Свою кровать по утрам мне приходилось складывать.

В октябре 1940 года немцы выпустили приказ, согласно которому все евреи должны были переселиться в гетто. Оно занимало примерно двадцать – двадцать пять кварталов, преимущественно в еврейском районе города. Распоряжение появилось внезапно, без всякого предварительного уведомления.

Мейлех немедленно уехал из Варшавы в Кожниц. В те времена евреи еще могли пользоваться общественным транспортом для междугородних поездок. Я дал ему денег на автобус и посоветовал уезжать как можно скорее, а сам остался, потому что работал на Левинсона. Айзек остался, потому что у него была девушка и он жил с ее семьей.

Евреям запрещалось владеть бизнесом вне гетто. Левинсон был вынужден продать свой магазин на улице Пилсудского. Я помню, как в темноте паковал товар по коробкам и запихивал его в фургон, который мы наняли, чтобы отвезти вещи в новый дом хозяина в гетто.

Там Левинсон снял магазин, и я продолжил работать на него. Он помогал мне как мог, например, платил деньги юденрату[37] (еврейскому совету) за документы, подтверждающие, что я нахожусь на важной работе. Теперь немцы не хватали меня на улице. С тех пор, как началась война, дела у Левинсона шли плохо. Вокруг летали пули, так что запасные части для часов раскупались не очень хорошо. Но деньги у него были. Мне кажется, он успел снять их до того, как были заморожены все банковские вклады евреев.

Семья Лолы вынуждена была уехать из своей квартиры, потому что она находилась в христианском районе. Они потеряли все и не получили ничего. Ни единого злотого! Родители моей девушки сняли двухкомнатную квартиру в гетто и пригласили меня жить с ними. Они вместе с дочерями, Аделой и Лолой, спали в одной комнате, а я – в другой. У нас были водопровод, канализация и электричество. Сейчас это кажется так естественно, но в гетто было редкостью. Довольно часто в одной квартире теснились три или четыре семьи. По ночам приходилось спать посменно.

Я платил семье Лолы за жилье в гетто. Ее мать пыталась отказываться, но я настоял, потому что знал: у них на счету каждый злотый, а я получаю жалованье от Левинсона.

После того как евреев согнали в гетто, нам еще некоторое время разрешалось передвигаться вне его пределов. По Варшаве мы ездили на трамваях. Однако к началу комендантского часа, к закату, надо было вернуться. Но к этому времени во всем городе запрещалось выходить на улицу.

Вокруг гетто была построена кирпичная стена с колючей проволокой наверху. Ее охраняли три ряда полиции. Внутри это были еврейские полицейские, с другой стороны стены – польские, и кроме того, внешний круг патрулировали немцы. У каждых ворот, ведущих в гетто, день и ночь стояли три-четыре немецких жандарма.

Патрули оккупантов ходили и внутри гетто. Существовал закон, согласно которому еврей должен был снимать перед немцем шапку. Это то, о чем следовало думать в первую очередь, если идешь по улице. Если вы отвлеклись и не сняли шапку, немец мог побить вас. Если он окажется садистом, мог и убить. Его не обвинили бы в преступлении.

Повседневная охрана порядка внутри гетто находилась в руках еврейской полиции, одетой в синюю форму с еврейской звездой. Полицейских боялись. Они подчинялись и получали оплату от юденрата, полностью подконтрольного немцам. До войны еврейская община каждого города избирала геминдер (еврейский совет), утверждаемый польскими властями. Он, как уже говорилось, занимался социальными вопросами. Немцы переименовали варшавский геминдер в юденрат. Им был нужен коллективный еврейский орган, который помогал бы последовательно проводить политику оккупационных властей. Это была большая организация, отвечавшая за все основные сферы быта в гетто.

Доктор Черняков, президент юденрата, был самой важной фигурой в гетто. Все говорили о нем. Мы считали, что Черняков пытался отказаться от этой должности, но его заставили занять ее. Позже, здесь же, в гетто, он покончил с собой[38].

Я не имел никаких дел с еврейской полицией или советом, за исключением того, что Левинсон платил за меня налог на работника. Я всегда старался вести себя тихо и не привлекать к себе внимания. Тот, кто становился известным, лишь приближал свою смерть. Я ходил на работу и возвращался домой. И все. Я избегал разговоров с незнакомыми людьми, поскольку немцы вербовали евреевшпионов, например предлагая им хлеб или лекарства. Всех их потом убили, как и остальных евреев.

Когда в ноябре 1940 года гетто было закрыто, немцы застрелили нескольких евреев, оказавшихся вне положенной территории без разрешения германских военных властей. Я не знал никого, кому бы такое разрешение было выдано.

Как‐то вечером в субботу Айзек пришел ко мне всего за полчаса до комендантского часа и сказал, что этим вечером женится. Он хотел, чтобы я пришел на свадьбу, но я не смог бы вернуться домой до наступления комендантского часа. Было уже слишком поздно искать ночлег, так что от приглашения пришлось отказаться. Он понял. Жизнь была уже совсем другой. Ненормальной.

Это было в конце 1940 года, примерно через неделю после того, как немцы издали указ, согнавший всех евреев Варшавы в гетто.

Невеста Айзека была очень милой девушкой, причем из хорошей семьи. Ее отец был владельцем обувной фабрики, размещавшейся в его доме, на него работало пятнадцать человек. Айзек продавал им верхнюю часть обуви. Так они и познакомились. Айзек жил с ее семьей, и я иногда приходил к ним. Я хорошо знал эту девушку, но уже не могу припомнить ее имени.

Примерно через три недели после своей свадьбы Айзек решил перебраться в русскую часть Польши. Я хотел пойти с ним, даже несмотря на то, что у меня была работа. Но он решил отправиться в одиночку и выяснить ситуацию. Если он убедится, что все в порядке, то вернется, чтобы забрать жену и меня. Айзек опасался, что закроют пограничный переход на реке Буг и мы не сможем перебраться на ту сторону, так что ему надо было спешить.

Некоторым евреям удалось убежать через границу в русскую часть. Поляки могли жить по одну сторону границы и каждый день ходить на работу на другую. Германия и СССР в то время были союзниками и сотрудничали на границе.

Побег был незаконным, добраться до границы было очень сложно, но евреи все еще имели потенциальную возможность перейти этот рубеж. Сначала надо было покинуть гетто, затем по железной дороге выехать из Варшавы. Если вас не арестовали в поезде и вы добрались до границы, ваши шансы повышались: немецкая охрана не была слишком бдительной. Они отворачивались, оставалось только перейти мост, и вы уже в России.

Примерно через неделю после отъезда Айзека немцы выпустили новый указ, по которому евреям запрещалось передвигаться по железной дороге без специального разрешения германских властей. Брат написал жене письмо. Он сообщал, что не может вернуться в немецкую зону, но она может попробовать бежать. У Левинсона в магазине все еще был телефон, и жена Айзека позвонила мне и сообщила, что уезжает.

Я решил не ехать с ней. Риск был слишком высоким, а я хотел вернуться домой, к своей семье в Кожниц. Если бы я перебрался в Россию, мне, возможно, никогда не суждено было бы увидеть родных. Кроме того, у меня все еще была работа у Левинсона. А в гетто это было большой и редкой удачей. Я понимал, что за это место надо держаться до последнего.

Жена Айзека пошла на огромный риск и поехала одна. Дело было зимой 1941 года, гетто уже был закрыто. Ей надо было как‐то выбраться за его пределы, пешком по лесу пройти оккупированную немцами часть Польши и пересечь границу. Айзек знал, что супруга отправилась в путь, но до конечной цели она так и не добралась. Мы никогда больше ее не видели и так и не узнали, что с ней случилось.

Мы также не представляли себе, что произошло с Айзеком. Все мы знали, что он в России. До нас доходили слухи, что бежавших от немцев евреев русские отправляют в Сибирь. Мы предполагали, что там Айзек и находится.

Мы жили под давлением, под постоянным гнетом. Говорили только об одном – скорее бы война закончилась. Надеялись на это, молились об этом. И еще много думали о еде.

Продукты в гетто выдавались нормированно. По закону вам не полагалось иметь запасы более чем на три дня, а все излишки, если у вас таковые обнаруживались, власти конфисковывали.

Каждому предписывалось зарегистрироваться в юденрате, и раз в месяц выдавались продовольственные карточки. Совет называл их «бонусами». В популярной в те времена в гетто песне пелось, что в случае смерти требуется сдать бонус. Это стало расхожей шуткой. Вместо того чтобы сказать, что кто‐то умер, говорили: «Он сдал бонус». Мы много шутили, я уже не помню в точности как. Это был довольно мрачный юмор, но мы все еще не теряли способности подбодрить другого шуткой или улыбкой[39].

Карточка-бонус выдавалась на каждого члена семьи. По ней в день можно было получить полбуханки (примерно полкилограмма) хлеба и другие жизненно необходимые продукты. Выжить на этом было невозможно. Хлеб был роскошью в гетто. Перед войной килограммовая буханка стоила 40 или 50 грошей (в то время примерно 10 американских центов, что примерно эквивалентно 1,76 доллара в ценах 2018 года). Но в гетто цена на хлеб на черном рынке составляла примерно 25 злотых (пять долларов, что приблизительно равняется 88 долларам в ценах 2018 года).

Обычно люди не ели хлеб. Вместо него мы питались репой, картофелем или луком, что было дешевле. Типичный обед: жареная картошка с небольшим количеством лука и масла. Если все это сварить в воде, получался суп. Если вам удавалось добыть муки, чтобы смешать с картошкой, можно было делать лапшу. Хорошо жилось тем, кому посчастливилось запастись мукой!

В те годы я не видел мяса. Мы о нем даже никогда не говорили. Оно было исключено из рациона, и можно было даже не пытаться купить его. В гетто нечего было пустить на мясо. Разве что чью‐нибудь лошадь. Здесь оставалось еще несколько живых лошадей. Но, во‐первых, евреи не едят конину. А во‐вторых, счастливчики, владевшие ими, наверняка зарезали бы вас раньше, чем вы собрались зарезать их кобылу.

Мой вес все уменьшался, уменьшался и уменьшался. Хотя мне повезло – я ел каждый день: картофель и вода. Суп! Я жил и работал с богатыми людьми. Я не ел того, что ели они, но мне помогали. Я чувствовал, что Бог посылает мне мазл и возможности. Отец научил меня, что слово «мазл» (מזל) («удача» на иврите) представляет собой аббревиатуру. Первая буква מ (читается как «м») обозначает слово מקום («маком»), что на древнееврейском означает «место». Вторая буква, ז («з») заменяет слово זמן («зман»), что на иврите означает «время». И последняя буква, ל («л»), означает לימוד («лимуд») – «учение», «обучение». Следовательно, глубинное значение слова «мазл» (מזל) таково: מ («м») – оказаться в правильном месте, ז («з») – в правильное время и ל («л») – понимание обстоятельств и как в них себя вести. Это слово придавало мне уверенности в том, что в этом мире удастся выжить, несмотря на то, что немцы старались уничтожить мой еврейский мир и мои еврейские ценности. Небольшие сбережения и жалованье, которое платил Левинсон, позволяли мне продержаться. Я не жил как «гройсе артик», но и не умирал от голода.

Некоторые играли музыку на улицах гетто, чтобы заработать немного денег на еду. Но вскоре это прекратилось, так как ситуация ухудшалась и музыкантам просто нечего было дать.

Первыми жертвами голода стали бедняки, у которых не было денег, чтобы платить высокие цены за продукты на черном рынке. На улицах полумертвые от голода, сидя или лежа на тротуарах, молили, чтобы кто‐нибудь дал им что‐нибудь поесть. Время от времени, идя по улице, ты натыкался на труп. Каждый день умирало все больше и больше людей.

Однажды я увидел старуху, сидевшую на улице и казавшуюся скорее мертвой, чем живой. Ее ноги опухли и гноились. Она плакала и с трудом могла говорить. Подойдя поближе, я услышал ее слабый голос: «Пожалуйста, кто‐нибудь, проявите рахмунес, дайте мне что‐нибудь поесть. Я умираю».

У меня в кармане был леденец. Такие конфеты нетрудно было достать в гетто. Большинство производителей леденцов жили в еврейском квартале, и, когда немцы начали конфисковывать их имущество, они разрешили всем бесплатно забирать их продукцию. Я нахватал много таких конфеток.

Я наклонился и положил конфету ей в рот, и в то же мгновение она умерла с леденцом на губах. Ее застывшие глаза смотрели на меня с выражением благодарности в то мгновение, когда ее душа расставалась с телом.

Каждый вечер около шести часов сотрудники юденрата собирали трупы. Люди умирали на улицах, покойников выносили из домов. Я видел, как тела сваливали в кучу на тележку. Потом на запряженных лошадями фургонах их везли на кладбище. Я сам этого не видел, но говорили, что хоронят их в одной общей могиле. Мы тогда еще не знали, как повезло тем, кто имел счастливую возможность быть похороненным.

Каждый день мы жили с надеждой на то, что завтра, возможно, станет лучше. Мы знали: что‐то идет не так. Немцы постоянно хватали людей на улицах, и если кто‐то исчезал, о нем никто больше никогда не слышал. Не у меня, но у моих знакомых исчез отец или сын. Принято было считать, что, если человек жив, он тем или иным способом даст о себе знать. Почта еще работала. Мы могли послать письмо куда угодно в Польше или Германии. Может быть, корреспонденция и перлюстрировалась, но доходила до адресата.

Отец писал мне письма в Варшаву. Поначалу я получал от него по одному письму в неделю. Мы писали простые, разрешенные тексты: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Со мной все в порядке, еды хватает» и т. д. Даже если это не соответствовало истине. Мы не обсуждали политику и те несчастья, что происходили вокруг. Надо было проявлять осторожность, потому что письма вскрывались. Цензуре подвергалась даже корреспонденция на идише! Но какая‐то возможность связи у нас все‐таки была.

Отец получал информацию о том, что происходило в Варшаве, и убеждал меня любым способом вернуться в Кожниц. Он считал, что чем дольше я остаюсь в Варшаве, тем хуже. Впрочем, решение он оставлял за мной. Мне повезло, что у меня было куда бежать. Большинству просто некуда было податься, даже если бы им удалось выбраться из гетто.

Ситуация становилось все более трудной. Побег из гетто был почти самоубийством. Левинсон тоже советовал мне бежать. Его дела шли плохо, он уже не имел возможности платить мне жалованье. Но он дал мне пятьсот злотых, чтобы я заплатил человеку, взявшемуся добыть поддельное разрешение на поездку. Если получится, хорошо, если нет, я погибну. Но мне хотелось попробовать вернуться к семье. Левинсон не обязан был давать мне пятьсот злотых. Это была судьба.

Я нашел того, кто помогал евреям бежать из Варшавы и добраться до Радома, а это недалеко от Кожница. В цену входили паспорт, разрешение на перемещение вне гетто и все прочие необходимые детали. Я не знаю, как он добыл все это. Таких было несколько – евреев, махеров. Я заплатил им пятьсот злотых и молил Бога, чтобы мой выбор оказался правильным.

Махер подбирал клиентов в зависимости от документов, которые оказывались в его распоряжении. Паспорт, который он дал мне, был выписан на часовщика, родившегося в 1920 году. Я появился на свет в 1919‐м, так что здесь все было в порядке. В моем новом документе были чужие имя и отпечатки пальцев, но не было фотографии. Мне нужно было выучить назубок свое новое имя, дату и место рождения, место жительства.

Я зашил свой настоящий паспорт за подкладку пальто позади большого кармана, так что его было незаметно. Мне он понадобится по возвращении в Кожниц. Там меня все знали, и я не смог бы жить под фальшивым именем.

План заключался в том, чтобы перепрыгнуть стену гетто в этот же вечер. Я должен был прийти в определенное место к семи часам вечера, прямо перед комендантским часом, и ждать там. Один из этих махеров должен был переправить нас на ту сторону. Утром автобус отвезет нас на вокзал, где мы купим билет в Радом по поддельному разрешению на перемещение.

Я не знал, можно ли было доверять махеру, но это был мой единственный шанс на побег. Я попрощался с Левинсоном и сказал Лоле, что сегодня собираюсь уехать. Позднее я узнал, что мой бывший хозяин не выжил. Я слышал, в гетто он вновь женился. По крайней мере, он был не один.

Когда я явился в условленное место, оказалось, что там собралась группа из семи человек – две женщины и пятеро мужчин, включая махера. Мы оставались здесь до полуночи, когда махер сказал, что пора двигаться. Он дал взятку еврейской полиции внутри гетто и польской полиции, патрулировавшей с внешней стороны стены.

Махер все время был с нами и подсказывал, что делать. Надо было перелезть через колючую проволоку в углу гетто на Крулевской улице, где было темно и повсюду росли деревья. Каждый из нас в этом месте должен был спрыгнуть со стены. Затем следовало спрятаться в развалинах разбомбленного здания через улицу. Я пошел первым. Когда все перебрались туда, мы залегли в разрушенном доме и прождали там всю оставшуюся часть ночи.

Варшавское гетто

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

На следующее утро в десять часов на шоссе нас ждал автобус. Там было оживленное движение, и было похоже, будто бы мы совсем недавно выехали из главных ворот гетто. Из нашего убежища в руинах мы видели, как автобус остановился, водитель оглянулся по сторонам и пристально посмотрел в сторону, где мы укрывались. Махер вышел первым и сел в автобус. У него был пароль, чтобы убедиться, что водитель – тот, кто нам нужен. Он позвал нас. Мы все вышли на тротуар как евреи, с желтыми повязками, и забрались в автобус. Водитель назвал наши вымышленные имена, и мы показали разрешения на передвижение. А затем он заспорил с махером о стоимости своих услуг. Они уже условились о цене, а теперь шофер пытался повысить ее в четыре или пять раз. У махера не хватало денег, чтобы заплатить требуемую сумму, даже если бы он согласился это сделать. Тогда водитель стал угрожать, что сдаст нас в жандармерию, и повернул за угол, как раз в ее направлении.

Вне стен гетто, на улицах и железнодорожных станциях, полицейские обычно не проверяли документы. Но если нас приведут в полицию, там к делу могут отнестись более серьезно. Положение было очень опасным.

Два немецких жандарма, патрулировавшие улицу, остановили нас, пока махер все еще препирался с водителем. Тот не говорил и не понимал ни слова по-немецки, так что разговор с жандармами был коротким. Махер выступал в качестве переводчика. Шофер сказал по-польски: «Я подобрал их на улице, они просили довезти их до вокзала». Хорошо, что он так сказал: это соответствовало нашей «легенде». Водитель должен был опасаться за себя. Он угрожал нам, но, мне кажется, не ожидал, что немцы его остановят. Если выяснится, что он участвовал в организации побегов евреев из гетто, его расстреляют. Немцы вывели нас из автобуса и велели шоферу уезжать. Они провели нас в штаб-квартиру жандармерии и вызывали по одному, пока остальные стояли и ждали в другой комнате. Мы слышали звуки ударов, крики, вопли, но все шло удачно, потому что документы были похожи на настоящие и соответствовали нашему возрасту. Все ждали одного.

У одного человека сорока девяти лет был паспорт, в котором указывалось, что ему двадцать девять. Немцы обратили внимание на разницу в двадцать лет. Его страшно били, а мы стояли в соседней комнате и слушали. Но он был умен. Когда его перестали лупить, он сказал: «Ладно, я расскажу вам всю правду». И поведал, что вырос в глуши, далеко от города, и, когда родился, там даже не знали, что нужно получить свидетельство о рождении. Позже, когда его собрались забрать в армию, его возраст был оценен на глаз, а ему дали вот этот паспорт. История была рассказана правдоподобно. Немцы угрожали нашему товарищу и били его, но он упорно стоял на своем. Наконец они потеряли к нему интерес и отпустили. Слава Богу!

Затем настала моя очередь. В паспорте было написано, что я часовых дел мастер. Я сказал им, что у отца есть часовая лавка, что он работает на немцев и что комендант дал разрешение на мои поездки в Варшаву – за запчастями для часов.

Они дали мне несколько пощечин, не слишком сильных, но почти сразу отвлеклись на бывшие у меня с собой часовые детали. Один из них нашел в моих вещах золотистую стрелку и сказал: «Посмотрите, у него золото!» Я объяснил им, что это не золото, и меня спросили, как я могу это доказать. Я объяснил им, что настоящее золото не темнеет, если к нему поднести пламя. Если это позолота или имитация золота, огонь спички сожжет верхний слой, и деталь останется темной. Это правда. Они взяли целую кучку стрелок и поднесли к ним горящую спичку. Все произошло так, как я говорил: золотистый слой сгорел, и стрелки стали синими. Тогда они мне поверили.

Меня ударили по голове и лицу еще несколько раз и заставили вытащить все мои вещи, чтобы посмотреть, не скрываю ли я чего‐нибудь ценного. Просто чудо, посланное Богом, что они не нашли мой настоящий паспорт. Даже несмотря на то, что он был зашит за подкладку позади кармана, при желании его все же можно было обнаружить. Нас отпустили. Мы прошли по лезвию бритвы и чуть было не погибли из-за этого сукиного сына водителя. Нам предстояло идти пешком от полицейского участка до железнодорожного вокзала. Мы шли вместе через толпу, на одежде у нас были нарукавные повязки. Это заняло около сорока пяти минут. Когда мы добрались до вокзала, махер заметил, что, если мы войдем все вместе, это может вызвать подозрение. Так что каждый из нас подходил к окошку кассы и покупал билет в Радом самостоятельно. Я должен был показать разрешение на передвижение, чтобы доказать, что моя поездка разрешена немецкими властями. Купив билет, я сразу отправился в поезд. Мы не садились вместе. Мы даже не видели друг друга. Поезд прибыл в Радом около пяти часов вечера. Отсюда все разъезжались по разным городам. Я был единственным, кто ехал в Кожниц. Я отдал мой поддельный паспорт махеру – так было уговорено заранее – и отправился ждать кожницкого автобуса с настоящим документом. Я снова стал Хилем Ленга.

Я вышел из автобуса на остановке неподалеку от моего дома в Кожнице. Везде расхаживали немцы. Я боялся, что они схватят меня на улице, как это случилось по дороге на вокзал в Варшаве. Так что я попросил знакомого на остановке пойти ко мне домой и позвать кого‐нибудь встретить меня.

Брат Мойше выбежал ко мне и повел домой. Как и в Варшаве, встретив на тротуаре немца, вы должны были снять шляпу и сойти на мостовую, освободив ему проход. Но в отличие от Варшавы это были улицы и дорожки моего детства, и рядом был Мойшеле, уже молодой человек, хотя и по-прежнему мой младший брат. Он успокоил меня и объяснил, как вернуться домой.

Все были дома и обрадовались моему приезду. Мы были так счастливы наконец оказаться вместе. Домашние сказали, что от постоянного голода я выгляжу как скелет. Мы сели вместе, и все плакали, когда я рассказывал, через что пришлось пройти по дороге, как близок я был к расстрелу. Затем отец рассказал, что произошло в Кожнице.

Когда немцы вошли в город 8 сентября 1939 года, все кожницкие евреи попрятались. Мои родные забрались в подвал. Немцы нашли их в первый же день и согнали всех евреев (несколько тысяч человек) на территорию церкви в центре города. Их не кормили, но некоторые прихватили кое‐какую еду с собой, а остальные вынуждены были поститься и ждать, пока кто‐нибудь проявит рахмунес и поделится с ними. В церкви заперли столько евреев, сколько она могла вместить. Рано или поздно, разумеется, людям потребовалось справить нужду, но туалетов там не было. Немцы позволили делать это внутри помещения, где им заблагорассудится, а выходить запретили.

Так прошло четыре дня и три ночи. Это был ужас. Наконец немцы отперли двери и разрешили всем евреям разойтись по домам. Затем они позвали поляков-христиан и показали им, что «проклятые евреи» устроили в святом месте, как они осквернили его мочой и фекалиями. Немцы сделали это, чтобы разжечь ненависть поляков к нам. Но большинство местных не винили кожницких евреев. Они видели, что произошло, и знали наше сообщество по довоенной жизни. Однако немцы требовали, чтобы те публично заявили, что евреи осквернили церковь, и поляки были вынуждены плясать под их дудку, не веря на самом деле в то, что сами говорят. А у тех, кто и до того плохо относился к евреям, появилась еще одна причина ненавидеть нас.

После этого немцы собрали самых уважаемых евреев и потребовали выкуп в 20 тысяч злотых. Мой отец оказался среди них, поскольку был членом кожницкого геминдера. Некоторым вырезали клоки бород опасными ударами ножа или ножницами. Считалось удачей, если с бородой не отрезали лоскуты кожи. Многие вернулись домой в крови. Однажды немецкие солдаты ворвались в лавку отца и просто ради развлечения отрезали ему бороду. После этого он стал бриться, чтобы избежать повторения подобного унижения.

Через несколько дней оккупанты разожгли костер перед зданием главной синагоги и бейс-медриша кожницких хасидов и заставили евреев вынести все книги и бросить их в огонь. Затем немцы приказали им вытащить свитки Торы из специального шкафа, в котором они хранились (он называется арон койдеш), и позвали раввина. Когда тот явился, ему приказали взять свитки и бросить их в костер. Эсэсовцы раз за разом приказывали ему сделать это, но он стоял, словно окаменев. В конце концов один из немцев ударил его по голове и толкнул в огонь. Свитки Торы выпали из его рук прямо в пламя, а несколько стоявших рядом евреев оттащили раввина в безопасное место.

Но это было еще не все. Они приказали раввину танцевать и петь веселые песни. Им не понравилось, как он пляшет, и они ужасно избили его и бросили в костер, где он и погиб в пламени. Затем они заставили оказавшихся поблизости евреев водить хороводы вокруг огня. В конце концов немцы залили все бензином и сожгли синагогу и бейс-медриш[40].

Мачеха, Мойшеле и Ханале в этот день были там с моим отцом, как и остальные кожницкие евреи. Пришли посмотреть и поляки. Это было большое событие в нашем городе.

Немцы переименовали кожницкий геминдер в юденрат. Как и в Варшаве, они заставили сдавать деньги и ценности, запретили пользоваться кофе и сахаром. Оккупанты диктовали законы, политику, присылали юденрату квоты на принудительный труд, а тот в свою очередь учредил еврейскую полицию, чтобы заставить иудейское население подчиняться. Они приказывали юденрату сгонять людей на работы, и еврейская полиция хватала их прямо на улицах или дома. Поначалу немного народу. Но в некоторых местах немцы зверствовали и заставляли евреев языком вылизывать туалеты.

Сразу после того, как сожгли раввина, отец вышел из состава юденрата. Другие члены пригрозили, что вынуждены будут доложить об этом нацистам, но он ответил, что скорее умрет, чем будет марионеткой у немцев. Я был горд за него, когда узнал об этом. Слава Богу, кто‐то другой сразу же занял его место. Полагаю, что члены совета вряд ли упомянули об отказе моего отца от сотрудничества.

Около 80 процентов членов совета было избрано еще до войны. Новые члены юденрата были не столь щепетильны, они‐то и стали лидерами еврейской общины. Мой отец знал их и избегал общения с ними.

Уже после начала войны, пока я еще жил в Варшаве, моя сестра Ханале встретила молодого человека по имени Тойвия. Его отец владел большим оптовым магазином в Шидловице, поставлявшим кожу обувным фабрикам нашего городка, и Тойвия приезжал, чтобы лично убедиться, что заказчик достаточно кредитоспособен, чтобы оплатить поставку большой партии. Так он и познакомился с моей сестрой. Отец пригласил его провести шаббос с нашей семьей, они сели за стол и пели змиройс вместе. Тойвия понравился отцу. Этот парень всем нравился.

Потом он уехал, и они с Ханале стали писать друг другу письма и полюбили друг друга. Тойвия хотел устроить свадьбу в Шидловице, но это уже был период гетто и переезжать из города в город без разрешения запрещалось. Ханале рисковала бы жизнью, если бы попробовала поехать к нему.

Однако у моего отца созрел план, и он рассказал всю эту историю капитану польской полиции в Кожнице, который был его постоянным клиентом в течение долгих лет. Они были хорошими друзьями, и он приходил к нам в лавку на киббиц. Он был фольксдойче, этнический немец, родившийся и выросший в Кожнице. До войны у евреев с фольксдойче были хорошие отношения. Они даже иногда говорили с нами на идише, поскольку знали немецкий[41]. После того как немцы заняли город, фольксдойче во мгновение ока стали нацистами и антисемитами. Многие из них, как этот капитан полиции, заняли важные посты и принялись проводить в жизнь политику оккупантов. Но Кожниц был маленьким городом, и иногда личные взаимоотношения давали пространство для маневра. Главное, нужно было знать, кого и когда попросить. Эти двое договорились, что капитан отвезет мою сестру в наручниках в Шидловиц – будто бы она арестована. За это отец ему что‐то заплатил. Вернувшись, он рассказал, что Ханале в шидловицком гетто и все в порядке.

Конечно, никто из нашей семьи не мог поехать в Шидловиц на свадьбу. Ханале так никогда и не вернулась в Кожниц.

Обо всех этих событиях я узнал от отца только по возвращении в родной город. Он никогда не писал о них в письмах. Отец был образованным человеком, и я хотел знать его мнение о том, почему немцы так притесняют нас. Он вспоминал о немецкой оккупации Кожница в Первую мировую войну. Это было всего за двадцать три года до нынешнего вторжения. Немцы показались ему тогда приятными, воспитанными, культурными людьми. Они были особенно дружелюбны с евреями, потому что каждый еврей мог говорить по-немецки, а каждый немец мог более или менее понимать идиш.

Мы хорошо знали, что такое антисемитизм, и немецкий антисемитизм не был чем‐то новым. Но в то, как немцы обращались с нами теперь, было просто невозможно поверить. Это было что‐то совершенно отличное от того антисемитизма, с которым мы сталкивались раньше. Отец считал, что каждый новый уровень немецких зверств, конечно, ужасен, но, если мы переждем тяжелые времена, положение изменится к лучшему, энтузиазм немцев поутихнет. Ему очень хотелось в это верить. Мы, европейские евреи, привыкли так мыслить. С этой надеждой мы терпели погромы и другие вспышки антисемитизма из поколения в поколение.

Отец игнорировал слухи о том, что немцы собираются уничтожить нас. В Польше насчитывалось 3,4 миллиона евреев при общем числе жителей в 32 миллиона – более десяти процентов. В Варшаве и Кракове более четверти населения составляли евреи. Около половины обитателей Кожница и многих других маленьких польских городков были евреями. Отец риторически вопрошал: «Да что они сделают? Убьют всех? Как такое вообще возможно?»

Когда я вернулся из Варшавы, в Кожнице уже было устроено гетто, но оно не было огорожено, и мы имели право передвигаться по городу. Все мы помогали отцу в лавке, а работы по ремонту часов было невпроворот. В городе был еще лишь один часовщик, тоже еврей. В начале войны в город вошли польские войска, но очень скоро на их место пришли немецкие солдаты. У них у всех были часы, привезенные из дома или отобранные у еврея или какого‐нибудь другого местного жителя во время оккупации Польши. Мой отец во время войны жил лучше, чем до нее. Еды было предостаточно, и мы даже могли помогать тем, кто оказался менее удачлив.

Всего через несколько недель после моего прибытия в Кожниц, 22 июня 1941 года, Германия неожиданно напала на Россию. Поначалу мы думали, что война скоро кончится, но она затянулась. Немецкие армии проникли вглубь Советского Союза, и мы слышали, что на Украине, в Латвии и Литве воинские подразделения расстреливают евреев целыми местечками, как скот. Мы молились, чтобы Айзек был выслан из этих районов в Сибирь, как другие евреи, бежавшие из Варшавы в русскую зону оккупации Польши, и чтобы случилось чудо и Гитлер был разбит в России, как Наполеон за сотню лет до этого[42].

Постепенно немцы начали увеличивать свои запросы на принудительный труд. Они начали хватать мужчиневреев, отвозили их на грузовиках на место работы и держали их там день, неделю или даже больше. Никогда нельзя было предугадать, где тебя поймают и как долго продлится твоя повинность.

Меня послали на лесопилку. Иногда нас заставляли валить лес, чтобы затем отправить его в Германию. В другой раз велели собрать ветки, стволы и доски и перенести их с одного места на другое. А на следующий день могли приказать оттащить все обратно – просто чтобы заставить нас выполнять тяжелую работу. Когда вечером нас привозили домой, наши руки были все в кровавых ссадинах от такого труда.

Иногда мы прятались на чердаке нашего дома и затаскивали лестницу наверх, чтобы нас не могли найти. Поначалу нам везло, этот способ работал. Но еврейская полиция умела обыскивать дома, и в конце концов они наше убежище раскрыли. В гетто было не так уж много мест, где можно спрятаться. Отца никогда не забирали на принудительные работы: часовщик мог пригодиться для других задач.

Еврейская полиция подчинялась юденрату. Туда шли служить добровольно, потому что полицейским обещали лучшее обращение, чем с остальными евреями. Большинство этих добровольцев всячески старались выказать свою лояльность немцам. Они делали больше, чем требовалось, и всячески угнетали кожницких евреев.

Один такой человек до войны был моим хорошим другом. Но теперь Мойше Бронштейн превратился в ужасный штик дрек (кусок дерьма)! Когда мы с Хамейрой Зальцбургом в подростковые годы стали членами сионистской молодежной организации, Бронштейн был нашим мадрихом (вожатым). Мы тесно сотрудничали с ним. Он был лет на восемь старше. Мы смотрели на него снизу вверх и просто обожали его. Он был умный парень, тут нечего и сомневаться.

Вернувшись из Варшавы, я узнал, что Бронштейн стал ганза махером (самой большой шишкой) в юденрате. Он командовал еврейской полицией. Увидев его в деле, я не мог поверить своим глазам. Мне стало страшно, и я старался избегать его, но он сам пришел поприветствовать меня и болтал со мной, как будто все еще был моим другом.

Бронштейн, по сути, «продавал» евреев города. Он выполнял любые распоряжения немцев. Когда они велели ему собрать с евреев деньги, Бронштейн применил силу. Он не говорил: «Пожалуйста, помогите мне и дайте определенную сумму денег, потому что мы должны заплатить оккупантам». Нет, он требовал выкуп, подкрепляя эти требования угрозами рассказать немцам о ваших сбережениях. Они, мол, придут и заберут все. Такой был у него подход.

Мы удивлялись тому, что некоторые соседи стали коллаборационистами, и ненавидели их за это. Все в городе знали друг друга, и от этого было только хуже.

Примерно в сентябре 1941 года немцы окружили гетто стеной с колючей проволокой и ввели более строгий комендантский час. После семи вечера евреи не должны были появляться на улице. В течение дня, начиная с семи утра, мы могли находиться только в пределах гетто. Не разрешалось собираться вместе более чем по девять человек, газеты были запрещены.

Мы понимали, что это очередной этап некоего большого плана, но, конечно, не могли угадать, что и когда немцы собираются предпринять. Ходили слухи, что гетто закрыли в качестве подготовительной меры, чтобы держать нас всех под контролем. Потом будет легко нас всех перебить.

Посередине гетто проходила Любельская улица, делившая его на две части. Из одной в другую без специального разрешения евреям переходить запрещалось. Еврейский квартал располагался по обе стороны этой магистрали, но она выходила за его пределы и упиралась в вокзал.

Мой друг Хамейра Зальцберг жил на другой стороне гетто, так что теперь мы почти не могли видеться. Чтобы получить разрешение пересечь улицу, нужно было работать на немцев или иметь какую‐нибудь другую вескую причину.

Гетто от одного конца до другого протянулось на 2,5 километра – это больше половины всего Кожница. Для входа и выхода служили одни-единственные ворота, постоянно охранявшиеся двумя немецкими солдатами. Ни один еврей не мог покинуть огороженную территорию без разрешения от немцев. Некоторые пытались выбраться наружу и что‐нибудь тайком пронести внутрь. Многих схватили и расстреляли.

Оккупанты проводили свои «акционы» в еврейских домах посреди ночи, чтобы держать нас в страхе. Однако никогда не приходили к отцу. Я не знаю почему. Они говорили, что ищут оружие, но прекрасно знали, что у евреев его нет. Ни у кого не было никакого оружия! Людей расстреливали за любую мельчайшую провинность. К примеру, немцы вламывались в дом в два часа ночи и обнаруживали, что у семьи есть меховая шуба, – всех расстреливали и оставляли трупы лежать на полу. Сложенная бумажка с несколькими щепотками кофе тоже могла стать причиной для расстрела.

При этом в Кожнице никто не умирал от голода, как в Варшаве. Народу здесь было куда меньше, а деревня – ближе, так что окрестные крестьяне могли приходить в город и торговать с евреями на черном рынке.

Утром перед Йом-Киппуром в октябре 1941 года еврейская полиция пришла к нам в дом и вытащила меня, Мейлеха и Мойше с чердака. В тот вечер начинался пост. Мой «добрый друг» Мойше Бронштейн был здесь и наблюдал, как нас стаскивают вниз и заталкивают в грузовики, чтобы везти на электростанцию в Пёнках. Мы должны были загружать углем вагонетки, толкать их до топки, а затем закидывать топливо в огонь. Домой нас привезли в тот же день около десяти вечера.

Мачеха держала еду горячей, хотя пост Йом-Киппура уже начался. Мы были очень голодны, ни разу за день не перекусив, но боялись, что отец осудит нас за то, что мы едим в Йом-Киппур. Мы спросили Малку, что будет, если он случайно зайдет, на что она ответила, чтобы мы не беспокоились об этом.

Позже она рассказала мне, что отец проснулся и велел ей накормить нас. Он знал, что так следовало поступить даже по еврейскому закону[43]. А сам сделал вид, что ничего не знает, и мы никогда не говорили с ним об этом.

Могу себе представить, какая это была для него трагедия! Но мы к этому относились по-другому. Между собой мы пришли к выводу, что если бы Бог захотел, чтобы мы постились, он защитил бы нас от насилия.

На следующий день мы с братьями сопровождали отца на службу на Йом-Киппур, тайно проводившуюся в частном доме. Собралось тридцать-сорок человек. Отцу была оказана честь: он служил в качестве хазана (кантора) во время утренней молитвы. Если бы немцы обнаружили нас, то расстреляли бы прямо на месте. И все же люди как‐то старались соблюдать большие праздники.

Немцам все еще нужны были услуги моего отца как часовщика, и они переселили нас из нашей квартиры на Радомской улице в угловой дом на границе гетто. Вход в здание находился внутри огороженной территории, но заднее окно выходило на Любельскую улицу – вне пределов гетто. Это было большой удачей для нас. Все остальные двери и окна гетто, выходившие на эту улицу, были заложены, но отцу дали специальное разрешение, так что немцы и поляки, чтобы сдать часы в починку, просто подходили к нашему открытому окну.

Когда отец чинил часы полякам, он получал плату за свою работу. С немцев мы не требовали денег. Иногда кто‐нибудь из них вел себя приличнее, чем остальные, и спрашивал, сколько он нам должен. Мы всегда отвечали: «Достаточно будет того, что вы нам заплатите». Обычно немец бросал нам два-три злотых, что, конечно, было значительно меньше настоящей цены.

Но был один немецкий жандарм по фамилии Калиш – я никогда не забуду его имени, – который вел себя иначе, чем все остальные. Он относился к евреям с некоторой симпатией и всегда платил за починку часов по тарифу. Он говорил отцу: «Мне стыдно, что я немец, но с этим ничего не поделать. Пока что я не убил ни одного еврея, но я не знаю, что будет завтра».

Мы боялись, что таким образом он спровоцирует нас, заставив плохо отозваться о немцах, так что отец просто отвечал: «Пожалуйста, не говорите со мной о политике». На это Калиш сказал: «Извините, герр Ленга». Чтобы немец извинился?! Это было просто неслыханно!

По городу ходил слух, что Калишу нравились еврейские девушки и у него есть любовница-еврейка. Мы не отваживались спросить у него об этом. Бог запретил. Это было не наше дело. Немец не имел права вступать в связь с еврейкой, и если бы его соотечественники узнали о романе, Калиша пустили бы в расход вместе с семьей любовницы. Но мы знали о самом факте. Я не сказал бы, что его подружка была официальной проституткой. Мне кажется, у нас в Кожнице не было евреек, которые бы открыто торговали собой, но некоторые распущенные, неразборчивые в связях девушки могли заниматься сексом в обмен на еду или другие вещи.

Когда польские крестьяне из окрестных деревень приходили чинить часы, отец просил их приносить не деньги, а что‐нибудь съестное – муку, лук, яйца, картошку, кур. Все, что они приносили, было хорошего качества.

Мы жили лучше, чем остальные, потому что ремесло моего отца было полезно немцам. Другие занимались тем, что у них было не в чести, например сапожным делом. Люди быстро впали в нищету и начали голодать. Сапожное дело было главным занятием очень многих людей в Кожнице, а этот источник дохода полностью иссяк. Маленькие группы евреев в гетто пытались организовать помощь голодающим. Юденрат тоже пытался поучаствовать, но к тому времени, как они начали давать субсидии, было слишком поздно, да и размер пособия был слишком мал. Многие умерли от голода.

Для того чтобы выжить, евреи продавали христианам все ценное, что у них еще оставалось. Дела моего отца тоже шли неважно, и часто нам не хватало еды.

Затем в гетто разразилась эпидемия тифа, и люди стали погибать сотнями. Тогда еврейское сообщество организовало своего рода импровизированный госпиталь, где на добровольных началах работали врачи-евреи и все, кто хотел им помочь. Лекарств не хватало. Когда я заболел, приемная мать ухаживала за мной и несколько раз вызывала ко мне доктора. Она каким‐то образом достала лекарство, и я выздоровел.

Несмотря ни на что, в том числе на указы, запрещающие публичные сходки, в гетто мы собирались на свадьбы друзей. Это была освященная столетиями еврейская практика – продолжать жениться и приносить в мир детей даже в самые мрачные времена[44]. Все свадьбы проходили днем из-за комендантского часа.

Малка пыталась лечить больных в гетто. Она посвятила себя помощи людям и знала все народные средства. Обычно, если кто‐то простужался, она ставила ему на спину банки. Кожа втягивалась внутрь стеклянного сосуда. Однажды в детстве, еще до войны, я вылил на себя кастрюлю кипятка. Малка немедленно посадила меня в ванну, и все соседки собрались, стали чистить картошку, пока очистки не покрыли мое тело. От ожога не осталось никаких следов.

Мать моей мачехи, Слова, переехала к нам домой за несколько месяцев до войны и все еще жила с нами. Она была слепа и парализована, не могла даже сходить в уборную, так что Малка все время мыла ее и помогала ей двигаться.

Но это еще не все. Жена отца ночью тайком уходила из гетто, чтобы продавать кольца и другие ювелирные изделия христианам. У отца еще оставался припрятанный товар, в том числе золото. У нас был клиент, владевший большим ночным баром, где немцы заказывали дорогие коктейли и шоколад. Он покупал ювелирные изделия для себя и других поляков, но боялся приходить в гетто, так что сделка была возможной, только если товар приносили ему на дом.

Мачеха пролезала через брешь в стене с колючей проволокой, окружавшей гетто. Она проделывала это множество раз. Мы до смерти боялись, что ее схватят. Она снимала нарукавную повязку, и за одно только это ее могли приговорить к смертной казни. Но страх не останавливал ее. Она была умна и знала, как делать дела.

Мой отец не мог сам пойти к заказчику, даже если захотел бы. Все в городе знали его, поскольку он был часовщиком, да и любому поляку, не знавшему отца, достаточно было увидеть его, чтобы понять, что это еврей. А его жену знали не так хорошо, да она и не была похожа на еврейку.

Отец называл ее «мешуга» за то, что она рисковала жизнью, чтобы заработать лишний злотый. Он упрашивал ее не ходить туда. Мы все отговаривали ее, но она не слушала. Такой у нее был нрав. Думаю, ей хотелось показать, что она тоже добывает еду для семьи.

Помимо ее матери, с нами поселилась и ее сестра Либа. Мы все жили в одной большой комнате, разделенной на части, чтобы создать хоть какую‐то видимость уединения.

Либа бежала из варшавского гетто. Она была блондинкой и была похожа на христианку, так что ей удалось добраться до Кожница без нарукавной повязки. Отец говорил, что у Малки и ее родных, склонных к подобным авантюрам, «нет крови в жилах».

Условия жизни в гетто постепенно ужесточались. Мы никогда не знали, что случится завтра. Мы считали, что нужны оккупантам в качестве рабочей силы и этот труд является ключевым фактором для выживания. Поэтому Мойше добровольно пошел на принудительные работы – копать канал в местечке Волька. Канал был необходим, чтобы регулировать уровень воды для ирригации. Поток вращал четыре водяных колеса, приводившие в движение жернова двух мукомолен. До войны строительством канала занималась польская фирма под названием «Горчицкий», и немцы выдали им разрешение на продолжение работ. Идея Мойше добровольно пойти в Горчицкий лагерь оказалась удачной. Там много не били. Брату тогда было около двадцати лет, физических сил у него хватало. Место работы было недалеко от Кожница, так что каждый день после трудового дня можно было возвращаться домой. Платили ему продовольственными карточками – в то время это было лучше, чем деньги. Кроме того, у Мойше был документ о том, что он работает в Горчицком, так что немцы, проверявшие документы на улицах, не имели к нему претензий.

Отец редко давал нам советы. Мы говорили с ним о создавшемся положении, и он объяснял, как соблюдать осторожность, чтобы не быть расстрелянным. Но каждый из сыновей сам решал, что делать, а отец поддерживал наши решения.

Вскоре после того, как я выздоровел от тифа, немцы выпустили распоряжение, согласно которому все евреи должны быть переселены на оккупированные Германией территории России и Украины. Они объявили, что отправят нас туда на работы, а о детях позаботятся. Однако сроки не были оговорены.

Мы знали, как это происходило в других городах. Город зачищали от евреев, грузили их в поезда, увозили, и никто о них больше не слышал. Мы ждали, что это случится и с нами, но достоверно было неизвестно, что происходит на самом деле. Точки зрения бывали разные. Пессимисты настаивали, что немцы увозят людей, чтобы убить их, и что их цель – уничтожить всех нас. Но большинство, включая моего отца, были оптимистами, все еще считавшими, что такие бесчеловечные поступки невозможны.

Между тем еврейская полиция хватала мужчин на улицах и увозила в неизвестном направлении. Однажды они схватили Мейлеха и отправили в принудительный рабочий лагерь в Пёнках, где выпускались боеприпасы. Там его продержали примерно четыре недели, но потом вернули обратно, потому что у них было слишком много работников. Считалось, что те, кто побывал в Пёнках, не будут увезены немцами при ликвидации гетто.

В шутку говорилось: «Ничего, зато завтра, возможно, тебе удастся бесплатно прокатиться на поезде». Мы жили в постоянном страхе за сегодняшний и завтрашний день, но все же продолжали шутить.

Примерно во время Йом-Киппура в конце сентября 1942 года мы услышали, что оккупанты вывезли всех евреев Шидловица, где жила моя сестра. Мы предчувствовали, что со дня на день нечто подобное произойдет и в Кожнице.

Во второй вечер Суккеса, 26 сентября 1942 года, около шести часов вечера капитан польской полиции, тот самый, что отвез Хану в наручниках на ее свадьбу в Шидловиц, пришел в наш дом в гетто. Лавка была закрыта по случаю праздника, но он пришел специально, чтобы забрать часы, отданные отцу в починку. Я никогда не забуду этого момента. Был субботний вечер, уже стемнело, и мы с отцом сидели вдвоем.

Капитан поздоровался и спросил: «Господин Ленга, почему бы вам не попросить сына выйти из комнаты?» Коротким взглядом отец дал мне знать, чтобы я ушел. Когда визитер закрыл за собой дверь, отец был белым как полотно. Капитан рассказал ему, что в полночь немцы окружат город и к утру собираются вывезти всех евреев из Кожница. Он добавил: «Если вы любите своих мальчиков, скажите им, чтобы они бежали сегодня до восьми вечера, иначе будет слишком поздно». Перед уходом полицейский объяснил, что до восьми нас не схватят, потому что жандармы не патрулируют улиц. А старшие офицеры отдыхают и готовятся к завтрашнему «акциону».

До этого отец не верил слухам, но в тот момент понял, что капитан сказал правду. Распоряжения его были краткими: «Не задавай вопросов, просто вместе с Мойшеле и Мейлехом соберите, что сможете, и уходите в Горчицкий лагерь. Чем скорее, тем лучше. Конечно, высока вероятность того, что немцы вас схватят и расстреляют, но стоит рискнуть».

Мойше был дома, а вот Мейлех ходил где‐то по знакомым в гетто и обсуждал слухи. Чуть раньше в тот же день он говорил, что собирается бежать, так что мы знали, что он скоро появится.

Вдруг в наш дом вошел Мойше Бронштейн и попросил меня выйти поговорить. «Хильцу, – сказал он мне, – я уезжаю в Пёнки на такси. Если хочешь, возьму тебя с собой. Немцы вывезут всех евреев и убьют их. Даю тебе шанс». Я сказал ему, что останусь и погибну вместе со своей семьей, если уж так суждено. О планах нашего побега не было сказано ни слова.

Мейлех пришел домой около семи вечера и заявил: «Нам всем надо бежать прямо сейчас, а то будет поздно». Мы просили отца уйти с нами, но он отказался: «Я хочу быть с моим народом… Куда бы ни пошел мой народ, я буду с ним». Конечно, тут примешивалось и еще одно обстоятельство: Малка не могла бросить свою мать. Ее сестра Либа сказала, что не может оставить мать и сестру. Отец сказал, что не может оставить жену и тещу. Все чувствовали ответственность друг за друга. Но все они согласились, что нам надо попробовать спастись.

Возможно, на месте отца я повел бы себя так же. Ему в это время было уже пятьдесят пять лет, и он не смог бы вынести тяжелой работы, побоев и голода.

Отец велел нам идти в Горчицкий лагерь и разыскать Лещинского, начальника работ. «Разбудите его в любое время суток и скажите ему, что вы Ленга, сыновья часовщика. Если повезет, он оставит вас в лагере». Лещинский был хорошим другом отца. Он был кондуктором на железной дороге и чинил у нас часы. Мойше уже работал в лагере и был зарегистрирован, так что начальник работ знал его.

И знаете, что затем сделал мой отец? Он собрал все, что у него было: часовой инструмент, запасные части и деньги. Я сказал: «Тата, оставь себе что‐нибудь, тебе это тоже пригодится». Он ответил: «Там, куда я собираюсь, мне это не понадобится. А вы еще молоды. Может быть, вам повезет. Так что берите и пользуйтесь». Мы взяли то, что он нам вручил. И это невероятно пригодилось нам в будущем. Инструменты и запчасти буквально спасли нам жизнь.

Мы были уверены, что это конец Кожница и что мы вряд ли увидимся вновь. Все мы суетились и торопились, но были глубоко подавлены. Отец торопил нас, а сам в душе смирился с жестокой судьбой, ожидавшей его и остальную часть семьи. Он плакал, я плакал, Мейлех и Мойше плакали, наша приемная мать плакала, ее сестра Либа плакала. Это был второй вечер Суккеса, и все было готово для киддиша и йонтифф дика (праздничной трапезы). Мне так хотелось остаться! Мы обнялись и поцеловались в последний раз. Это было менее чем через полчаса после возвращения Мейлеха. Отец помолился о нашей безопасности, и мы вышли из дома.

Мы вышли из главных ворот гетто. Они были открыты. Не было ни еврейской полиции, ни польской, ни немецкой. Все, как говорил отцу полицейский капитан. В критический момент он оказался настоящим другом нашей семьи. И в то же время он руководил коллаборационистской полицией, притеснявшей нас все эти годы и помогавшей вывезти моих родных, как и всех остальных кожницких евреев, из города.

Отец нагрузил нас так, что мы с трудом могли унести вещи. Оказавшись вне гетто, мои братья решили вернуться и забрать остальные инструменты. Я был против этого, но они настаивали, считая, что у нас еще есть время, и оставили меня ждать их. Они явились с еще одним полным саквояжем. Отец хотел, чтобы они забрали все.

Чтобы попасть на шоссе, нам нужно было перейти небольшую речку. Вода доходила почти до колен. Затем мы сняли нарукавные повязки и стали ждать, чтобы какойнибудь крестьянин на телеге подвез нас. Я остановил первого проезжавшего мимо и попросил его подвезти нас по дороге несколько километров, предложив ему десять злотых. Он затребовал двадцать – я согласился. Какой уже тут кинстим (торг). Мы положили в телегу багаж и забрались на нее сами.

Мы не сказали ему, куда и зачем мы едем. Может, он и смекнул, что мы евреи, но вел себя так, будто не догадывался об этом. Это было нам на руку.

По нашей просьбе он высадил нас на шоссе, и дальше нам предстояло пройти несколько километров по каменистой неудобной дороге по направлению к лагерю. Идти было трудно из-за тяжелого багажа: чемодана, саквояжей и коробки.

Тяжелый чемодан, нагруженный часовыми инструментами, был около 2,5 фута (75 см) длиной. У нас даже имелась машина для изготовления вручную пластиковых «стекол» для часов. Она была размером примерно с чайник. Фантастический аппарат! Нужно было измерить часы, вырезать по размеру круг из целлулоида и, действуя руками как плоскогубцами, придать «стеклу» необходимую форму. Пластик более долговечен, чем настоящее стекло. До того, как его стали использовать, мы продавали много обычных стекол. С появлением прочного целлулоида их стали меньше покупать, а это хуже с точки зрения нашего дохода.

Помимо чемодана мы несли с собой коробку с разными материалами, применявшимися в часовом деле. Исправных часов у нас было немного, в основном старые экземпляры, механизмы, стрелки, балансиры и прочие детали.

Одежды мы взяли мало – практически только то, что на нас: по одной паре брюк у каждого, обувь, куртка плюс пара рубашек. Мы с Мейлехом были обуты в ботинки на высокой шнуровке, доходившей до лодыжек, Мойше – в кожаные сапоги почти до колен, пригодные для работы в воде. У меня также имелся картуз с дошиком (козырьком). Запас личных вещей был минимальным, мы старались оставить место для инструментов и материалов, понимая, что только благодаря им сможем хоть как‐то выжить.

Малка дала каждому из нас по перне (пуховому одеялу) и подушке. Набитая пухом перна в сложенном виде занимала очень мало места. Я не помню, чтобы мы брали с собой зимнюю одежду, но все же она была: когда похолодало, у каждого из нас было хорошее пальто. Когда мы уходили из дома, еще не похолодало. В сентябре по вечерам было тепло.

После долгого пути мы прибыли к воротам Горчицкого лагеря. Часовых не было. Охраны не было. Мы со всем багажом просто прошли на территорию. Никто даже не посмотрел на нас. Рядом с бараком на земле лежали люди: внутри все было заполнено. Стояла темнота, и все спали.

Мы положили вещи и пошли искать Лещинского, начальника работ. Не сразу удалось разыскать место, где он спит. Мойше разбудил его и попросил прямо сейчас зарегистрировать Мейлеха и меня. Мы боялись, что немецкие жандармы придут и в лагерь. Он ответил: «Я понял. Мы внесем вас в списки. Сейчас это сделать невозможно, но не волнуйтесь. Я пока не слышал о том, что немцы собираются обыскать лагерь. Идите прилягте, где сможете, а завтра утром мы внесем вас двоих в книги, так что вы будете приписаны к лагерю. Мы проследим за этим».

В эту ночь мы и не собирались ложиться. До утра тихо говорили о том, что сейчас происходит дома. Оказались ли слухи правдивыми? Провели немцы «акцион» или нет? С первыми лучами солнца мы встали у стены с колючей проволокой на краю лагеря и смотрели, как крестьяне в нарядной одежде едут в Кожниц. Было воскресенье, они направлялись в церковь.

Примерно через полчаса мы увидели, что эти же люди возвращаются. Мы окликнули их через стену и спросили: «Почему вы вернулись домой так рано? Обычно вы приезжаете после мессы примерно через два с половиной часа, а сейчас прошло всего минут тридцать». Мы догадывались, что нам ответят, но хотели знать наверняка. Некоторые из них не желали с нами разговаривать, но трое мужчин и женщина остановились и со слезами на глазах рассказали о том, что слышали. «Весь город окружен гестаповцами, проникнуть внутрь или выйти наружу невозможно. В гетто творятся ужасные вещи».

Мы заплакали. Мой друг Хамейра Зальцберг тоже оказался в этом лагере и прибился к нам. Этим воскресным утром все в лагере рыдали. А что еще можно делать? Одни говорили, что всех обитателей гетто увезли на восток на работы. Другие полагали, что всех убили. Конечно, сразу поползли слухи о том, что немцы придут и за нами. Наш лагерь располагался недалеко от железнодорожных путей. В полдень мы услышали свисток паровоза и звук проходящего поезда. Мы знали, что больше никогда не увидим своих родителей. И неизвестно, скоро ли нас постигнет та же судьба, что и их[45].

Лещинский, как и обещал, зарегистрировал нас в Горчицком лагере в качестве рабочих в то же утро. В понедельник был «обычный» рабочий день. Мы слышали от поляков, ездивших в Кожниц, что в гетто немцы выволокли всех евреев из домов и выстроили на улице. Каждому было приказано взять с собой только небольшой чемодан. Затем их погнали на вокзал и набили, как селедку в бочку, в товарные вагоны. Лежачих больных и только что родивших женщин, которые не могли встать, немцы расстреливали прямо в постелях. Кожниц был юденрайн[46] (зачищен от евреев)[47]. В нем осталось лишь около ста пятидесяти молодых людей – им полагалось вынести вещи из оставленных еврейских домов.

Работы в Горчицком велись, чтобы углубить дно реки и укрепить ее берега. Это позволило бы избежать наводнения в дождливое время года. От русла отходили каналы, которые должны были орошать поля.

Каждое утро мы заходили в воду и копали лопатами. Мне эта работа давалась с трудом. В бригадах было примерно по двадцать пять человек, за каждой надзирали один поляк и один еврей. Поляк был чем‐то вроде инженера. Еврей проверял выполнение работ. Они иногда били нас, но не слишком сильно. Ни палки, ни плетки у них не было.

Горчицкий лагерь находился под управлением поляков, работали в нем только жители Кожница. Немцев здесь не было. Организовано здесь все было плохо, не похоже на лагерь: можно было ходить куда вздумается, даже сбежать. Кормили плохо. Еда всегда была холодной, порции – маленькими. Но, в конце концов, можно было самим покупать еду у поляков.

Когда мы оказались в лагере, здесь работало около двух сотен жителей Кожница, в основном евреи. В последние недели и дни перед «эвакуацией» гетто в Горчицкий прибыло много новых работников, таких, как мы, спасающих свою жизнь. Здесь царил хаос.

Мест в бараках не хватало, так что мы часто спали на улице под холодным октябрьским небом, накрываясь, чтобы согреться, пернами, которые нам дала Малка.

Мы ничего не знали о Треблинке. Мы подозревали, что «нечто» происходит с целыми поездами евреев из «эвакуируемых» городов. Ходили слухи о лагерях смерти, но никто не мог сказать «я видел это своими глазами» или сослаться на того, кому было достоверно известно, что случилось с людьми.

Дней через десять-двенадцать после нашего прибытия в Горчицкий лагерь посреди ночи в него тайком прошли двое молодых людей. Я знал одного из них по совместной учебе в польской общественной школе. Они рассказали, что их вместе с другими немцы загнали в поезд при ликвидации кожницкого гетто.

Этот поезд увозил всех евреев нашего городка – более десяти тысяч. Молодых и старых. Мужчин и женщин. Они проехали какое‐то расстояние в сторону России, несколько сотен километров. Поезд остановился у лагеря, на табличке было написано: «Треблинка». Эсэсовцы открыли двери с криками: «Раус! Раус[48]!» Они стреляли в воздух и в людей, сгрудившихся в вагонах. Когда кожницкие евреи вышли из поезда, немцы выстроили их и заставили слушать речь:

«Вас привезли на работы. Все, что у вас есть с собой – деньги, золото, бриллианты, ювелирные украшения, – положите на землю перед собой. Не оставляйте ничего в карманах. Снимите одежду и оставьте ее там, где стоите. Вас проведут в душевую комнату. Там вы помоетесь и получите новую одежду. Затем вас отведут в лагерь. В лагере детей до десяти лет отделят от взрослых, они будут посещать специальную школу. В семь часов вечера вы будете встречаться со своими детьми и проводить с ними остаток дня. Все вы, кроме детей до десяти лет, будете работать по двенадцать часов в день. Но вам повезло, что вы попали сюда, вы переживете войну».

Немцы отобрали сотни две молодых людей, примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет, в том числе и этих двоих парней, и приказали им собрать оставленную одежду и побросать ее в пустые вагоны поезда. Их предупредили: «Не подбирайте ничего. Не заглядывайте в карманы. За неповиновение – расстрел!»

Пока эти двести парней забрасывали вещи в товарные вагоны, немцы приказали остальным идти вперед: десять тысяч мужчин, женщин, детей, обнаженные – на маленькой дорожке к длинной постройке, похожей на сарай. Двойные двери отворились: это было похоже на огромный ангар, способный вместить все десять тысяч человек. Эсэсовцы закрыли двери.

Двести ребят, работавших у поезда, видели, как несколько эсэсовцев поднялись на крышу и что‐то там делали, но не различали, что именно. Никто из них не знал, что это была газовая камера. Конечно, там был какой‐то выключатель, подающий отравляющий газ в ангар.

Прибывшие молодые люди рассказали нам, что слышали крики и вопли, раздававшиеся из газовой камеры, – это было ужасно! Прошло примерно полчаса, пока все умерли. После этого немцы надели противогазы и зашли внутрь. Туда же заехали большие своего рода моторизированные ковши – бульдозеры, – чтобы собрать трупы.

Эсэсовцы приказали другим евреям-заключенным убрать тела и сбросить их в длинные открытые рвы. Камеру очистили, трупы лежали во рвах – их облили бензином и подожгли.

Наши двое ребят, видевшие все это, решили попробовать бежать. Они сказали нескольким напарникам, с которыми сблизились теснее: «Мы собираемся запрыгнуть в поезд, когда эсэсовцы отвернутся. Если хотите, давайте с нами, но те, кто останется, пожалуйста, закидайте нас сверху одеждой». Никто не присоединился к ним, но все согласились помочь.

Эти двое залезли в товарный вагон под гору одежды. Потом немцы выпустили несколько пуль по каждому вагону на случай, если кто‐то спрятался внутри. Ребята лежали на полу. Они слышали звук выстрелов и подумали, что их могут ранить, но долго лежали не двигаясь. Наконец эсэсовцы закрыли двери вагонов, и поезд тронулся на запад, в сторону Германии, со всей этой одеждой, деньгами и другими вещами в карманах.

Через несколько часов беглецы стали ощупывать себя: нет ли где раны. Боли они не чувствовали. Каким‐то чудом пули миновали их. Они выбрались из-под кучи вещей, смогли дотянуться до маленьких окон и сорвали колючую проволоку, прикрепленную снаружи. По очереди, один за другим, они выскочили из окна. Это было около полуночи. Они договорились, что первый из прыгнувших пойдет вперед по ходу поезда, а второй отправится назад, в противоположном направлении. Им удалось благополучно выбраться из поезда и встретиться.

Шли они только по ночам, а днем прятались в лесу. Идти пришлось больше недели, но, наконец, они добрались до Кожница и затем – до Горчицкого лагеря. Эту историю слышали все евреи в нашем бараке. Впервые за все время мы получили свидетельства очевидцев – веские доказательства того, что наших родных убили в Треблинке вместе с остальными кожницкими евреями[49][50]. До этого мы старались сохранять хоть крупицу надежды на то, что близкие живы. Теперь же помимо скорби и боли – вполне естественных чувств, связанных с личной утратой, – мы испытали ужас, так как окончательно осознали – немцы планомерно истребляют всех евреев в Польше. Только в этот момент мы поняли, с угрозой какого масштаба столкнулись.

Позже те же спасшиеся ребята подробнее рассказали, что случилось с моей семьей, когда евреев увозили из Кожница. Немцы заранее объявили, что оставленные в домах больные будут расстреляны. Малка наняла тележку с лошадью, чтобы довезти парализованную мать до станции. Также нам стало известно, что отца отвели в сторону, так как знали, что он был ювелиром, и приказали ему предъявить все нехитрые пожитки, которые он захватил с собой в дорогу. Его раздели донага и тщательно обыскали, а потом затолкали в вагон.

Было слишком поздно думать о том, чтобы спасти наш городок. Но есть же и другие местечки, еще не эвакуированные немцами! Мы решили предупредить их жителей о поставленном на конвейер массовом убийстве евреев в Треблинке и попросить передать эту весть дальше. Покинуть Горчицкий лагерь было нетрудно, но мы жили среди польского населения, равнодушного к нашим бедам. Заметив оказавшегося вне лагеря в лесу человека, поляки вполне могли выдать его немцам. Они получали два фунта сахара в качестве платы за еврейскую жизнь, и многие из них не стеснялись получать такую награду. Казалось, им по душе тот факт, что немцы нас уничтожают.

Однажды крестьянин, часто посещавший раньше нашу лавку и живший неподалеку от лагеря, проходил мимо места, где мы работали. Он увидел, как я вожусь около канавы, и сказал: «Ой, у меня сломались ходики. Если придешь ко мне домой и починишь их, я накормлю тебя».

Я пришел к нему и починил часы. Он накормил меня, и, когда я попросил хлеба для своих братьев, дал мне его. Я предложил ему все, что у меня было, чтобы он спрятал нас где‐нибудь под землей и помог скрываться. Я обещал ему еще больше после войны, если мы выживем. Но он сказал: «Я не буду прятать евреев, подвергаясь риску быть расстрелянным». В общем, можно сказать, что он оказался хорошим человеком хотя бы потому, что не донес на меня оккупантам.

Мы пробыли в Горчицком всего несколько недель. Однажды во время работы на канале раздался рев тревоги. Польский надзиратель загнал всех в лагерь, где немецкие полицейские и эсэсовцы выстроили нас и дали пятнадцать минут на сборы. Мы подумали: «Это конец. Они, безусловно, собираются отвезти нас на поезде в Треблинку и там убить». Один парень пытался бежать, но они его застрелили на наших глазах. Мы взяли с собой только то, что могли унести. Более крупные вещи пришлось оставить.

Когда устроили перекличку, пятеро человек из стоявших в заднем ряду попытались бежать. Они легли на землю и проползли под забором. Эсэсовцы заметили их, когда те были уже по ту сторону ограды, и застрелили всех.

Нас посадили в открытые грузовики и привезли на Любельскую улицу в центре Кожница. Ворота гетто были распахнуты, а внутри не было видно ни единой живой души. Оно было похоже на кладбище. Мы проехали мимо разбитого окна нашего покинутого дома в конце Любельской улицы: занавески развевались по ветру. В последний раз нам довелось видеть дом. То был конец нашего кожницкого мира.

За пределами гетто польский город Козенице жил своей жизнью без евреев. Поляки разъезжали на велосипедах и конных повозках.

Вскоре мы оказались на улице, ведшей к железнодорожному вокзалу. Но грузовики повернули не к станции, а на шоссе. Так мы поняли, что нас пока не посадят в поезд[51].

Расписание поездов

Memorial Book of Kozienice

Лагеря смерти

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Через несколько часов мы прибыли к месту назначения. Все это время мы стояли в кузовах грузовиков. Машины въехали на длинное поле, застроенное рядами бараков, которые были окружены колючей проволокой. Охранники-украинцы с винтовками стояли у ворот и наблюдали за нами с вышек. Это было совсем не то, что в Горчицком, где можно было выходить на волю, когда заблагорассудится. Внезапно мы оказались в тюрьме. Волянув. До этого мы и представить себе не могли ничего подобного.

Нас провели в барак с трехэтажными деревянными нарами вдоль стен и велели выбрать себе место. Каждое отделение было рассчитано на троих, так что мы с братьями спали на одной кровати. И всегда старались занять верхнюю полку. Мейлех научился этому в лагере в Пёнках еще во времена кожницкого гетто. Верхний ярус был лучше по многим причинам. Лежанки представляли собой мешки с соломой, положенные на доски, между которыми были зазоры в несколько сантиметров, так что пыль и грязь сверху сыпались в глаза тем, кто занимал нижнее ряды. Ну, и если кто‐то мочился[52] сверху, все попадало на тех, кто внизу. Такое иногда случалось.

Каждый получал металлические шизель (миску) и кружку. Миска была для вечернего супа, кружка – для утреннего «кофе». Если ты подошел к большому котлу за половником супа или кофе, а налить его не во что, тебе говорили: «Пошел вон!» То есть еды ты не получал. Эти правила «миски и кружки» во всех немецких лагерях до конца войны были одинаковыми.

Сигнал подъема раздавался в шесть часов, и первой мыслью было убедиться, что посуда на месте. Эти вещи нужно было беречь как зеницу ока. Они были спасательным кругом. Мы проделывали дырки в ремне и прикрепляли их к нему кусками проволоки. Так и работали с миской и кружкой на ремне и спали с ними. Еще были ложки. Иногда они терялись, и мы делали новые из кусков листового металла.

Некоторые воровали, но это было очень опасно. В каждом бараке был еврейский уполномоченный, называвшийся «блокэльтестер»[53], который никогда не уходил на работу. Надо было родиться под счастливой звездой или иметь связи, чтобы получить такую должность. В его обязанности входило следить, чтобы никто ничего не воровал и чтобы в барак не проникали посторонние. Он также подметал и мыл пол. Уличенного в краже расстреливали. Блокэльтестера, не выполнявшего должным образом своих обязанностей, тоже расстреливали. Мы оставляли наши часовые инструменты, детали и пуховые одеяла в бараке, когда уходили на работу, и все время беспокоились о них. Но их никто не крал.

Когда приходило время вставать, блокэльтестер звонил в маленький металлический колокольчик, и всем надо было спрыгнуть на пол. Если ты оставался в бараке, когда следовало быть снаружи, приходили охранники и разбирались с тобой. Иногда били, а иногда отправляли в так называемый «госпиталь».

Вы выстраивались на улице у котлов с «кофе», варенного из горелой репы. Подходишь к котлу, в твою металлическую кружку наливают кофе, и ты отходишь в сторону. Вот и все. Объем кружки – около половины кварты (чуть больше полулитра).

Попробовав этот напиток в первый раз, мы выплюнули его, но пришлось к нему привыкнуть. Это было единственное, что нам давали, чтобы согреться с утра. Ты не получал никакой пищи, пока не возвращался вечером с работы.

После утреннего кофе бригадиры-евреи выстраивали нас по группам в зависимости от вида работы. Обычно каждый оставался в той же группе, в которой был вчера. Но иногда кого‐то перемещали в другую. Каждая из них отправлялась на предназначенное ей место с украинским охранником из шютца[54]. Это были обученные солдаты. У каждого были пистолет на ремне и винтовка. Нацисты поддерживали идею независимости Украины от России, и украинцы всегда были настроены резко антиеврейски, так что немцы вербовали их себе в помощь. Они всегда стреляли на поражение, так, чтобы убить. На месте работы немцы надзирали за нами с помощью еврейских бригадиров и украинцев, охранявших нас с ружьями. Они не говорили с нами, и мы не имели права заговаривать с ними.

В Волянуве собирались строить казармы и другие здания для немецких военно-воздушных сил (люфтваффе), подразделение которых должно было быть здесь размещено. Мы выполняли все необходимые работы. В один день они заставляли нас копать чистый желтый песок для цементного раствора, с помощью которого возводились кирпичные стены казарм. А в другие дни нам приказывали валить лес, пилить бревна или носить доски. Иногда мы должны были таскать кирпичи или заливать цемент, чтобы проложить дорогу. Это был тяжелый труд с утра до вечера. Каждый день мы молили Бога, чтобы досталась работа полегче.

Мы с братьями всегда старались держаться вместе и стремились попасть в одну бригаду. Мойше и Мейлех стали физически крепкими, потому что делали много тяжелой работы во времена кожницкого гетто. А я не был таким мускулистым, как братья. Физическая работа была для меня очень трудна, и я просил их помогать мне, но у них с трудом хватало сил, чтобы справиться со своей нормой. Братья сказали, что к этому просто надо привыкнуть, и все. Я понял. Они были правы. Иногда они помогали мне, но я научился держать лопату и стал хорошим работником.

Над каждыми тридцатью-пятьюдесятью заключенными надзирал немецкий начальник, порой избивавший нас полицейской дубинкой. После этого жертва особенно тяжелых побоев едва ли могла работать. Иногда человек даже не мог ходить, и остальные приносили его в лагерь. Пока ты мог встать и идти на работы, немцы пользовались твоим трудом, даже если он был не слишком эффективным. Если ты совсем не мог работать, тебя помещали в так называемый госпиталь. Вставшие на ноги за один день вновь отправлялись на работы. Тех, кто продолжал болеть, убивали.

Немцы-начальники часто избивали меня. Они говорили, что я работаю недостаточно быстро, или придирались к чему‐нибудь еще. Я всегда старался исполнять все, что мне приказывали, потому что знал: если примутся бить как следует, я не смогу трудиться. Может быть, до этого ты не хотел трудиться, после же избиения ты не сможешь трудиться. Тогда тебе конец, и уже не имеет значения, чего там тебе хочется или не хочется. Меня никогда не били так, чтобы я не мог работать. Мы старались беречь себя по мере возможностей.

После трудового дня нас вели обратно в лагерь, и мы выстраивались за миской супа и куском хлеба – ужином. Нужно было дожидаться своей очереди, чтобы получить порцию. В Волянуве пайка хлеба была довольно большой, я бы сказал, – четверть буханки, примерно 250 граммов. Если повезет, тебе достанется больший кусок, и все будут завидовать тебе. Если не повезет, получишь меньший – трагедия! День на день не приходился.

Суп был хорошим, густым, с перловкой, а иногда с картошкой или даже мясом. Но его наливали всего примерно поллитра. Этого было недостаточно, чтобы наесться или получить удовольствие от пищи. Мы теряли вес, нам не хватало сил для тяжелой работы, но выжить на таком рационе было можно.

Иногда по воскресеньям нам выдавали кусочек копченой колбасы. В Рождество еда была немного лучше, чем в обычные дни. Этот «праздник» устраивали даже в концентрационном лагере.

Волянув был большим лагерем – около полутора квадратных километров. Там было много евреев из Кожница, Шидловица, Шелохова и Радома, в том числе женщины. Чтобы предотвратить сообщение между мужской и женской частями лагеря, они были разделены охраняемыми воротами. Но мы пробирались на ту сторону и общались с противоположным полом – это не было строго запрещено. Одна из заключенных из Шидловица рассказала мне о судьбе моей сестры Ханале. Ее муж, Тойвия, имел возможность отправиться в Волянув, но Ханале не могла работать, поскольку была на четвертом месяце беременности. И они решили вместе сесть в поезд, не зная, что он привезет их в Треблинку, на смерть в газовой камере. Я раньше об этом не знал.

Мы сразу же договорились: что бы ни случилось с одним из братьев, остальные последуют за ним. Если одного из нас соберутся убить, двое остальных должны принять смерть вместе с ним. А если появится возможность спасти брата, ею обязательно нужно постараться воспользоваться… Мы строго следовали этому уговору. В лагерях не раз один из нас рисковал жизнью, чтобы спасти остальных. Нам не требовалось больше обсуждать это решение. Оно казалось нам настолько естественным, что не было случая, когда кто‐то из нас засомневался бы.

По ночам мне не снилось прошлое или дом. Даже во сне я мечтал о куске хлеба, об изобилии пищи, чтобы наесться. Каждое утро, как только проснешься и откроешь глаза, думаешь о главном: «Вернусь ли я вечером с работ?» Каждый день приходилось бороться за жизнь. С самого начала до самого конца мы знали, что гитлеровская Германия будет повержена. Вопрос только в том, успеет ли Гитлер уничтожить нас до того. Наша цель состояла в том, чтобы переиграть его.

Нас привезли в Волянув в октябре 1942 года. Работа была тяжелой, но мы как‐то выживали. Однажды в ноябре нам сказали, что на работу идти не нужно, и мы поняли, что должно случиться что‐то важное. В лагерь прибыли украинцы из эсэсовской команды. Их называли убийцами евреев.

Пока мы ждали, что произойдет, я заметил, что Мейлех не брился несколько дней, и велел ему немедленно побриться. Поначалу он отказывался, но я настаивал, и Мойше поддержал меня, так что Мейлеху пришлось уступить.

Немцы собрали нас для переклички на пустыре, который они называли «аппель-плац», и тут мы заметили, что куртка Мейлеха вся изорвана. Она превратилась в лохмотья, когда мы таскали куски железа и других материалов. Он тоже обратил на это внимание, но ему не представилось возможности привести одежду в порядок. Мы выстроились, началась проверка. Я сказал брату: «Быстрее сними ее». Он ответил: «Ты что? Такой холод, я не могу стоять раздетым». Мне пришлось пояснить: «Вот что мы сделаем: надень куртку наизнанку, и не будет заметно, что она рваная». Брат снял ее, и оказалось, что подкладка не повреждена. Мойше и я стояли по обе стороны от него, и он не привлек внимания немцев, когда они проходили мимо нас.

Немцы отобрали самых дурно выглядящих заключенных: небритых, в рваной одежде, сильно избитых и с порезами на лице. Среди них оказались даже вполне сильные и здоровые люди. Всего 117 человек – мужчин, женщин и детей. Украинцы расстреляли их.

До этого женщины прятали маленьких детей в соломе или в других местах на своей половине лагеря, но немцы обыскивали женские бараки посреди ночи и днем, когда те были на работах. Они называли это «отбор». Почти всех детей нашли и убили. В мужской части лагеря малышей не было – только мальчики начиная с одиннадцатидвенадцати лет.

День первого «отбора» был самым страшным из тех, что нам довелось пережить в лагере. Но мы спасли жизнь Мейлеху. Его бы расстреляли. Слава Богу, вразумившему меня в ту минуту! В лагере шла кое‐какая торговля между заключенными, так впоследствии мы купили Мейлеху пальто за пайки хлеба или что‐то вроде этого[55].

Через два месяца после первого «отбора» подобные проверки с расстрелами стали проводить постоянно по воскресеньям, таким образом регулируя численность заключенных. К нам свозили все больше и больше людей из ликвидированных гетто, и в лагере, как мне кажется, собралось от восьми до десяти тысяч человек. Иногда немцы убивали сто человек, иногда – триста, иногда – пятьсот. Это зависело от их настроения и от того, сколько новых заключенных прибыло.

Каждое воскресенье мы думали, что, возможно, настал наш последний день. Нам казалось, что рано или поздно настанет и наш черед погибнуть. Большинство людей в лагере были молодыми. Попадались и пятидесятилетние, но не старше шестидесяти. Моему отцу, когда мы попрощались с ним несколько месяцев назад, исполнилось пятьдесят пять. В этом возрасте его могли взять с нами на работы. Однако пожилые не выдерживали тяжелого труда, и их расстреливали первыми.

В воскресенье распорядок был таков. Подъем в семь утра – на час позже, чем в другие дни недели. Мы готовились к построению, называемому «аппель». У нас была помывочная. Вода текла еле-еле, позволяя лишь смочить лицо и волосы, вот и все. В воскресенье мы не мылись целиком[56].

Затем все выстраивались в очередь за кофе. После него следовало быстро побриться. Это был очень-очень важно. В остальные дни недели мы не брились, но если в воскресенье ты не избавился от щетины, то становился кандидатом на то, что в этот день тебя расстреляют. После бритья необходимо было проверить, все ли в порядке с одеждой. Робу нам не выдавали. Мы ходили в том, что привезли с собой из Кожница. Если вещи износились, это было равносильно смертному приговору.

Затем мы выстраивались для проверки. Еврейская лагерная полиция строила нас, снова и снова выравнивая ряды, чтобы к приходу немцев все было в порядке. Шесть шеренг строя около километра в длину вытягивались вдоль всего лагеря. Между рядами должно было быть расстояние, достаточное для того, чтобы там могли пройти двое солдат. Мы всегда стояли лицом к югу.

Немцы следили, чтобы мы построились правильно, прежде чем начинался «отбор». Они придирались то к одному, то к другому. Приходилось строиться заново – как солдатам, занимающимся строевой подготовкой.

В конце концов являлся Бартман, лагерфюрер (начальник лагеря). Это был очень высокий человек с лысой головой и золотыми зубами, одетый в штатское. Мы сталкивались с ним лицом к лицу, когда он шел между рядами в сопровождении начальника еврейской полиции. У Бартмана был искусственный глаз. Трудно было понять, куда лагерфюрер глядит, а если он не смотрел тебе прямо в глаза, то дрожь пробегала по спине.

Он мог указать на любого словом или движением пальца, и начальник еврейской полиции отводил этого заключенного к отдельной группе у ограды из колючей проволоки, где тот смотрел вовне стен лагеря, а не на наши ряды. Мы знали, что этих людей расстреляют. Кроме небритых и оборванных они часто выбирали изможденных от недоедания. Мы боялись, что выглядим именно так. Мои руки были не толще тонкой палки.

Так мы стояли до двух или трех часов дня. К этому времени лагерфюрер заканчивал инспекцию. Нас отправляли обратно в бараки, а солдаты-украинцы проводили расстрелы. Иногда они казнили заключенных у вас на глазах, и приходилось наблюдать это.

Затем они заставляли заключенных копать могилы и хоронить мертвых у ограды из колючей проволоки. Мои товарищи всегда натыкались на кости русских военнопленных, помещенных в Волянув и убитых там до того, как в лагерь привезли евреев. Мне ни разу не приходилось рыть эти могилы.

Лагерь окружала ограда из колючей проволоки. Перелезть через нее было трудно, но не невозможно.

Каждое утро нас строем выводили к местам работ, находившимся неблизко, с конвоем всего лишь из нескольких немецких или украинских охранников. Некоторые пытались бежать во время работы, но никому это не удалось.

Местность вокруг Волянува была пустынная, на мили вокруг – ни дома, ни дерева, ни хутора. Она вся была как на ладони. Даже если охранники не застрелили тебя, бежать было некуда. Евреи больше не жили ни в городах, ни в сельской местности. Единственным шансом, если тебе улыбнется удача, было добраться до леса и найти отряд польских партизан-социалистов или еврейских партизан, скрывающихся там. Но если попадешь к польским партизанам, настроенным антисемитски, тебя ждет смерть. Мы слышали такие истории задолго до того, как попали в лагерь, даже до того, как нас заперли в кожниц-ком гетто.

Я трудился на строительстве казарм для люфтваффе: фирма Heiger Heine получила на него подряд от немцев. Штатский из Германии по фамилии Корбинус отвечал за этот участок. Он был членом нацистской партии, и ему присвоили эсэсовский чин. Эсэсовцев всегда ставили присматривать за работами, проводившимися частными компаниями, чтобы удостовериться, что все идет так, как нужно нацистам. Корбинус был по образованию архитектором и следил, чтобы постройки возводились согласно проекту.

Моя обязанность состояла в том, чтобы выгружать мешки с цементом из вагонов, подвозивших стройматериалы. Иногда приходилось также месить и класть бетон, и я возвращался в барак, весь покрытый цементом. Одежду мы не меняли. Это было ужасно! В лагере можно было помыться под струйкой воды, но не было мыла, да и, кроме того, мы так уставали, что было не до мытья. Мои братья трудились на другом участке, таская кирпичи, и я не видел их до возвращения в лагерь.

У Корбинуса был отдельный кабинет, но он часто покидал его, чтобы проинспектировать нашу работу. Это был отвратительный человек – садист. Хорошо одетый, но внутри «гнилой» и жестокий. Он избивал нас вне зависимости от того, насколько хорошо мы выполняли задания. Я знал, что если так будет продолжаться каждый день, то рано или поздно настанет истощение и меня расстреляют.

Однажды, когда Корбинус проверял нашу работу, что‐то побудило меня обратиться к нему. Не знаю, что это было за чувство… Я подошел и сказал: «Мне хотелось бы оказать вам услугу». Он широко открыл глаза и переспросил: «Ты хочешь оказать мне услугу?»

Мне стало ясно, что я неправильно повел разговор, и я быстро сменил тон: «Ой, простите. Я неправильно выразился. Мне хотелось бы починить вам часы».

Корбинус ответил: «О чем ты говоришь? Ты что, фарихт[57] (безумец)?»

Что на это сказать? «Нет. Я часовщик, и если у вас есть сломанные часы, пожалуйста, окажите мне честь, разрешите их отремонтировать».

Он посмотрел на меня с насмешливым любопытством: «Что ты имеешь в виду? Где твои инструменты?» Я подтвердил, что инструменты у меня имеются, хотя уже жалел, что завел этот разговор. Но внезапно он сказал: «Завтра я принесу тебе часы». Я поблагодарил его и ушел.

Когда утром я пришел на стройку, Корбинус уже поджидал меня. Он провел меня через кабинет в заднюю комнату и закрыл дверь. Затем достал наручные часы, протянул мне и сказал: «Ну, давай посмотрим, сможешь ли ты починить их». По тому, как он произнес это, я понял – что‐то тут не так.

Взяв в руки часы, я сразу осознал, что у меня цурес: у них был большой корпус, но они казались слишком легкими, а значит, не все детали на месте. Я попросил нож, открыл корпус, и внутри у меня все оборвалось… Он дал мне «скелет» часов без деталей. Не было ничего, кроме циферблата. Все было вынуто! Моя первая мысль: «Ой[58], мне конец». Но за ней сразу же пришла и другая: «Нет, он меня не проведет». Я не знал, что делать, ощущал, как его пристальный взгляд пронзает меня насквозь: «Ну, так ты можешь починить их или нет?»

«Да, могу», – ответил я, не понимая, что говорю. Эти слова вырвались сами собой.

Он спросил: «Ты так считаешь? Ты можешь отремонтировать эти часы?»

И снова я подтвердил: «Да, могу».

Корбинус сказал: «Тогда я разрешаю тебе сидеть здесь. Я не ставлю тебе срока, но ты подумай, что говоришь, потому что ты знаешь, что с тобой будет, если не умеешь чинить часы».

«Да, господин, я починю их. Завтра принесу инструменты и начну работу». Я сказал ему, что починка займет около четырех месяцев. Соглашаясь, я не знал, смогу ли вообще на самом деле что‐то сделать. Но позже мне в голову пришла идея. Часы, что он мне дал, состояли из оригинального циферблата и пустого корпуса. Мне нужен был механизм, модуль, состоящий из всех движущихся деталей механических часов, подходящий под этот корпус.

На следующее утро я пришел к Корбинусу и сказал: «Вы велели мне явиться к вам с утра. Я часовщик, и я здесь». Он кивнул и спросил меня, со мной ли инструменты. Я отвечал утвердительно, и он провел меня в ту же самую комнату. Там были стол и стул, Корбинус включил свет. На улице было холодно, середина зимы, но здесь было тепло благодаря прекрасному камину, облицованному плиткой.

Я взглянул на камин, и немец сказал: «Здесь тебе всегда будет тепло». Затем он зачитал мне правила, которые я должен был соблюдать.

1. Не высовываться из окна, чтобы меня не увидели.

2. Не выходить из комнаты.

3. Он будет запирать меня утром, заходить ко мне днем, когда угодно, и выпускать к построению перед возвращением в лагерь.

Потом он резко сказал, стуча пальцем по столу в такт каждому слову: «Но эти часы должны быть отремонтированы». Так закончился наш разговор.

Я знал, что ему тоже приходилось соблюдать осторожность. Несмотря на то, что он был большой шишкой, ему тоже бы не поздоровилось, если бы высшее начальство узнало, что меня сняли со стройки ради того, чтобы чинить его личные часы.

После работы, за ужином в лагере, я рассказал братьям, что произошло. Они подбодрили меня, посоветовав браться за дело и ничего не бояться. Мейлех и Мойше обещали помочь мне раздобыть механизм. Несмотря на то, что часть багажа нам пришлось оставить в предыдущем лагере, у нас сохранились инструменты и детали, отданные отцом. Кроме того, мы забрали из дома старые часы, еще несколько достались мне здесь, в Волянуве. Вольнонаемные поляки, работавшие в лагере, приносили мне их в ремонт. Если часы остановились оттого, что загрязнились, я чистил их, если сломалась какая‐то деталь, я говорил, что починить часы невозможно, и нередко оставлял их на запчасти. Через несколько дней, когда я освоился настолько, что рискнул пронести в лагерь часы Корбинуса, мы смогли подобрать механизм, подходящий к корпусу. Это был волнительный момент: какое облегчение наступило! Ситуация оборачивалась в мою сторону.

Корбинус не отпускал меня на работы. Я больше не разгружал мешки с цементом. На своей новой работе я просто сидел, глядя по сторонам, целый день в уютной теплой комнате. Это была прекрасная жизнь. Я специально начал каждое утро вставать раньше и бриться, чтобы выглядеть прилично: я же работал в конторе. На тяжелых работах бриться ежедневно было необязательно.

Итак, я сидел там, возясь с одними-единственными часами, и как‐то между делом сказал Корбинусу, что у меня есть друг, прекрасный портной, который может сшить ему отличный костюм. У него нет швейной машинки, но, если Корбинус принесет ему материал, он сошьет все вручную. Я предложил привести его работать вместе с собой. Немец велел мне позвать портного и дал тому разрешение привести еще одного коллегу, его двоюродного брата.

Затем я поинтересовался у Корбинуса, можно ли мне привести сапожника, чинящего обувь. Он согласился. Так что теперь на него работали двое портных, один сапожник и я. Так мне удалось хотя бы временно уберечь жизни нескольких человек.

Но для Корбинуса я был важнее всех, потому что эти часы были ему дороже, чем все остальное. Может быть, ему также доставляла удовольствие эта игра в доверие, в которой я ставил на кон свою собственную судьбу. Он не верил, что я починю эти часы, но помнил назначенный мной срок и никогда не упускал возможности напомнить мне о нем. Наконец через три месяца я вручил ему часы в хорошем, рабочем состоянии.

Он не поверил своим глазам и произнес: «А ты мне нравишься». В его словах сквозило уважение. И он стал приносить мне часы своих знакомых. Я чинил и их.

Каждое утро я выходил на построение в лагере вместе со всеми остальными и шел на стройку, а затем мой патрон забирал меня и запирал в своей конторе на восемь-десять часов. Вечером он приходил открыть дверь, мы вчетвером выходили и вместе с бригадой возвращались в лагерь.

Корбинус не платил мне. Иногда он давал мне хлеба или что‐нибудь еще съестное. Но это было не главное. Я имел возможность сидеть там, в помещении, сберегая силы. Это было важнее всего.

Позже он рассказал мне, что был в Париже, Берлине – во многих европейских городах. Никто не брался за починку этих часов, потому что это был пустой корпус.

Забавно, как иногда работают предчувствия. Однажды в воскресенье нас выстроили для «отбора», и я сказал братьям: «Если, не дай Бог, кого‐то из вас потащат на расстрел, тогда я выйду из строя и скажу, что я часовщик и вы тоже часовщики, и, может быть, это спасет нас».

Прямо перед началом страшной процедуры лагерфюрер Бартман, убийца, достал бумажку, заглянул в нее и объявил в рупор: «Часовщик, работающий на фирму Heiger Heine, шаг вперед».

Услышав это, я обмер. Каким‐то образом он узнал, что я чиню часы вместо настоящей работы. Я думал, меня расстреляют. Мойше и Мейлех были готовы выйти со мной, чтобы умереть всем вместе. Но я удержал их: «Подождите минуту. Не надо погибать из-за меня. Не двигайтесь. Давайте посмотрим, как обернется дело».

Я выступил вперед и подошел к Бартману. На его лице я не заметил обычно присущего ему зверского выражения. А дальше состоялся такой диалог:

Бартман: Ты ремонтируешь часы для герра Корбинуса из Heiger Heine?

Хиль: Да, господин.

Бартман: Больше ты не будешь чинить ему часы.

Хиль: Да, господин.

Бартман: Теперь ты будешь чинить часы для меня. Ты будешь сидеть в лагере и чинить часы, которые я принесу тебе. Мне нужно починить много часов.

Хиль: У меня будет много работы?

Бартман: Да.

Хиль: У меня двое братьев, они тоже часовщики. Можно они будут мне помогать?

Бартман: Да, вызови их.

И я вызвал Мейлеха и Мойше. Все произошло в одно мгновение. Бартман дал мне часы прямо на месте. Потом он позвал начальника еврейской полиции и сказал ему: «Отведи эти три куска дрека[59] в барак, а позже я дам тебе инструкции. Больше не посылай их на работы вне лагеря и не поручай им ничего в лагере. Это будут мои часовщики. Проследи, чтобы у них было место для ремонта часов, которые я дам им». Тот отдал честь и сразу вывел нас из строя. Его звали Зигмунт Иммерглик. Он носил специальный головной убор с красной лентой, а также всегда имел при себе оружие – кусок резинового шланга, который нередко пускал в ход[60].

На этом же построении изверг Бартман отобрал семь сотен мужчин и женщин для расстрела. Он указывал на каждого движением пальца. Мы сидели в бараке и в окно видели все это.

Когда казнь завершилась, пришел Иммерглик и приказал нам похоронить убитых. Он забрал Мойше и Мейлеха, хотел увести и меня, но я сказал: «Нет, я не могу. Я должен остаться здесь и сторожить часы». Иммерглик не посмел спорить: я внезапно обрел новый статус.

По воскресеньям немцы расстреливали заключенных разрывными пулями, взрывавшимися при попадании в тело и разносившими жертву на куски. Некоторые трупы приходилось хоронить без голов. Мойше и Мейлех собрали руки и другие части тел и положили их в могилу. Это было ужасно. Тошнотворно. Навязчивые воспоминания об этом эпизоде мучили нас долгие месяцы.

На следующий день я объяснил Бартману, что, если мы будем жить с остальными заключенными в бараке, то не сможем нести ответственность за сохранность часов, так что было бы разумно отвести нам отдельную комнату. Он согласился, и нам отгородили маленькое помещение, в котором мы жили и работали. Я также сказал, что нам нужны длинная рабочая скамья и три стула, и он велел Иммерглику изготовить скамью и большую кровать, на которой могли улечься трое парней. Все было из дерева и сделано на совесть.

На кровать положили соломенный матрас и дали нам простыни. С нами обращались лучше, чем с кем бы то ни было в лагере. Мы лежали не просто на соломенном матрасе, а на соломенном матрасе с простынями! У нас были подушки и маленькая печка. Замечательно! И, конечно, у нас были пуховые одеяла, привезенные из дома. По меркам лагеря это стоило миллион долларов.

Немцы приносили нам дрова, чтобы топить печку, и Бартман приказал своим соотечественникам на кухне, чтобы мне давали все, что мне нужно. Он не имел в виду еду, но они решили, что речь шла и о ней.

Мы работали и спали в этой комнате. Как и всем остальным, нам приходилось вставать в шесть утра. Вместе со всеми мы выходили из барака, чтобы получить кружку кофе. Вечером мы вставали в очередь за супом и хлебом, но есть уходили в свою комнату. Нам не полагалось принимать пищу вместе со всеми. Все немцы и поляки, работавшие на кухне, узнали, что мы часовщики, и стали наливать нам полную миску супа, два половника. Если мы просили добавки, нам давали еще.

Ребята с кухни приносили мне в починку часы без ведома Бартмана, и мы ремонтировали их, хотя и не были обязаны это делать. Иногда они давали нам деньги, иногда – продукты. Еда обладала для нас большей ценностью, поскольку в лагере потратить деньги было нельзя. Хлеборез время от времени приносил нам буханку хлеба. Ответственный за овощи иногда давал нам немного. В нашей комнате образовался небольшой склад продовольствия. Порой у нас даже водился лук.

Важнее всего было то, что теперь не приходилось выполнять тяжелую работу за пределами лагеря и можно было сберечь силы. А кроме того, мы больше не ходили на воскресные «отборы».

Все охранники и все евреи-полицейские знали, что нас запрещено выводить на это построение. Одно это дорогого стоило. Бартман приходил к нам с проверкой по утрам и приносил часы. Мы готовились к его приходу и, когда он приходил, старательно трудились, сидя на скамье. Он ругал нас последними словами: «Эй, вы, зекецис (лодыри), хорошо устроились!» А еще он мог обозвать нас ауснитцерами («гомосеками»). Он никогда не здоровался с нами. И никогда не улыбался нам. С ним разговаривал я один, потому что Мойше и Мейлех при нем рот боялись раскрыть.

Бартману было выгодно то, что мы чинили для него часы. Он неплохо на этом зарабатывал, но дело не только в деньгах, но и в статусе. Он оказывал услуги полковникам и другим представителям нацистской иерархии, окружавшим его. Если вы можете организовать ремонт сложного механизма во время войны, вас начинают ценить. Бартман стал важной персоной. Немецкому военнослужащему было трудно найти часовщика. Даже попав в большой город, немцы не могли отвлекаться от своих обязанностей. И если и нашлось бы время, далеко не всегда удавалось отыскать мастера. Почти все часовщики в Польше были евреями. Поляков в этой сфере практически не было.

В глазах наших товарищей по несчастью мы были счастливейшими людьми на свете.

И вдруг Мойше заболел тифом. В лагере началась эпидемия, и многие умерли. Слава Богу, что мы все еще сидели в отдельной комнате и чинили часы. Температура у него повысилась до 41 градуса. Еще один градус, и брат бы не выжил. У нас был термометр – наверное, мы захватили его с собой из дома, не помню.

Тиф – ужасная болезнь, распространяющаяся вшами. Сначала начинается озноб, потом жар, достигающий смертельных значений. Лихорадка, спутанность сознания, речи, потеря памяти. Кризис длится две недели, затем температура падает, и больной идет на поправку.

Немцы боролись с эпидемией, расстреливая всех заболевших. Если доктор обнаруживал у тебя тиф, он был обязан занести твое имя в список, который представлял немцам. Когда кто‐то утром не поднимался с кровати или не выходил из барака и немцы во время проверки видели, что он лежит больной, доктор записывал его имя и заключенного отправляли в так называемый «госпиталь». К тому времени, как ты возвращался с работы в конце дня, он был уже мертв.

«Госпиталь» – это не больница, хотя там были доктореврей и медсестра. По идее, врач должен был оказывать помощь больным, но на самом деле его задачей было предотвращение заражения здоровых заключенных[61].

А теперь беда пришла к моему брату. Он не мог ни есть, ни пить. И не мог ничего делать. Он не понимал, что говорит. У него были галлюцинации: он видел отца и постоянно с ним разговаривал. И говорил мне: «Разве ты его не замечаешь? Он стоит передо мной». Ему было по-настоящему худо.

Я не доложил об этом немцам. Пошел на риск и отправился прямо к доктору. Дело было после заката, около восьми часов вечера. Состоялся примерно такой разговор:

Хиль: Послушайте, мой брат болен.

Доктор: Ох, дурак, зачем ты мне об этом сказал?

Хиль: Мне нужно было кому‐то рассказать. Я сообщил вам об этом, потому что вы единственный, кто может помочь.

Доктор: Я ничего не могу сделать.

Хиль: Знаю, но вам придется помочь мне.

Доктор: Ты не должен был говорить мне, ведь теперь я обязан внести его в список, и ты догадываешься, что за этим последует.

Хиль: Нет, вы не внесете его в список. Но вместо этого пойдете осмотреть его.

Доктор: Ты не понимаешь, что говоришь! Я не стану этого делать. Ты не оставляешь мне выбора. Мне придется доложить…

Хиль: Вы же знаете, что у меня есть возможность поговорить с лагерфюрером. И я знаю, что ваша сестра тоже болела. Вы об этом доложили? Если вы не сделаете то, о чем я прошу, завтра утром Бартман узнает обо всем. Возможно, мы погибнем, но и вы с нами.

После такой угрозы доктор сдался. Хотя было видно, что он меня ненавидит. «Хорошо, давай сделаем так, – сказал он. – Я не пойду к вам – это может показаться подозрительным, – но дам тебе пенициллин. К вам придет сестра и сделает твоему брату укол, а начальство ничего не узнает». Так мы и сделали. Я хранил пенициллин в нашей комнате, и сестра делала Мойше по одному уколу в течение трех дней.

Мне повезло. У меня был иммунитет к тифу, которым я переболел еще в кожницком гетто, так что опасности заразиться не было. Но Мейлех мог подхватить инфекцию. Он старался держать дистанцию и не дотрагиваться до Мойше. Я ухаживал за больным братом и спал между ним и Мейлехом. Каждое утро я одевал и кормил брата, прикладывал щеку к его щеке, чтобы определить температуру. Укрывал его одеялом и присматривал за ним, пока мы сидели в бараке и ремонтировали часы. Все это нужно было делать так, чтобы через окно ничего не было видно.

Два дня лагерфюрер не приходил. Нам было страшно. В какой‐то момент доктор предупредил, что назавтра будет по-настоящему тщательная проверка барака. Если Бартман увидит, что Мойше болен, он может расстрелять всех троих за то, что мы сразу же не донесли об этом. И то, что мы чиним для него часы, никак не поможет нам.

В тот день я посадил Мойше на лавку с лупой в глазу. Это такое специальное увеличительное стекло для часовщиков, которое вставляется в глазницу. Температура у него все еще была выше 41 градуса, его ужасно трясло от жара. Каким‐то образом я втолковал ему, как важно молчать в течение тех немногих минут, что Бартман проведет у нас. Я сказал: «Не говори ничего – изображай часовщика за работой. Опусти голову, как будто ты занят, и не поднимай головы, даже если он заговорит с тобой. И, пожалуйста, не дрожи». Рядом с ним на лавке лежала спираль баланса, как будто бы он работал над ней. Мойше все понял.

Как только Бартман появился в дверях, я встал, поклонился и передал ему отремонтированные часы, не давая приблизиться к лавке. Однако он подошел прямо к Мойше и спросил: «Чем он занят?» Я ответил: «Пожалуйста, не отвлекайте его. Он регулирует спираль баланса. Это очень тонкая работа: малейшее неверное движение может повредить пружину, и часы будет невозможно починить»[62].

Он выслушал меня и ушел, а я, с трудом скрывая радость, проводил его до двери.

Я спас жизнь Мойше. Лекарство, данное врачом, помогло ему вылечиться, хотя полное восстановление заняло около двух недель.

После этого отношение Бартмана к нам стало постепенно ухудшаться. Он не бил нас, а просто разговаривал с нами иначе. Однажды, придя забрать часы, он сказал: «Вы, зекецис, слишком долго тут сидите впустую. Думаю, пора вам немного поработать». Я спросил его, должны ли мы закончить работу с часами. Бартман ответил: «Да, сдайте мне все, что успеете починить за неделю. После этого вы больше не будете часовщиками». Иммерглик, начальник еврейской полиции, всегда приходил к нам вместе с Бартманом, когда тот приносил нам часы. Он слышал, как лагерфюрер ругался на нас и в каком тоне беседовал с нами. Бартман и с Иммергликом обращался плохо. Даже будучи начальником полиции, он оставался евреем, и начальник лагеря ни во что его не ставил. Иммерглик уважал нас, поскольку мы занимали такое же положение, как и он. Полицейский сказал мне: «Ленга, ты видишь, как он с вами обходится? Ему что‐то от вас нужно». Мне казалось, что достаточно того, что мы чиним для него часы и он очень этим доволен. Я спросил Иммерглика, что мне надо сделать, но тот ответил лишь: «Не знаю, не знаю». Полагаю, он знал, но боялся сказать.

Несколько дней во время визитов Бартмана я испытывал особенный страх. За любую мельчайшую провинность он мог в воскресенье приказать расстрелять нас. Я так ничего и не предпринял. В конце недели он приказал Иммерглику выводить нас на земляные работы вместе со всеми. Каждый день Бартман приходил посмотреть, как мы трудимся, и поиздеваться над нами. Другие заключенные злились на нас. Они знали, что лагерфюрер приходил из-за нас, а на глазах у роше (злодея) им приходилось вкалывать усерднее.

Однако пока Бартман не отдавал приказа Иммерглику выселить нас из отдельной комнаты. У нас остались в ремонте часы, и он постоянно спрашивал о них. Я говорил, что ищу для них запчасти.

Иммерглик снова пришел ко мне и сказал: «Вы что, дураки или слепые? Он чего‐то от вас хочет и не отыграет назад, пока вы не сделаете что‐нибудь, что доставит ему удовольствие». И тут мои глаза наконец открылись, и я понял, что полицейский прав. Может быть, Бартман велел ему поговорить со мной. Я не знаю.

Как бы то ни было, у нас нашлись прекрасные женские часы с жемчужиной на корпусе – из тех запасов, что отец отдал на прощание. Я починил и отполировал так, что они выглядели как новые. Когда Бартман пришел посмотреть, как мы строим и копаем, я подошел к нему и сказал: «Вы были так добры к нам. Мы вспомнили, что у нас осталась реликвия, часы матери, и мы не знаем, что делать с ними. Я подумал, вернее, мы подумали, что они могли бы подойти вашей жене или дочери. С величайшим удовольствием преподносим вам их в подарок».

Надо было видеть, как просветлело его лицо. Он улыбнулся: «Ты правильно мыслишь…» Он подозвал Иммерглика и сказал: «Ну, хватит им работать здесь. Пусть возвращаются и займутся часами». Так что на строительстве мы пробыли всего около недели.

Иммерглик бросил на меня многозначительный взгляд, показывавший, что именно он помог нам, подсказав правильное решение. Я понял его.

Когда я отдал Бартману часы, он растаял как масло и совершенно переменил свое обращение со мной, вернее с нами троими, будто стал другим человеком. Он перестал обзывать нас обидными словами, прекратил именовать кусками дрека. Иногда он даже желал нам доброго утра, когда приносил часы.

Бартман стал обращаться со мной как с приятелем. Он прогуливался со мной по пустырю на глазах у всех, ничуть не стесняясь. Он болтал со мной о ремесле часовщика или, к примеру, о погоде. И никогда о политике, не дай Бог. Мне было страшно… Нужно было постоянно быть начеку, чтобы не сболтнуть лишнего или не попросить слишком многого. Я старался никогда не вызывать его раздражения. Ведь его настроение могло измениться в одно мгновение.

Надо сказать, знакомство с лагерфюрером давало мне некоторую власть. Но я никогда не пытался добыть себе преимущества за счет других, подобно иным, тоже пользовавшимся влиянием. Мы с братьями не искали неприятностей на свою голову. Мы получали немного дополнительной еды за то, что чинили часы, и часто делились ею с другими и помогали своим товарищам по несчастью как могли.

Совсем другое дело, если кто‐то пытался использовать мою связь с Бартманом, чтобы извлечь выгоду. Я говорил: «Нет, я не могу этого сделать, потому что убьют и тебя, и меня. Да, я гуляю с ним, но боюсь его не меньше, чем ты».

Однажды во время прогулки мы с лагерфюрером увидели, что один заключенный приблизился к ограде, как будто собирался бежать. Бартман вытащил пистолет. Я взглянул на этого парня. Такой дурак. Мешуга. Что он делал там, где было запрещено находиться? Другие узники увидели, что происходит, и дали ему знак. Он повернул назад.

Не раздумывая, я осторожно дотронулся до руки Бартмана и отвел ее от этого человека. Тот удивился: «Что ты делаешь?» Я ответил: он немного фарихт. Он не понимает, что делает. Он не собирался убежать. Вы видите, он возвращается. Не убивайте его». Это был рефлекс. В эту минуту я позабыл о себе и хотел лишь спасти эту жизнь. Бартман послушался и опустил оружие. Он не разозлился, и слава Богу.

Позже братья сказали, что если кто в этой истории и был мешуга, так это я. Бартман мог из того же револьвера пристрелить меня на месте. И они были правы. Так он обычно и поступал.

Во время еще одной прогулки с Бартманом я сказал ему, что мне нужно отлучиться за часовыми деталями и попросил его дать мне разрешение на посещение Радома, чтобы купить их. Этот город был примерно в шестнадцати километрах от Волянува. Он согласился отпустить меня.

На самом деле мне не так уж были нужны запчасти. Просто я хотел выяснить, остался ли в живых кто‐нибудь из радомских родственников.

Разумеется, я собирался купить кое‐какие детали: у меня закончился целлулоид для «кристаллов», мне нужны были балансы[63]. Мне также нужно было заменить стекло на часах с жемчужиной, которые я отдал Бартману. Я надеялся приобрести его в Радоме, хотя не сказал об этом лагерфюреру.

Мне дали разрешение на двухдневную поездку: на нем стояли подписи Бартмана и Руббе, высокопоставленного офицера люфтваффе, находившегося в лагере. Мне позволили доехать на автобусе до Радома, входить в гетто, покидать гетто и вернуться обратно на автобусе. Я поехал один, без сопровождения. Путешествующий еврей – необычное зрелище для Польши тех времен. На рукаве у меня была повязка со звездой Давида. Немцы везде останавливали меня, и приходилось показывать эту бумагу. Проверки были очень, очень строгими.

Гетто в Радоме, как и в других городах, давно ликвидировали, и почти все евреи были вывезены. Осталось, может быть, несколько сотен радомских евреев. Они больше не жили в своих домах: их согнали в другое место, превращенное в городской трудовой лагерь. Я ходил покупать детали для часов в польские кварталы, но ночевать был должен на территории лагеря.

Бартман не дал мне денег на покупки. Он никогда ни на что не давал мне ни гроша. У меня были собственные деньги. Мы ремонтировали часы для лагерного персонала – немцев и поляков. И для украинцев. Обычно мы просили их оплатить стоимость деталей, так что нам удалось скопить некоторые средства от продажи запчастей, которые достались нам от отца.

В радомском лагере мне удалось разыскать парня, который когда‐то встречался с моей двоюродной сестрой, дочерью сестры нашей родной матери. Это была радостная и трогательная встреча. Но больше я никого не нашел.

У нас был карманный еврейский календарь, так что мы точно знали, когда начинается каждый праздник. Прямо перед Пейсахом 1943‐го я попросил ребят с кухни дать мне немного муки. Мы замесили ее с водой и положили тесто на железную печку, чтобы испечь три клейне мацалах (маленьких листа мацы).

У других узников в бараках не было возможности сделать мацу. Мне это удалось только потому, что мы жили в отдельной комнате и у меня были знакомства на кухне. Но я не сказал, что мука нужна мне для Пейсаха.

Мы по памяти втроем устроили полный седер. Окно чем‐то занавесили, чтобы охранники, стоя в темноте на улице, не видели света в нашей комнате. Немцы убили бы нас, если бы узнали, чем мы заняты.

Мы сделали киддиш на воду вместо вина. Агады, по которой можно было бы читать, у нас не было, но мы помнили текст и по очереди читали отрывки наизусть, только тихо, шепотом. И еще рассказывали друг другу, как се-дер проходил у нас дома, чтобы не забыть, как это было. Мы даже шепотом пели песни, например «Веи шеомдо» (שֶׁעָמְדָה וְהִיא)

[64]

Это было незабываемо.

Заключенные в бараке по другую сторону стены шумели – разговаривали, кричали, дрались друг с другом, как всегда. А мы, как всегда, были сами по себе.

Когда настало время для трапезы, мы просто легли спать, потому что у нас не было необходимых продуктов[65].

Мы не касались второй половины агады, поскольку не были достаточно счастливы – Бог не дал нам такой радости, – чтобы мы могли петь об этом[66].

Вместо этого мы спрашивали Бога: «Почему ты допустил, чтобы с нами случилось такое? Почему? Если ты Ашем Йисборах (Бог Благословенный), почему ты позволил, чтобы такое случилось с еврейским народом, Твоим народом?» Много раз мы задавали друг другу этот вопрос. Много раз мы роптали на Бога. Даже самые религиозные люди задавались этим вопросом. И у них тоже не находилось удовлетворительного ответа.

Но мы провели седер. Один седер. В тот вечер у нас кружилась голова. Мы сделали это, скорее, чтобы отдать дань традиции, а не из религиозности. Конечно, в этом был и элемент протеста против немцев – декларация того, что мы еще живы, что еще способны на подобное. Но долго ли нам осталось жить? Мы не знали, что грядущий день принесет нам.

Той весной, уже после Пейсаха, немцы распространили слух, что еврейские узники, желающие уехать в Палестину, могут зарегистрироваться, и определенное их количество будет туда отправлено. Люди платили немалые деньги и отдавали все, что имели, чтобы попасть в этот список. Конечно, это был обман, но никто об этом не знал. Мы были наивными. Несмотря на то, что это не вязалось с остальными действиями наших мучителей, мы все равно считали, что слух может оказаться правдой. Я всерьез подумывал о том, чтобы уехать.

Тем временем Руббе начал приносить мне в ремонт часы, но не входил в нашу комнату. Я забирал их у него и приносил ему, когда они были готовы. Он был большой шишкой и прекрасно выглядел – молодой, лет под тридцать, с множеством орденов. Мне показалось, что лучше всего поговорить о палестинском списке, когда я принесу ему часы. Он меня знал, но обычно смотрел злобно, даже если ничего не говорил, а иногда оскорблял меня. Вообще заговорить с немцем было непросто. Это было запрещено даже на работах, кроме тех случаев, когда к тебе обращаются. Если вопрос содержит десять слов, я старался отвечать одним. Однажды я пришел в кабинет Руббе с двумя парами часов, принадлежавших его жене. Они были отремонтированы и отполированы так, что казались новыми. Он улыбнулся и даже поблагодарил меня. Я подумал, что настал подходящий момент. И спросил: «Дозволено ли мне будет попросить вас об одолжении, если только возможно?»

Он ответил: «Что тебе нужно? Говори». Вроде он был миролюбиво настроен – говорил ласково, но лишь до поры, пока ты не начнешь слишком сильно действовать ему на нервы.

Я сказал: «Ходят слухи, что некоторому числу евреев позволено зарегистрироваться для отправки в Палестину, а у меня есть дядя, который живет там. Могли бы вы оказать мне услугу и внести в список нас троих?»

Не успел я закончить, как он встал и схватил резиновую дубинку, которой бил заключенных. «Ишь чего захотел! Тебе что, не нравится здесь? Тебе здесь недостаточно хорошо?! – свирепо кричал он. – Ты хочешь в Палестину?!» Его лицо побагровело от гнева.

Я ответил: «Я просто подумал, что, возможно, это неплохая идея, но если вы не можете помочь, ничего страшного. Мне нравится здесь, и я счастлив, что могу чинить вам часы».

Он успокоился и сказал: «Никому никогда не говори, что ты хочешь поехать в Палестину. Подумай о моих словах». Вот так он сказал. Но я не понял, что он имел в виду, хотя по тону понял, что он на что‐то намекает.

Придя домой, я рассказал обо всем братьям, однако им не понравилась моя интерпретация случившегося. Они были разочарованы, что Руббе не согласился внести нас в палестинский список, но больше не настаивали. Я отговорил нескольких человек регистрироваться, потому что тут явно что‐то было не так.

Через шесть недель немцы пригнали машины и погрузили в них примерно сто пятьдесят человек, зарегистрировавшихся, чтобы ехать в Палестину. Их вывезли в лес и всех расстреляли из автоматов.

Как мы об этом узнали? Вернувшиеся в лагерь солдаты забрали около двадцати заключенных, чтобы копать канавы и хоронить трупы. Эти узники и рассказали нам, что произошло.

Так Руббе выручил меня. Фактически спас нам жизнь. А ведь у нас были деньги, и мы могли бы попасть в список.

Как‐то раз, когда я пришел к нему в контору, он спросил меня, кто выиграет войну. Внутри меня все упало от страха перед этим вопросом. С клаппен херц (колотящимся сердцем) я ответил: «Не знаю. По моему разумению, у Германии сильнейшая армия в мире. Она завоевала всех. Она уже в России, как вы знаете». Я избежал дальнейших расспросов, и на этом все кончилось.

В Волянуве у меня были друзья, хотя по-настоящему близки мне были только братья. Мы находились в куда лучшем положении, чем остальные, и это создавало определенную дистанцию между нами и другими заключенными.

Хамейра Зальцберг тоже работал в Волянуве. Сначала мы жили в одном бараке, и, когда мы с братьями обзавелись отдельной комнатой, он заглядывал к нам поболтать. Я часто виделся с ним, но даже с Зальцбергом прежней близости уже не было.

Мы были очень уважаемыми людьми в лагере и принадлежали к группе из двенадцати «избранных» и самых достойных и образованных заключенных. Я, мои братья и Хамейра были из Кожница. Остальные – из Шидловица. Они приняли нас в свой круг, чтобы иметь возможность собираться в нашей комнате: мы были единственными в лагере, кто располагал собственным помещением. В каждом из других блоков содержалось сотни по две узников. Было опасно вести тайные разговоры, когда вокруг столько людей.

Все возвращались с работ примерно в четыре или пять часов пополудни. Мы могли ходить по территории лагеря до семи вечера, а потом все должны были оставаться в своих бараках. В эти несколько вечерних часов небольшая группа собиралась у нас на киббиц. У каждого находилось, что рассказать. Это помогало выжить. Обсуждалась идея побега – что и как надо делать. Мы говорили и о политике, и о войне на Восточном фронте, и о том, удастся ли нам уцелеть. Все были уверены, что немцы потерпят поражение, потому что нельзя воевать со всем миром. Особенно при условии, что Америка вступила в войну.

Мы узнавали подобного рода новости от польских инженеров, работавших с нами. Они жили вне лагеря и каждый день возвращались домой. Им платили за работу. Заключенных-поляков в лагере не было – только евреи. Новостей обычно было немного. Поляки передавали их из уст в уста, потому что немцы конфисковали у них все радиоприемники.

На одной из наших встреч заговорили о вероятности того, что немцы вывезут нас из Волянува. Мы ожидали, что рано или поздно это произойдет и нас всех убьют. Члены нашей группы предложили выкопать яму под полом комнаты, достаточно большую, чтобы вместить двенадцать человек. Мы решили, что это хорошая идея, и согласились пойти на смертельный риск ради ее осуществления.

Мы вырезали несколько половиц с помощью маленькой пилы и принялись копать. Барак стоял на коротких деревянных опорных балках через каждый метр или около того. Ниже уровня пола было достаточно места, чтобы лежать на животе и копать. Другие заключенные из нашего кружка выносили землю из комнаты в карманах и рассыпали ее понемногу по всему двору так, чтобы это было незаметно.

Приходилось соблюдать большую осторожность, чтобы сохранить наше предприятие в тайне от остальных еврейских узников. Никто не должен был знать, чем мы занимаемся. Если бы другие раскрыли наш секрет, все захотели бы спастись, а кто‐нибудь мог донести на нас. Так что, когда к нам приходили, мы притворялись молящимися. Когда кто‐нибудь подходил к окну, мы принимались раскачиваться взад и вперед, как принято при еврейской молитве, надев на голову что‐нибудь вместо ярмулке. Но это не всегда было игрой напоказ. В нашей группе было несколько религиозных людей, и мы разрешали им использовать нашу комнату, чтобы прочитать минху и маарив (послеполуденная и вечерняя службы). Наш закуток оказался единственным местом, где это было возможно. Иногда вся группа присоединялась к молящимся – не из религиозных соображений, а просто для того, чтобы чем‐нибудь заняться. Мы не молились хойах (громко и с чувством). Приходилось делать это тихо, шепотом. У нас даже не было сидура (молитвослова). Приходилось все делать по памяти.

Мы копали примерно три недели и проделали колоссальную работу. Взглянув на пол, вы ничего бы не заметили. Это не был подкоп. Это была яма, достаточно глубокая, чтобы все мы лежа поместились в нее. План был такой: когда немцы будут эвакуировать весь лагерь, с тем чтобы расстрелять узников в лесу или отправить в Треблинку, можно будет спрятаться под половицами. А когда они уйдут, мы сбежим.

Один из участников нашей группы тайком пронес в лагерь пистолет. Я не знаю, как он его раздобыл. Я отобрал оружие, смазал его и спрятал под полом барака. Если представится возможность бежать, у нас будет чем защищаться. Однажды немцы вывели нас всех на улицу и стали обыскивать все бараки в поисках оружия. Легко представить, как мы нервничали. Но проверяющие ничего не обнаружили.

Но нам так и не довелось воспользоваться сооруженным убежищем.

В Волянуве у меня появилась девушка по имени Привче родом из Шидловица. Официально узникам запрещалось проходить на женскую половину лагеря, но охрана у ворот не слишком настаивала на соблюдении этого правила.

Мы встречались там, но даже и не думали о физической близости: не было сил об этом думать. Женатые мужчины могли проходить туда и тайком быть вместе со своими супругами.

Привче также приходила в наш барак. Это была симпатичная девушка, но я не припомню, чтобы как‐то домогался ее – может быть, мы целовались. Во-первых, в комнате были мои братья (она с ними подружилась), а во‐вторых, она ничего такого не позволяла. Но официально я считался ее парнем. Вот так‐то[67].

Это случилось незадолго до того, как строительство казарм для люфтваффе подошло к концу. Бартман приказал мне починить все его часы и сдать ему. Я пришел к нему и поинтересовался, что происходит и не собираются ли меня перевести в другое место. Речь не шла обо всех заключенных, но только обо мне. Он ответил, что лагерь будут расформировывать, а узники отправятся в другие места. В ту минуту я стал смелее и решился спросил, говорит ли он мне правду. «Да, не волнуйся», – успокоил меня Бартман.

Он рассказал, что заключенных распределят между тремя другими лагерями – Скаршиском, Пёнками и Стараховице, а затем спросил: «Куда бы ты вместе с двоими братьями предпочел отправиться?» Я выбрал Стараховице, потому что брат моей приемной матери, Йирмия Вильчек, жил в этом городе. Мне подумалось, что он может быть там. Он был дрейер (интриган) и махер. Если он действительно там, вероятно, мы можем рассчитывать на его помощь. Бартман пообещал похлопотать и отправить нас в Стараховице.

Все нацистские лагеря в оккупированной Польше

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Когда нас выгрузили из машин и выстроили для регистрации в трудовом лагере Стараховице, перед нами предстал Йирмия в полицейской форме. Мы окликнули его, но он не узнал нас, пока мы не объяснили, что мы – дети его сестры Малки из Кожница. Он приезжал к нам домой всего один раз, уже после того, как я уехал в Варшаву, но еще до того, как разразилась война.

Он сразу же вывел нас троих из строя, велел взять наши пожитки и повел в свою комнату. Как начальнику еврейской полиции этого лагеря ему полагался отдельный барак с кухней. Он приготовил шмальце грибене (куриные шкварки с обжаренным луком). Это было вкуснее, чем все, что мы ели дома!

Мы спали в бараках вместе с другими заключенными, но есть приходили домой к дяде, и он не посылал нас на работы, как всех остальных. Казалось, он с радостью принимает нас. Дядя Йирмия принадлежал к тому сорту людей, которые, как говорится, везде без мыла пролезут. До войны он содержал большой, преуспевающий ресторан, с разрешением на торговлю алкоголем. Он был напорист и бесстрашен. Двое его сыновей, Адаш и Аврамеле, а также дочь Йитка также были здесь, в лагере.

По большей части бараки, колючая проволока, пища и распорядок дня были в Стараховице такими же, как в Волянуве. Основная же разница заключалась в том, что здесь не проводился еженедельный «отбор» заключенных на расстрел. Мы привезли с собой все те же пуховые одеяла, которые удалось сохранить. Летом мы спали поверх них, чтобы не лежать на голых досках, а зимой укрывались ими, и они спасали от холода.

Гостеприимство дяди Йирмии не продлилось слишком долго. Через неделю или две он начал спрашивать, есть ли у нас припрятанные деньги. Появилось опасение, что он вытянет из нас все. Мы не доверяли ему – «медовый месяц» подошел к концу. Нас послали на работы вместе с другими узниками.

Стараховице был промышленным городом. Работы велись масштабнее, чем в Волянуве. Здесь располагались металлургические предприятия и заводы с тяжелым оборудованием, производившие боеприпасы.

Мы втроем были приписаны к металлургическому заводу, который называли «высокая печь». Там сжигался кокс и плавилось железо, изготавливалась сталь. Кокс – это очищенный каменный уголь: огонь удалял в нем грязь и примеси, но не превращал в пепел. Он сохранял консистенцию угля, но от объема оставалась лишь половина, плюс он становился легче. Кокс не черный, а другого, пепельного цвета. Главное, он горел жарче и сохранял тепло дольше, чем исходное сырье.

Нам полагалось разгружать железнодорожные составы из Швеции с железной рудой, углем или коксом[68]. Мы стояли внутри товарного вагона с совковыми лопатами и выгребали груз на платформу. Чем больше мы разгружали, тем ниже опускались, и тем выше нам приходилось кидать руду или уголь. Когда почти все было разгружено, борт открывался, и остальное высыпалось. Затем мы выгребали оставшиеся фрагменты и загружали углем или рудой вагонетки, отправлявшиеся на завод.

Это был тяжелый физический труд до изнеможения. Один вагон приходился на двоих, и за два с половиной часа нужно было разгрузить тридцать тонн. Нужно было поработать с нешоме (выложиться с душой), чтобы разгрузить три таких вагона за день, не прерываясь ни на минуту. Нас били, если надсмотрщикам казалось, что мы двигаемся недостаточно быстро. Бригадиры, лупившие нас, обычно были из фольксдойче. Начальник у них был из рейхсдойче (немец, родившийся и выросший в Германии).

В Стараховице были мастерские для ремесленников разных специальностей. Дядя Йирмия обещал устроить нас к часовщикам, но вместо этого послал нас на «высокую печь». Для этого у него было достаточно влияния. Если он хотел поставить кого‐нибудь на другую работу, это вполне можно было организовать. Немцам было все равно, кто куда приписан, главное, чтобы количество заключенных в каждой группе оставалось прежним. За назначение на работы дядя получал хорошие деньги от узников.

В лагере дядя Йирмия имел под своим началом около двадцати пяти евреев-полицейских, охранявших порядок внутри ограды. У них были дубинки, чтобы бить работников, но не было огнестрельного оружия. Дядя направо и налево пользовался своим правом избивать заключенных и был готов на любую ложь, любые ухищрения, лишь бы получить желаемое. Его ненавидели. Мне говорили об этом прямо, невзирая на то, что я был из его семьи и об этом все знали. Я просил собеседников не беспокоиться и не бояться делиться этим со мной. Мы от него отдалились, не слишком беспокоили его, стараясь держаться подальше, хотя в крайнем случае нам могла бы пригодиться его помощь.

Украинские полицейские были расквартированы вне лагеря и охраняли его с винтовками двадцать четыре часа в сутки. Они часто заходили внутрь ограждения с проверками, и еврейские полицейские должны были подчиняться их приказам. Контролировали украинскую охрану немцы. Немецкий комендант являлся в лагерь каждое утро, а иногда и в другое время – днем или ночью. Он был в курсе всего происходящего.

Нам с братьями здесь жилось куда хуже, чем в Волянуве, в первую очередь из-за украинцев. Они были фарбренте (безжалостными) антисемитами, хуже немцев. Эти люди были ближе к нам и видели все. Они даже заходили в бараки, высматривая, вынюхивая и подслушивая. Мы их очень боялись и вынуждены были соблюдать при них величайшую осторожность. Я не говорил им, что чиню часы.

Много, много раз мы возвращались с работы и слышали, что кто‐то был расстрелян ими вообще без всякой причины. Для них это не составляло труда, они не задавали вопросов.

Разгружая железнодорожные вагоны у «высокой печи», я ждал верной возможности повторить свою уловку с ремонтом часов, которая сработала в Волянуве. Ждать пришлось месяца три. Это было осенью 1943 года.

Моим начальником на заводе был эсэсовец из Германии – крупный, толстый человек. Я помню его лицо, но забыл имя. Предприятие работало на немецкую компанию – они все держали под контролем, – а он был главным махером.

Как‐то раз, заметив, что он в хорошем расположении духа, я сказал ему: «Я урмахер. А вы такой хороший человек. Если у вас есть сломанные часы, принесите их мне, и я их починю». Услышав это, он посмотрел на меня иначе, чем прежде. И заговорил со мной по-другому.

И вот он, наконец, отозвал меня в сторону: «У меня есть часы. Можешь отремонтировать?» Эсэсовец провел меня в свою контору, и я стал чинить для него часы при помощи инструментов и запасных деталей, прихваченных из дома. Это снова сработало, как в Волянуве. Всем были нужны часовщики.

Теперь я больше не разгружал вагоны, а сидел с начальником на пункте весового контроля. Вагон, заполненный готовым железом, произведенным на заводе, перед отправкой взвешивали. Немец должен был записывать, сколько вагонов отправлено и вес каждого из них. Только он имел право находиться на этом пункте, но он проводил меня туда, и я работал в маленькой задней комнате.

Спать мне приходилось в бараке в лагере вместе с остальными заключенными, и каждое утро я вставал и шел на работу, как и другие. Но на заводе я оказывался в полном распоряжении моего покровителя и отправлялся на пункт весового контроля ремонтировать часы. Другие узники завидовали мне.

Иногда, когда большая немецкая шишка должна была прийти с инспекцией, начальник говорил мне: «Завтра не приходи в контору. Разгружай вагоны вместе с остальными».

Этот эсэсовец никогда не давал мне денег или чего‐нибудь еще. Я был счастлив, что мог сидеть в конторе и заниматься своим ремеслом. Поверьте, этого было достаточно. Мне кажется, он не получал денег за ремонт часов, просто оказывал услугу своим друзьям и очень гордился тем, что у него была такая возможность.

Мой начальник не был приятным в обращении, но не был и грубым и никогда не оскорблял меня. Однажды он сказал: «Знаешь, я немало повидал на войне. И здесь мне нравится больше, чем на фронте». Было заметно, что он мыслит иначе, чем другие немцы. Кажется, он не ненавидел меня как еврея. Он был менее жестоким и более разумным, чем Бартман в Волянуве.

Польские рабочие на заводе регулярно получали от немцев жалованье и тоже приносили мне часы для починки. Они выполняли более квалифицированную работу – на станках или переливали железо из печи в формы. Для этого нужно быть специалистом. Они платили мне деньги и иногда приносили что‐нибудь из еды.

Мои братья все еще разгружали вагоны. Подкопив денег, я договорился с дядей Йирмией, и тот перевел их на другую работу. Так что он нам все‐таки помог. Мойше отправился на завод, где выпрессовывали различные круглые детали для вооружения. Он работал на токарном станке. Это было не слишком тяжело. Мейлеха я устроил в часовые мастерские, как дядя поначалу и обещал нам. Пришлось дать дополнительную взятку начальнику мастерских, еврею, давно находившемуся в этом лагере.

Мейлех не получал ни гроша за свой труд. Мастеров тщательно обыскивали, так что невозможно было выполнять сторонние заказы. Но он имел возможность сидеть и чинить часы, а не разгружать вагоны с рудой и углем. При этом брат имел возможность помогать мне с деталями. В мастерских было все, а у Мейлеха сложились хорошие отношения с начальником, и тот позволял ему взять ту или иную деталь, которая была нужна мне.

В лагере у заключенных существовал черный рынок. Можно было купить или продать очень многое. В основном торговля была меновой, потому что у узников почти не водилось денег. Несколько злотых[69], что я получал от поляков, в лагере считались большим капиталом. Мы могли приобрести кусок хлеба, добавку супа, сигарету, рубашку, пару обуви, буквально все. Мойше и Мейлех курили, в отличие от меня. Я помогал им с сигаретами, но убеждал бросить эту привычку. Это было слишком дорого. Дороже всего стоила обувь. Если старая изнашивалась или ее кто‐нибудь украл, замены не выдавалось. Приходилось изыскивать возможность выменять ее у кого‐нибудь в лагере.

Иногда заключенные ссорились, но это случалось очень редко, потому что приходили полицейские и успокаивали обе стороны побоями. А если являлись охранникиукраинцы, они могли застрелить участников конфликта, и дело с концом. Так что, даже если возникали трения, дело старались уладить между собой, тихо. Но мы трое ни с кем не ругались, и с нами никто не конфликтовал. Нам повезло в этом отношении.

Лагерь в Стараховице был организован лучше, чем Волянув. Здесь был настоящий лазарет с двумя врачами и настоящими кроватями, а не с мешками, набитыми соломой, как в волянувском «госпитале». Но, когда разразилась эпидемия тифа, немцы использовали ту же самую практику: о каждом заболевшем надо было докладывать, и его расстреливали – чем раньше, тем лучше.

Во время этой эпидемии Мейлех слег с температурой. Я полагал, что это не тиф, но как доказать это? Когда его забрали в лазарет, я побежал к Йирмии. Мы больше не были с ним в хороших отношениях, но я пришел к нему в слезах и сказал: «Послушайте, они забрали моего брата и в лазарете положили на одну кровать с тифозным больным. Он заразится. По симптомам я уверен, что у него не тиф. Пожалуйста, помогите мне. Пусть ему выделят отдельную койку. Окажите мне эту одну-единственную услугу. Я умоляю».

Он ответил: «Я не могу этого сделать, тогда у них будет на меня компромат». Я стал кричать на него, и в конце концов он согласился помочь. Дядя просто пришел в лазарет и приказал: «Положите этого на отдельную койку». Более того, он велел им поместить Мейлеха в другую палату, где лежали пациенты с переломами и прочими незаразными заболеваниями.

Если кого‐то забирали в лазарет, вероятность того, что он оттуда не выйдет живым, колебалась между 80 и 90 процентами. Мы до смерти боялись потерять Мейлеха. Но через трое суток доктор подтвердил, что тифа у него нет. Он провел на больничной койке еще два дня, и его выписали. Мейлех был здоров.

Мой друг Зальцберг тоже оказался с нами в Стараховице, и ему я тоже помог. Ему прострелили ногу, и он попал в лазарет. Я снова побежал к дяде Йирмии и умолял его устроить так, чтобы Зальцберга, моего ближайшего друга с детства, не клали в палату с тифозными больными. Дядя согласился помочь. Зальцберг долго пролежал в лазарете. Его рана гноилась и была в плохом состоянии, но он выздоровел. Я все время навещал его[70].

Лично я в лагерях никогда не болел.

Зальцберг работал на другом металлургическом предприятии. Как‐то он узнал от одного из немцев, что они собираются удалить всех евреев с завода, и выяснил, когда будет последний рабочий день. Он понимал, что охраняющие нас немцы не настоящие нацисты. И по этим двум причинам решил, что настало время для побега. Хамейра так и сделал – следующим вечером бежал с завода в лес.

Я мог бы бежать вместе с ним. Предприятия, на которых мы работали, располагались неподалеку друг от друга. Он сказал мне, что, если я не присоединюсь к нему, другой возможности может не представиться. Но мы не могли взять с собой моих братьев, так что я не рассматривал такую возможность всерьез. Мойше и Мейлех работали в другом месте, слишком далеко, и не могли присоединиться к нам, когда настанет время для побега[71].

Мы слышали, что Союзники высадились в Италии, а русские теснят немцев. Летом в лагерь стало прибывать все больше и больше поляков. Мы ожидали, что всех работников-евреев заменят, и боялись за свое будущее. Некоторые заключенные стали готовить побег. Эта идея мне нравилась, но, когда пришло время, мы отказались бежать. Этого не хотели мои братья. Они предложили мне попробовать, если я того хочу, но я не желал расставаться с ними.

Братья полагали, что польские крестьяне, заметив беглых евреев, продадут нас за два килограмма сахара. А если удастся добраться до леса, нас могут пристрелить польские партизаны-антисемиты. Нужно было искать отряд повстанцев-социалистов. Только им, и никаким другим полякам, можно было доверять.

Я был согласен с ними, но не считал, что лучше оставаться у немцев в лагере. Мы знали, что их конечная цель – уничтожить нас всех. Неважно, выиграют они войну или проиграют: нас в любом случае постараются прикончить.

Каким‐то образом украинцы-охранники узнали о плане побега. Некоторым удалось улизнуть, но примерно 80 процентов тех, кто попытался бежать, были застрелены. После этого еврейские полицейские отобрали у нас обувь и заперли заключенных в бараках. Два дня раненые лежали на земле, медленно и мучительно умирая. Мы видели их из окон, но не могли выйти и не имели возможности хоть чем‐то помочь им.

Однажды немцы объявили, что собираются эвакуировать Стараховице и переместить нас в другой лагерь. До нас доходили слухи, что всех евреев забирают из трудовых лагерей и отправляют в Аушвиц. Нам было приказано не брать с собой слишком много, только одно небольшое место багажа. Мы взяли все, что удалось надеть на себя, и распихали ценные вещи (детали, часы, инструменты) по карманам. И, конечно, прихватили пуховые одеяла. Все это спасало нам жизнь в трудовых лагерях.

Приняв все возможные меры предосторожности, немцы загнали нас в грузовые машины и привезли на железнодорожную платформу. Лагерь был совсем рядом с путями, использовавшимися для подвоза руды и угля к предприятиям. Всю операцию проводили немцы, эсэсовцы и жандармы с автоматами. Украинцев больше не было видно.

Когда мы вышли из машин, нам приказали распределиться по всей длине состава для погрузки в вагоны. Можно было выбрать, в каком из них ехать. Наш дядя Йирмия также был здесь, но уже не в ранге начальника: его эвакуировали наравне с другими заключенными.

Мойше и Мейлех считали, что нам надо ехать с ним в одном вагоне, чтобы в случае чего он мог помочь нам, но я как‐то интуитивно понял, что от него стоит держаться подальше. «Что мы выиграем, поехав с ним рядом?» – думал я. Другие узники могут захотеть поквитаться с ним за все те преступления, которые он совершал в Стараховице. Он станет звать на помощь, нам придется принять его сторону и постараться защитить его. Так что мы отошли от того вагона и перебрались к другому[72].

Нас погрузили в вагоны для скота. На крыше каждого размещались два солдата с автоматами, следившие, чтобы никто не выпрыгнул и не сбежал. Два эсэсовца стояли у входа в вагон. Они заталкивали нас внутрь, и мы продвигались все глубже, глубже, глубже, пока не раздавался крик: «Хватит!» Дверь заперли снаружи.

Мы набились как сельди в бочке – человек по сто в каждом вагоне, – так что не было возможности поднять руку и мочиться приходилось там, где стоишь. Это было в июле, стояла жара, а на нас были пальто с рассованным по карманам имуществом. Мы впервые пережили такое.

Мы втроем теснились вместе в середине вагона. В деревянной стене было одно маленькое окошко с железными прутьями крест-накрест – чтобы предотвратить побег. Так мы стояли два часа, пока в конце дня поезд не тронулся.

К счастью, мы попали в один вагон с меншен, относившимися к окружающим с уважением. Один из наших попутчиков громко заявил: «Нам нужно организоваться, чтобы выжить в этой поездке». Несмотря на то что вагон был набит битком, он предложил еще потесниться и освободить один угол для личных нужд. «Если кто‐то может предложить что‐то получше, пусть командует», – добавил он.

Все согласились и поняли, что так и надо сделать.

Если человек предлагал нечто разумное, мы слушались без всяких споров. Никто не толкался. Мы стояли тихо, а поезд катил по рельсам. Он направлялся на юг, а потом повернул на запад, на закат солнца – в сторону Германии. Несколько человек сказали, что мы едем по направлению к Аушвицу. Мы поняли, что нас не везут в Треблинку, располагавшуюся на востоке.

Посреди ночи поезд остановился. В отдалении послышались звуки множества голосов, но было невозможно различить, на каком языке люди говорят. Мы испугались и даже запаниковали: может быть, нас привезли в какой‐то сумасшедший дом[73]. Запах горящей человеческой плоти висел в воздухе, а мы стояли в темноте вагона и ожидали своей участи. Все знали этот запах и понимали, что он означает.

Поезд вновь тронулся около семи утра. Примерно через двадцать минут он подошел к платформе в Аушвице. Здесь мы простояли еще два часа, а те, кто находился у окна, видели множество эсэсовцев и несколько узников, одетых в полосатые робы и круглые шапки. По громкоговорителю объявили, что все, что у нас было с собой, нужно оставить в вагоне. Нужно было выходить с пустыми руками. Потом двери вдруг открылись.

Охранники-эсэсовцы закричали: «Раус! Раус! Раус!» («Выходи! Выходи! Выходи!») Одновременно они стреляли в толпу и поверх голов из автоматов, чтобы напугать нас. Мы совсем растерялись: было неясно, что случится с тобой в следующее мгновение. Тех, кто оказался ближе к охранникам, те били прикладами. Капо (лагерные начальники из заключенных) колотили нас палками.

Мы оставили в вагоне все свои пожитки, кроме того, что было у нас в карманах.

Все заключенные в нашем эшелоне были из Стараховице. Как только мы оказались снаружи, нас выстроили в десять длинных рядов. По моим прикидкам, поезд привез около полутора тысяч человек. Группа узников вытаскивала все вещи из вагонов. Мы видели, как из некоторых выносили трупы. Позже мы узнали, что случилось. Один из заключенных попытался командовать, но остальные не захотели ему подчиниться. Они, не сдержав своей злобы и душевной боли, устроили драку и в тесноте были затоптаны остальными. Дядю Йирмию и его младшего сына Аврамеле евреи-попутчики забили до смерти. Это произошло неслучайно. Если бы мы оказались в том же вагоне, нас бы тоже убили. Дядя получил по заслугам. По отношению к другим узникам из Стараховице он вел себя как сукин сын. Я ненавидел его за это, несмотря на то, что он помогал нам[74].

Когда нас всех выстроили, высокопоставленный офицер СС и еще две большие шишки пришли с инспекцией. Они смотрели каждому в глаза, в лицо и ничего не говорили.

У главного из них в руке была трость, и он касался ею твоего плеча. Если правого, ты отправлялся направо, если левого – налево. Другой эсэсовец с силой бил тебя по лицу, если ты не хотел идти. Это, скорее всего, был доктор Менгеле, немецкий врач, проводивший «отборы» и ставивший жестокие, бесчеловечные эксперименты над заключенными. Тогда я не знал этого имени и услышал о нем позже, в лагере.

Около 80 процентов прибывших оказались справа. В эту группу входили все, кто выглядел недостаточно крепким. Там были маленькие дети, лет десяти-двенадцати. Их отобрали у матерей. Немцы увели этих людей. Им помогали евреи-капо, говорившие на идише и польском. Так было проще контролировать толпу, держать ее в страхе и послушании.

Остальные 20 процентов, те, что оказались слева, были молодые и сильные люди, как мы с братьями. Всем нам в этой группе было примерно от семнадцати до двадцати пяти лет.

Когда «отбор» закончился, мы все еще стояли в шеренгах. Среди нас оказалась женщина с двух– или трехмесячным ребенком на руках. Не знаю, как ей удалось спрятать его от немцев.

Рядовой-эсэсовец заметил младенца и подошел к женщине. Хладнокровно, будто бы ничего особенного не происходит, он ткнул младенца штыком, вырвал из рук женщины и подбросил в воздух. Он поймал падающего ребенка на штык и пригвоздил его к земле. Эсэсовец делал это с удовольствием: для него это было что‐то вроде спорта.

В то же мгновение мать набросилась на эсэсовца, вцепилась ему в глаза и выцарапала их, словно два яйца. Кровь струилась из пустых глазниц.

Все это произошло очень быстро. Все мы были в ужасе, но обрадовались, что ей хватило смелости сделать это – без страха и сомнений.

Женщину изрешетили пулями, стреляя с трех направлений. Она была мертва. Эсэсовец кричал от боли. Это тоже было важно. До этого нам казалось, что они чем‐то отличаются от нас, но теперь стало очевидно, что они ничем нас не превосходят. У этого человека было такое же тело со своими болевыми точками, и он кричал так же, как мы.

Другие охранники унесли его. Наверное, его отправили в госпиталь в Германию. Я уверен, что он остался слепым до конца своих дней. Последнее, что он видел, это руки женщины, тянущиеся к его глазам.

Мужчин и женщин разделили, построили в две колонны и куда‐то повели. Евреи-капо, сопровождавшие нас, сказали на идише, что мы счастливчики и еще немного поживем. Мы спросили, какова судьба остальных, тех, кто был отобран «направо». Один из них ответил: «Не спрашивайте. Посмотрите на дымовую трубу. Они не доживут до вечера».

У меня была фотография отца и приемной матери. Я спрятал ее в сложенной чашечкой ладони. Капо ударил меня по руке и спросил: «Ты, сукин сын, что, жить не хочешь?» Я ответил: «Это мои отец и мать». Тот сказал: «Брат, не думай о них. Вы встретитесь, когда ты умрешь, так что не спеши. Если эсэсовцы увидят у тебя фото, ты покойник».

Примерно через двадцать минут мы подошли к большому зданию, где должны были принять душ. Некоторые из нас знали заключенных, работавших там, еще с довоенных времен. Те сказали нам: «Не бойтесь, вас не убьют. Вы отобраны для работы». Нам немного полегчало от вести о том, что нас не отправляют в газовую камеру, но мы боялись поверить в то, что услышали. Может, их заставили так сказать, может, нам не положено знать правду.

Немцы объявили через громкоговорители: «Раздеться догола! Вынуть все из карманов и положить на землю. Взять с собой обувь и больше ничего! Каждый будет подвергнут обыску. Не пытайтесь спрятать золото, бриллианты или что‐либо прочее во рту или в заднем проходе. Каждый, у кого что‐нибудь найдут, будет немедленно расстрелян».

В карманах у нас были детали и часы, но мы разделись и остались ни с чем, кроме нескольких фотографий, запрятанных в обуви. Мы были почти уверены, что идем умирать.

Сначала нам сбрили волосы на головах, лобках и в подмышках. Затем мы отправились в помещение, где стояли ведра с какой‐то дезинфицирующей жидкостью. Большую губку на ручке окунали в ведро и делали шмир (мазок) в побритых подмышках и интимных местах. Начиналось ужасное жжение, будто бы на кожу плеснули кислотой. Боль была адская. И пахло отвратительно.

После этого нас выстроили и приказали вытянуть левую руку. Мы все еще стояли голые и из очереди видели, как несколько мужчин и медсестер что‐то делают. Мы не знали, чем они заняты. Когда подошла моя очередь, мою руку стали колоть иглами. Через несколько минут меня отпустили: на руке был наколот номер A19367. У Мейлеха последними цифрами были 66, а у Мойше – 68.

Нам не давали пить и есть с момента эвакуации из Стараховиц, но я не испытывал жажды. В таких обстоятельствах никаких физических потребностей не ощущаешь. Я думал лишь о том, что настают последние мгновения нашей жизни.

Каждого обыскали с фонариком, чтобы убедиться, что мы не припрятали золото, бриллианты или какие‐либо другие ценности в укромных местах. Мне велели открыть рот и поднять язык. Заглянули в уши. Велели наклониться и вставили трубку глубоко в тухес (зад) и посветили фонариком, чтобы посмотреть все внутри. О, это было ужасно больно.

В другом помещении проверяли, не спрятано ли чего‐нибудь у нас в обуви. Меня проверял заключенныйеврей. Он нашел фотографии, которые я засунул в ботинки, и вытащил их. Я взмолился: «Это все, что осталось от моей семьи. Можно мне оставить их?»

Он ответил: «Скажи спасибо, что тебе оставили обувь». Он был снисходителен ко мне. За такую провинность полагался расстрел.

Каждому выдали по кусочку мыла и повели нас с обувью в руках в душевую комнату. Мы очень опасались этой процедуры, потому что слышали, что в Треблинке людей умерщвляют газом в душевых. Сразу же подняв глаза к потолку, мы увидели, что сверху капает вода. Это давало надежду, что удастся прожить еще немного. Ведь уверенности в том, что все это не обман, не было никакой. Но когда вся группа зашла в огромную помывочную, на нас сверху потекли струи воды.

После мытья нас вывели с другой стороны душевой. Полотенец не было, так что по дороге до следующего помещения с нас капала вода. Там каждому швырнули комплект одежды.

Пока мы одевались, я не видел братьев, не было их и на улице. Но вдруг я понял, что они совсем рядом со мной. Мы просто не могли узнать друг друга. Я рассмеялся, и, глядя на меня, они тоже смеялись…

Почему мы смеялись? Мейлех был высоким, а ему выдали штаны, едва доходившие ему до колен. Я маленького роста, а мне достались брюки, которые волочились по земле, закрывая ботинки. Мои рубашка и куртка были мне сильно велики, рукава оказались слишком длинными. Мою голову покрывала круглая шапочка. Все было в синюю и белую полоску. Наша внешность изменилась. Теперь мы выглядели как пациенты дурдома.

Мы обнялись и заплакали, поскольку поняли, что все еще живы и вместе. Каждую минуту во время всей процедуры мы были готовы к тому, что нас убьют. Мы прошли через первое тяжкое испытание в Аушвице и остались в живых. Мы постояли немного, просто смеясь и плача и удивляясь, что способны смеяться в такую минуту. Странно, что в наших сердцах всколыхнулось нечто вроде радости.

Другие заключенные, те, что были поодиночке, не могли себе представить, как они выглядят со стороны.

Эсэсовцы вновь выстроили нас и объявили: «С этой минуты забудьте свои имена. Они вам больше ни к чему. Вы должны запомнить присвоенные номера». Для наглядности они спрашивали у заключенных: «Твой номер?!» И если те не могли сразу ответить, их били капо. Так мы сразу же выучили наизусть эти цифры.

Нас повели в бараки. Мы остановились у одного из них, но он был заполнен узниками, тогда мы пошли к следующему и так далее. Немцы снова повторили: «Запомните свой номер, теперь это ваше имя».

В нашем бараке блокэльтестер зачитал правила, которые необходимо соблюдать, и выдал каждому металлические шизель и кружку. Некоторые из них были старыми и ржавыми.

Спустя несколько часов после дезинфекции кожу все еще жгло. Наши зады все еще болели после трубки. Но это не слишком нас беспокоило, поскольку с нами обращались не так, как если бы собирались убить.

К началу комендантского часа, к восьми вечера, все должны были быть на нарах. Так прошел первый день.

Аушвиц-Биркенау занимал огромную территорию – настоящая фабрика смерти. Немцы жили прямо за оградой, так что если посреди ночи что‐то происходило, они могли отреагировать немедленно. Внутри лагеря все деревья спилили, чтобы все лучше просматривалось. Поляков, живших поблизости, переселили.

Внутри лагеря каждая группа бараков была окружена еще одной оградой с бетонными контрольными пунктами. Такая территория называлась полем. По другую сторону ограды было другое поле; их было много – для мужчин и для женщин, и мы должны были помнить номер своего поля. Посередине поля проходила дорога, по обе стороны от которой стояли ряды бараков. От ворот до конца такого участка было идти довольно долго.

Через каждые пятьдесят метров находилась вышка с часовым-автоматчиком, готовым стрелять по находившимся внизу заключенным. Ночью территория освещалась прожекторами, чтобы следить за нами. На земле охранники стояли через каждые пятнадцать метров. Они дежурили посменно круглые сутки.

Без приказа немцев нельзя было покидать свое поле, да и ходить по нему можно было только с их разрешения. Обычно мы оставались запертыми в бараках. Того, кто без разрешения зашел в чужое здание, расстреливали.

Мы размещались в Биркенау (Аушвиц II)[75]. В каждой секции спало пять человек. Мы втроем занимали верхнюю полку с еще двумя заключенными. Спали на соломе, как скот. Посередине барака была сооружена длинная печь, по обе стороны от которой тянулись ряды трехэтажных нар, каждое вертикальное отделение их было рассчитано на пятнадцать человек. Всего в бараке находилось, пожалуй, около тысячи человек.

Ложась спать, нужно было позаботиться о своем имуществе, чтобы его не украли. Особенно тщательно приходилось присматривать за обувью. Я все еще ходил в ботинках, которые были на мне, когда я покидал наш дом в Кожнице. Все вещи, в которых мы не спали, складывались под голову, и они заменяли собой подушку.

Проснувшись утром, мы шли в туалет, представлявший собой одну длинную комнату с внешней стороны барака, одинаковую с ним по длине. Надо было поторопиться справить нужду, вымыть руки и лицо. Когда мы вставали утром, в краны подавали воду, напор которой невозможно было регулировать: она просто текла. Раз в неделю, по воскресеньям, нас водили в душевую, где была теплая вода.

Если кому‐то требовалось справить нужду ночью, в бараке имелась специальная деревянная бочка.

В нашем бараке заключенные, дольше всего пробывшие в Аушвице, не были польскими евреями. Они, скорее всего, попали сюда за политические преступления, например, за то, что сболтнули что‐нибудь против немцев. Поляков посылали в Аушвиц еще тогда, когда евреи жили в гетто, до того, как немцы начали опустошать города и в массовом порядке посылать евреев в лагеря. Если поляк совершал серьезное преступление, немцы расстреливали его на месте, а если его вина была не столь серьезной, его отправляли в Аушвиц.

Главный блокэльтестер нашего барака был поляком. Он не ходил на работу. Не знаю, как он питался, но я никогда не видел его в очереди за порцией еды с шизелем в руках.

Группа из примерно десяти человек (как правило, это тоже были поляки) тоже не ходила на работу. Эти люди должны были поддерживать порядок в бараке. Они выглядели лучше, чем остальные заключенные, получая бóльшие порции, чем мы, а их полосатая лагерная роба всегда была выстирана и отглажена. Они следили за чистотой в помещении, что было важно и для нас, и иногда помогали нам, но зачастую делали за немцев грязную работу.

Эти барачные служители предупредили, чтобы мы не подходили близко к ограде. Этой предосторожностью можно было пренебречь, только если ты хотел покончить с собой, коснувшись находившейся под напряжением проволоки. Я такого никогда не видел, но нам рассказывали, что до того, как мы прибыли в Аушвиц, самоубийства здесь случались гораздо чаще. Раньше многих евреев забирали из дома и со всей Европы на поездах привозили прямо сюда. Это было так тяжело, узники переживали такой шок, что некоторые предпочитали мгновенную смерть подобной жизни. Но со временем самоубийц становилось все меньше и меньше, потому что те, кто теперь пребывал сюда, уже привыкли к цурес в гетто и в других лагерях.

Кроме упомянутых нескольких поляков, в нашем бараке содержались только евреи, приехавшие с нами в одном поезде из Стараховице. Вообще в Аушвице нередко селили вместе людей разных национальностей, но у нас было не так.

Аушвиц-Биркенау

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Настало наше первое утро в концлагере. Нужно было встать в четыре часа и выстроиться за «кофе», изготовленным из горелой репы. Мы знали его запах по Волянуву. Вкус был ужасным. Мы с тоской вспоминали эрзац-кофе из Стараховице, который делался из жженой кукурузы.

Затем мы выстроились для переклички и ждали в тишине, не зная, что будет дальше. Явился тот самый человек, Менгеле, вместе с другим эсэсовцем. Нам было приказано стоять по стойке смирно и хранить молчание, пока идет инспекция. Они отобрали несколько человек, которые казались немолодыми и недостаточно сильными для работы. Может быть, кто‐то был слишком маленького роста или небрит… Так немцы исправляли ошибки, допущенные на первом «отборе» на железнодорожной платформе.

Утренняя инспекция закончилась примерно в десять или одиннадцать часов. Группу отобранных заключенных увели. Больше мы их не видели. Затем нам приказали вернуться в барак. На работы нас пока не выводили. У нас было время посмотреть на дым и пламя, вырывавшиеся из пяти труб поодаль. Мы сидели в бараках, ждали, что будет дальше, и обсуждали, сколько еще осталось времени до того, как прикончат и нас.

Несколько дней нас выводили на «отбор», но не посылали на работу. Всего забрали около сотни человек из нашего барака. В течение дня к нам снова и снова приходили с проверками и вызывали по номерам, чтобы убедиться, что все, внесенные в списки, на месте.

Так прошло примерно четыре дня, и наконец нам приказали отправляться на работу. Сигнал к подъему раздавался в четыре утра, нужно было соскочить с нар, поторопиться вымыть руки, выпить кофе и построиться для проверки. В первый раз мы прошли двести или триста метров до ворот в конце поля, а затем вновь построились и стали ждать.

У ворот справа от нас было небольшое пространство, где сидел оркестр и играл прекраснейшую музыку. До этого мы слышали ее издалека, но не знали, откуда она раздается.

Начиная с пяти утра, мы стояли в строю под присмотром эсэсовцев, вновь и вновь пересчитывавших нас, а музыканты играли симфонии и марши – Моцарта и Бетховена, только немецких композиторов[76]. Рядом с площадкой, где находился оркестр, было караульное помещение. Там сидели немцы, наблюдавшие за нами. У них были телефоны, чтобы распоряжаться внутри поля или вызвать подмогу, если что‐нибудь случится. Остальные охранники размещались на посту у ворот.

Мы слушали музыку примерно до половины восьмого, а потом нас вывели за ограду. По пути к месту нашей трудовой повинности мы проходили мимо хуторов и видели, как поляки работают на полях. Они тоже смотрели на нас, но дорога была слишком далеко, чтобы можно было как‐то общаться с ними.

Странная сцена у ворот повторялась каждый день. Мы считали музыкантов счастливчиками, потому что весь их труд состоял в том, чтобы играть несколько часов по утрам. Такой привилегии удостоились лучшие музыканты-евреи со всей Европы.

В первый день нас привели на участок, усеянный тяжелыми камнями. Еврей-капо приказал перетащить их в определенное место и свалить там. Того, кто останавливался, били деревянной палкой. Эсэсовцы не были постоянно при нас, но время от времени приходили проверить работу.

На следующее утро нас заставили перетащить камни на прежнее место. Так повторялось каждый день. Возможно, это делалось для того, чтобы приучить нас к покорности, а также посмотреть, кто достаточно силен и лучше подходит для подневольного труда. Некоторые считали, что нас заставляют заниматься подобной бессмысленной работой, потому что заключенных слишком много и на всех не хватает занятий. Мы с братьями полагали, что немцы хотят измотать нас. Чтобы наши лица становились все более и более магер (худыми), чтобы мы теряли вес, и в итоге отправят в газовую камеру. И действительно, мы были измождены. Так мы таскали туда-сюда камни около недели, а затем нас отправили на другую работу – копать дренажные канавы на песчаных полях.

Приходилось не только тяжело трудиться, но и все время смотреть, не приближается ли капо с дубинкой. У них было две задачи: следить, чтобы все работали и все были побиты. На эту должность назначались только люди, продемонстрировавшие способность бить и убивать. Иногда эсэсовцы наблюдали за тем, как капо колотят нас. Если они этого не делали, значит, не выполняют свои обязанности. Так что надсмотрщики всегда старались на совесть.

Не имело значения, хорошо ли ты трудишься или не работаешь вообще: капо выбивал из тебя всю пыль. Ты слишком медленно двигаешься. Ты недостаточно стараешься. Били по спине, плечам или рукам. Иногда капо метили в голову и могли нанести смертельный удар. Надо было наклоняться низко, чтобы насколько возможно защититься от него.

Мы с братьями старались не выделяться из толпы и быть незаметными, соблюдали осторожность, чтобы не сказать ничего, за что нас могли бы избить. Если ты спрашивал: «За что?» – тебя колотили еще сильнее. Лучше ничего не говорить.

Если кто‐то, не дай Бог, поднимал руки, чтобы закрыться от побоев, его бросали на землю, и другие капо помогали избить несчастного так, что он не мог идти. Иногда они забивали узника до смерти прямо там, где он работал. Смотреть на это было невыносимо. А им было все равно. Затем они приказывали двоим нести труп пять километров до лагеря на носилках. Это тоже было трудно, потому что мы ослабевали за день от труда и побоев и ничего не ели до вечера.

Среди капо попадались евреи. Но большинство из них, поляки и люди других национальностей, были уголовниками и антисемитами. Ходили слухи, что эсэсовцы не поручали еврейским капо самой грязной работы, потому что зачастую еврейский капо разворачивался и набрасывался на своего начальника. Я никогда не был свидетелем подобных сцен. Но такое случалось до того, как мы прибыли в Аушвиц.

Можно было не переживать о себе: волосы отрастут, а номера, наколотые на запястьях, сотрутся из памяти. Однако утрата инструментов для починки часов оставила нас по-настоящему «голыми» и уязвимыми. Я сразу сделал мини-отвертку, заточив кончик гвоздя. А затем соорудил пинцет из найденной мною пары старых наушников: отломав кусок ободка, идущего вдоль головы, отшлифовал на камне, чтобы сделать губки, и согнул, чтобы это приспособление работало как пинцет. А еще я нашел маленькую зубную щетку, которой можно было чистить детали часов.

В Аушвице было очень много часов. Каждый день эшелонами прибывали евреи с часами и другим имуществом. Они должны были раздеться догола и оставить все свои вещи, а потом их отправляли в газовую камеру – или в душевую, и тогда они могли прожить немного дольше. Немцы продавали оставленные часы своим соплеменникам, служащим в лагере.

Как‐то раз один эсэсовец во время земляных работ дал мне часы и спрятал меня в глубокой канаве, пока я пытался починить их. Он тоже до смерти боялся. Для меня это означало, что я в этот день потрачу меньше койаха (сил) на копание земли.

Блокэльтестер нашего барака также достал где‐то пару сломанных часов, и мы попробовали починить их в его закутке после работы. С помощью имевшихся у меня инструментов я мог разобрать часы, почистить их и вновь собрать. Конечно, было невозможно ничем помочь, если требовалась замена деталей. Так и произошло в этом случае. Я объяснил владельцу, что его часы ремонту не подлежат, и попросил отдать их мне на запасные части. Он согласился, и так у нас в Аушвице появились собственные часы.

Теперь приходилось следить за тем, чтобы их не украли. Мойше пришла в голову идея спрятать их в куске мыла, так что их можно было носить с собой и никто не догадается, что это такое на самом деле. Он размял мыло в руках до мягкости, затем мы положили внутрь него часы и придали куску обычную форму. Он проделал эту процедуру с несколькими парами часов, которые нам удалось раздобыть.

Когда немцам были нужны опытные рабочие определенной специальности, они выстраивали нас и спрашивали, чем мы занимались дома до войны. Сначала мы с братьями отвечали, что работали часовщиками. В первый раз это их не заинтересовало. Им нужны были те, кто разбирался в металлах. В следующий раз мы назвались металлургами, и Мойше с Мейлехом перевели в другой барак, а меня не взяли. Я испугался: из-за того, что нас разлучили, могло случиться что‐то плохое. Хотя руководство всегда старалось разделять братьев. К тому времени мы находились в Аушвице уже примерно пять недель. Их новый барак находился на том же поле, так что мне удавалось видеться с ними после работы: до ужина у нас оставалось около часа свободного времени. Иногда даже получалось вместе поесть.

Мойше и Мейлех теперь разбирали сбитые самолеты и разрезали металл на куски для переплавки. Такая работа была сравнительно легкой. Когда братья рассказали охранникам, что они часовщики, им поручили отвинчивать и отсоединять компасы и другие приборы. Это была тонкая работа, и их не били. Более того, за ними не надзирали эсэсовцы. Здесь за все отвечали люфтваффе. Эсэсовцев учили ненавидеть, бить и убивать евреев, а военные из люфтваффе зачастую не были столь бесчеловечны.

Мейлех изыскал возможность сообщить начальнику подразделения, кто он по профессии, и сказал, что может починить ему часы. С этого момента каждое утро брат приходил к нему в кабинет и ремонтировал часы до конца дня. Когда эсэсовцы являлись с проверкой, брат шел трудиться вместе с остальными заключенными.

Итак, я оказался совершенно один: копал канавы под дождем с капо за спиной.

Как‐то утром, через неделю после того, как братьев перевели в другой барак, нас собрали на перекличку, чтобы отобрать людей для специальной работы. Деталей мы не знали. Эсэсовский начальник подошел ко мне, спросил мой номер и записал его. Вскоре после этого молодой парень-поляк, помогавший главному блокэльтестеру, сказал мне: «Я видел твой номер в списке. Тебя посылают в зондеркоманду».

Меня охватил ужас. Евреи, отобранные для удушения газом, поступали в распоряжение этой зондеркоманды. Она должна была удостовериться, что люди разделись, затолкать их в газовую камеру, вытащить оттуда трупы и отправить их в печь крематория. Вот чем они занимались! Можете себе представить, что я почувствовал?

Я хоть и недолго пробыл в Аушвице, но уже успел усвоить, что попадание в это подразделение означало верную смерть. Каждые шесть месяцев таких работников убивали, чтобы не оставлять живых свидетелей. Поэтому команду постоянно требовалось пополнять. Обычно туда выбирали крепких, сильных мужчин. Не понимаю, почему и я попал в нее. Таков уж был мой мазл.

По вечерам я обсудил все это с братьями. Я знал, что не гожусь для такой работы, но мы не могли придумать, как избежать этого. Наконец Мойше сказал: «Слушай, у нас есть часы. Может, тебе пойти к коменданту блока и предложить ему их? А вдруг он согласится вычеркнуть тебя из списка и внести кого‐то другого? Ему‐то все равно».

Я не знал лично коменданта блока. Он был не из нашего барака и сидел в здании в конце поля, на котором располагался мой барак. Это был француз-заключенный, нееврей. Он подчинялся высшему руководству всех лагерей Аушвица. Именно он распоряжался направлением на работы заключенных нашего поля. Все было в его руках, в том числе и список для зондеркоманды. Он считался большим начальником.

Что ж, придется попробовать. Что я теряю в случае неудачи? Мне в любом случае грозит гибель, но лучше попытаться дать взятку этому человеку, чем быть отправленным в то страшное подразделение.

Обычно у входа в здание, где сидел комендант блока, отирались солдаты. К тому же я не знал, сидит ли кто‐нибудь еще в одной комнате с ним. Однако каким‐то образом мне удалось добраться до его кабинета, когда охрана отошла. Видели бы вы его глаза, когда я предстал перед ним. Он мог просто нажать на кнопку тревоги, и мне конец. Между нами состоялся такой разговор:

Комендант блока: Что ты здесь делаешь?

Хиль: Я прошу вашей помощи.

Комендант блока: В чем дело?

Хиль: Я знаю, что меня внесли в список для зондеркоманды. Я не убийца и, пока жив, не хочу никого убивать. Я просто неспособен на это. Пожалуйста, вычеркните меня из списка.

Слезы полились у меня из глаз.

Комендант блока: Кто рассказал тебе об этом?

Хиль: Никто мне не рассказывал, но мне удалось об этом узнать. У меня есть часы. Они у меня не с собой, но я могу забрать их у одного человека и принести вам. Я прошу только об одномединственном одолжении: будьте так добры, вычеркните меня из списка этой специальной команды.

Комендант блока: Не уверен, что могу помочь тебе, но я попробую. Пусть это останется только между нами. А ты уверен, что можешь принести мне часы?

Он записал мой номер, но ничего не обещал.

Хиль: Как только мой номер будет вычеркнут из списка, я принесу вам часы.

Комендант блока: Ну, хорошо, считай, что все уже сделано.

Мне не хотелось говорить, что я ему не верю, но и полагаться на волю случая я не желал.

Хиль: Как я узнаю, что вы не забыли? Не можете ли вы сделать это прямо сейчас?

Он нашел список и вычеркнул мой номер, а затем отыскал другой, чтобы вписать его вместо моего. Меня беспокоило, что кому‐то придется занять мое место, но, правду сказать, не слишком сильно. Главное, что меня в этой команде уже не было.

Комендант блока: Ну что ж, я сделал то, о чем ты просил, и тебе пора озаботиться тем, чтобы принести мне часы, и если они не окажутся здесь, в этой комнате, в моей руке, я лично прослежу за тем, чтобы ты попал в зондеркоманду.

Только теперь он на самом деле подтвердил, что это был список зондеркоманды.

Хиль: Пожалуйста, не беспокойтесь. Буквально через пару дней они будут у вас. Большое спасибо. Храни вас Бог.

Я осторожно выбрался на улицу и убедился, что охранники не видели меня.

Два дня спустя я достал часы из куска мыла и тщательно их отчистил, а потом принес французу и положил перед ним на стол. Он не притронулся к ним. Он даже на них не взглянул. Казалось, он тоже волнуется. «Знаешь, – сказал он мне, – я не верил, что ты сможешь принести мне часы. Ты храбрый малый. Мне понравилась, что у тебя хватило духу предложить мне такое».

Я видел, что комендант исправил список, но не был полностью в этом уверен. Я постоянно думал об этом в течение нескольких следующих дней. Тот факт, что он меня не выдал, говорил о многом. Француз мог с легкостью поднять тревогу и сказать эсэсовцам: «Заберите его, он не должен здесь находиться». И меня бы пристрелили на месте. Но он этого не сделал.

Еще через несколько дней выкликнули номера, и моего в списке не оказалось. Этих людей сразу увели из барака и отправили в зондеркоманду.

Француз сдержал свое обещание. Я до сих пор помню его – высокий седовласый человек, представительный, с хорошими манерами. Не знаю, почему он согласился помочь мне. Наверное, ему просто понравилась моя смелость – то, что я решился на столь отчаянный шаг.

Тот молодой помощник блокэльтестера спас мне жизнь, сообщив, что мой номер оказался в списке зондеркоманды. По утрам я здоровался с ним, но помимо этого у нас не было никаких взаимоотношений. Позже, уже после войны, я вспомнил, кто это был. Его отец служил в кожницком муниципалитете. Кажется, мы даже ходили в одну школу – он был немного старше и не учился в моем классе. Это был умный парень из хорошей семьи. Когда я рассказал об этом братьям, они тоже припомнили его.

После того эпизода я стал смелее. Теперь мне нужно было позаботиться о воссоединении с братьями. Мы понимали: чтобы выжить, необходимо держаться втроем, но это еще не все. Для нас оставаться вместе было важнее, чем выжить. Ради этого мы жили. Любые решения я принимал, руководствуясь благом для всех троих. Так же поступали Мейлех и Мойше, каждый по-своему.

Но на мне лежало тяжкое бремя лидерства: братья не годились для этой роли и знали это. Люди разные, слеплены из разного теста. Братья не умели рисковать, и я не склонял их к этому, потому что боялся, что они могут допустить ошибку и случится несчастье. Они знали, что моя коп (голова) устроена иначе, чем у них. У меня было больше уверенности в себе. Я чувствовал, когда нужно приложить усилия, а когда не стоит, а иногда действовал по наитию, без предварительных размышлений. Мой разум работал быстрее и лучше, и я исследовал проблему со всех сторон. С самого начала я старался запечатлеть все, что происходило, в памяти, чтобы потом вспомнить, если останусь в живых. Мейлех и Мойше о таких вещах и не задумывались.

Я все еще копал канавы, так что первым делом мне нужно было перебраться на завод по разборке самолетов, где работали Мойше и Мейлех. Блокэльтестер нашего барака обладал достаточной властью, чтобы решать, кого и куда послать на работу. Если кто‐то погибал или заболевал, он пополнял рабочие группы. Мне удалось его уговорить – в обмен на часы. Это был поляк, антисемит, но я чинил часы в его комнате и ему от меня кое-что перепадало. Я построил наши взаимоотношения так, что мог довериться ему и попросить об одолжении.

Примерно через две недели после того, как я начал работать там же, где и братья, пронесся слух, что всех заключенных из барака моих братьев собираются переместить в другой лагерь.

Блокэльтестер не имел возможности перевести меня в другой барак, и я понял, что единственный, кто может мне помочь, это тот француз, который вычеркнул мое имя из списка зондеркоманды. Для нас это был вопрос жизни и смерти, и я вновь пришел к нему, молча протянул ему часы и лишь затем заговорил: «Вы оказали мне одну услугу, за что я вам бесконечно благодарен. Может быть, вы согласитесь помочь мне еще раз?»

Он посмотрел на меня с насмешливой, циничной улыбкой: «Что на этот раз?»

Я стал объяснять: «Мои братья живут в другом бараке, и ходят слухи, что их собираются увезти отсюда. Никто им не завидует. Возможно, на новом месте им будет хуже, чем здесь, а здесь хорошее место! Но я просто хочу быть вместе с ними, и будь что будет. Возможно, поместив меня в один барак с братьями, вы окажете услуги еще кому‐то, а мне будет только хуже».

Француз одарил меня чуть более теплой улыбкой и пообещал: «Я помогу тебе».

Он перевел меня, как и обещал. Никто не знал, что нас ждет, но по крайней мере мы были вместе. То, что впоследствии случилось, оказалось прямой противоположностью ходившим слухам: мой новый барак остался разбирать самолеты, а заключенных из остальных одиннадцати перевели в другие лагеря в Германии. Русский фронт приближался к Аушвицу, и немцы начали вывозить узников. Это было примерно в сентябре 1944‐го.

Наше место работы называлось «церлегебетриб»[77]. Здесь всем заправляли люфтваффе, и СС не надзирали за работой. Завод представлял собой огромный ангар, куда свозили самолеты, сбитые или не подлежащие ремонту по другим причинам. Здесь трудилось около сотни узников лагеря. Помимо них были также поляки и немцы – инженеры и другие квалифицированные специалисты.

Мойше и я сидели на табуретах – с миской, кружкой и ложкой, привязанными к поясу, – и вынимали компасы, измерительные и прочие приборы из кабин самолетов. Мы складывали каждый их вид в отдельные ящики, и их отправляли на другой завод для повторного использования. Это была физически не слишком тяжелая, тонкая работа, так что мы экономили силы. И нас не били. Это было лучше всего. Может быть, время от времени я и получал затрещину, но побоев не было.

А тем временем Мейлех сидел в кабинете начальника и ремонтировал часы. Он рассказал своему шефу, что я тоже часовщик, и тот однажды отвел меня в частный дом и дал такое же задание, как и брату. Время от времени люди из люфтваффе использовали нас в качестве бесплатной рабочей силы в доме или в саду. Начальник закрыл за нами дверь и представил меня хозяину, жившему там с женой. Пока я работал, она, проходя мимо стола, как бы невзначай оставила мне кусок хлеба. Даже находясь в своем собственном доме, эта женщина боялась, что кто‐нибудь увидит, как она кормит меня.

Хозяйка подала мне знак и сказала: «Фрес шнель!» («Жри быстрее!»). Это было грубое выражение. «Фрес» по-немецки означает «ешь», но такое слово адресуют животным. Лошадям дают фрессен. А применительно к человеку используется «эссен»[78]. Впрочем, мне было все равно, что и как она говорит: я готов был приходить сюда каждый день ради куска хлеба.

Условия на нашем месте работы были лучше, но порядки в лагере не менялись. Каждое утро мы выстраивались на перекличку. Эсэсовцы были уже на месте и командовали: «Стой на месте! Иди туда! Построиться ровно! Ты не стоишь по стойке смирно! У вас не хватает четырех человек в ряду! У вас только трое!» Вокруг ходило множество эсэсовцев, и они были вольны делать с нами все что угодно, пока нас не пересчитали и не вывели с поля на работу.

Мы до вечера не получали никакой пищи, за исключением вонючего кофе с утра. Вечером нас приводили в лагерь, мы отвязывали шизели и выстраивались к кухне. Когда подходила твоя очередь, раздатчик наливал из бака в миску полный половник супа и выдавал кусок хлеба, и ты отходил в сторону. Если миски не было, тебе не давали супа. Иногда миски воровали. Ты помнил все царапины и сколы на своем шизеле и мог узнать его из тысячи. Ложась спать, мы привязывали миску к телу, так, чтобы, если ее захотят украсть, ты проснулся. Ремней нам не полагалось, но мы пользовались веревками. Утрата миски означала смерть, если не на что было выменять другую. Это был дорогой товар, достать который оказывалось непросто. Однажды миску украли у Мойше, и нам пришлось купить другую у одного еврея, который знал способы достать все что угодно. Кажется, мы заплатили три сигареты.

Суп в Аушвице был неплох. Как правило, он был густым, с перловкой, бобами, картошкой или лапшой. Иногда я видел в котле мясо, но никогда не обнаруживал ни кусочка в своей миске. Буханку хлеба разрезали на шесть частей. Одна шестая – это порция на одного человека. И все. Это был тяжелый, темный хлеб, хорошо наполнявший желудок. Мы худели, становились магер, но на таком рационе все же могли протянуть двадцать четыре часа до следующего приема пищи. Конечно, нам помогало то, что мы не выполняли тяжелых работ и нас не били.

В Стараховице пища была лучше, и можно было купить еды, если у вас были деньги или что‐то для продажи. Такой возможности в Аушвице не было.

Наибольшей опасности здесь мы подвергались при «отборах». На утреннем разводе эсэсовец мог коснуться плеча человека с синяками или другими травмами, полученными накануне: его уводили, и мы больше никогда его не видели. Остальные строем шли на работу.

Каждое воскресенье в каждом поле проводился более тщательный «отбор». Мы терли друг другу щеки, чтобы они порозовели, и лицо выглядело более здоровым. Проверяющий из СС проходил вдоль строя. Затем он возвращался и снова осматривал нас. Движением пальца он отбирал всех музельманеров, а также тех, кто не был выбрит, не зашил порванную одежду, в общем, тех, кто махнул рукой на свой внешний вид.

«Muselmänner» – это немецкое жаргонное слово (букв. «мусульманин»[79]), обозначавшее ойшгешпилт (того, кто совсем обессилел). У таких людей ввалившиеся глаза, впалые щеки, крупные зубы – от лица будто ничего и не остается, а тело ослабело от голода и тяжелого труда. В них едва теплится жизнь.

Бритв нам не давали. В бараке было несколько парикмахеров, которым было разрешено брить остальных. Мы выстраивались в очередь и дожидались, пока обслужат нас. На следующий день это могло сохранить тебе жизнь.

Проверяющий порой отбирал здорового, сильного человека без всякой видимой причины: ему могло не понравиться, как ты выглядишь. Иногда он выводил из строя больше, а иногда меньше народу. Мы тщательно осматривали все, чтобы не упустить ни одной мелочи, которая могла стать водоразделом между жизнью и смертью. В конце концов мы поняли, что у них просто есть квоты на уничтожение заключенных.

Эсэсовцы увозили группу отобранных узников на грузовиках с молчаливой военной деловитостью – никаких разговоров, никому не сообщали, куда их отправляют. Все происходило просто и буднично. Но мы знали, что этих людей убьют в газовой камере, а потом сожгут в печи.

Мы проходили через отборы в Волянуве, где евреев выстраивали и расстреливали по воскресеньям. Насилие было немедленным, драматичным, кровавым. В Аушвице убийство было будничным, систематическим, поставленным на промышленную основу. Процедура была отточена до мелочей, по высшему разряду. Печи горели двадцать четыре часа в сутки.

Часто вечером проводились неожиданные проверки одежды. Немцы боялись вшей – переносчиков тифа. Если это насекомое находили у тебя на рубашке, тебя немедленно отправляли в газовую камеру. Мы с братьями постоянно осматривали одежду друг друга. После работы мы давили вшей ногтями. Точно так же помогали друг другу те заключенные, у кого не было брата или близкого друга. Может быть, не так эффективно, как мы, но каждый был готов прийти на помощь. В нашем первом бараке мы сидели в основном с польскими евреями из Стараховице, а теперь нас окружали люди разных национальностей со всей Европы – русские, чехи, венгры, румыны, французы, голландцы, бельгийцы – не только евреи. Иногда я мог попросить иностранца посмотреть, прямо ли стоит мой воротник и нет ли у меня на пальто сзади дырки.

Обычно на работе одежда рвалась в клочья, но замены нам не давали, так что нам приходилось латать прорехи самим любым возможным способом. Иногда мы пользовались иголками, которые покупали за хлеб или за несколько ложек супа – это была валюта Аушвица. Мы не снимали одежду с мертвых, поскольку даже в таких условиях считали это отвратительным и бесчеловечным.

Рассчитывать даты еврейских праздников было трудно, но мы справлялись с этой задачей. Они соответствуют древнееврейскому лунному календарю[80], и большая часть торжественных дней приходится на полнолуние. Мы знали, что Швуэс приходится на конец мая или начало июня по григорианскому календарю. А между Пейсахом и Швуэсом – пятьдесят дней.

Если удавалось вычислить дату одного из праздников, то можно было посчитать количество месяцев и дней в каждом месяце еврейского календаря и понять, когда будет Рош а-Шана, Йом-Киппур и другие праздники. Мы делали примерные расчеты и сверяли результаты с другими заключенными, которые тоже высчитывали эти важные даты. Кроме того, эшелоны с евреями со всей Европы все время привозили евреев, которые могли назвать нам правильные дни. Обычно наши расчеты оказывались верными.

Отмечать праздники в Аушвице мы не могли и даже не слишком задумывались об этом. Но по крайней мере мы знали, что сегодня Рош а-Шана или завтра Йом-Киппур. Когда мы вернулись с работы в Йом-Киппур (27 сентября 1944 года), один человек из нашей группы спросил: «Кто хочет отметить Йом-Киппур? Я помню наизусть несколько молитв». Примерно восемнадцать человек лежали на нарах и слушали, как он читает «У-нетанне токеф»[81] и другие пиютим (литургическая поэзия, входящая в состав службы в Йом-Киппур[82]). Он был вынужден делать это очень тихо, чтобы заключенные из других отделений в бараке ничего не услышали. Мы не знали, можно ли им доверять.

Однажды осенью, в октябре 1944 года, нам приказали прекратить работу и выстроили для переклички. Нас вдруг окружили эсэсовцы с автоматами и отконвоировали туда, где уже стояли заключенные с других предприятий. Мы думали, что нас собираются убить, но на этот раз просто заставили простоять там несколько часов.

Нам было невдомек, что происходит, пока мы не вернулись в лагерь. Выяснилось, что зондеркоманда взорвала бомбу в крематории и совершила дерзкий побег. Мы не знали, насколько правдива вся эта история. Только после войны мы узнали, что случилось на самом деле.

Зондеркоманда имела доступ ко всем ценностям, которые люди привозили с собой на поездах в Аушвиц. Иногда они находили боеприпасы, динамит и другие взрывчатые вещества и организованно прятали и накапливали их. СС ничего не подозревали.

В тот день взбунтовавшиеся работники крематория напали на эсэсовцев сзади, перебили их и бросили трупы в печь. Затем восставшие частично подорвали крематорий и бежали. Они заранее подготовились к этой акции и в нужный момент смогли отключить электропитание на одном из участков ограды из колючей проволоки.

Местность вокруг лагеря была совершенно голой, вокруг не росло ни деревца. Окрестности прекрасно просматривались немцами. Беглецы взрывали дымовые шашки, так что охранники на вышках не видели, куда стрелять. Благодаря этому их план сработал![83]

Немцы убили многих из них, но некоторым удалось укрыться в горах, где найти их было трудно. Несколько человек было схвачено живыми. Их привели обратно в лагерь, устроили показательную казнь и повесили на глазах у всех. Когда кого‐то отправляли на виселицу, нас всех собирали и заставляли на это смотреть.

Мы радовались, что некоторым из них все же удалось бежать. Но одновременно мы ненавидели зондеркоманду и полагали, что входившие в нее в любом случае заслужили смерть, потому что убили столько людей. С другой стороны, их принуждали это делать. Я и сам мог стать одним из таких убийц, если бы тот француз не вычеркнул меня из списка.

Бунтовщикам удалось повредить взрывом один из крематориев, но немцы отстроили его, а другие четыре печи продолжали работать круглые сутки.

В ноябре произошли большие перемены. Ходили слухи, что газовые камеры разрушены и туда больше никого не отправляют. Но мы не были в этом уверены: нам не разрешалось покидать свое поле, а газовые камеры были далеко от нас.

Эсэсовцы в лагере были энтузиастами своего дела. Их выбирали на эту работу, потому что они обладали соответствующими личными качествами и верили в нацистскую идеологию. Может быть, некоторые и не были ее приверженцами на сто процентов, но они все равно мирились с ней, оставаясь отлично обученными убийцами.

У некоторых были фотоаппараты, и они любили сниматься с нами, чтобы продемонстрировать свое превосходство, а также, вероятно, чтобы отчитаться перед начальством. Большие чины из СС и гестапо часто приезжали в Аушвиц. После одного из таких визитов нам сказали, что среди посетителей был Генрих Гиммлер. Я тогда не знал, кто он такой[84].

Эсэсовцы считали нас дерьмом. И обращались с нами как с дерьмом. Они не видели в нас людей, но мы знали, что это не так. А по нашему мнению, они были убийцами, в которых не осталось ничего человеческого. Мы верили, что они очень дорого заплатят за свои преступления, когда война закончится.

В Аушвице мы были скорее мертвы, чем живы. Ничто в нашем положении не указывало на то, что у нас есть шанс на спасение. Вся борьба и внутреннее сопротивление состояли в том, чтобы сохранить надежду на лучшее завтра. Мы надеялись, что с минуты на минуту случится чудо. Все могло измениться через сутки, или неделю, или месяц, так что надо было найти в себе силы прожить еще один день.

Приходилось прикладывать усилия, чтобы не лишиться рассудка и не превратиться в мешугу. И чем больше ты надеялся, тем больше надежда поддерживала тебя. Если голодный верит, что завтра ему будет что поесть, он протянет дольше. Если он думает: «Все бесполезно, я не выживу», то скоро умрет. Я много раз был тому свидетелем. Пессимизм – ужасная болезнь. Нужно стараться всегда быть оптимистом.

Но разум может давать сбои. Иногда мы впадали в отчаяние: лучше умереть, чем сносить эти пытки. Я много раз молил Бога о смерти. Мы никогда не говорили о том, чтобы свести счеты с жизнью, но, конечно, нам приходило в голову, что достаточно просто схватиться за проволоку ограды, чтобы мгновенно погибнуть от удара током. Однако мы предпочитали, чтобы нас прикончили немцыпалачи. Согласно еврейскому закону, тот, кто покончил с собой, сам становится убийцей[85]. А мы не были убийцами.

Но подобные приступы отчаяния случались лишь изредка. Мы, братья, всегда поддерживали друг друга, когда кто‐то из нас впадал в уныние. Наши головы все еще были в порядке. Мы хотели жить. Иногда кто‐нибудь приходил в барак и говорил: «Я слышал, как некий немец говорил, что война долго не продлится». Или: «Один поляк рассказал мне, что он прочитал в газете». Остальные понимали, что, скорее всего, это неправда, но так приятно было услышать что‐нибудь обнадеживающее!

Мы знали, что немцы отступили от Сталинграда. Это уже хорошо. И мы слышали, что русские заняли бóльшую часть Польши и постепенно приближаются к нам. Но детали были неизвестны.

Источников информации было мало. Польские инженеры, работавшие на заводе, не содержались в лагере: они получали жалованье и после работы шли домой. Некоторые из них ненавидели нас и говорили, что мы получили по заслугам. Но другие не были антисемитами и имели рахмунес. Они рассказывали, что происходит на фронте, и пытались подбодрить нас, советовали не сдаваться. Это было большой поддержкой. С другой стороны, мы все равно толком ничего не могли узнать.

На заводе также работали заключенные-немцы. Они имели над нами власть, но не были капо, не били нас и иногда делились новостями. Даже некоторые солдаты из люфтваффе иногда говорили нам: «Это долго не продлится».

На робе каждого узника была нашивка, соответствовавшая его национальности и преступлению. Например, у убийц и обычных уголовников она была зеленого цвета. Политический заключенный, к примеру коммунист, носил красную нашивку[86]. Мы не обсуждали политику с неевреями из Польши и Германии, а только слушали их разговоры. У нас не было уверенности в том, что они не провоцируют нас. Кроме того, каждый из них мог рассердиться, донести, и нас расстреляли бы за любое сказанное нами слово. Даже в общении с такими же заключенными, как и мы, приходилось соблюдать величайшую осторожность.

Еврей занимал самое низшее место в иерархии национальностей в лагере. Не имело значения, откуда ты, из Германии, или Венгрии, или Польши, или Франции. Где бы ты ни жил раньше, ты был прежде всего евреем и носил на робе звезду.

Чуть более высоким статусом обладали цыгане. Они содержались на другом поле. Немцы отправляли их в газовые камеры и сжигали точно так же, как и нас, но у них были кое‐какие привилегии на работе, в отличие от нас. Капо из цыган пользовались бóльшим уважением, чем их коллеги-евреи.

Русские и поляки были третьими с конца. Далее в восходящем порядке шли французы, голландцы и чехи. Немцы уважали чехов. Любому приходилось несладко в концентрационном лагере, но если ты из рейхсдойче – настоящий «железный Герман», – у тебя здесь был наивысший статус среди всех национальностей. Нацисты всегда поручали самую легкую работу немцам.

После работы мы сидели на нарах и разговаривали. Каждый рассказывал свою историю – где и как он жил до войны. Иногда мы пели песни. В основном говорили о том, когда смерть настигнет нас. Нам повезло: мы оказались в одном бараке с людьми, которых знали по Стараховице или Кожницу. Среди заключенных ходила шутка по поводу надписи на воротах лагеря Аушвиц I: «Arbeit Macht Frei» («Труд делает свободным»). Мы указывали на дым и пламя, поднимавшиеся из труб крематория, и говорили: «Наверное, это и есть наш билет на свободу».

Свет в бараке гасили в девять часов вечера. С этой минуты мы должны были хранить молчание, даже перешептываться было запрещено.

Стояла зима, тепла от печи посередине барака хватало для того, чтобы можно было заснуть. Было недостаточно тепло, чтобы мы чувствовали себя уютно, но мороза не было. Нам выдали одеяла, чтобы укрываться во время сна, и «куртки», чтобы ходить по улице. На самом деле это были длинные рубашки, сшитые из того же полосатого материала, что и остальная наша одежда.

В Польше обычная для зимы температура – примерно –10 градусов, но иногда она опускается до –15–20. Каждое утро мы выстраивались и часами стояли на пронизывающем холоде под звуки симфоний, которые играли музыканты у ворот. Теперь нам было их жалко: бедняги сидели, держа трубу или скрипку без перчаток, и играли на инструментах голыми руками. Многие из них отморозили пальцы, и их отправили в газовую камеру.

Затем мы строем сорок пять минут шли по снегу на завод. Придя туда, мы работали в помещении, где было тепло. Нам повезло. Многие заключенные трудились на улице, и немало умерло от простуды.

В январе 1945 года мы заметили перемены. Ходили слухи, что весь лагерь скоро эвакуируют, потому что русские войска уже совсем близко. Нам стали давать бóльшие, чем прежде, порции и даже утром наливали суп вместо кофе.

Немцы понимали, что они проиграли войну, но повседневная череда издевательств не прервалась.

Как‐то раз в конце января Мойше проснулся с криком: «Где мои ботинки?! Пропали мои ботинки!» Мы обыскали все. Обуви не было: ее украли ночью.

Это была трагедия. Без обуви пришлось бы идти босиком по камням и снегу на ужасном морозе. Ноги начали бы кровоточить и замерзли бы. Человек от этого слег бы и не смог бы ходить. Это означало конец. Узнику могли выдать пару голландских деревянных башмаков, но они страшно натирали ноги и не защищали от мороза.

Перед сном нужно было связать обувь шнурками, обвязав их вокруг шеи. Ботинки следовало держать в руках, причем крепко, так, чтобы почувствовать любое самое легчайшее прикосновение и проснуться, если кто‐то захочет их стянуть. Но во сне заключенный мог неосознанно выпустить их из рук. Мы спали на верхнем ярусе, так что стащить обувь у нас было непросто. Но кому‐то это удалось. Мы разозлились на Мойше за то, что он не уберег своих ботинок.

Кража обуви была отвратительным, грязным поступком. Мы не знали, кто это сделал. В ту ночь и у других пропали многие вещи.

Окружающие быстро узнали о нашей беде. У некоторых заключенных имелась обувь на продажу. Я не знаю, откуда она бралась. Может быть, они работали на сортировке вещей, оставшихся от убитых. Может, воровали обувь или сбывали краденое. Один из соседей по бараку подошел к Мойше, спросил его размер и вернулся с парой ботинок, прекрасно подошедших брату. Это, безусловно, был мазл. У нас было всего полчаса на то, чтобы сходить в ванную, получить кофе, купить обувь и встать в строй для переклички.

Торг был недолгим. Продавец видел перед собой трех братьев и запросил три пайки хлеба. «Но так мы все втроем умрем. Мы дадим тебе две пайки, а третью разделим поровну». Таков был наш ответ. Он согласился, потому что тоже был вынужден спешить. Ведь если этот человек появится на перекличке с лишней парой обуви в руках, его расстреляют. А если он оставит ботинки в бараке, их немедленно украдут.

Утром мы хлеба не получали, так что расплатиться за покупку смогли, только когда нам выдали вечернюю порцию. Такой кредит был обычным явлением. Это была вынужденная мера. Но если ты не отдавал в качестве платы того, что обещал, то мог во сне получить удар ножом и утром тебя нашли бы мертвым. Даже если кредитор не собирался мстить, все в бараке узнали бы, что ты обманул его, и в следующий раз тебе ничего не дали бы в долг.

Вечером, как и обещали, мы отдали продавцу две пайки хлеба, а третью разделили между собой. Это была большая жертва, но Мойше обзавелся парой ботинок.

Если бы нас не было рядом с ним и он оказался бы в подобном положении один, предлагать две пайки за ботинки было бы просто опасно для жизни. Он мог не сдержаться и съесть свой хлеб, тогда оставалось бы только украсть его у кого‐нибудь другого. Если бы его схватили с поличным, охрана убила бы его. А если бы он не смог отдать обещанное продавцу, тот мог зарезать его.

Немцы расстреливали тех, кто воровал у других узников, но не вмешивались в наши внутренние драмы, когда один заключенный убивал другого. Для них мы были пустым местом, словно пепел от сигареты, который стряхивают щелчком пальца.

Вы не представляете себе, что это за чувство, когда ты голоден, а у тебя в руках кусок хлеба, который – ты чувствуешь, – может спасти тебя от смерти. Это ужасно, ужасно!

Через день или два после того, как Мойше купили новые ботинки, мы проснулись в четыре утра от сигнала тревоги. Это означало, что нужно немедленно одеться и как можно скорее бежать на перекличку. Выйдя из барака, мы увидели, что немцы беспорядочно мечутся по лагерю. Мы могли бы где‐нибудь спрятаться, но не понимали, что происходит, а мой мозг работал недостаточно быстро, чтобы извлечь выгоду из создавшегося положения. В карманах у нас были двое часов и та пара инструментов, что я смастерил.

Нам выдали по четверти буханки хлеба и по банке тушенки… Раньше в лагерях мы никогда ее не видели. Банки были с ключом для открывания, как коробки с сардинами. В это утро нам не дали кофе, не позволили набрать воды и предупредили, что продукты, выданные нам, рассчитаны до следующей остановки. Конечно, мясо и хлеб мы тотчас же съели. Мы всегда были голодны, и в голове всегда крутилась одна мысль: «Если перепало что‐нибудь съестное, съешь это сейчас, ибо неизвестно, что случится через минуту».

Нас не построили. Нас не пересчитали. На это не было времени. Охранники просто открыли ворота и выкрикнули приказ бежать. В ряду было по шесть человек. Эсэсовцы бежали по обе стороны колонны с автоматами в руках, готовые стрелять. Земля была покрыта снегом, лежали сугробы.

Мы шли очень быстро, почти бежали, потому что немцы думали, что нас преследуют русские. Конвоировавшие нас эсэсовцы убивали любого, кто пытался остановиться. Позади ехал взвод на грузовиках, и если кому‐то удавалось покинуть колонну, солдаты подъезжали и расстреливали всех, кто шел рядом с беглецом.

Люди двигались с разной скоростью. Пока ты оставался в колонне, тебя подгоняли. Слабые и пожилые шли все медленнее и медленнее, пока не падали от изнеможения. Эсэсовцы из взвода на автомобилях расстреливали их и оставляли трупы на дороге. Мы боялись, что у нас тоже закончится койах.

Позже, когда стемнело, все вообще смешалось. Многие падали, и внезапно обнаружилось, что мы бежим по телам людей. Некоторых затоптали насмерть. Во вторую ночь мы проходили через город, и несколько заключенных попытались скрыться во мраке. Это были русские, им хватало на это смелости. Немцы погнались за ними. Этот кошмар длился три дня и две ночи без отдыха, без еды, без воды.

Не было даже кратких остановок. «Шнелль, шнелль!» – кричали нам. Ты хватал грязный снег и заталкивал его в рот, чтобы смочить горло и язык. Отойти на обочину и зачерпнуть чистый снег было невозможно.

Эсэсовцы, конвоировавшие нас, конечно, тоже испытывали лишения. Разумеется, они постоянно прихлебывали из фляжек и ели. Даже убегая от русских, они неумолимо гнали нас вперед.

Мы не знали, куда нас ведут. Колонна двигалась в направлении Чехословакии. Заключенные не разговаривали между собой. Нам нужно было сосредоточиться на том, чтобы продолжать бег. Нужно было как‐то продержаться.

Третий день «Марша смерти» окончился у огромной фермы, окруженной колючей проволокой. Нас было, может быть, четыре тысячи человек: всех, как стадо, подогнали к сараю, где мы были должны остановиться на ночлег. Через пять минут он был битком набит стоящими людьми, и еще больше чем половина заключенных осталась снаружи.

Нам, оставшимся под открытым небом, некуда было идти. Целый день, пока мы бежали, нам было тепло. Теперь, когда остановились, нас стал пронизывать мороз. Температура была приблизительно –15 градусов или что‐то вроде того. Понятно, что термометра ни у кого не имелось.

Мы были в полном изнеможении. Столько сил требовалось, чтобы поднять ногу и сделать еще один шаг. Немцы исчезли: им тоже требовался отдых. Но это не имело значения. Мы слишком устали, чтобы попытаться что‐то предпринять. Многие поддались усталости и свалились на землю. Мейлех сказал нам: «Братцы, невозможно больше терпеть. Мы устали. Давайте ляжем на землю и уснем. Это очень просто. Мы не почувствуем боли. Замерзнем, и конец нашей жизни. Все, хватит».

Я разозлился: «Ты хочешь помочь этим паршивым, грязным немцам сэкономить газ или пули?! Ты хочешь убить себя сам и избавить их от этой необходимости?! Мы обязаны постараться остаться в живых как можно дольше. Если нам суждено погибнуть, мы погибнем. Но пока в нас теплится жизнь, мы должны бороться».

Речь была хороша, но больше мне было нечего предложить. Я не хотел больше с ним разговаривать, так что отошел в сторону, оставив Мейлеха и Мойше стоять в толпе. Прохаживаясь, я заметил здание на дальнем конце фермы. На верхних этажах его горел свет. Размером оно было с небольшой многоквартирный дом. Подойдя ближе, я услышал, как солдаты наверху, на втором этаже, поют немецкие песни. Судя по голосам, они были уже пьяны. На первом этаже было темно. И тут я заметил маленькие подвальные окна, за которыми царил кромешный мрак.

Я вернулся к братьям, отозвал их в сторону и рассказал о своем открытии. Если мы очень тихо проберемся в подвал, в нем можно будет укрыться и пережить ночь. «Потом у нас будет время, чтобы умереть. Пошли посмотрим, что можно сделать».

Мы отправились туда втроем. У других узников не было койаха, чтобы обращать внимание на окружающих или проследить, куда мы пошли. Охранники за нами не присматривали. Наверное, они все были на втором этаже этого дома, отдыхали. Не стоит забывать, эсэсовцы бежали вместе с нами три дня и две ночи. Они не были сверхчеловеками.

Когда мы подошли к дому, я снял полосатую куртку из Аушвица, обмотал ею руку и аккуратно вдавил стекло внутрь, так что оно не издало ни звука. Потом открыл шпингалет вверху рамы и открыл ее настолько, чтобы человек мог пролезть в подвал. Братья, держа меня за руки, помогли мне спуститься внутрь. Когда ноги коснулись сухого пола, я попросил их отпустить меня. Не было видно ни зги, и нужно было нащупать на стене выключатель: вверх, вниз, тише, тише, тише…

Наконец я нашел выключатель и зажег свет. И не поверил своим глазам: по углам лежали огромные кучи свежих овощей – картошка, лук, свекла, репа, морковь, сельдерей, капуста. Их было так много! Я схватил три картофелины – эта куча была ближе всего ко мне, – засунул одну из них в рот и вонзил в нее зубы. Никакое вино в мире не могло по вкусу сравниться с этим лакомством.

Подбежав к окну, я сунул каждому из братьев по картофелине и сказал: «Это только начало. Здесь полно еды. Подвал не отапливается, но мы не замерзнем. Но вот что: можно спасти еще некоторое количество людей. Думаю, 250–300 человек поместятся сюда стоя и смогут тут переночевать. Возвращайтесь. Я останусь в подвале и выключу свет. Подходите к каждому очень тихо. Не раздумывайте слишком долго. Когда поймете, что набралось достаточно людей, заканчивайте. Посылайте их одного за другим в направлении этого дома и объясните, как забраться в окно. Все нужно делать тихо. Самое главное – не набрать слишком много народу. Не разрешайте тем, кого вы позвали, говорить об этом другим. Потому что, если сюда придут все, нас обнаружат. Тогда всем нам крышка».

Они согласились и привели кучу людей. Они пришли не поодиночке, а все вместе, но не проронили ни слова, и никто их не видел. Стояла темная безлунная ночь, и я уверен, что многие заключенные уже заснули на снегу под открытым небом.

Забираясь в подвал, люди хватали овощи. Позже, когда помещение заполнилось так, что в нем можно было разместиться только стоя, мы стали раздавать еду. Каждому досталось вдоволь картофеля или моркови, овощей хватило на то, чтобы набить и желудок, и карманы.

Мы выключили свет, чтобы нас не могли обнаружить. Немцы на втором этаже все еще пели. Мы закрыли окна, чтобы не было холодно. Все стояли, жевали и четко следовали нашим инструкциям. Для них мы были ангелами.

Больше есть мы уже не могли. Вскоре все заснули. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и опирались на стены. Это было не так удобно, как спать лежа, но мы очень устали, немного утолили голод, поэтому нас охватил дриммел (сон, дремота)…

Кажется, в ту ночь я не стоял рядом с Мойше и Мейлехом: они караулили снаружи у окна, следя, чтобы, влезая в подвал, никто не шумел и чтобы никто не выскочил наружу. Они зашли последними.

Те, кто проснулся раньше других, разбудили остальных, и мы выбрались наружу еще до рассвета. Мы выходили последними и снова набили карманы картофелем и морковью. Их было удобно есть на ходу. Несмотря на то, что все наелись и прихватили овощи с собой, было невозможно унести все. Так что осталось еще много.

А на улице перед нами предстало страшное зрелище. Повсюду лежали безжизненные тела. Ночью эти люди замерзли насмерть. Не знаю, сколько их было, но точно больше, чем несколько сотен. Может быть, две тысячи.

Немцы построили нас, и мы снова отправились в путь. Нам не давали есть и пить. Слава Богу, что мы нашли пищу в этом подвале.

Мы шли примерно полдня и добрались до железнодорожной станции, где нас погрузили в вагоны для скота с открытым верхом. Поезд шел по Чехословакии. Дул пронизывающий холодный ветер. На одной остановке наш состав отогнали на запасной путь, чтобы дать возможность проехать более важному поезду. Чешские станционные рабочие начали переговариваться с нами через окна. Они говорили на своем языке, а мы по-польски объяснили им, что мы узники из концентрационных лагерей. Чешский и польский – славянские языки, так что мы могли понять друг друга.

Местные крестьяне, мужчины и женщины, подбежали к поезду и стали бросать через открытый верх вагонов свертки: хлеб, леденцы, бутылки с молоком! Мы протягивали руки, чтобы поймать все это, и подбирали с пола каждую мелочь. Эсэсовцы стреляли поверх их голов, чтобы напугать их, но чехи не обращали на это внимания. Я никогда бы не подумал, что свободные люди из «внешнего мира» станут рисковать жизнью ради нас. Ничего подобного я раньше не видел!

Поезд вновь тронулся. Было трудно ехать в такой тесноте. Если хотелось почесаться, приходилось немного потолкаться, чтобы высвободить руку. Если твой сосед нарочно начинал толкаться, все вокруг теряли равновесие и наваливались друг на друга. Если кто‐то затевал драку, ему могли дать сдачи, и он падал. А это было чревато тем, что его просто затопчут.

Один парень толкнул Мойше, тот толкнул его в ответ. Брат пришел в ярость и потерял самообладание. Он стал орать на обидчика. Я оттащил его и сказал: «Не смей кричать и ругаться, иначе я убью тебя. Стой тихо и ни на что не реагируй. Надеюсь, никто не потревожит тебя, а если тебя стукнут, скажи спасибо, что только один раз». После этого он утихомирился.

Поезд остановился около четырех часов пополудни, и нас вывели из вагонов. К тому времени, как мы прибыли в концлагерь Маутхаузен, уже стояла ночь. Нас собрали на тесной площадке перед помывочной. Мы слонялись там, пока не поступил приказ построиться. Было очень холодно и ветрено. Мы были измотаны, мучились от жажды и голода, но вынуждены были стоять на месте, замерзая.

Примерно каждые двадцать минут два немецких жандарма выходили и заводили около полусотни заключенных в душевую. Около полуночи они схватили меня и еще одного заключенного и заставили выносить одежду, оставленную теми, кто, раздевшись, отправился в душ. Мы работали в помещении рядом с душевой комнатой, и нас собирались пустить помыться, когда мы закончим работу. А братья все еще стояли на морозе.

В итоге Мойше и Мейлех тоже вошли внутрь, но не потому, что подошла их очередь. У нас до сих пор оставались две пары часов, которые мы сохранили во время «Марша смерти», и я отдал одни из них надзирателю в душевой, чтобы он скорее пустил помыться моих братьев.

Внутри помещения каждому заключенному давали кусок мыла и говорили: «Разденьтесь и оставьте здесь все, кроме обуви».

Другие часы были запрятаны в кусок мыла: Мойше сделал это еще в Аушвице. Теперь он решился попробовать пронести их в душ в Маутхаузене. С виду это был обычный кусок мыла, но если бы кто‐то взял его в руку, то сразу стало бы заметно, что он слишком тяжел. К счастью, никто и не подумал это проверять.

После горячего душа нас выгнали на улицу, не дав полотенец, чтобы вытереться. Мы были мокрыми и голыми – только ботинки на ногах. Мойше до сих пор держал в руке кусок мыла с часами внутри. Я потрогал свою обритую голову: она покрылась коркой льда. Мы стояли, дрожа. Было неясно, почему нас заставили ждать. «Почему? – думал я. – У них нет свободного помещения? Они ищут место для нас в бараках?»

Некоторые не выдерживали испытания: кто‐то начал харкать кровью и падал замертво. Мойше подал идею: «Давайте тесно прижмемся друг к другу, чтобы согреться». Я как‐то об этом не подумал. Мы очень плотно сомкнули наши тела и запели: «Ничто, кроме пули и газовой камеры, не может нас погубить». Мы повторяли эту фразу снова и снова, снова и снова. И знаете что? Мы перестали чувствовать мороз. Так и стояли голые и пели три часа. Люди вокруг нас падали и умирали, а мы не ощущали вообще никакого холода. Мы не харкали кровью и даже не кашляли. Такова сила единства – и желание жить.

Было очевидно: если бы немцы хотели прикончить нас, то могли бы сделать это в Аушвице или в любой точке «Марша смерти». Но им все еще было нужно, чтобы мы работали. Они начали эту жестокую игру, и мы поневоле участвовали в ней, поставив на кон свою жизнь. Стоило лишь на минуту дать слабину, и пиши пропало. Наконец нас отвели в подвал и выдали каждому стопку одежды – пару штанов, рубашку и тонкую куртку – все в привычную лагерную полоску.

Потом нас поместили в барак. Там было тепло. Мы надеялись, что наконец, после трехдневного марша, после того морозного ада, через который нам пришлось нагими пройти после душа, можно будет вытянуть ноги, согреться и отдохнуть. Утопия!

Реальность оказалась иной. Нар не было. На полу лежали набитые соломой мешки длиной около пяти метров. На них спали сидя, как на лошади. Другой заключенный садился у тебя между ног спереди, и так далее, пока люди не заполняли мешок по всей его длине.

Передо мной сидел русский, сзади меня – тоже. Я не помню, как отбился от братьев. Тот, что спереди, отклонился назад и всем своим весом навалился на мою грудь. Когда я попытался сделать то же самое, тот, что был сзади, стукнул меня и сказал, чтобы я не ложился на него. Я попробовал пихнуть соседа спереди: «Сиди прямо! Не ложись на меня!» Он обернулся и тоже меня ударил. Я был обезвожен, слаб и не мог сопротивляться.

Русские заключенные были упитанными и сильными. Немцы начали относиться к ним с бóльшим, чем прежде, уважением, когда стало ясно, что их соотечественники победят в войне. К 1945 году все изменилось, за исключением одного: еврей по-прежнему принадлежал к самому низшему классу. Нацисты следили за тем, чтобы мы были слабее всех. А заключенным других категорий разрешалось третировать или убивать евреев.

Эсэсовцы приказали нам соблюдать тишину в бараке. Капо расхаживали по помещению с дубинками в руках, и когда кто‐то начинал шуметь, его били по голове смертным боем. Это было ужасно.

Так что мне пришлось собрать все силы, чтобы несколько часов держать на груди своего переднего соседа, пока наконец не рассвело и нам не приказали вставать. Я едва мог самостоятельно встать на ноги. Этим утром никого снова не кормили. Немцы повели нас строем – переход длился примерно шесть часов – к железнодорожной станции, где загрузили в вагоны для скота и отправили в другой концентрационный лагерь, Мельк, неподалеку от Вены.

Марши смерти

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Лагерь в Мельке был куда меньше Аушвица. Питание было таким же. Утром ты получал кофе из жженой репы, а после работы – суп с куском хлеба. Но условия работы были значительно хуже.

Мы копали в холмах туннели, в которых немцы размещали подземные заводы, чтобы укрыть производство от авиации союзников и защитить его от бомбардировок с воздуха. Несколько таких предприятий уже было построено к моменту нашего прибытия, и они выпускали запчасти для самолетов[87].

Труд был тяжким, условия – ужасными. В туннеле горели электрические лампы, и эсэсовцы наблюдали за нами вместе с капо. Ты стоял с электрическим отбойным молотком, направив его над головой, и врубался в каменистую песчаную породу. Никакой защиты – ни касок, ни очков. Крупные камни часто падали сверху. Нужно было не только орудовать тяжелым отбойником, но и боковым зрением следить за каждым куском породы, чтобы вовремя отскочить в сторону, если он упадет. Затем мы загружали песок и камни в вагонетки. Другие заключенные толкали их вручную по туннелю, вывозили обломки породы и выгружали снаружи.

Многие заключенные погибали, когда камни попадали им в голову. Случались и завалы, которые становились могилой для двадцати, пятидесяти, а иногда даже ста человек. Всех погибших на работах нужно было отправить в лагерный крематорий. Каждый труп выносили двое узников. Мертвое тело тяжелое, даже если выглядит тощим и изможденным, и носильщики иногда сами падали с ног и не могли больше ступить ни шагу. Эсэсовцы и капо били их так, что тех потом самих приходилось нести. Я всегда молил Бога, чтобы не попасть в это подразделение.

Было холодно. Мы разрывали бумагу от мешков с цементом и набивали ее под одежду для теплоизоляции. Немцы запрещали это делать. По дороге в лагерь нужно было выбросить всю бумагу так, чтобы охранники ничего не заметили. Тебя бы побили, если бы обнаружили бумагу по пути домой. Охрана также устраивала обыски в бараках. Если они находили клочок бумаги под одеждой или у тебя под кроватью, ты получал двадцать пять ударов кнутом.

Однажды один эсэсовец заметил, что я надел вторую куртку. Он приказал мне снять ее и записал мой номер. Я взмолился: «Вы видите, здесь так холодно. Посмотрите, она такая тонкая… Совсем не греет… А у меня тяжелая работа… Я нашел куртку где‐то здесь только сегодня – она валялась на земле – и надел ее». Он ответил: «Я должен об этом доложить».

Но он заговорил со мной: это был добрый знак. Другой эсэсовец избил бы меня прямо на месте. А этот предпочел оставить грязную работу подразделению, которое наказывало узников, нарушивших правила.

Наказание – это пятьдесят ударов кнутом или, может быть, семьдесят пять. Неважно, сколько точно: после полусотни ударов с тобой было покончено. Я очень испугался. Мейлех сказал: «Спорим, он не донесет на тебя! Ничего не будет… Вот увидишь». Три дня ничего не было слышно. На четвертый они увели всех заключенных, у кого нашли клочок бумажного мешка или допустивших еще какое‐то небольшое нарушение правил. Мне повезло, мой номер не вызвали.

Я решил поговорить с братьями и убедить их в том, что если нас заставляют работать, то надо слушаться. Это лучше, чем быть избитым. Если тебя поколотят так, что ты не сможешь трудиться, тебя будут бить, пока ты не придешь в такое состояние, что будешь не в силах встать. Если ты останешься жив, тебя оттащат в сторону, а в конце дня другие заключенные принесут тебя в лагерь. Коль скоро ты все еще не можешь ходить самостоятельно, немцы отправят тебя в «лазарет», где и прикончат. Так что я всегда старался быть на работе как можно более активным и прилежным – в точности выполнять распоряжения охранников.

Однажды мне пришлось таскать тяжелые стальные рельсы, по которым вагонетки должны были въезжать в туннель. Это была наихудшая из всех работ. Я взмолился Богу: «Пожалуйста, дай мне пройти через такое испытание и остаться в живых». Распоряжался работами пожилой эсэсовец. Более молодых, которые надзирали за нами раньше, больше здесь не было видно. Он приказал мне вместе еще с одним парнем поднять рельс и нести его внутрь туннеля. Конец этого бруса длиной три или четыре метра лежал прямо на моем плече, без подкладки. Холодная сталь врезалась в мои плоть и кости. Наши тела сгибались от ужасающей тяжести.

Я был сзади. Мне было очевидно, что всегда лучше стоять вторым, потому что можно было следить за тем, кто идет впереди. Я заметил, что мой напарник клонится вперед и его мотает взад-вперед. Стало ясно, что долго это не продлится: либо у него подкосятся ноги, либо он отпрыгнет. Я видел, как такое происходило с переносчиками рельсов. Мои глаза внимательно следили за ним, и только за ним. Действительно, через несколько секунд он упал. В то же мгновение я отскочил в сторону: рельс, падая, не задел меня. Эти рельсы подпрыгивали, падая на землю. Упавшего узника убило на месте. Наверное, ему попало по голове.

Эсэсовец, шедший впереди нас, видел все. Он сразу же позвал кого‐то, чтобы оттащить в сторону тело, и дал мне нового напарника. Мы подняли рельс и понесли его дальше вглубь туннеля.

И тут тот же самый эсэсовец прошел мимо меня и коснулся моего кармана. Я почувствовал это, но даже не взглянул туда. Свет был тусклым – в туннеле стоял почти полный мрак – а мне, чтобы не погибнуть, надо было пристально наблюдать за идущим впереди. Наконец мы дошли до места и сбросили рельс. Я сунул руку в карман, и что там обнаружил? Кусок хлеба! Эсэсовец увидел, как я прилагаю все силы к тому, чтобы остаться в живых, и поощрил меня за это. Я посмотрел на него, но он отвел взгляд, как будто говоря: «Не воображай о себе слишком много». Я понял. В любую минуту этот человек мог застрелить меня без тени сомнения – это было нормой. Но в тот момент в нем пробудилась искра сочувствия. Я был очень благодарен ему, его поступок воодушевил меня. Для него решиться на такое было непросто. Его бы наказали, если бы узнали, что он дал заключенному еду. Иногда эсэсовцы проявляли сострадание, но такое случалось очень, очень редко. Я был так рад получить этот толстый кусок хлеба. Конечно, я не стал есть на глазах у него – дождался, пока останусь один. Этот кусок, особенно в Мельке, был ценнее, чем миллион долларов.

Капо, надзиравший за Мойше, как‐то рассвирепел и страшно избил его дубинкой. Это был обычной уголовник из Германии, рейхсдойче. Вместо тюрьмы его отправили в Мельк. Все знали, что он был самым жестоким садистом в лагере. Когда мой брат вернулся с работы, он был весь в крови – глаза, лицо, голова. Вся спина распухла. Он сказал: «Все, сдаюсь. Не хочу больше жить».

Мы с Мейлехом подхватили его и потащили в умывальную комнату. Он сопротивлялся, но мы промыли его кровавые раны и попробовали уговорить. «Они мечтают убить всех нас. Ты хочешь помочь им? У тебя есть возможность остаться в живых. Прожив одни сутки, ты становишься на день ближе к освобождению, к нашему спасению… Просто не сдавайся, и все. Не сдавайся».

Он даже не желал идти на кухню за едой и все повторял, что хочет умереть. Мы отволокли его туда и заставили встать в очередь за супом: «Ты берешь его не для себя. Получи порцию, и мы съедим ее. А иначе мы тоже не станем брать суп». Так нам в конце концов удалось убедить Мойше не только взять суп, но даже съесть его.

Мы сказали брату: «Ходят слухи, что американская армия уже совсем близко от границ Германии и уже скоро они придут и освободят нас». Мы придумывали подобные истории, и они помогали нам выжить. На этот раз оказалось, что мы говорим правду, сами того не зная.

На следующее утро Мойше отказывался вставать, и мы столкнули его с нар. Если бы он не вышел на утренний развод, его бы избили и отволокли в госпиталь. Так бы все и закончилось. Но к следующему утру он немного восстановился и взял себя в руки.

Меня никогда не били так жестоко, как Мойше в тот раз, но иногда и мне доставалось. Тогда тоже казалось, что не стоит больше терпеть, и хотелось отказаться от борьбы. Каждую минуту, каждую секунду надо было продолжать внутренне сопротивляться и говорить себе: «Ты должен выжить, ты должен выжить». Я был сообразительнее и решительнее, чем братья, и у меня теплилась надежда. Мы знали, что до окончания войны осталось недолго. Мне действительно казалось, что если очень постараться, то можно дожить до освобождения. В городе Мельке был прекрасный замок, который мы видели из концлагеря. Я нередко обещал себе, что после освобождения приеду посмотреть на него как вольный человек[88].

Часто мы молились Богу. К кому еще можно было обратиться? Я совершенно автоматически произносил: «О Боже, помоги мне». Я не задумывался о том, есть ли Бог или его не существует. Это не было проявлением религиозного чувства. Я просто был рад тому, что можно сказать слова, облегчающие душу. Когда молишься, возникает чувство, будто совершаешь что‐то важное. Вероятно, со всеми было так.

К счастью, по прибытии в Мельк нас поместили в лучший барак для заключенных. Он представлял собой двухэтажное кирпичное здание с толстыми стенами и крепкими окнами, и внутри было тепло. Остальные бараки были просто лачугами, построенными из досок. Они не имели окон и не защищали от холода.

Через три недели наш блокэльтестер стал вызывать заключенных по номерам. Мы тоже оказались в списке и вышли вперед. Он обратился к образовавшейся группе: дескать, в помещении слишком тесно, ему трудно уследить за таким количеством заключенных, так что нас переводят в деревянные бараки.

Услышав это, мы поняли, что нас посылают на верную смерть. Заключенные приходили туда и ложились спать после тяжелой работы, и через несколько ночей умирали во сне от холода.

Было решено попробовать дать блокэльтестеру взятку. У нас все еще сохранились одни хорошие часы, которые Мойше спрятал в куске мыла в Аушвице и пронес через душевую в Маутхаузене. Это были часы фирмы «Омега». Было непросто отважиться сказать ему, что у нас до сих пор есть что‐то ценное. Сразу по прибытии в Мельк он объявил, что все, у кого остались какие‐либо ценные вещи, сейчас имеют последнюю возможность сдать их добровольно. Если же потом у кого‐то что‐то обнаружится, его расстреляют эсэсовцы.

Мы обсуждали, кому пойти на переговоры с блокэль-тестером, и братья сказали: «Лучше всего пойти тебе. Ты умеешь найти подход…» Сейчас я робок: у меня больше не осталось решимости для подобных вещей. А тогда что‐то заставляло меня идти на серьезный, но просчитанный риск. Я никак не готовился, в смысле, не думал, что стану говорить, просто подошел к блокэльтестеру и почувствовал, как какая‐то высшая сила вкладывает слова в мои уста. Разговор был таким:

Хиль: Я хочу попросить вас об одной услуге.

Блокэльтестер: Кто ты такой?

Он удивленно посмотрел на меня.

Хиль: Я один из тех, кого вы отобрали для переселения в другой барак.

Блокэльтестер: Ты хочешь сказать, что не желаешь туда отправляться?

Хиль: Нет, я пойду туда.

Блокэльтестер: Что же тогда? Чего ты хочешь?

Хиль: Я хотел бы сделать вам подарок.

О братьях мне пока не следовало упоминать, чтобы в случае чего расстреляли меня одного.

Блокэльтестер: Что ты имеешь в виду?

Хиль: Я хочу сделать вам подарок.

Блокэльтестер (с удивленной улыбкой): За что?

Я выдержал паузу.

Блокэльтестер: Давай, давай, скажи, что это.

Хиль: Это прекрасные часы. Они передавались в нашей семье из поколения в поколение, я получил их от бабушки. Это самое ценное, что когда‐либо было у меня в жизни, и я хочу отдать их вам.

Я пока не показал ему «Омегу», а история, разумеется, была вымышленной. Мы обзавелись этими часами в Аушвице.

Блокэльтестер: Хорошо, давай свои часы. Я понял, что они очень дороги тебе. Чего ты за них хочешь?

Хиль: Я не хочу отправляться в те бараки.

Блокэльтестер: Почему? Откуда ты узнал, что там плохо?

Хиль: До меня дошли слухи, что там холодно.

Блокэльтестер: Это все, что тебе нужно?

Хиль: Нет.

Блокэльтестер: Что еще ты хочешь?

Хиль: У меня двое братьев.

Блокэльтестер: Ты часом не рехнулся?

Услышав это, я понял, что он уже на моей стороне. Он мог побить меня или передать эсэсовцам. Но по тому, как он со мной разговаривал, было не похоже, что он собирается это сделать. Тогда я продолжал с большей хуцпой (настойчивой самоуверенностью).

Хиль: Я хотел бы, чтобы мои братья остались здесь, в этом бараке, со мной.

Блокэльтестер: Ты помнишь их номера?

Я назвал ему наши номера – A19366, A19367, A19368, – и он записал их.

Блокэльтестер: Ты знаешь, что произойдет, если ты не отдашь мне эти часы?

Хиль: Можете считать, что они уже у вас.

На следующее утро группа заключенных была переведена в деревянные бараки. Наши номера не назвали.

Когда в этот день мы вернулись с работ, я пошел к блокэльтестеру и отдал ему часы. Они ему понравились.

После этого он не издевался над нами так, как над другими узниками в бараке. Через несколько недель он подошел ко мне: «Ты знаешь, что часы, которые я от тебя получил, не ходят?» Я попросил его не волноваться, поскольку любой их нас троих может починить их. У меня с собой все еще были инструменты, изготовленные в Аушвице. В какой‐то момент он позвал Мейлеха в свою комнату отремонтировать часы.

Этот блокэльтестер был рейхсдойче. Красная нашивка на его робе свидетельствовала о том, что это политический заключенный. Он был воспитанным, образованным – не обычным уголовником, может быть, социалистом или коммунистом. Немцы к нему относились хорошо, он пользовался привилегиями в еде, работе, одежде. Он всегда был прилично одет. Позже этот человек спасет нам жизнь.

Однажды тот же самый блокэльтестер раздавал суп, когда я вернулся домой после ночной смены. Дело было ранним утром. Я взял свою порцию, а он рассмеялся и прошептал: «Если хочешь немного добавки, подходи поскорее». Я беспокоился, что его большой котел опустеет к моему возвращению, так что проглотил свой суп второпях и взглянул на него. Блокальтестер поманил меня рукой и налил мне полную миску. Обычно ее наполняли наполовину – это было около литра. А тут мне досталось примерно два литра супа. Я был готов сразу же съесть его, потому что первая порция лишь растравила аппетит.

Но в то же время мне хотелось поделиться с братьями, работавшими в дневную смену. Они вернутся только к вечеру. Ожидание превратилось для меня в настоящую борьбу с собой. Я спрятал суп под деревянной полкой нар, чтобы никто его не увидел и не украл, но постоянно думал о нем. Каждые несколько минут в моей голове проносилась мысль: «Я могу съесть его – они ничего не узнают». Но совесть не позволяла мне этого сделать. Такой сильной была связь между нами… Я не мог так поступить. Много раз я подбирался к миске и говорил себе: «Может быть, съесть всего одну ложку? Что, если бы он налил мне не полную миску, а обычную порцию? Я могу сейчас съесть полмиски, а второй половиной поделиться с братьями». Но другой голос внутри меня настаивал: «Дежурный дал мне полную миску, и я должен поделиться с Мейлехом и Мойше всем, что у меня есть».

Вы, наверное, никогда в жизни не испытывали настоящего голода. Это самое худшее, что может пережить человек.

Я не притронулся к еде, пока братья не вернулись с работы. Не съел ни капли. Они остолбенели, увидев добавку супа, и поняли, что мне пришлось испытать, чтобы сохранить ее для них. Я был горд собой. Мы сели и по очереди – ложка одному, ложка другому, ложка третьему – выхлебали всю миску. Удивительное чувство единства!

Иногда братья делали то же самое для меня, что было необычно для лагеря. В других семьях дрались из-за куска хлеба и воровали друг у друга еду. Творились ужасные вещи. Но между нами такого не случалось. Царило полное доверие. Предательство было попросту невозможным. Уверен, это из-за того, что нам пришлось пережить в детстве после смерти матери. Мы чувствовали, что обязаны заботиться друг о друге.

Одним апрельским утром нас выстроили на «отбор». Русский фронт приближался к Мельку, и разносились слухи, что лагерь эвакуируют.

Нас было очень много, может быть, десять тысяч человек. Нам сказали, что отберут тех, кто отправится в другой лагерь, а остальные останутся здесь. Мы не знали, что лучше, и хотели лишь быть вместе. Так получилось, что все мы оказались среди тех, кого должны перевести в другой лагерь. В эту группу вошли почти все заключенные.

Тот самый блокэльтестер из нашего барака помогал эсэсовцам. Он стоял перед ними. Когда отбор закончился, он заметил Мейлеха, схватил его за ворот и толкнул к другой, маленькой группе заключенных. Он помнил, что тот ремонтировал ему часы в его комнате, но не обратил внимания на нас с Мойше, и мы остались среди большинства.

Как я уже говорил раньше, у нас был уговор: где один, там и остальные, даже если это означало смерть. Так что Мейлех перебежал обратно к нам. Мы были так рады снова оказаться вместе. Чудо!

А этот блокэльтестер опять прошел мимо нас и снова увидел Мейлеха среди большинства узников. Он подошел к брату и сказал: «Ты, ферфлюхте хунд (проклятая собака)! Ты фарихт? Я рисковал жизнью, чтобы забрать тебя отсюда, а ты вернулся!»

Мейлех ответил: «Я не могу. Вы знаете, у меня двое братьев. Я хочу быть с ними».

Блокэльтестер вспомни: «А-а, да, правда». И вывел всех нас троих из этой группы.

Все это видел эсэсовец. Он спросил: «Что ты здесь делаешь? Почему ты переводишь заключенных в другую группу?»

Блокэльтестер ответил: «Вы просили вам помогать – показать, кто хорошо трудится. Эти трое – лучшие работники в моем бараке и, мне кажется, могут принести пользу здесь». Эсэсовец махнул рукой, позволив вести нас дальше.

Мы не знали, что случится дальше, но коль скоро мы были вместе, все окончилось для нас к лучшему. В нашей группе было всего около пятисот человек. А тысячи заключенных погрузили на пароходы и отправили вниз по Дунаю.

Мы остались в лагере еще примерно на неделю. Наша работа была прежней, но нас не заставляли так надрываться, как раньше. И в эту неделю нас хорошо кормили, потому что на складах оставалось много припасов. Это было лучшее время в лагерях.

С этого момента мы знали, что конец близок. Над лагерем на малой высоте все время пролетали американские самолеты, а также русские, бомбившие военные сооружения в этом районе. Однажды они сбросили несколько бомб на территорию лагеря и обстреляли из пулеметов часовых на вышках. Один барак был полностью разрушен, погибли несколько заключенных. Во время налетов русских немцы прятались в зданиях, а нам приказывали покидать бараки и ложиться ничком на землю[89].

Мы были счастливы своими глазами видеть, что происходит, и не боялись погибнуть, лишь бы немцы получили по заслугам. Но надо было вести себя осторожно и скрывать свою радость, иначе бы нас пристрелили на месте.

За день до того, как нас вывезли из лагеря, я поговорил с блокэльтестером, который сказал мне: «Немцы думают, что через сутки-полтора русские будут здесь». Мельк эвакуировали в спешке. Нас погрузили в вагоны для скота, автоматы охранников были все время направлены на заключенных. Начальство мало на что обращало теперь внимание, и все же нас стерегли очень хорошо, как будто мы были их последним сокровищем. Сокровищем, которое можно было расстрелять. Смешно, правда?

Эсэсовцы, охранявшие нас, были пожилыми и не такими жестокими. По их поведению было видно, что с них сбили спесь, но они все еще выполняли приказы до последней буквы. Немцы уничтожили все в лагере. Мы слышали взрывы, стоя в вагонах и ожидая отправления.

У ютно разместившийся в горной долине с прекрасным озером, окруженный высокими хребтами, Эбензее был самым худшим концентрационным лагерем из всех.

Мы прибыли на железнодорожную станцию примерно в четыре часа дня, и нас строем повели в лагерь, находившийся в нескольких километрах. Каждому дали очень тонкий, в полсантиметра толщиной, кусок хлеба. Через него на просвет можно было увидеть солнце. Еще нам налили по четверти литра супа. Мы думали, что он с картофельными очистками, но это был лишь отвар от них. Он вонял, и в первый день меня даже стошнило от этого супа[90].

Мейлех отказывался его есть. Я сказал: «Готов поспорить, что завтра ты не только съешь его, ты вылижешь свой шизель, чтобы ни капли не пропало». Он не соглашался, и я добавил: «Лучше съешь это сейчас, иначе ты не доживешь до завтра и не узнаешь, как я был прав». Он‐таки съел суп.

На следующий день нас повели под землю пробивать коридоры в горах. Немцы делали удивительные вещи: строили в этих туннелях заводы, готовясь вести войну еще долгие годы[91]. Мы отбойными молотками врубались в сплошную скальную породу. Затем наполняли обломками вагонетки, которые выталкивали наружу по рельсам, проходившим по всему туннелю. Заключенные, прибывшие в Эбензее раньше нас, были истощены тяжелым трудом и голодом. Мы называли их «старики». В течение дня многие из них умирали прямо во время работы. Нам стало ясно, что долго мы в этом месте не протянем.

Австрийские концентрационные лагеря

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Стоял апрель 1945‐го. Американцы рвались в Германию с запада, а русский фронт приближался к нам с востока. Немцы эвакуировали все больше и больше узников концлагерей со всей оккупированной Европы и посылали их в Эбензее. Для такого количества людей продовольствия у них не хватало.

Мы встретили несколько заключенных, которых отправили из Мелька раньше нас, на пароходах. Они добирались сюда почти целую неделю, в то время как мы оставались в Мельке. Немцы почти не давали им еды или воды. Одних погрузили на поврежденные пароходы, и они потонули в водах Дуная. Другие умерли от голода и жажды. Больше половины погибло по пути в новый лагерь. А те, что выжили, все равно были на шаг от смерти и крематория. В Эбензее не было газовых камер, но крематорий имелся.

Охранники никогда с нами не разговаривали и, присматривая за нами, следили, чтобы мы не общались друг с другом. Но однажды мы подслушали, как немцыинженеры говорили о новой бомбе, которую разрабатывали. Они были из частной компании и контролировали строительство. Мы делали для них тяжелую работу. Инженеры нам никак не помогали, но иногда, если представлялась возможность, разговаривали с нами. Но нам при этом приходилось быть осторожными. Как‐то раз мы спросили, например: «Как по-вашему, война долго продлится? Скоро ли Германия станет свободной?» Их это явно задело за живое: «Германия? Забудьте о ней! Германия – капут (побеждена)». Вот так мы и добывали крохи информации. Если кто‐то из нас слышал новости, рассказывал остальным, чтобы дать надежду, хотя бы на день. Если ничего нового слышно не было, мы придумывали что‐нибудь сами. «Говорят, американцы уже в пятидесяти километрах отсюда. А теперь осталось всего тридцать километров…»

В Эбензее мы никогда не видели солнца. Там всегда было пасмурно. Мы были ужасно истощены. Мы с Мойше совсем отощали, а Мейлех, казалось, даже пополнел, при этом его ноги отекли. И все потому, что он много пил, чтобы заглушить голод[92].

Мойше начал жевать грязь, чтобы утолить голод. Многие заключенные делали то же самое. Это было опасно, потому что, когда жуешь землю, трудно удержаться от того, чтобы не проглотить ее. И тогда кишечник раздувается, заболеваешь дизентерией, что в лагере равноценно смерти. Не раз я заставал брата за этим занятием и был вынужден засовывать ему руку в рот, чтобы заставить сплюнуть[93].

Я удерживался от подобного рода вещей. Мне не хотелось умереть.

Как‐то раз русский заключенный принес в барак кусок человеческого мяса и изжарил его для себя в печке. Оно коптело. Запах стоял невыносимый. Мы ничего не сказали. А что тут скажешь? Стояли и молились, чтобы немцы прикончили нас всех на месте. Пусть даже потом, когда запах выветрился из барака.

Некоторые русские вырезали мясо с тухеса мертвеца. Это было единственное место на теле, где остались какието мускулы. Такие вещи творились в Эбензее. Я видел это своими глазами. Мы так не могли. Евреи подобного не делали.

Мы все слабели и слабели и не раз становились свидетелями того, как сдавались другие узники. Покончить с собой было проще простого. Нужно было только утром остаться в кровати. Когда приходила проверка, лежащего ни о чем не спрашивали, а просто хватали и говорили: «Тебе нужно в госпиталь». Это означало, что там тебя и прикончат.

Рядом со мной на нарах спал французский еврей. Он сказал, что был в Париже известным нейрохирургом – одним из трех врачей в мире, которые умели выполнять определенный тип операций на мозге. К нему приезжали пациенты со всего мира. Сейчас в каждом городе есть нейрохирурги, но в те времена такие специалисты были редки.

Этот доктор считал, что война продлится еще как минимум год, и потерял надежду дожить до ее конца. Я пытался приободрить его: «Не унывайте. Вы уже так долго продержались. Боритесь за жизнь». Но он не послушал моих увещеваний. Утром его сбросили с нар и прикончили так, как я рассказывал. Он еще мог пожить. Физически он не был полностью истощен.

Мы надеялись и молились Богу: если нам суждено быть освобожденными, пусть это произойдет поскорее. Мы уже не чувствовали голода и просто заставляли себя двигаться. Каждый день приходилось бороться с самим собой – пытаться сосредоточиться на том, ради чего стоило жить. Это было самым главным. Иначе человек бы и дня не прожил.

Днем 4 мая 1945 года мы вернулись с работ абсолютно измотанными. За последние несколько дней мы истратили всю свою энергию, невозможно было сконцентрироваться, не хватало сил просто держаться на ногах. Казалось, моя сила воли на исходе. Мейлех был особенно плох. Глаза распухли, ноги отекли, кожа потрескалась и гноилась. Это было верным признаком того, что он скоро умрет.

Лежа на нарах, мы приняли совместное решение больше не идти на работу: останемся утром в бараке, и пусть охранники тащат нас на расстрел. Мы больше не хотели жить.

Но в субботу нас не вывели на работы. Разнесся слух, что американцы совсем недалеко от Эбензее и скоро будут здесь. Услышав новости, мы воспрянули духом и держались изо всех сил.

В это утро всех собрали на аппель-плац. Здесь были тысячи заключенных из всех оккупированных немцами стран Европы: русские, французы, голландцы, бельгийцы, венгры, румыны, греки, югославы. Я не помню всех национальностей.

Вышел лагерфюрер и произнес речь по-немецки: «Война скоро закончится. Враги близко и собираются бомбардировать лагерь. Может быть, вы все погибнете, а я хочу спасти ваши жизни. Идите в коридоры, выкопанные вами в горах, и вы будете защищены от ударов с воздуха». Его секретарь переводил речь на разные языки. Этот француз, нееврей, был с нами в Аушвице, но каким‐то образом сохранил шевелюру и выглядел упитанным.

Когда лагерфюрер сказал: «Мы хотим спасти вам жизнь», – секретарь перевел это как вопрос: «Хотим ли мы спасти вам жизнь?» Благодаря такому небольшому намеку мы поняли, что это всего лишь уловка, чтобы уничтожить нас в туннелях. Это было совершенно ясно, особенно для тех, кто, как мы, знал немецкий. За неделю до того немцы велели нам заложить по четыре килограмма динамита через каждые двадцать пять метров коридора. Мы слышали, как они говорили, что взорвут туннели, если придет враг.

Тысячи заключенных закричали: «Нет, мы никуда не пойдем! Мы хотим погибнуть здесь под бомбежками!»

А в это время лагерфюрер отдал своему заместителю приказ уничтожить нас всех и стал садиться в ожидавший его «мерседес-бенц». Мы стали свидетелями того, как заместитель выкрикнул: «Вы оставляете меня здесь американцам? И я заплачу своей жизнью за то, что вы совершили?» Тут он выхватил пистолет и застрелил лагерфюрера.

Он мог отдать приказ охранникам расстрелять нас тут же, но не сделал этого. Он боялся. Ситуация быстро менялась. А кроме того, всех молодых эсэсовцев уже забрали из лагеря, охраняли нас алте кокеры (старые заср…цы). Они могли нас и не догнать. Мы все‐таки были еще молоды, а большинству из них перевалило за шестьдесят пять.

После этого мы вернулись в бараки. Нужно было заставить себя прожить еще несколько часов или еще один день.

Тогда же, в субботу днем, немцы сказали заключенным: «Берите со складов продукты, сколько хотите». Все побежали. В воцарившемся хаосе нам, ослабевшим, было трудно устоять на ногах, не то что идти или бежать. Нам удалось раздобыть несколько картофелин, которые мы зажарили на огне.

Мы знали, что скоро все закончится.

Утром в воскресенье мы услышали: «Американцы идут!» С радостью мы соскочили с нар и пошли к выходу – медленно, потому что сил совсем не было. Все побежали к американским танкам, въезжавшим в лагерь. Мы плакали от счастья. Головная машина остановилась посередине плаца, и из нее вылез солдат. Он сказал несколько слов, которые были переведены на много языков. Его часть базировалась в Зальцбурге, и, согласно приказу, она должна была наступать в несколько ином направлении. Но по дороге они узнали о лагере в Эбензее и по собственному почину решили освободить его[94].

Представители всех стран сделали свои флажки, и каждая группа пела свой гимн – в очередь с другими. Когда все они закончили, мы, евреи, – несчастные евреи, которых так долго мучили, – очень тихо запели «А-тикву»[95]. Флага у нас не было. У нас едва хватало сил петь. Когда звучали национальные гимны, все группы слушали тихо, но когда запели евреи, другие подняли шум, издеваясь над нами: «Эй, что вы, что вы поете? А ну замолчите! Вы кто такие?!» И тут этот американский капитан встал на свой танк, вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Затем он прокричал в громкоговоритель: «Требую тишины! Ни звука! Вы что, не слышите? Народ поет свой национальный гимн!» Уверяю вас, стало так тихо, что было слышно, как муха пролетит. Закончив петь, мы бросились целовать танк. Я тоже подошел поближе и смог рассмотреть капитана. Он слез со своей боевой машины и со слезами на глазах обнял нас. Надо сказать, от нас отвратительно пахло, так что находиться рядом с нами было не слишком приятно.

Это был прекрасный, благородный человек. От того, что он заставил всех слушать, как мы поем, мы подумали, что он тоже еврей. Нам больше не довелось с ним увидеться. Я не знаю его имени, и вообще ничего о нем не знаю. Но я никогда не забуду его лицо.

Американцам даже не надо было гоняться за эсэсовцами и остальными преступниками. Немецкие альте кокеры сдались на месте. Они явились в форме и сложили оружие. Заместитель начальника лагеря, застреливший лагерфюрера, тоже сдался. Он не сбежал. Сами немцы были рады, что американцы прибыли первыми: русские при освобождении лагерей обращались с немцами куда жестче.

Наконец мы были свободны. Мы пробыли в Эбензее три или четыре недели. Если бы это продлилось еще немного, нас троих не было бы в живых.

Когда немцы начали сдаваться, некоторые заключенные, в основном русские, раздобыли дубинки и ножи и принялись мстить некоторым охранникам и капо. В конце концов немцы бежали под защиту американцев, и это остановило русских. Но еще до этого они схватили рейхсдойче-капо, который избил Мойше в Мельке, а потом вместе с нами был этапирован в Эбензее. Он забил до смерти так много людей без всякого повода.

Русские били и пинали его, и, не устояв, он рухнул прямо у моих ног. Я сказал: «Мойше, посмотри, кто это. Это тот, кто хотел тебя убить». Капо лежал беспомощный и окровавленный. Я быстро поднял ногу, чтобы наступить ему на голову. Разум диктовал мне, что надо так и поступить. Но внутри меня продолжалась борьба, и сердце не позволило ноге опуститься. Она замерла в воздухе.

Я так ненавидел этого человека! В те времена, когда он колотил меня, я, может быть, и убил бы его, но теперь, когда он лежал полуживой, я не мог этого сделать. В это время русские окружили его и прикончили. Я видел, как его мозг вытекал из разбитого черепа[96]. Мне не было его жалко, но я был рад, что не принял участия в расправе над ним.

Долгие месяцы мы мечтали выйти в поля, найти немного картошки, приготовить ее и наесться досыта. Это была наша самая большая мечта. Прямо в день освобождения американские солдаты поделились с нами своими пайками, куда входили хлеб, сосиски или сардины и, кажется, джем – первый вкус свободы.

Помимо этого у американской части, освободившей нас, не было достаточно припасов, чтобы кормить заключенных, так что продукты они брали с немецких складов. В тот первый вечер они приготовили нам вкуснейший, жирный венгерский суп-гуляш, и его можно было есть сколько хочешь. Это был «второй вкус свободы». Но тут начались проблемы. Наши кишкес (внутренности) не могли переварить такую жирную пищу. Меня и моих братьев стошнило, началась диарея. Мойше было особенно плохо, у него диагностировали дизентерию. Это было ужасно. Несколько человек умерло от этого гуляша.

Американцы совершили большую ошибку. С медицинской точки зрения они оказались не готовы иметь дело с людьми в таком состоянии, как мы. На следующий день они поняли, что натворили, и стали кормить нас хлебом с молоком и другой нежирной пищей. Это помогло. Новой одежды к тому времени нам еще не выдали. Освободители избегали прямого контакта с нами. Для них мы были как заразные больные.

Итак, мы внезапно оказались свободными. Однако при этом все еще сидели в том же лагере. Немцев больше не было видно, но мы по-прежнему были голодны и все еще должны были вставать в очередь за едой. Американцы разрешали нам перемещаться по лагерю, но охраняли нас.

Я слышал, что они позволяли людям выходить за пределы лагеря, но не разрешали ничего проносить внутрь и обязывали возвращаться. Я сказал братьям: «Знаете что? Я хочу попробовать выйти за ворота, чтобы убедиться, что действительно свободен». Дело было через день или два после освобождения.

Двое американских солдат с винтовками стояли на посту у ворот. Я медленно подошел к ним. Когда я оказался почти рядом, они сказали что‐то, чего я не понял, и знаками велели мне уходить. Я не понимал ни слова по-английски. На немецком языке и с помощью жестов я объяснил, что только выйду и сразу же вернусь обратно. Один из охранников сказал по-немецки «иди», и махнул рукой, пропуская меня. Он знал отдельные простые немецкие слова типа «иди» или «стой».

Я затеял небольшую игру: то выходил за пределы ворот, то возвращался, и проделал это несколько раз, чтобы осознать, что на самом деле свободен. У того солдата, с которым мы обменялись несколькими словами и жестами, я в какой‐то момент заметил на запястье двое часов. Одни показывали правильное время, около восьми утра, а вторые – час, так что я подумал, что они не ходят.

Я жестами попробовал объяснить ему, что работал часовщиком, и, указывая на часы, пытался растолковать ему, что хотел бы починить их. Мы не понимали друг друга, и он, наверное, подумал, что я выпрашиваю часы! Но, кажется, ему понравился такой способ общения. Так мы пытались объясниться какое‐то время, и, наконец, я сказал ему: «Джерман, джерман, джерман». Солдат кивнул, отошел и вернулся со своим товарищем, который немного говорил по-немецки. Тот спросил меня, чего мне нужно. Я ответил: «Вы освободили нас. Как я могу отблагодарить вас? Я вижу, что у вашего товарища не ходят часы, а я часовых дел мастер и в благодарность хочу отремонтировать их».

Он перевел, а первый парень ответил: «О, все в порядке. Не беспокойся». Я ответил, что настаиваю. Надо сказать, они относились к нам с уважением. Другой мог бы просто дать мне ногой по тухесу, сказать: «Убирайся!» – и дело с концом. Но они этого не сделали! Они так и сяк судили и рядили, и переводчик сказал: «У тебя ведь нет инструментов. Как ты починишь часы?» Я возразил: «У меня есть инструменты». Я полез в карман и показал им пинцет, сделанный из пружины от наушников, и отвертку из гвоздя, изготовленные еще в Аушвице.

Они рассмеялись: «И это твои инструменты?» Я сказал им: «Не смейтесь. Дайте мне посмотреть часы. Если какая‐то деталь сломалась и требует замены, починить их я не в состоянии. Но если они просто загрязнились и требуют чистки, их можно привести в рабочее состояние с помощью этих инструментов, если вы дадите мне зубную щетку и немного бензина». Они переглянулись так, решив, вероятно, что я сошел с ума. В конце концов переводчик сказал: «А что мы теряем? Давай, чини».

Меня посадили за стол в маленькой будке у ворот. Один солдат ушел и вернулся с зубной щеткой и бутылкой бензина. Он положил сломанные часы передо мной на стол и произнес: «О’кей. Ты не обязан это делать, но, если хочешь, ремонтируй». Я попросил его дать мне нож и, получив его, открыл часы.

Что‐то застряло между шестеренками: часам просто требовалась чистка. Я промыл их с помощью зубной щетки и дал высохнуть, а потом собрал. Американцы качали головами. Мои руки дрожали от страха и восторга. Я молил Бога, чтобы не возникло никакого затруднения, ведь если я сломаю что‐нибудь, починить часы будет невозможно. Когда я собрал механизм, он начал тикать. Поместив его в корпус, я сказал: «Готово. Ваши часы теперь ходят». Солдат приложил их к уху. Он очень обрадовался и показал часы остальным.

Потом американец достал бумажник, чтобы расплатиться со мной. Я отказался и убедил его спрятать кошелек. Я знал, как дорого стоил доллар, но что я мог купить за деньги в лагере?

Солдат, говоривший по-немецки, сказал: «Почему? Почему ты не хочешь брать деньги?»

Я ответил: «Вы мне ничего не должны. Вы сделали так много. Вы уже заплатили нам, освободив меня и двоих моих братьев».

Он сказал: «Нет, нет, нет», – и мы начали препираться.

Наверное, переводчик предложил что‐то вроде: «Посмотрите на него, может быть, дать ему еды или курева?» – потому что все трое сразу достали сигареты.

Я сказал: «Возьму сигарету, но не потому что требую платы».

Тогда владелец часов сказал двоим другим что‐то на английском и ушел. Вернулся он с буханкой американского белого хлеба под мышкой – раньше я никогда не видел такого белого хлеба. В другой руке он держал блок американских сигарет. Вы не представляете, что это значило. Это было целое состояние!

В лагере американские сигареты продавали поштучно. За одну штуку на кухне можно получить добавку супа. А за пачку – купить весь лагерь. И вот он несет мне целый блок, а в каждой пачке – двадцать сигарет. «О нет, это слишком много», – отказывался я. Но парень настаивал, и я взял хлеб и сигареты и поблагодарил его.

В мгновение ока я стал самым состоятельным человеком в Эбензее. Вернувшись к братьям и показав им то, что принес, я сказал: «Слушайте, нам не нужно идти в поле за картошкой. Мы уже богаты». Они хотели курить, но пришлось им отказать: «О нет, эти сигареты мы пристроим с большей пользой». Так оно и вышло. Мы тихонько спрятали хлеб и сигареты под соломенным мешком на нарах, и я велел братьям стеречь наши сокровища так, как будто от их сохранности зависит наша жизнь.

Я взял одну пачку сигарет и отправился к начальнику кухни. Это был русский заключенный, капо, бывший во время войны главным поваром в Эбензее. Американцы оставили его на этой должности. Теперь я его не боялся и задал вопрос: «Ты куришь? Что ты мне дашь за пачку американских сигарет?»

Он удивленно посмотрел на меня и сказал: «У тебя уже есть американские сигареты? Нас же только что освободили». Он будто лишился рассудка и предлагал мне все что угодно. Однако я повел разговор в более практическом ключе.

Хиль: Нет, мне так много не нужно. Пообещай, что каждый день будешь давать мне и моим братьям еще по одной порции супа.

Начальник кухни: Да, я согласен. Давай сигареты.

Хиль: Э, нет. Я отдам тебе сигареты после того, как ты несколько раз нальешь нам добавку.

Начальник кухни: Не волнуйся, все будет сделано. У тебя сигареты с собой?

Я ответил, что нет. Он был сильным и мог отнять у меня пачку прямо на месте.

В бараке мы втроем съели белый хлеб – то, чего раньше не пробовали.

Повар честно выполнял свое обещание и ежедневно давал нам добавку супа. На третий или четвертый день после того, как мы пришли к соглашению, я отдал ему сигареты.

Кормили нас по прежнему расписанию, но теперь продукты поставляли американцы. Грязный отвар из картофельных очистков ушел в прошлое. Теперь мы ели отличный суп из перловки и фасоли с мясом, к которому прилагалась четверть буханки хлеба. Ты получал полную миску, и не более. Этим можно было наесться, но хотелось вдвое больше.

Сейчас трудно представить, в каком состоянии мы находились. Нам казалось, что мы можем съесть целый мир. Я превратился в «музельмана». На моем теле и лице просвечивали все кости. Я весил тридцать килограммов, Мойше – двадцать восемь. Мы сильно потеряли в весе в Эбензее. Не знаю, сколько весил Мейлех, у него было много отеков.

Вокруг лагеря лежали кучи трупов. Американцы привели местных жителей-австрияков в лагерь и заставили похоронить всех мертвых.

В первые несколько дней после освобождения некоторые заключенные бежали из лагеря, и в отдалении слышались выстрелы. Мы размышляли, стоит ли сходить посмотреть, что там происходит, но я сказал братьям: «Мы так долго терпели. Надо соблюдать осторожность, чтобы остаться в живых».

Мы решили оставаться в лагере, пока американская армия не возьмет под контроль все территории вокруг. У нас было достаточно хлеба и супа. Теперь нас снабжали американцы, и мы были уверены, что они накормят не только своих солдат, но и нас. Они были гуманными. У них был рахмунес.

Многие заключенные, покидавшие лагерь, были застрелены немцами. Американцы приказали всем гитлеровским солдатам, гестаповцам и штатским сдать оружие, но прошло время, пока им удалось заставить всех выполнить это распоряжение.

Стреляли и наши товарищи по несчастью. Когда пришли американцы, немецкие лагерные охранники свалили оружие в большие кучи. Несколько заключенных схватили винтовки и стали стрелять в воздух, а другие рассовали по карманам пистолеты и отправились в город – терроризировать население.

В Эбензее содержались самые разные преступники из России и со всей Европы, и не только евреи. Здесь оказались и политические заключенные, и обычные уголовники, отправленные в концлагерь за убийства, грабежи или другие тяжкие преступления. Все они содержались с нами в одних бараках.

С освобождением в этом смысле ничего не изменилось. Я спал на одной полке с русским, который просто выводил меня из себя тем, что клал на меня ноги, чтобы согреться теплом моего тела. Его ступни были холодными, как у трупа. Я пытался ущипнуть его, чтобы разбудить, но он был непрошибаем.

Американцы хотели, чтобы мы оставались в лагере. Они полагали, что мы еще не готовы к самостоятельной жизни в обществе. Мы были в целом свободны, и все же недостаточно свободны, чтобы вести нормальную жизнь.

На третий или четвертый день прибыли армейские части обслуживания с припасами и оборудованием, а танкисты, освободившие нас, ушли. Было введено новое правило: если хочешь выйти за территорию лагеря, нужно назвать причину – любую, например, купить то‐то и то‐то или посмотреть что‐то. Тебе выдавали пропуск и выпускали с обязательством вернуться до наступления ночи.

Выстрелов больше не было слышно, и мы с Мейлехом решили выйти. Это было потрясающе! Хотя мы, конечно, не выглядели как нормальные люди. У нас на лицах было написано, что мы из концлагеря. Коротко остриженные волосы, все та же полосатая роба…

Внезапно австрийцы начали с нами здороваться. Они называли нас «герр» (господин). Некоторые приглашали домой и давали заключенным одежду. Один австрияк подошел ко мне и воскликнул: «О Боже! Мы не знали, что вы там так страдали. Мы не знали, что там творится». Он сказал, что живет неподалеку.

Я разозлился на него. «Ты, ферфлюхте дойче (проклятый немец)![97] Ты гитлеровец![98] Ты говоришь, что ничего не знал? Если ты живешь здесь, ты видел, как мы каждое утро выходим из лагеря и каждый вечер возвращаемся, неся мертвых. Как ты мог ничего не замечать?!» Я плюнул ему в лицо, и он ушел.

Для нас австрийцы ничем не отличались он немцев. Раньше Гитлер был для них йешуа (спасителем). Они с радостью шли за ним. Теперь, когда война закончилась, они пытались делать вид, что во всем виноваты немцы, а не они. Это была ложь.

Некоторые заключенные воровали у австрийцев в городе одежду и другие вещи. Они ощущали себя вправе брать все что угодно после всех страданий, что им пришлось вынести. У нас такого чувства не было. Преступления, совершенные против нас, не превратили нас в преступников.

Мейлех и я быстро оправились от того гуляша, что стал нашей первой трапезой на свободе. Когда брат стал нормально питаться, отеки сошли. Но дизентерия Мойше становилась сильнее и сильнее с каждым днем. У него началось кишечное кровотечение. Он совсем ослабел, не вставал с кровати и не мог есть то, что нам давали. Его жизнь была в опасности. Нужно было найти способ помочь ему.

Многие узники заболели после освобождения и просто лежали на полках без медицинской помощи. Немало их так и умерло. У американской армии не было возможностей лечить столько больных. Это было до того, как дело в свои руки взял Красный Крест со специальным штатом медиков, полевыми госпиталями и гражданская администрация.

Я сказал Мейлеху: «А почему бы нам не выбраться из лагеря и не пойти туда, где стоят американцы? Мы скажем им, что чиним часы, и обзаведемся связями». Он согласился.

Когда мы пришли в американский полевой лагерь, то попросили охрану привести кого‐нибудь, кто владеет немецким. Я объяснил переводчику: «Для меня было бы счастьем чинить для вас здесь часы. Я не прошу многого и буду рад всему, что вы мне дадите».

Он просто спросил: «Ты починишь мои часы?»

Я ответил: «Конечно, мы все починим. Дайте нам только попробовать».

Солдаты пошли в лагерь и вернулись с несколькими сломанными часами. Я починил их с помощью пинцета и отвертки, сделанных в Аушвице. У меня была зубная щетка, полученная от охранника в Эбензее несколько дней назад, и они дали нам бензина для чистки деталей. Американцы смотрели, как мы работаем, убедились, что часы отлично идут, и позвали старшего офицера, который дал нам официальное разрешение работать.

Это было примерно через неделю после того, как я отремонтировал первые часы для американского охранника у ворот Эбензее. Я больше никогда его не видел, но он сказал мне: «Иди к нашим ребятам. У многих из них сломаны часы». Может быть, он рассказал об этом другим солдатам, потому что многие уже слышали обо мне. Они с интересом обсуждали этот случай.

Нас отвели в душ и дали американскую полевую форму. Мы сбросили свои шматес (обноски) из концентрационного лагеря. В один миг мы с Мейлехом стали на вид заправскими американцами, по крайней мере в собственных глазах.

Один военный, говоривший с нами по-немецки, был высоким, светловолосым техасцем по имени Харви. Он хотел помочь нам. Его немецкий был не слишком хорош, но мы могли объясниться. Наверное, его предки были немцами. Харви обошел весь лагерь и рассказал, что мы ремонтируем часы.

Мы были при деле. Все устроилось быстро и лучше, чем мы могли мечтать, как будто так оно и должно было быть. У солдат было так много часов для починки, и мы целый день сидели во дворе и ремонтировали их. Они обратили внимание, что у нас есть только пинцет и отвертка, и принесли нам настоящие часовые инструменты, так что мы смогли работать вдвоем. Не знаю, где они их достали.

Нам предлагали деньги, но мы отказывались их брать. Я попросил сигарет. Одни солдаты давали нам несколько штук, другие – пачку или блок. Брали мы и шоколад, и другие вещи. Американские военные получали сигареты бесплатно, так что могли отдать их нам без всяких раздумий. Для нас сигареты были лучше денег. За доллары в городе ничего купить было нельзя.

Когда мы вновь пришли к американцам на следующий день, я подошел к Харви и сказал: «У меня есть еще один брат. Он очень болен, и мы не знаем, что с ним. Он умрет, если не получит подходящей пищи и лечения». На глазах у меня выступили слезы.

Он велел мне подождать минуту и вернулся в джипе с доктором. Они сказали: «Поехали, врач посмотрит твоего брата». Мейлех поехал с ними в концлагерь, где доктор осмотрел Мойше и сделал ему два укола антибиотиков.

Я пока оставался в армейском лагере, и там врач дал мне лекарства и еду для Мойше – молоко, какао и целый мешок отличных галет. Ближе к вечеру меня отвезли обратно в концлагерь, потому что моя поклажа оказалась тяжелой. Мойше не мог ничего есть, только пил молоко и какао. Но мы выходили его. Через три или четыре дня ему стало лучше.

Мы с Мейлехом каждый день ходили на работу. В американском лагере все нас знали. К нам относились так, как будто мы были сослуживцами. Мы ели то, чем кормили их. Они знали, что у нас болеет брат, и всегда, давая нам что‐нибудь, прибавляли немного и для него. Ему даже достались армейские брюки.

И это все благодаря Харви. Он всячески заботился о нас. О, это был отличный парень. Человек с добрым сердцем. Не знаю, почему он так к нам привязался. Когда мы чинили часы ему, он всегда давал больше всех.

Все американцы относились к нам очень по-доброму, кроме одного еврея, который говорил на идише. Он насмехался над нами. Это был настоящий придурок. Наверное, в детстве его плохо воспитали. Он не знал, что такое иудаизм и что почем в жизни.

У нас появилась сыпь. Маленькие прыщики, которые сильно чесались. Я решил, что это организм так приходит в себя после долгих лет недоедания и полного истощения на тяжелых работах. Доктор дал нам лекарство, которое нужно было наносить на тело, и посоветовал ходить по солнцу без рубашки. Через три дня кожа очистилась. Но мы все еще выглядели как скелеты. Только через две недели после освобождения мы смогли нормально ходить и стали выглядеть получше.

Каждый вечер мы возвращались в барак в концлагере. Наши сотоварищи видели, что мы приносим много сигарет, шоколада, и стали приворовывать у нас. Так что утром мы оставляли Мойше стеречь наши новообретенные богатства.

Перемены происходили так быстро, буквально за несколько дней. В эти дни 1945‐го мне было двадцать пять лет, Мойше – двадцать три, а Мейлеху – тридцать.

Мы знали в Эбензее очень немногих, но, когда Мойше стал выздоравливать, близко сдружились с парнями, с которыми были знакомы еще по Кожницу, и еще с несколькими бывшими заключенными. Мы давали им шоколад и сигареты без обмена, просто чтобы помочь. Один из них, гуляя за оградой лагеря, обнаружил, что казармы, в которых жили эсэсовцы, стоят пустые. И он подал нам идею: почему мы должны оставаться в лагере? Может быть, можно переселиться в одну из этих пустых казарм? И спросил, не могу ли я обсудить это с американцами.

Мы старались соблюдать осторожность и не создавать себе проблем, но мне показалось, что поговорить с Харви вполне возможно. На следующий день на работе я рассказал ему о наших планах. «В лагере так противно. Почему мы, свободные люди, должны там оставаться? Здесь так много пустых казарм. Можно мы займем одну из них? Никто не будет против?»

Он обсудил это со старшим офицером и вернулся с таким ответом: «Мы не можем дать вам официального разрешения, но и мешать не станет. Если что‐то случится, просто скажите, что мы разрешили». Нам только это нужно было. Американцам тоже понравилась эта мысль. Им хотелось, чтобы, работая у них, мы были чистыми и жили отдельно от источников всякой заразы в лагере.

Итак, мы переехали. Это произошло примерно через три недели после освобождения. Нам было нечего забрать с собой, кроме сигарет и шоколада. И часовых инструментов.

У нас не было самых необходимых вещей, например мыла и полотенец. Солдаты, отдававшие мне часы в починку, давали в качестве платы все, чего ни попросишь. Я заканчивал ремонт, и американец приносил мне пачку сигарет. В следующий раз я просил немного мыла. Мне выдали не один кусок, а целую коробку. То же самое было с полотенцами и прочим, что можно было найти на армейских складах. Это было неофициально, но делалось открыто, и никто, кажется, не был против.

Эсэсовская казарма оказалась уютной, с мебелью и кроватями. Нас было одиннадцать человек: мы взяли с собой восьмерых друзей – людей, которых знали и которым доверяли. Наше новое жилище располагалось в трех километрах от лагеря. Когда Мойше стал набираться сил, мы начали брать его с собой на работу, чтобы он мог побаловаться вкусностями в американском военном лагере. Мы становились в очередь за едой вместе с солдатами.

Наша комната была набита сигаретами, шоколадом и прочим добром. Мы выменивали сигареты на хлеб, мясо, на все, что нам требовалось. У нас была кухня. Мы готовили и обычно ужинали вместе.

Примерно через полтора месяца всех выживших в концлагере перевели в специальный лагерь для беженцев, построенный рядом с городом Эбензее. Он подчинялся американской гражданской администрации – не военным. Там не было ограды из колючей проволоки и сторожевых вышек, но покидать его без разрешения не разрешалось. Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (ЮНРРА) снабжала лагерь продовольствием, лекарствами, одеждой и всем прочим. А бывший концлагерь использовался теперь военными как временная тюрьма для эсэсовцев.

Мы остались в нашей казарме. Нам не нужно было ежедневно приходить в лагерь для беженцев, хотя мы и могли там столоваться. Мы вообще не очень много общались с бывшими товарищами по несчастью.

Казарма стояла на шоссе, вокруг нее росли трава и деревья, как в парке. Нам повезло – мы прекрасно устроились, открывали окна настежь. В общем, жили по-королевски по сравнению с остальными. Поверьте, нам очень повезло.

Выжившие в концлагере называли друг друга жаргонными словами «кацет» или «кацетник». Официально мы именовались перемещенными лицами, или, сокращенно, ПЛ. Таков был наш статус.

Все в нашем положении было временным, но у нас были вера в будущее и надежда. Во время войны, в концлагерях, мы исхитрялись, как только можно, ремонтировать часы и помогать друг другу. Слава Богу, мы все делали правильно. Однако нам не верилось, что хоть одному из нас удастся выжить. Конечно, в первую очередь нам просто повезло, но нам казалось, что мы добились всего сами. Теперь мы решили, что нам удастся отправиться в Палестину. Мы все время обсуждали это. Тогда государства Израиль еще не существовало.

Было интересно, что американцы собираются с нами сделать. Ходили слухи, что они планируют отправить нас обратно в Польшу. Мы никогда не ощущали эту страну своим домом, а поляки всю жизнь травили нас. Поэтому мы считали: если соберутся транспортировать нас туда, мы поднимем восстание. Мы были на сто процентов готовы к этому. Большинство польских евреев думали так же. В газетах писали, что Объединенные Нации собираются принять закон, разрешающий евреям не возвращаться в Польшу или другие европейские страны.

Когда я регистрировался в ЮНРРА для получения удостоверения личности, меня спросили: «Какое у вас гражданство?» Я попросил записать меня как лицо без гражданства, потому что больше не хотел иметь ничего общего с Польшей. Они отказались принять мой ответ и спросили о месте моего рождения. Я ответил: «Не знаю. У меня нет страны. Государство, где я родился, не моя страна». И подобным образом поступили многие. Мои братья и многие другие евреи-ПЛ отвечали так же. Чиновники ЮНРРА не знали, как поступить в такой ситуации, и велели мне прийти еще раз через несколько дней.

В конце концов они записали Кожниц как место моего рождения, а в графе о гражданстве указали: «Без гражданства».

Мы сидели и чинили часы в американском военном лагере около двух месяцев. Потом взвод, размещенный там, получил приказ покинуть Эбензее, и мы попрощались с Харви. Мы смотрели, как отъезжают грузовики, а он помахал нам.

Харви был первым человеком, на примере которого мы увидели, как свободно американцы жили, как они открыты. Их вольный дух проявлялся в очень разных обстоятельствах. В них не было страха, это было заметно даже в том, как они разговаривали. Это произвело на меня большое впечатление. Рядом с ними я тоже чувствовал себя свободным.

А как богато они жили… На том, что они выбрасывали, мы могли бы просуществовать целый год. Солдат получал порцию еды и половину выбрасывал. Я смотрел на мясо в помойке и думал: «О Боже, что они делают?» После голодных мучений в немецких концлагерях мы знали, что кусок хлеба каждый день позволяет преодолеть границу между жизнью и смертью, и казалось диким, что люди выкидывают еду, как будто бы она не представляет собой никакой ценности.

Харви булавкой приколол к выданной мне поношенной форме американскую нашивку, и я очень этим гордился.

У него на рукаве была одна полоска. Он, наверное, был рядовым первого класса. Однажды какой‐то полковник в парадной форме подошел ко мне и увидел булавку на моей рубашке. Он принялся расспрашивать меня по-немецки: «Ты ведь не американец, правда? Почему ты носишь эту нашивку? Где ты ее взял? Кто ее тебе дал?»

Я испугался, но не хотел подвести Харви и отвечал так: «Я работаю здесь. Никто мне ее не давал. Мне просто досталась старая форма, а нашивка была приколота к ней булавкой. Не хотелось ее снимать».

Он строго сказал: «Ты не имеешь права!» Но, внезапно смягчив тон, объяснил: «Ты не должен это носить. Только американцы – настоящие американцы – могут носить такую нашивку». Он прекрасно говорил по-немецки. Я уточнил, надо ли снять ее. Тот ответил, что сам снимет ее. Я все понял. Мне и до этого приходилось слышать, что не стоит носить знак отличия, но я не придал этому значения.

На этом все и закончилось. Полковник никак не наказал меня. Наоборот, перед тем, как часть, где служил Харви, отбыла, он дал мне рекомендательное письмо. Там было написано, что я хороший мастер, чинил им часы, что я честный человек, который рекомендуется для работы на американцев. Все мне говорили: если ты получил такое письмо, перед тобой все пути открыты.

Итак, мы потеряли работу, но не слишком беспокоились по этому поводу. В округе до сих пор было много американских солдат, и мы нашли другой армейский лагерь. Я предъявил им рекомендации, и мы получили разрешение ремонтировать часы солдатам в этом лагере. Туда было далеко идти – а мы ходили на работу каждый день, – но мы не расстраивались. Нам нравилось ходить пешком.

Что за прекрасные времена были тогда, когда мы жили с восьмерыми друзьями в эсэсовской казарме! Я не оглядывался на прошлое и не плакал от того, что пришлось перенести, а старался сосредоточиться на хорошем и думать о будущем. Мои сигаретные сокровища росли день ото дня. Были у меня и настоящие деньги.

Действовал комендантский час, касавшийся нас и всего гражданского населения в округе. После семи вечера появляться на улице было запрещено. Как‐то в начале июля, через пару месяцев после освобождения, мы около полуночи сидели и во весь голос распевали еврейские песни. Окна, выходившие на шоссе, были открыты. Мы чувствовали себя свободными. Вдруг раздался стук. Я открыл дверь: на пороге стояли двое солдат. Было непонятно, что за форма на них. Она не была американской или английской[99]. И тут я увидел на их беретах еврейскую звезду, а один из них спросил меня на иврите: «Йехуди ата?» («Ты еврей?») Я ответил: «Кен, ми атем?» («Да, а вы кто?»)

Он ответил: «Шалом, мы израильтяне[100], хаялим (солдаты)», – и пожал мне руку. Я не верил своим глазам. И пригласил их войти. Они из грузовика увидели свет в казарме и остановились, чтобы спросить дорогу. Услышав, как мы поем на иврите, солдаты поняли, что мы евреи.

На свету мы увидели на их форме нашивки с ивритской надписью «хаял» («вооруженные силы») и звезду Давида. Это было так трогательно! Мы впервые видели еврейского солдата из Палестины. У него был автомат и все, что положено.

Военнослужащие палестинской Еврейской бригады, которая была частью британской армии, сражались в составе союзных войск в Италии, где и квартировали после войны. Мы никогда о них не слышали. Они знали идиш и рассказали нам всю историю своего подразделения[101]. Арабы не желали сражаться в рядах британской армии, в отличие от евреев, которые хотели участвовать в победе над Гитлером.

Эти солдаты слышали, что в лагере беженцев в Эбензее собраны их соплеменники со всей Европы, и хотели организовать тайную переброску еврейских ПЛ в Палестину. Они сказали, что американцы помогают в этом – неофициально.

Один из наших гостей попросил проводить его в лагерь Эбензее. Я напомнил ему о комендантском часе, но он только махнул рукой: «Не волнуйся, на нас он не распространяется. Мы можем ехать, куда вздумается». Я ответил, что нет смысла отправляться туда так поздно, когда все в лагере спят, и предложил им остаться у нас переночевать.

Они с улыбкой приняли предложение и позвали еще троих своих сослуживцев, ожидавших в машине. Мы напоили их кофе с шоколадом и приготовили поесть. Они сказали: «Не беспокойтесь, у нас полно еды» – и принесли из грузовика всевозможные банки с консервами. Они хотели угостить нас… Мы хотели угостить их… Потрясающе!

Ночные гости рассказали, что организуют нелегальную алию (иммиграцию). Мы подробно расспрашивали их, как они собираются провезти людей в Палестину без сотрудничества с британскими властями. Но над собственным решением долго не раздумывали. Все одиннадцать человек записались прямо здесь, в казарме. Перед войной, в детстве и юности, мы все были сионистами. Было ощущение, что с нами произошло чудо.

Утром они взяли нас с Мейлехом с собой в лагерь в качестве помощников. Я никогда в жизни не видел таких людей: они были решительны и не давали пустых обещаний. Солдаты отправились прямиком к начальнику лагеря для ПЛ. Американцы впустили их, однако сионисты не могли публично пропагандировать незаконную иммиграцию в Палестину, так как Англия решительно выступала против этого. Британская армия контролировала Италию и Палестину, и евреям-беженцам не разрешалось приезжать в Эрец-Исроэл. Но Эбензее ведь находился в Австрии, которая была под контролем американцев. Поэтому нашли такой официальный предлог для приезда военнослужащих Еврейской бригады в лагерь – мол, они приехали, чтобы подбодрить и морально поддержать соплеменниковбеженцев.

С разрешения коменданта солдаты через громкоговоритель объявили о сборе митинга: «Мы привезли привет от ваших братьев и ваших родных». Люди буквально сбежались на эту встречу. Прибывшие произнесли теплую речь и пригласили записываться на эмиграцию. Путешествие туда было трудным, и легкой жизни никто не обещал, поэтому в список вносили только молодых, здоровых и сильных мужчин и женщин. Всех предупредили, что эмиграция с точки зрения британских властей незаконна. Но собравшиеся голосовали «за» обеими руками. Всего зарегистрировали около шестисот человек. Мы были горды тем, что наши имена стояли первыми в списке.

Нам сказали: «Это не шутки. Сегодня вечером мы уедем и вернемся через неделю. Привезем еще солдат и грузовики. Будьте готовы к отъезду».

Ребята из Еврейской бригады вернулись, когда обещали. Я не знаю, как они раздобыли американские грузовики. Всех быстро разместили в кузовах, и мы отправились в путь. Поклажи у нас было немного. Я взял с собой пятьдесят или шестьдесят блоков сигарет и еще кое‐какое добро. Будучи знакомым с солдатами, я помогал им, так что стал своего рода махером[102].

Это было в середине июля. После того как восторг освобождения спал, мы поняли, что наши дела не слишком хороши. Да, мы временно прекрасно устроились в нашей казарме, у нас вдоволь еды, сигарет и денег. Но мы опасались, что американцы попытаются отправить нас обратно в Польшу. Этого мы боялись больше всего.

И вот мы едем в Палестину! Раньше и не верилось, что такое возможно. Все ухватились за этот шанс, как будто это был единственный путь к спасению. Нас окружали еврейские солдаты, и мы видели, как быстро и эффективно они работают. Нам это очень нравилось! После всех страданий и лишений мы ехали туда, где нам самое место.

Американцы устроили контрольно-пропускные пункты на дорогах Австрии. Я не знаю как, но Еврейская бригада договорилась, чтобы дежурившие не препятствовали нам. В пути грузовики шли колонной. Пунктом назначения была железнодорожная станция в австрийском городе Инсбруке, рядом с итальянской границей.

Россия освободила всех своих итальянских военнопленных, и эшелоны с ними проезжали через Инсбрук. Каким‐то образом нашим провожатым удалось уговорить американцев разрешить нам сесть в такой поезд и смешаться с бывшими итальянскими солдатами.

Солдаты из Еврейской бригады сняли форму и вместе с нами сели в поезд. Они были неподражаемы. Я шеп нахес (получал удовольствие), наблюдая, как они ведут дела. Нас предупредили: «Если на границе англичане спросят о чем‐то, притворитесь больными. Если они будут настаивать, скажите, что вы “итальяно”. Те, кто знает пару слов на итальянском, говорите что‐нибудь, соответствующее ситуации, остальные пусть молчат». Наш состав пересек перевал Бреннер без всяких проблем и оказался на контролируемой англичанами территории. Мы должны были добраться на нем до Рима, а потом поехать в Неаполь, где был порт. Там нас посадят на корабль, отправляющийся в Палестину. Проще всего было выезжать через этот порт, потому что британцы не слишком тщательно охраняли его, а итальянцы (конечно, неофициально) помогали нам.

По дороге поезд остановился в Болонье. Солдат Еврейской бригады подошел к нам и сказал: «Сидите тихо. У нас проблемы, но не волнуйтесь, все будет в порядке. Мы подгоним грузовики. Как только они приедут, выходите из поезда и садитесь в них. Приготовьтесь. Времени будет мало».

Через час приехали машины. Солдаты из бригады ходили по поезду и тихо говорили нам: «Алле йиден аройс. Алле йиден аройс» («Все евреи, выходите. Все евреи, выходите»). Нас быстро и организованно разместили в машинах, и мы уехали.

Когда мы оказались в нескольких километрах от Больньи, нам объяснили, что случилось. Англичане проведали о незаконной попытке эмиграции в Палестину, и нас собирались арестовать. Но наши провожатые узнали об этом до того, как британцы добрались до поезда. Не знаю, как им это удалось. Они сказали, что помогли евреи, служившие в транспортных частях британской армии, доставшие грузовики, чтобы вывезти нас. Если бы нас схватили, то отправили бы в американскую зону оккупации в Германии или Австрии.

Нас привезли в большой лагерь для перемещенных лиц в Модене, около пяти километров от Болоньи. Он находился в британской зоне, но не подчинялся англичанам, будучи под контролем ЮНРРА. Если бы нам удалось туда попасть, британцы не смогли бы арестовать нас или выдворить оттуда, потому что обитатели лагеря считались ПЛ под юрисдикцией ЮНРРА.

Чтобы устроить нас туда, солдаты Еврейской бригады сказали служащим ЮНРРА, что мы узники концлагерей, находившихся в Италии, и они нас нашли в горах. Нас проинструктировали: «Если станут задавать вопросы, прикиньтесь дурачками, будто вы ничего не понимаете. Даже если вы говорите на английском или на другом языке, произносите только: “Шма, Йисроэл”[103]. И больше ничего».

Сотрудники ЮНРРА зарегистрировали нас в лагере для перемещенных лиц и выдали документы, подтверждающие этот статус. Там не было указано, из какого концлагеря мы были освобождены и где он находился.

В этом лагере для ПЛ собрались люди из всех стран. Была теснота, кроватей нам не досталось. Спать приходилось на полу, но условия содержания были хорошими. Нас сытно кормили трижды в день. У ворот лагеря стояла охрана. Мы могли уходить в дневное время, например, в город Модену за покупками или еще какой‐то надобностью, но вечером надлежало вернуться. Также запрещалось выходить из лагеря с чемоданом или каким‐нибудь свертком, как будто вы собирались бежать. Для того чтобы покинуть территорию с вещами, нужно было получить пропуск от высоких чинов ЮНРРА, но они неохотно выдавали такие разрешения, потому что предпочитали держать нас в одном месте и под своим наблюдением, пока не разработан долговременный план послевоенного обустройства беженцев.

Итальянцы относились к нам очень дружественно и рассказывали нам, где можно купить то, что нам нужно. Мы приходили в магазин с блоком сигарет и обменивали его на товары или деньги. Но по закону перемещенным лицам запрещалось жить в городе среди итальянского населения, и мне было понятно почему. Мы‐то были нормальными людьми, но многие бывшие узники концлагерей опустились до того, что стали ганувим (ворами) или хефкерами (преступниками).

Несмотря на то, что еды нам давали вдоволь и у нас были деньги, мы впали в уныние, поскольку надеялись побыстрее прибыть в Палестину. Но англичане разрушили наши мечты, и мы застряли в этом лагере. Солдаты, забравшие нас из Эбензее, пропали. Мы больше их не видели. К нам приехала другая группа военнослужащих из Еврейской бригады. Они сказали: «Мы работаем над этим, подождите немного, процесс идет. Но прямо сейчас мы ничего не можем сделать. Нам нужно затаиться и ждать удобного момента, чтобы вытащить вас отсюда».

Британцы знали, что люди из Еврейской бригады организовали побег из Эбензее, и очень пристально следили за лагерем, чтобы не допустить нового бегства. Даже когда они увидели, что случилось с евреями из-за того, что Англия запретила им иммиграцию в Палестину и бросила их на произвол судьбы, отдав на растерзание Гитлеру, британцы все еще не разрешали им покидать Европу.

Тем временем мы с Мейлехом чинили часы для персонала ЮНРРА и английских солдат. Условия были такими: раз мы не платим за комнату и питание, они не платят нам за ремонт. Работать разрешалось только в лагере, но не в Модене. Если кто‐то давал нам что‐то за труд, мы могли принять это, но не имели права требовать денег. Британские солдаты тоже делились с нами всяким добром, но они не были так богаты и щедры, как американцы в Эбензее.

Через три или четыре недели Мойше все это надоело. Он решил поехать в Рим и жить независимо. Мы все устали от такой жизни, ведь, являясь свободными людьми, были вынуждены терпеть постоянный контроль ЮНРРА. Мойше решил организовать побег. Он был готов уйти даже в одиночку, и таким образом побудил нас присоединиться к нему. Бóльшая часть наших друзей из казармы в Эбензее тоже решила отправиться с нами в Рим.

Итак, что же мы сделали? Стена одного из зданий служила границей лагеря. Ограды не было, а в стене имелись окна, которые можно открыть. Мы заметили, что внешнюю сторону стены британцы охраняют не слишком тщательно. И однажды утром все вместе выбрались через окна наружу. Мойше остался внутри и бросил нам всю поклажу. Потом один вышел из лагеря без вещей через ворота и присоединился к нам. Нас было десять человек. Мы не могли пойти на вокзал в Модене, потому что англичане заметили бы нас и отправили бы обратно в лагерь ЮНРРА. Так что мы пошли по железнодорожным путям, ведшим от вокзала в сторону Рима.

Увидев на путях стоящий товарный состав, мы запрыгнули в открытый вагон. Поезд тронулся. Мы предполагали, что едем в сторону Рима, но не были в этом полностью уверены. Примерно через три часа состав остановился, и один из нас отправился на разведку. Он встретил железнодорожника, который сказал ему, что наш поезд идет в Рим. Чудо!

Пришлось ждать долгие часы, прежде чем состав вновь отправился. В конце концов он покатил по рельсам, а через десять или пятнадцать часов снова остановился на станции. Наша компания выбралась из вагона и пересела на обычный пассажирский поезд до Рима. Мы разделились, по двое в каждом купе, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Один парень, с которым мы познакомились в лагере ЮНРРА, имел некоторый опыт поездок по послевоенной Италии. Он рассказал, что здесь в поезде нужно просто показать кондуктору какую‐нибудь бумагу. Сгодится, например, страница из сидура. Когда пришел контролер, ему с первого взгляда стало ясно, что мы из концлагеря. Он сказал: «Кацет, кацет». Мы показали ему клочок газеты на иврите и произнесли: «Рома, Рома». Он не стал к нам цепляться, и вскоре мы прибыли в Рим. Это было в сентябре 1945 года.

Лагеря для перемещенных лиц в Италии

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Вдесятером мы бродили по вечерним улицам Рима. Найти комнату для ночлега никак не удавалось. У нас были доллары. У нас были лиры. Мы были хорошо одеты и даже могли сказать пару слов по-итальянски. Но в девять вечера нам все еще негде было остановиться. Навстречу шел католический священник в черной шляпе и длинной хлопковой сутане, и я обратился к нему за помощью. Он говорил по-немецки. Пришлось пожаловаться ему, что ни в одном отеле не хотели принять нас, потому что мы иностранцы. Я также поведал священнику, что мы были в концлагере, но этого объяснять не требовалось: он это понял с первого взгляда.

Он ходил с нами несколько часов, но безуспешно. По дороге мы говорили о концлагерях и о войне. Священник оказался немцем и уверял нас, что ненавидел Гитлера. Не знаю, правда ли это, но мы были благодарны ему за участие.

Около полуночи он спросил совета у каких‐то итальянцев, и те отправили его к женщине, которая сдавала комнаты в частном доме. Побеседовав наедине с нашим провожатым, хозяйка заговорила с нами по-немецки и разрешила остаться на три ночи, хотя по тону и поведению ее было ясно, что она колеблется. Мы поблагодарили священника, и тот ушел.

На следующее же утро Мейлех нашел работу часовщика. Я вначале последовал его примеру, но вскоре уволился и стал торговать вразнос на открытом рынке на Пьяцца Венеция. Мойше присоединился ко мне, и мы стали продавать сигареты и шоколад, которые привезли с собой. Это была легкая работа. Мы могли платить хозяйке, сколько бы она ни запросила. Наши товарищи покинули снятую нами комнату в первые же дни, но мы втроем остались.

Потом мы стали торговать и другими товарами. Покупали пару брюк или папиросную бумагу у одного беженца и продавали другому или итальянцам. Это приносило кое‐какие деньги.

Мы также зарегистрировались в местном отделении ЮНРРА как перемещенные лица. Каждый месяц нам выдавали одежду и пищевые пайки из Соединенных Штатов, а также кое‐какие карманные деньги. На рынке мы поговорили с другими еврейскими беженцами, приехавшими из Германии торговать, и поняли, что они зарабатывают куда больше нас.

Потом мы встретились с Мортрой Кауфманом и его братом Мейером, которые были вместе с нами в трудовом лагере в Стараховице. Их тоже отправили в Аушвиц, но там мы не встречались. Мортра рассказал мне, что купил золото в Мюнхене и продал в Риме по более высокой цене. Мы решили вместе заняться контрабандой. Мортра прекрасно считал. Он мог взглянуть на сегодняшние цены на золото и биржевые котировки валют, напечатанные в газете, и за секунду прикинуть цену покупки и продажи. А я умел находить покупателей и продавцов и знал, что значит оправданный риск. Мы с ним прекрасно сработались.

Немецкая армия, в которой служили и австрийцы, награбила много золота у евреев и неевреев в оккупированных во время войны странах. Разграбление домов и торговых заведений было ее официальной политикой. Кое-что из краденого добра оседало в карманах солдат. После войны отдельные немцы и австрияки продавали золотые ювелирные украшения и монеты на улицах, чтобы выручить немного денег на покупку самого необходимого. Мы, как правило, приобретали золото в Австрии, потому что она находилась рядом с Италией и так было удобнее переходить границу.

Иногда мы покупали непосредственно у немцев и австрийцев, но обычно продавцами выступали еврейские ребята из лагерей беженцев: многие из них тоже занимались торговлей золотом и валютой. Если им были нужны деньги, мы платили в той валюте, которая им требовалась. Если они предпочитали сигареты, мы платили им сигаретами.

Нам было известно, как отличать настоящее золото от фальшивого[104].

Поначалу мы пересекали австро-итальянскую границу на поезде. Потом полиция начала обыскивать пассажиров, и нам приходилось ходить пешком через Бреннерский перевал в горах Тироля. Там не было пограничных патрулей.

Что же касается итальянцев, то они были готовы платить за золото по высоким ценам черного рынка, потому что лира была нестабильной. Они платили нам лирами, долларами или американскими сигаретами. Мы так разбогатели на контрабанде, что не знали, что делать с деньгами. Как‐то раз в моем рюкзаке было столько лир, что можно было бы купить доходный дом в Риме.

В экономике послевоенной Европы царил хаос. В нормальные времена так не бывает. Контрабанда была незаконным занятием, однако нам не казалось, что мы занимаемся чем‐то предосудительным. Во время войны у нас отняли все, и мы старались возместить хотя бы часть потерянного. Власти могли бы пресечь контрабанду, но смотрели на нее сквозь пальцы, может быть, чувствуя вину за то, что они с нами сделали.

А потом границы стали охранять куда строже. Будь мы немного умнее, то свернули бы свою деятельность в тот же момент, но каждый раз казалось, что можно сделать еще один, последний заход.

Австрийский велосипедный патруль задержал нас на границе в горах, когда мы переходили из Италии в Австрию. Наши рюкзаки были набиты американскими долларами, завернутыми в простыни. Они не знали, что за спиной у нас мешки денег и подумали, что мы занимаемся контрабандой постельного белья. Мы пытались дать полицейскому взятку, но безуспешно. Он испугался и привел нас в приграничный участок в Австрии. Нас не арестовали за контрабанду: с нами обошлись мягко, потому что мы были в концентрационном лагере. Рюкзаки конфисковали, а нас отправили через границу обратно в Италию.

Но мы не сдались и немедленно снова устремились в Австрию, в ближайший город к тому месту, где нас арестовали, и попросили местную еврейскую общину помочь. Ее представители встретились с полицейскими из пограничной охраны, у которых остались наши рюкзаки. Пока все сидели и обсуждали наш случай в одной комнате, я ждал в другой – именно той, где хранились наши вещи. Полицейские приставили присматривать за мной женщину, которая разрешила открыть один из рюкзаков и забрать сверток, но только один. Я спрятал его под пальто. Больше мне взять не позволили. Там было несколько тысяч долларов, не помню точно сколько. Но остальные заработанные нами деньги пропали. Каждый раз, отправляясь за границу, мы брали с собой все, что у нас имелось, ничего не оставляя в Италии на всякий случай, потому что там у нас не было надежного места. Это было ошибкой. Нужно было лучше подготовиться.

Так все и закончилось. Больше контрабандой мы не занимались.

Вернувшись в Рим, мы оценили свое положение и решили отправиться в Германию, в Штутгарт. Дело было весной 1946 года. Если ты жил в Италии независимо, не стоило ожидать большой помощи от ЮНРРА. Это нас не волновало, пока мы были богаты, но теперь мы иначе смотрели на вещи. Чтобы получить реальную поддержку от ООН, пришлось бы жить в итальянском лагере для перемещенных лиц со всеми его ограничениями.

А вот в Германии условия были куда более гибкими.

Ты мог зарегистрироваться как ПЛ и бесплатно питаться и получать прочие блага, даже если снимаешь отдельную комнату вне лагеря. Еда в штутгартском лагере была хорошей, и ПЛ размещались не в палатках, как в Италии, а в квартирах. В итоге нам дали комнату в лагере, но там остался только Мейлех. Мы с Мойше сняли комнату неподалеку у милой немецкой семьи, нуждавшейся в деньгах. Иногда мы втроем спали в лагере, а иногда Мейлех спал с нами в съемной комнате.

Крупнейшие лагеря для перемещенных лиц (ПЛ)

United States Holocaust Memorial Museum (USHMM)

Мы предполагали, что Айзек жив и так или иначе мы найдем его. В лагере для ПЛ в Штутгарте была хорошо налажена помощь беженцам в поиске родственников. Это была одна из причин, почему мы отправились именно туда. Там записывали твое имя, место проживания и имена членов семьи. ЮНРРА издала книгу, в которой были перечислены выжившие из каждого города.

Еще находясь в варшавском гетто, я знал, что Айзек перебрался в занятую русскими часть Польши и оказался в городке Местлик[105]. Человек, бывший там в это время, рассказал, что видел, как брата арестовала русская полиция[106] за контрабанду продуктов, и что многих еврейских беженцев отправили в Сибирь.

Айзек был сильным и молодым, так что мог выдержать тяжелый труд. Находясь в лагерях, мы надеялись, что даже если нас убьют, по крайней мере один брат останется в живых.

Мой друг, Бенни Шабасон, тоже живший тогда в Штутгарте, неоднократно наведывался в Польшу. Он происходил из состоятельной кожницкой семьи, во время войны спрятавшей все самое дорогое из своего имущества в принадлежавших ей домах. Бенни предпринимал поездки, чтобы найти эти ценности и понемногу вывезти их из Польши. Ему приходилось соблюдать осторожность. Официально Шабасон заявил, что ищет родных. Если бы поляки проведали, чем он на самом деле занимается, у него бы все конфисковали. Возвращаясь в Штутгарт, он каждый раз делился новостями о том, что происходит в Кожнице и Варшаве.

В один из своих визитов в Польшу он шел по Варшаве и случайно на улице встретил моего брата Айзека. Они обнялись. Трудно передать, как много в те времена это значило – узнать, что кто‐нибудь из твоего города или человек, с которым ты вместе был в лагере, выжил.

Айзек плакал: «Посмотри, остался лишь я один. Зачем я выжил? Я приехал в Кожниц. Там никого нет, никого. Даже рассказать, что произошло, некому».

Бенни прервал его: «О чем ты говоришь? Трое твоих братьев живы и находятся в Штутгарте. У них все в порядке. Я говорил с ними несколько дней назад».

Что при этом творилось на душе у Айзека… Слезы горя сменились слезами радости. Бенни буквально вдохнул в него новую жизнь. Брат дал ему письмо для нас. Он писал, что живет в Варшаве с женой Ривой и двумя детьми – Розой, родившейся в России, и Моняком, шестимесячным малышом, появившимся на свет в поезде, когда они ехали из России в Польшу. Мы сразу написали Айзеку ответное письмо, в котором советовали: «Не оставайся в Польше ни на день. Не медли ни минуты. Получив это письмо, перейди границу с Чехословакией. Оттуда просто перебраться в Германию и приехать в Штутгарт. Для тебя здесь все готово». Мы боялись, что русские закроют границу с Западной Европой и Айзек попадет в ловушку в Польше. Советский Союз после войны контролировал эту страну, и многие евреи бежали оттуда. Ходили слухи, что русские не желали их выпускать.

Когда Айзек с семьей пересек границу Чехословакии и Германии, он показал пограничниками польский паспорт перемещенного и сказал, что едет к братьям в Штутгарт.

Это позволило ему с женой и детьми получить бесплатный проезд на немецких железных дорогах.

Невозможно описать нашу встречу в Штутгарте – мы все плакали. Но перед нами сразу же встали практические задачи: надо было разместить семью Айзека. Они зарегистрировались в ЮНРРА, и мы проследили, чтобы им дали хорошую отдельную квартиру в местном лагере для ПЛ. Это было примерно в январе 1947 года.

Поначалу Рива готовила для всех нас и мы ели вместе, но ухаживать за двумя маленькими детьми и кормить четверых голодных мужчин – это было для нее слишком. Мы сказали Айзеку и Риве, что не хотим создавать проблем: «До сих пор мы выживали сами, выживем и теперь». Было решено, что совместные трапезы будут только вечером в пятницу.

Рива была второй супругой Айзека. Никто не знал, что случилось с его первой женой, с которой он сочетался браком во время войны в Варшаве. Мы спросили, насколько он уверен, что она не выжила, и не может ли случиться, что она вернется. Но никто не слышал о ней после того, как она предприняла попытку бежать из варшавского гетто, и родственников у нее не осталось, так что спросить было некого.

Рива была родом из румынской Бессарабии, в начале войны занятой русскими. В то время было просто перейти границу и оказаться в России. Когда немцы напали на Румынию, семья Ривы бежала вглубь России. Она отделилась от близких, но ее родные тоже выжили.

Русские послали Айзека в трудовой лагерь в Сибири недалеко от китайской границы. Он выполнял тяжелые работы на железной дороге. Поскольку Россия в начале войны была в хороших отношениях с Гитлером, русские относились к польским евреям как к врагам. Их ссылали в лагеря, заставляли работать и плохо кормили. Многие умерли от голода, но у русских, в отличие от немцев, не было программы уничтожения евреев.

Когда Германия в июне 1941 года напала на Россию, эти страны стали врагами, а русские превратились в союзников Великобритании. В один миг поляки для них перестали быть противниками, и Айзека освободили. Русские разрешали полякам жить на своей территории в качестве граждан союзного государства и давали им возможность получить советское гражданство.

Айзек во время войны устроился на работу и обзавелся семьей, но сохранил польский паспорт. Выбор оказался правильным: стань брат советским гражданином, он вряд ли смог бы покинуть Россию, когда война закончилась.

После войны русские выпустили всех выживших польских беженцев и разрешили им вернуться на родину. На поезде они поехали в Варшаву, а оттуда Айзек сразу отправился в Кожниц. Все, так или иначе относившееся к еврейской жизни, было там уничтожено. Нашего дома больше не существовало. Осталось лишь оскверненное еврейское кладбище.

Во время войны ходили слухи, что евреи перед немецкими реквизициями спрятали золото и деньги в могилы. Так что поляки перекопали все кладбище и бросили кости валяться на всеобщем обозрении. А ведь там была похоронена моя мать… Еврейское кладбище окружала кирпичная стена. Местные жители разобрали ее и использовали кирпичи и могильные плиты при строительстве домов. Айзек долго там не пробыл. Для него это был конец Кожница[107].

Айзек вернулся в Варшаву. Он не представлял себе, что происходит в западной части Европы, контролировавшейся Соединенными Штатами и Великобританией. Русские не хотели, чтобы информация о делах на Западе просачивалась в Польшу. Брат слышал, что некоторое количество польских евреев уцелело, но не рассчитывал найти нас живыми.

Айзек и Рива прожили в Штутгарте около года. Его жене там не нравилось, и она настояла на переезде в Палестину, где обосновались ее родители и сестры. Я говорил им, что мы, возможно, попробуем эмигрировать в США, и пытался уговорить их подождать и поехать вместе с нами. Но в итоге, когда в 1948 году было основано Государство Израиль, они покинули Штутгарт и отправились туда.

А мы после войны продолжали жить в Германии. Со стороны это могло бы показаться странным, но на самом деле ничего удивительного тут не было. Большинство евреевперемещенных лиц собиралось эмигрировать в Израиль, Соединенные Штаты, Канаду или куда‐нибудь еще. Но некоторые, включая меня самого, уже встроились в немецкую жизнь, в том числе и экономическую. У меня появилось немало знакомств среди ювелиров и часовщиков, и я запросто мог бы остаться в Штутгарте, но никогда всерьез не рассматривал такой вариант.

Когда после войны немец встречал еврея, он рассказывал, что не был нацистом и не имеет ни малейшего отношения к их ужасным преступлениям. Каждый немец, с которым тебе приходилось сталкиваться, по его собственным словам, спасал евреев. Они заискивали перед нами и всячески старались помочь. Мы принимали эту помощь, хотя нам было ясно, что они лгут. В эти послевоенные дни они никак не выражали ненависти к нам, но внутренне многие, конечно, оставались антисемитами и тосковали по тем добрым временам, когда при Гитлере подчинили себе Европу.

Мы были не очень религиозны, хотя в лагерях я продолжал верить в Бога. Возможно, это помогло мне выжить. Мы видели чудеса собственными глазами. Много, много раз мы смотрели в лицо верной смерти. Но всегда нам удавалось спастись и остаться вместе. Это нельзя объяснить простым совпадением. Может быть, то был знак от Бога, что Он существует и хочет, чтобы некоторые из нас преодолели все испытания. Кто знает?

Живя в Штутгарте более нормальной, чем в предшествующие годы, жизнью, мы стали чаще задумываться об этом и обсуждали эту тему между собой. Мы начали задавать Богу вопросы. Если Бог есть, почему он допустил, чтобы это случилось с нашими родителями, нашими семьями, с Его народом – евреями? Или Его не существует, или Он оставил нас. Однажды я поклялся, что, если у меня будет семья, не стану обрезать своих сыновей, как того требует еврейский закон.

Однако я не дошел до такой степени ожесточения, чтобы обвинять во всем Бога. В глубине души я понимал, что в этом мире не Бог совершает добрые или злые поступки.

Их совершают люди. Мне никогда не приходило в голову вообще отвергнуть религию. Вне зависимости от того, насколько я был сердит на Бога, верил ли вообще в Него или нет, я все же оставался евреем. Я не мог быть никем иным. Мне было ясно, что наши гонители неправы, а все их обвинения против нас – ложь. Когда в 1948 году было основано Государство Израиль, мне это показалось еще одним Божьим чудом и смягчило мое недовольство.

Айзек, уехав 1948‐м в Израиль, встретил там наших родственников, перебравшихся в Тель-Авив в 1930‐е, до того, как разразилась война. Это были сын и дочь нашего дяди Меира из Могальнице. Они знали, что мы живы и находимся в Штутгарте, так как прочитали об этом в книге, которую ЮНРРА распространяла по всему миру. В ней были указаны имена уцелевших евреев из каждого города Европы.

Они рассказали Айзеку, что еще один наш дядя, Пинхас, и его сын погибли в Аушвице, но его жена Рахель и две дочери остались в живых. Их прятала от немцев католическая семья во Франции. Они же рассказали о нас тете Рахели, и она написала нам письмо с приглашением навестить ее в Париже и, возможно, поработать часовщиками в ее ювелирном магазине. Мейлех решил навестить ее. Мы с Мойше не хотели ехать во Францию, поскольку уже решили, что отправимся или в Израиль, или в Америку.

Ювелирный магазин тети Рахели во время войны находился под временным управлением правительства Виши. Когда американцы освободили Париж, она пришла в магазин и прогнала ко всем чертям временного управляющего! Он исчез, а тетя получила назад и магазин, и свой дом.

Мейлех вернулся из Парижа и сказал, что хочет переехать туда. Он не объяснил, почему ему так захотелось перебраться во Францию. В лагерях для нас было естественным стараться держаться вместе и даже рисковать жизнью ради этого. Но мы постепенно возвращались к нормальной жизни, и казалось в порядке вещей, что Мейлех уезжает, чтобы жить самостоятельно. Мы разделили на троих все свое имущество, и он направился в Париж. Больших церемоний не устраивали.

Во французской столице брат сменил имя на Марсель и стал работать в магазине тети Рахели часовщиком, но долго это не продлилось. Они не сошлись. Мейлех писал нам, что она кормила его, но не платила жалованья. Тетя лишь давала ему несколько франков на сигареты и вела себя так, будто оказывает ему большую услугу, разрешая работать на себя.

Вскоре он ушел от нее, сказав, что сможет где угодно заработать себе на жизнь. И правда, Мейлех все схватывал на лету и быстро становился хорошим мастером во всем, за что бы он ни брался. У него был хороший характер и добрая нешоме.

Брат решил вернуться к своему старому занятию и вырезать кожаный верх для обуви. Он случайно встретил кого‐то из тех, с кем был знаком еще в Польше, и стал работать вместе с ним в Париже.

Еврейская организация в Штутгарте готовила нас к подаче заявлений на получение статуса беженца для эмиграции в Соединенные Штаты. Нас учили просто и прямо рассказывать о себе, не хитрить и сообщать только те факты, которые возможно проверить. Мы записались на эту программу вдвоем с Мойше. Нас спрашивали, как мы пережили войну. Их интересовали даты и все мельчайшие подробности о семье и ее довоенной жизни. А также то, почему мы хотим уехать в Америку. Мы отвечали, что выросли в религиозной среде и верили в Бога, что отец был часовщиком и обучил нас своему ремеслу. Мы рассказали, как работали часовщиками в лагерях и могли бы заработать себе на жизнь в Америке, а хотим туда перебраться потому, что это хорошая, свободная страна.

Мы прошли тест на интеллект и несколько раз побывали на собеседованиях в течение нескольких месяцев. Трижды или четырежды нас осматривал врач. Принимающая сторона изучала все очень внимательно: им нужно было знать, не страдаем ли мы тем или иным заболеванием. Они не хотели пускать к себе больных. Но мы были молодыми, здоровыми и сильными. Пока мы ждали исхода дела, многим отказали. В итоге меня вызвали в американское консульство и объявили, что наша заявка одобрена.

Мы колебались, поехать ли в Соединенные Штаты или все‐таки в Израиль. Эмиграция в Америку была возможностью, которая выпадает лишь раз в жизни. Я рассудил, что в Израиль смогу отправиться когда угодно, а в Америке, может, мне улыбнется удача. В конце концов, что я теряю?

Соединенные Штаты не разрешали иммигранту въезд, пока не найдется поручителя, согласного поддерживать его финансово, если он не сможешь заработать на жизнь. Американцы не хотели, чтобы беженцы жили в голдене медина (золотая страна) на государственное пособие. Еврейское сообщество во всех американских городах организовало добровольную помощь прибывающим сородичам. Как говорится: «Один еврей – поручитель для другого»[108]. Консульство указало, что наш поручитель живет в Сент-Луисе, штат Миссури, и нас отправят именно туда.

Я почти ничего не знал об американских городах и никогда не слышал о Сент-Луисе. И решил спросить у одного солдата, с которым торговал сигаретами, что это за место. «Боже, сочувствую тебе, – покачал головой тот. – СентЛуис – ничтожный городишко, окруженный болотами». Я помрачнел и решил, что там не останусь. Если мне не понравится в этом месте, отправлюсь, куда пожелаю. Но когда я спросил другого солдата, он сказал мне, что Сент-Луис – крупный мегаполис. Чтобы убедить меня в этом, он принес карту, где точками были обозначены маленькие города, а кружками – большие.

Процесс оформления документов занял около полугода. Я отбыл в Америку в марте 1949 года. Нас везли бесплатно на военном корабле вместе с еще примерно полусотней переселенцев из разных стран. Восемь из пятидесяти были евреями.

Решение принять еврейских беженцев в США принял президент Гарри Трумэн. Когда наш корабль прибыл в порт Нью-Орлеана и служащие иммиграционного ведомства спросили, как нас зовут, Мойше выбрал имя Моррис. Я взял имя Гарри в честь Трумэна.

Проездной документ, позволивший Гарри Ленге попасть на военный корабль, доставивший его из Европы в США[109]

Семейный архив Ленга

Телеграмма: братья Ленга в поезде в Сент-Луис[110]

Семейный архив Ленга

В 1948–1949 годах каждый из братьев Ленга пошел своим собственным путем. Они женились, завели детей и зажили тихой, ничем не примечательной жизнью в приютивших их странах.

Айзек в первые годы в Израиле работал грузчиком в порту Хайфы, а позже стал рабочим металлургического предприятия.

Рива работала на дому портнихой. Они вырастили трех детей – Розу, Мони (родившегося в поезде по дороге из России) и Михаэля.

Марсель (Мейлех) открыл в Париже небольшую фабрику по производству кожаного верха для обуви. В 1969 году он крупно выиграл на скачках и вложил эти деньги в магазин одежды, которым успешно управлял вместе со своей женой Виолеттой. У них родились две дочери – Моника и Патрисия.

Моррис (Мойше) женился на Энн, в детстве выжившей в Шоа. Она тоже эмигрировала в Сент-Луис. У них две дочери – Марджи и Бобби. Моррис работал частным часовщиком и со временем открыл свой ювелирный магазин. Энн была начальницей отдела в крупном магазине в Сент-Луисе.

Я знал ее как тетю, которая любила ухватить меня за щеку своими изящными пальцами, но ее «нежная» хватка была столь сильной, что у меня выступали слезы. Однако я никогда не сомневался в ее любви ко мне. До сих пор ни один Пейсах не проходит у меня без светлых воспоминаний о ее насмешливой улыбке и супе с клецками из мацы.

Когда‐то, в страшном 1943‐м, эта двенадцатилетняя девочка вместе с матерью и восьмилетним братишкой Генри попала в Аушвиц. Она не понимала, как им удалось пройти первый отбор. Как и было принято по жестокому распорядку лагеря, их разделили и отправили в разные бараки и на разные места работы. Через несколько месяцев эсэсовец избил ее до потери сознания за то, что девочка встала при построении на кирпич, стараясь казаться выше и взрослей, чем на самом деле. Она очнулась в «госпитале» и смогла пристроиться на работу – таскать с кухни большой котел с супом для детей, содержавшихся в качестве «пациентов». В «лазарете» она нашла брата Генри, который подвергался медицинским экспериментам доктора Менгеле и его подручных. Не в ее силах было остановить эту пытку, но она хотя бы поддерживала контакт с братом и подкармливала его тем, что удавалось украсть на кухне.

В ноябре 1944 года, когда «госпиталь» эвакуировали, Энн и Генри бежали в другой лагерь аушвицкого комплекса – Буну. Они прятались в пустом бараке, и там их обнаружил еврей – член зондеркоманды. Он не мог поверить своим глазам, когда увидел живых детей в лагере, и укрыл их в подвале за штабелем из блоков твердого топлива. Спаситель подкармливал их из своего более сытного, чем у других заключенных, пайка, пока лагерь не был освобожден Советской армией 27 января 1945 года.

Их мать тоже пережила войну, и они втроем воссоединились в своем родном городе Радоме в Польше. Им угрожали расправой, если они там останутся, и семья перебралась в Штутгарт, а в 1949 году эмигрировала в Америку. Энн и ее родные поселились в Сент-Луисе, а через две недели после приезда она встретила Морриса. Когда в 1950‐м они поженились, девушке было девятнадцать. Так совпало, что член зондеркоманды, прятавший их с братом, тоже эмигрировал в США и оказался в Сент-Луисе. Он был членом общества переживших Шоа и не хотел, чтобы о его работе в зондеркоманде стало известно. Энн сохраняла в тайне его секрет и не рассказывала о нем и его поступках[111].

Когда я подрос, то по номеру на руке Энн понял, что она была в Аушвице, но до ее кончины почти ничего не знал о ее истории.

Мой отец Гарри (Хиль) много лет работал часовщиком в ювелирном магазине, где встретил мою маму Дороти. Она была родом из Сент-Луиса и жила по соседству. Мои родители поженились и дали жизнь троим сыновьям – Майклу, Марку и Скотту (мне).

В 1960‐м, за пару месяцев до моего рождения, мама и папа открыли собственный ювелирный магазин, называвшийся Friendly Jewelers. Отец был часовщиком, а мама – продавщицей.

Открытие магазина «Friendly Jewelers Grand»[112]

Семейный архив Ленга

После того как братья Ленга расстались в Штутгарте, их первое и единственное свидание произошло в Сент-Луисе на свадьбе моей кузины Марджи (дочери Морриса и Энн) в августе 1975 года. Все были просто потрясены, когда буквально через две недели после этого Марсель (Мейлех) умер от обширного инфаркта.

Насколько я помню, отец утверждал, что нечто подобное Шоа может случиться в Америке или еще где‐нибудь. Он постоянно рассказывал свою историю и убеждал нас передавать ее нашим детям, чтобы они могли заметить тревожные сигналы и осознать опасность тирании и растущего антисемитизма. В детстве и в подростковом возрасте мы с братьями противились мощному напору его старорежимного мышления, хотя оно и стало неотъемлемой частью нашего бытия. Оно казалось застойным, пессимистическим и временами смешным, противоречащим самим основам нашего американского самосознания. Мы выхватывали из жизненного контекста отдельные тезисы отцовского мировоззрения и высмеивали их. Папа никогда не отступался от своего мнения, а к нашей бесцеремонности относился со смирением разочарованного человека, но не без некоторого юмора. Только теперь я понимаю, как ему было одиноко: он воспитывал нас в так и не ставшем ему родным мире, где его никто не понимал. И это притом что главными свойствами его натуры были адаптивность и оптимизм.

В конце 1960‐х и в 70‐е на Норт‐14 стрит, где располагался магазин Friendly Jewelers, стало небезопасно. Но отец терпел и никуда не переезжал. В последние три года существования магазина он пережил четыре вооруженных ограбления. Папа описывал мне одно из них так:

«Вошли двое и, прежде чем сказать что‐нибудь, всадили пулю в потолок. Твоя мать начала кричать. Они хотели убить ее. Я заорал: «Замолчи! Не кричи! Не кричи!» Она послушалась меня, и они отстали. Грабители положили нас лицом вниз на ступени, ведшие в заднюю комнату за торговым залом. Они

сказали, что, если мы поднимем головы, нас прикончат. Я очень тихо сказал твоей матери: “Ш-ш-ш, если можно выжить, нужно выжить. Давай не делать глупостей. Лежи и не двигайся”. Мне казалось, что нас вполне могут убить. Они обчистили меня до нитки.

Это было прямо перед Рождеством. Полицейские находились через дорогу, но это нам никак не помогло».

Позже отец завел собаку – белую немецкую овчарку. Он считал, что преступники не решатся на ограбление, если в магазине будет пес. Однажды летом я приехал к родителям и как‐то днем отлучился в центр города, чтобы кое-что купить. Вернувшись через несколько часов, я обнаружил, что их снова ограбили. В магазин вошли двое, ткнули пистолетом в лицо отцу и забрали все деньги из кассы. Рассказывая мне об этом, папа смеялся: «Собака все это время проспала на ступенях крыльца».

Выслушав эту историю, я запер дверь, вывесил на нее табличку «закрыто» и сказал родителям, что с магазином покончено: мы больше никогда не откроемся для покупателей. Все это случилось за несколько дней до того, как я должен был уехать в Беркли (Калифорния), чтобы пройти финальный двухгодичный курс университета. Я жестко надавил на маму и папу, и мы за два дня упаковали весь товар и отправили его на склад. Вот так мы поступили. В конце концов, это решение все же принял отец. Оно далось ему с трудом, но он знал, так будет правильно.

Папа сказал: «Если бы я остался, было бы еще одно ограбление, и еще одно, и еще. Рано или поздно меня бы убили. А я хочу пожить еще немного. Денег у меня достаточно, и мне ни к чему все эти волнения, тревоги и страхи».

В 80‐е и в начале 90‐х, уже на пенсии, отец давал интервью и рассказывал в школах Сент-Луиса и окрестностей о том, что он пережил в годы Шоа. В одной газете написали: «Перед тем, как начать свое повествование на пятничном собрании в старшей школе Мелвилла, Гарри Ленга поблагодарил собравшихся за то, что дали ему возможность выступить. Но когда он закончил, сами ученики, некоторые со слезами на глазах, устроили Ленге овацию. Они столпились вокруг него, пожимали ему руку, обнимали и целовали»[113]. В эти годы я был далеко, а когда приезжал домой на Пейсах и на лето, отец рассказывал мне о своих встречах со школьниками, но никогда не показывал газетных статей или телевизионных интервью.

Бóльшую часть времени между двадцатью и тридцатью годами я провел в университете, а также много путешествовал по Северной Америке и Азии. Я бродил по самым глухим местам, ездил в одиночку автостопом, побуждаемый желанием сбежать от цивилизации и вкусить настоящей свободы, которая вообще‐то мне, американцу, была дана от рождения. На фотографиях я, счастливый, балансирую на вершине горы, неловко пытаюсь сидеть, скрестив ноги, в буддистском монастыре и смеюсь вместе с друзьями в Диснейленде. Но объектив фотоаппарата не мог уловить той легкой тени раздумий о Шоа, которая постоянно жила во мне. Я не обращал внимание на это чувство, не осознавал его, но именно оно гнало меня в путь, сопровождало в дороге и поджидало в конечном пункте.

Затем я начал карьеру корпоративного юриста и – так совпало – предпринял долгие и сложные исследования своих еврейских корней, что породило во мне желание подробнее расспросить отца. Я взял недельный отпуск, он приехал в Сан-Франциско и в моей квартире наговорил более тридцати часов.

Через пару лет отец заболел. Я женился и завел детей. Когда у папы пришлось отобрать ключи от автомобиля, а мама не могла больше обслуживать их двоих, оставаясь в пригороде Сент-Луиса, я перевез родителей в Израиль, где обитал тогда со своей семьей.

У отца началась деменция: мир воспоминаний растаял в его меланхолическом взгляде. Когда отец перестал говорить, я проигрывал ему пленки с его интервью. Иногда он бросал взгляд на свою сиделку и показывал пальцем на магнитофон, как будто говоря: «Вот кто я такой, вот каким я был». Он ушел из жизни в 2000 году и похоронен неподалеку от моего дома.

Компоновка и редактирование отцовских интервью для этой книги через пятнадцать лет после того, как они были записаны, стали для меня путешествием в самые глубины моих взаимоотношений с Шоа, переплетенных с нашими взаимоотношениями с отцом. Ежедневное погружение в детали и нюансы истории папы принесло мне внезапное осознание близости к нему, которое наступило только после того, как его не стало. Я глубоко признателен отцу за предоставленное мне право поделиться со своей семьей и широкой публикой этими воспоминаниями.

Пусть память о нем будет благословением для всех нас.

Рассказы о религиозной строгости и твердой вере моего деда Михоэла прекрасно знакомы мне с детства, которое я провел в Сент-Луисе, штат Миссури, в 60‐е и 70‐е годы. Эти рассказы определили то, как я представлял себе Кожниц и хасидскую еврейскую жизнь, окружавшую моего отца в его детстве и ранней юности. Уже будучи взрослым и интервьюируя отца для этой книги, я с удивлением узнал, какие возможности открывались перед дедушкой Михоэлом в двадцать два года. Тогда, в 1908 году, он уже работал часовщиком и жил в Варшаве. У него были дяди в Соединенных Штатах. Его брат Пинхас переехал в Париж, а другой брат, Мейир, – в польский город Могельнице. Однако дед решил отправиться в Кожниц, чтобы быть ближе к Кожницкому ребе того поколения, и, оставшись там, испытал немало невзгод. Почему? Этот вопрос так и оставался без ответа, даже после того, как я записал воспоминания папы.

Он никогда не излагал историю и учение хасидского движения, не объяснял, что хасидская мудрость (хасидус) значила в жизни деда Михоэла, которого я никогда не видел. Мудрость и фольклор кожницкого хасидизма жили у отца в подсознании. Это была часть не передаваемой словами сущности его бытия, никак не связанная с его нерелигиозной жизнью в Америке. Она законсервировалась в нем, и он о ней никогда не говорил. Можно было заметить, как внезапно вспыхивала некая искра, когда отец и его брат Моррис (Мойше) проводили пасхальный седер в духе старой традиции. Однажды папа сказал мне, что еврейская идентичность так глубоко укоренилась в нем, что он думал, будто она сама собой передастся его детям. Он был удивлен, как мало мы ее восприняли.

С помощью сторонних источников (и с некоторым трепетом – из-за недостатка образования) я делаю попытку приоткрыть для читателя небольшое окно в ускользающий мир хасидской жизни, которой жил мой дедушка Михоэл. Этот мир служил религиозной и духовной основой его личности.

Кожниц был маленьким городком, окруженным лесами и хуторами, здесь отсутствовала всякая промышленность, кроме кожевенно-обувной. Он был знаменит среди хасидов, поскольку тут жил некогда святой ребе Исроэл Хопштейн (1737–1814), известный как Кожницкий Магид, и непрерывная линия его потомков поколениями служила в городе. Они именовались кожницкими ребе.

Кожницкий Магид был одним из «патриархов» – тех, кто в ходе хасидской революции распространял учение по Польше. Он был учеником ребе Элимелеха Лиженского и Межерицкого Магида, первого ученика Баала Шем Това, основателя хасидизма. Предание гласит, что ребе Элимелех Лиженский завещал свои сверхъестественные способности Люблинскому провидцу, а свое сердце – Кожницкому Магиду[114].

Многие опасались хасидского движения, считали его явной и непосредственной угрозой религии и полагали, что оно представляет собой погружение в мистическое, мессианское учение Шабтая Цви (1626–1676), внесшего разлад в еврейский мир в семнадцатом столетии. Цви был харизматическим и порою непоследовательным мистиком, которого в 1665 году провозгласил Машиахом (мессией) его последователь, Натан из Газы[115]. Вместе они превратили волну интереса к Лурианской каббале[116] в международное движение верующих, охватившее – в диаспоре – подавляющее большинство авторитетных раввинов и еврейские массы[117].

Отступничество Шабтая Цви и его переход в ислам в 1666 году под угрозой смерти со стороны турецкого султана «угрожало разрушить самые основы еврейской веры»[118] и погрузило еврейский мир в глубокое уныние.

Раввинский истеблишмент ответил наложением строгих ограничений на изучение каббалы обычными евреями. Образование в йешивах было основано на рационалистическом подходе к Талмуду и другим еврейским текстам. Каббалистические штудии стали уделом немногих высокообразованных ученых и избранных их учеников[119]. Раввин Арье Каплан так описывает влияние этого ограничения: «Для обычного человека, не бывшего ни раввином, ни йешиботником, это было время величайшего духовного сиротства. Ему говорили, что единственный путь, по которому он может приблизиться к Богу, это строжайшее соблюдение закона, но познание сущности Бога оставалась для него табуированным. Чувствами обычного человека практически полностью пренебрегали, так что он испытывал подлинный духовный голод. Все, что ему предлагалось, – сухой, формальный ритуал, лишенный тепла и воодушевления»[120].

Хасидское движение, от Баала Шем Това до наших дней, резко отвергает саббатианские учения, но стремится смягчить раввинское неприятие Шабтая Цви, зашедшее слишком далеко. Многие евреи в городах и местечках Польши и русской черты оседлости стремились к более искренней и одухотворенной еврейской жизни. Хасиды явились, чтобы раздуть эту искру. Многие известные раввины, получившие название миснагдим (буквально «отвергающие»), пытались остановить хасидскую волну боговдохновенного энтузиазма, поднявшуюся в этих влачивших жалкое существование общинах, и не добились успеха. Марцин Водзинский, профессор Варшавского университета, изучающий историю евреев, указывает: «К середине XIX века [хасидизм] стал самой влиятельной религиозной, культурной и социальной силой среди восточноевропейских евреев»[121].

Хасидские учителя «подчеркивали, что создание Богом мира – акт альтруизма благой воли, а человек призван к достижению радости, а не к получению наказания. Сам Бог – источник всякого удовольствия, и таким образом наивысшая радость – это двекут (слияние) с Ним. Зачем грешить, если такое поведение отдаляет тебя от Бога? И зачем говорить о Геенне (еврейский концепт ада), когда потеря близости со Всевышним и так сама по себе куда более серьезное наказание»[122].

Ни одна из этих идей не была новой для иудаизма. Скорее хасиды делали принципиальный упор на то, чтобы укрепить дух обычного человека. Их учения были «сформулированы так, чтобы ободрить самых ничтожных и подарить им надежду»[123].

Хасидские учителя были необыкновенными личностями, боровшимися за чистоту побуждений своим учением и своими поступками, они несли мудрость в массы, рассказывая притчи и поучительные истории. Вокруг каждого из них складывался тесный кружок одаренных учеников, а также местная община, состоявшая из торговцев, ремесленников и водоносов, которые, конечно же, не были высокими интеллектуалами и знатоками Торы. Все они, большие и малые, ждали от ребе, чтобы тот пробудил их духовный потенциал, руководил ими и беседовал с Небесами от их лица. На Рош а-Шана и другие праздники хасиды из дальних городов предпринимали паломничества, чтобы увидеть своего ребе.

Кожницкий Магид болел всю жизнь, и в последние годы он так ослабел телом, что «проводил бóльшую часть времени в постели, завернутый в тяжелые одеяла. Пятнадцать лет в синагогу его носили. Но как только он начинал молиться, происходило преображение: он вновь обретал силу, и пел, и танцевал с пламенным воодушевлением»[124]. Он был выдающимся духовным лидером, ученым – знатоком Торы[125] и эзотерических традиций каббалы, а также чудотворцем, наделенным даром благословения[126]. Кроме того, он был музыкантом и в молодости играл на скрипке на свадьбах. Кожницкий Магид сочинял нигуны (мелодии, которые часто поются без слов и иногда включаются в литургию) и в своей общине придавал огромное значение музыке и песне как особенным аспектам слияния с Богом[127].

Со всей Европы евреи стекались на двор Кожницкого Магида за советом и благословением, в том числе и с практическими целями, например, чтобы он помог избавиться от бесплодия.

Неевреи из «среды польской аристократии также передавали друг другу истории о чудесах Кожницкого Магида. <…> Знать уважительно склоняла головы перед Магидом и просила у него благословения и совета. <…> Например, военный министр Йозеф Понятовский уважал Магида, и благодаря этому удалось отменить много указов, ущемлявших еврейское население»[128]. Легенда гласит, что, готовясь в вторжению в Россию, сам французский император Наполеон посетил Магида в Кожнице[129].

А вот история рождения Кожницкого Магида.

История о Шабтае-переплетчике, несомненно, была известна моему дедушке Михоэлу и всей общине кожниц-ких хасидов. Она передает неповторимый дух их учений и позволяет понять, почему дед именно так реагировал на житейские трудности (особенно тот факт, что он не желал принимать благотворительность и ставил на огонь горшки с простой водой, чтобы соседи думали, будто семья готовит субботнюю трапезу).

Можно также представить себе, что мой отец, будучи подростком и стремясь найти свой собственный путь в жизни в 1930‐е годы, бунтовал против этих хасидских идей. Как с помощью этих воззрений можно было объяснить постоянное бедственное положение семьи и угнетенное состояние духа моего дедушки? Как они помогали ему и всей еврейской общине адаптироваться к серьезным изменениям, происходившим в мире? Об этом можно только гадать.

Моя мать, Малке-Рейле, умершая в родах в 1924 году, происходила из семьи Вильденбергов, хорошо известной хасидской фамилии в Кожнице. Сохранилось семейное предание, передававшееся из поколения в поколение, что ее прапрадедушка, Лейзер Йицхак Вильденберг, чуть не стал вторым ребе герерских хасидов. В ранние годы он был тальмидом (учеником) Кожницкого Магида, когда тот был уже пожилым человеком. Магид предсказал, что мальчик вырастет великим знатоком Торы и хасидским учителем, и, разумеется, это предсказание сбылось. Когда Лейзер Йицхак умер, его похоронили рядом с могилой Магида в Кожнице.

Первый герерский ребе, известный как Хидушей Харим, вырос в доме Кожницкого Магида и тоже был его тальмидом. Когда Хидушей Харим состарился и пришло время умирать, он велел своему внуку запрячь лошадь в коляску, отправиться в Кожниц, найти Лейзера Йицхака Вильденберга и объявить его вторым герерским ребе. Гур, город, в котором зародился и развивался герерский хасидизм, находился примерно в пятидесяти километрах от Кожница. Внук приехал туда вечером, остановил на улице трех разных людей и спросил каждого из них, где живет реб Лейзер Йицхак. Все трое ответили, что не знают такого. Тогда внук велел кучеру поворачивать назад и возвращаться в Гур: если, дескать, в их городе обитает столь великий цадик (праведный, святой человек), а местные евреи даже не знают, кто он и где живет, они не заслуживают, чтобы он был у них главным ребе. Через несколько лет этот внук стал вторым герерским ребе, самым известным из всех, и великим цадиком. Он был известен под именем Сфас Эмес.

Эту историю рассказывал мне мой отец, Михоэл Ленга. Я не знаю, так ли оно все было на самом деле. Мои дяди, братья матери, были герерскими хасидами, и, когда они перед войной приехали в Гур, их посадили в тиш (застольное собрание) рядом с третьим герерским ребе. Это был сын Сфас Эмеса. Такая честь была оказана моим родственникам, потому что они были киндескиндер (потомками) реба Лейзера Йицхака Вильденберга. В те дни сидеть рядом с герерским ребе было большой честью. Из всех хасидских ребе в Польше у него было больше всего последователей. Каждую пятницу по вечерам на его тиш стекались тысячи людей. Паломников было столько, что многие из собравшихся хасидов даже не могли его увидеть[132].

В начале ХХ века кожницким ребе был Рахмиэл Мойше Хопштейн, праправнук Кожницкого Магида. Мой отец в раннем детстве видел его. У ребе Рахмиэла Мойше было три сына – реб Аарон (Ареле), реб Элимелех (Мейлех) и реб Йисроэл Элиэзер. Когда в 1909 году Рахмиэл умер, кожницким ребе стал его старший сын, Ареле. Он был женат, но его супруга почти сразу ушла от него, а во второй раз он не вступил в брак[133].

Между ним и средним братом, реб Мейлехом, начались острые споры. Некоторые из хасидов, в том числе мой отец, полагали, что реб Мейлех должен был стать ребе. Они считали, что реб Ареле слишком странно себя ведет и, может быть, немного мешуга (сумасшедший)[134].

Реб Мейлех был солидным человеком, женатым, имевшим двух дочерей и сына. Мой отец был его близким другом. Сторонники реба Ареле утверждали, что тот – святой мистик и обыкновенные люди, как мой отец, не могли достичь того уровня, чтобы понимать его.

В конце концов среди кожницких хасидов было проведено голосование, и реб Ареле победил[135], но затем был созван бейс-дин (еврейский религиозный суд), специально чтобы заслушать мнение врача. Члены суда решили, что реб Ареле неспособен быть ребе из-за душевного расстройства.

В те времена польские власти[136] также должны были утвердить назначение ребе. Обычно это была бюрократическая формальность, но поскольку местные евреи не могли прийти к общему мнению, а бейс-дин решил, что реб Ареле страдает душевной болезнью, поляки решили, что его должны обследовать их доктора. Те подтвердили решение бейс-дина, и Ареле отстранили от должности[137].

Реб Мейлех стал кожницким ребе. И мой отец входил в ближний круг его хасидов.

Перед Первой мировой войной самый младший из братьев, реб Йисроэл Элиэзер, собрал группу, называвшуюся «Хеврас аводас Йисроэл»[138], чтобы купить землю в Эрец-Йисроэл[139]. В 1924 году он переселился туда вместе с некоторыми членами этой общины. Они основали коллективную ферму под названием «Кфар хасидим». Это было примерно в то время, когда моя мать умерла в родах. Мой отец Михоэл купил участок земли в Эрец-Йисроэл вместе с этой группой «Хеврас аводас Йисроэл» перед Первой мировой войной. Когда в 1930‐е годы началась экономическая депрессия, он прекратил выплаты. Когда разразилась Вторая мировая война, все пропало.

Без преувеличения можно утверждать, что евреи и поляки в довоенном Кожнице фактически представляли собой две разные цивилизации[140]. Они пересекались только там, где вынуждены были вступать в экономическое взаимодействие. С запада Польша граничила с нацистской Германией с ее расово обоснованной непримиримой ненавистью к евреям, а с востока – со сталинистской Россией, где любое религиозное движение государство считало преступным. Из-за этого культурная и религиозная жизнь примерно трех миллионов проживавших в СССР евреев[141] была разрушена.

Евреи в Кожнице делились на политические партии по идеологии, также существовали разные группы среди сионистов и религиозных людей. Среди них были фолькиссен (евреи-ассимилянты), коммунисты (запрещенная в Польше партия) и бундовцы (еврейские социал-демократы). Эти группы были нерелигиозными. Они противостояли сионизму и взирали на хасидизм сверху вниз как на реликт менталитета гетто, сохранившийся с тех времен, когда евреи Европы еще не получили гражданских прав. В их глазах простые иудеи блуждали в потемках, руководимые суеверным, мистическим обожанием, которое они испытывали к своим ребе, раздававшим квители (амулеты) для исцеления больных и отворения лона бесплодных женщин.

Существовало множество разных групп хасидов: кожницкие хасиды, герерские хасиды, мезричские хасиды и еще много других. У нас также было некоторое количество миснагдим, расходившихся с хасидами по религиозным вопросам. Все эти группы верующих противостояли сионизму.

Наконец, были генеральные сионисты, последователи Теодора Герцля, сионисты-ревизионисты, единомышленники Зеева Жаботинского, и мизрахи – религиозные сионисты. Их организации (и в особенности молодежные группы) объединяли людей разных политических и религиозных убеждений.

Мы спорили друг с другом и в то же время жили вместе как община.

В школе и в молодежных организациях я знал мальчиков из других групп, а также слышал о них от отца. Тот был хорошо информирован, поскольку читал газету на идише и был членом геминдера. Мой отец умел общаться с разными людьми, но официально он не был сионистом и не принадлежал к какой‐либо политической организации. Он был кожницким хасидом, а те не любили сионистское движение. Но как частный человек он сочувствовал сионистам, как и многие другие. Он регулярно жертвовал деньги в «Керен каемет», еврейский национальный фонд[142], и очень интересовался переселением в Эрец-Йисроэл.

Когда я учился в школе и ходил в хедер, мои братья, Айзек и Мейлех, и моя сестра Хана вступили в «Бетар»[143]– молодежную секцию движения сионистов-ревизионистов, основанного Жаботинским. Он полагал, что евреи для создания независимого государства в Эрец-Йисроэл не могут полагаться только на дипломатию. Потребуется применение вооруженной силы, и мы готовились к этому. В «Бетаре» учили военному делу: собирать винтовку, стрелять, как солдаты[144]. В Польше того времени это не запрещалось.

Мой брат Айзек был в «Бетаре» махером. Он даже, готовясь к жизни в Эрец-Йисроэл, ездил на сионистскую коллективную ферму в другом городе, чтобы научиться крестьянскому труду.

Я вступил в «Ноар а-Циони», молодежную секцию организации генеральных сионистов, созданной Теодором Герцлем. Они считали, что дипломатия – единственный путь проникновения в Израиль и не стоит пытаться применять силу.

Сержант армии США Роберт Перзингер

Австрия, 1945 г.

Боб Перзингер был сержантом американской армии и командиром экипажа танка «The Lucky Lady» – одной из двух боевых машин, участвовавших в освобождении Эбензее.

Перзингер служил в 3‐й моторизованной кавалерийской группе в составе 3‐й армии Паттона и участвовал во многих сражениях, включая Битву за Выступ[145]. Приведенное ниже свидетельство содержалось в произнесенной им 6 мая 2005 года речи – ветеран выступил на месте концентрационного лагеря Эбензее на церемонии, посвященной 50‐летию его освобождения[146].

«Наш танковый взвод прибыл в [город] Эбензее в воскресенье, 6 мая 1945 года. Мы слышали, что там находится концлагерь. <…> Командир взвода лейтенант Гарбовит приказал мне и экипажу моего танка, а также сержанту Дику Поманте с его танковым экипажем приблизиться к воротам. Выехав на гравийную дорогу, которая вела в лагерь, мы увидели толпы людей, стоявших по щиколотку в грязи за оградой из колючей проволоки. Они выглядели как призраки – в отвратительных полосатых робах, некоторые полуодетые, предельно исхудавшие и болезненно истощенные – кожа да кости, – очевидно, из-за недоедания. Мы остановились и осмотрелись, чтобы понять, что делать с толпой, окружившей наши машины.

Оба танковых экипажа не решались вступить в контакт с этими несчастными, изможденными страдальцами. Никогда раньше мы не видели людей, доведенных до такого ужасного состояния. Мы стали бросать им пайки и энергетические батончики, пока наши запасы не иссякли. Во всей этой неразберихе я зажег сигарету и услышал, как кто‐то сказал: «Давненько я не курил Lucky Strike». Я попросил этого человека забраться на танк и дал ему сигарету. Он говорил по-английски – я доложил об этом по радиосвязи лейтенанту, и тот приказал нам оставить его при себе, чтобы расспросить обо всех деталях.

Этот узник предложил нам осмотреть территорию лагеря. Поначалу мы отказались, поскольку считали, что увидели уже достаточно, и не хотели вылезать из танка, чтобы бродить по грязи вокруг лежавших повсюду мертвецов. Кроме того, запах, исходивший от трупов, был почти невыносимым. Но он убедил нас в том, что нам следует увидеть больше, чем можно разглядеть из танка. Нас провели в зону бараков, на кухню, где было пусто, и в крематорий, где тела были навалены штабелями, как поленья, одно на другом, по периметру почти всей внешней стены. Даже если вдруг до этого момента тебя еще не тошнило, тут тебя накрыло бы наверняка. А еще к горлу подкатывали слезы. В сражениях по всей Европе мы видели ужасные сцены, но то, что предстало перед нами здесь, было кульминацией всего того ужаса, что люди могут сделать с другими людьми, своими собратьями. Мы даже представить себе не могли, что такие страшные преступления возможны.

Мы вернулись в деревню Эбензее, в «Пост-отель», где остановилась наша танковая рота, и тут же стали обсуждать, как накормить всех или хотя бы часть узников, пока не подоспеют воинские части с продовольствием и медиками – несчастные отчаянно нуждались в профессиональной медицинской помощи.

Было решено обыскать все окрестности, найти продукты и сварить суп в больших котлах, которые были у них на кухне. Мы раздобыли картошку, капусту и другие овощи – в окрестностях их было вдоволь. Все пекарни должны были испечь и предоставить хлеб. Так, к примеру, сержант Поманте заявился к местному пекарю на танке и тот, испугавшись, отдал ему весь свой товар.

Наконец мы сварили суп, но вдруг поняли, что нужно контролировать раздачу. Было решено выстрелить поверх голов боевыми патронами из танков, если многие начнуть рваться вперед без очереди. Выстрелы действительно произвели впечатления и позволили навести хоть какой‐то порядок.

Началась раздача еды, некоторые моментально поглощали содержимое миски. Многие умерли после такой еды, их организм не смог переварить такой наваристый горячий суп.

Вскоре прибыли полевые госпитали вместе с другими хозяйственными частями и стали оказывать помощь заключенным и лечить. Мы оставались там еще две недели и помогали кормить узников, а потом получили приказ возвращаться в [Соединенные] Штаты и готовиться к вторжению в Японию в составе 3‐й армии генерала Паттона.

Михоэл, Мейлех и Ицеле Ленги, 1924. Семейный архив Ленга

Гирш Лейб, водонос в Кожнице, 1938.

United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено Сабиной и Самуэлем Гольдштейнами

Групповое фото, в том числе Мейлех Ленга и Айзек Ленга, Польша, 1933 г.

Memorial Book of Kozienice

Часовой механизм с драгоценными камнями.

Фото Анджея Токарского

Немцы издеваются над евреем, ок. 1939 г.

Фотоархив центра «Яд ва-Шем», Иерусалим. CAS-325667

Мойше Ленга (слева) и Михоэл Ленга с дочерью Ханой (внизу) в Кожнице, ок. 1940 г.

Фото Хаима Бергмана. Негатив в числе других найден в Кожнице в начале 2000-х гг. Фотографии были сделаны по приказу немецких военных властей. Фото каждого еврея, жившего в городе, должны были быть представлены в юденрат. Немецкие власти запрещали сниматься в традиционной еврейской одежде, поэтому на Михоэле Ленга нет ярмулке и лапсердака. Это единственная существующая фотография Ханы Ленга. То, что это она, подтверждено в 2019 г. Дэвидом Байером, выжившим бывшим обитателем Кожница, которому в этот момент было более 90 лет

Евреи в Кожнице без головных уборов, ок. 1940 г.

Мемориальный центр Холокоста «Бабий Яр»

Часовая лавка семьи Ленга, ок. 1940 г.

Мемориальный центр Холокоста «Бабий Яр»

Хиль Ленга и Хамейра Зальцберг, кожницкое гетто, лето 1941 г.

Семейный архив Ленга

Типичное рабочее место часовщика с набором инструментов.

Фото Нильса Фрейландта

Евреи на принудительных работах копают канал в деревне Вульке, 1942 г.

United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено Сабиной и Самуэлем Гольдштейнами

Спираль часов.

Фото Ричарда Келлера

Часовщик с надетой лупой, держащий часовую пружину.

Фото Джена Фокнера

Евреи из Подкарпатской Руси (Венгрия) проходят отбор на перроне в Аушвице-Биркенау, май 1944 г.

Фото Бернарда Вальтера/Эрнста Хоффмана. United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено мемориальным центром «Яд ва-Шем»

Гарри Ленга в 1993 г. показывает татуировку с номером A19367, который он получил по прибытии в Аушвиц-Биркенау в июле 1944 г.

Фото Скотта Ленги

Отвертка и пинцет часовщика, сделанные в Аушвице Хаимом Штатлером.

Фото Скотта Ленги

De Intérieur d’un Block (Интерьер барака в концлагере), Daniel Piquée-Audrain, проект «Never Again!», 22 рисунка ручкой, 1945–1947, Paris, copyright Amicale de Mauthausen

Travaux d’avancement (За работой), Daniel Piquée-Audrain, Never Again! 22 рисунка ручкой, 1945–1947, Paris, copyright Amicale de Mauthausen

Traveux Extérieurs En Hiver (В дороге зимой), Daniel Piquée-Audrain, проект «Never Again!», 22 рисунка ручкой, 1945–1947, Paris, copyright Amicale de Mauthausen

Монастырь Мельк.

Фото Bertl123. iStock

Концентрационный лагерь Мельк, 1948.

United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено Instytut Pamieci Narodowej

Скотт Ленга смотрит на город Мельк с террасы монастыря Мельк.

Фото Яэли Ленга

Travaux Dans Une Galerie (Работа в туннеле), Daniel Piquée-Audrain, проект «Never Again!», 22 рисунка ручкой, 1945–1947, Paris, copyright Amicale de Mauthausen

Концентрационный лагерь Эбензее, май 1945.

United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено Гизелой Вортман

Сержанты армии США Дик Поманте и Роберт Перзингер, Германия, 1945

Толпа выживших узников концентрационного лагеря Эбензее собралась на его главной площади на следующий день после освобождения, 7 мая 1945.

Фото Арнольда Э. Сэмюэлсона. United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено Арнольдом Э. Сэмюэлсоном

Выжившие узники концентрационного лагеря Эбензее без одежды.

Из документальных материалов, снятых военным фотографом 8 мая 1945. Фото Дж. Мэлана Хеслопа. United States Holocaust Memorial Museum, предоставлено U.S. National Archives and Records Administration, College Park

Идентификационная карточка ЮНРРА, подтверждающая, что Хиль Ленга содержался в концлагере Эбензее.

Архив семьи Ленга

Мойше, Мейлех и Хиль в Риме или Штутгарте, ок. 1945.

Архив семьи Ленга

Нашивка на форму солдат Палестинской еврейской бригады британской армии во время Второй мировой войны, 2020.

Фото Уима Лидса

Сертификат профессионального соответствия в часовом деле, выданный Хилю Ленге 26 мая 1948.

Архив семьи Ленга

Мойше, Хиль и Айзек в Штутгарте, ок. 1947.

Архив семьи Ленга

Айзек, Хиль и Мойше в автомобиле в Штутгарте, ок. 1947.

Архив семьи Ленга

Свадьба Гарри и Дороти Ленга, Сент-Луис, штат Миссури, 1950.

Фото Эдвина Х. Балка

Свадьба Морриса и Энн Ленга,

Сент-Луис, штат Миссури, 1951.

Дороти, Скотт, Майкл, Гарри и Марк Ленга на бармицве Майкла, Сент-Луис, штат Миссури, 1964.

Фото Эдвина Х. Балка

Марсель, Моник, Виолетт и Патрисия Ленга, Киберон, Франция, ок. 1966

Марджи, Мойше и Бобби Ленга, Сент-Луис, штат Миссури, 1966

Семья Ленга на свадьбе дочери Морриса и Энн, Марджи, вышедшей замуж за Майкла Кана, Сент-Луис, штат Миссури, 1975.

Фото Джоэла Мэриона

Четверо братьев Ленга собрались вместе на свадьбе дочери Морриса и Энн, Марджи, Сент-Луис, штат Миссури, 1975.

Слева направо: Моррис, Марсель, Гарри и Йицхак (Айзек).

Фото Джоэла Мэриона

Гарри Ленга, Сент-Луис, штат Миссури, ок. 1985.

Фото Дэвида М. Хеншеля

Гарри Ленга с сыном Скоттом в Сан-Франциско, штат Калифорния, 1993.

Фото Кэрри Ленга. Архив семьи Ленга

In memoriam. Могила Гарри Ленги, Раанана, Израиль.

Фото Скотта Ленги

Волянув – польский город. Также название нацистского лагеря принудительного труда, расположенного в этой части оккупированной немцами Польши.

«Горчицкий» – название польской компании, которой принадлежал трудовой лагерь около деревни Волька. После немецкого вторжения в Польшу он был превращен в принудительный трудовой лагерь, находившийся под контролем немецких военных властей, но непосредственно управлявшийся польскими сотрудниками компании «Горчицкий».

Кожниц – название польского города Козенице на идише.

Стараховице – польский город. Также название нацистского лагеря принудительного труда, расположенного в этой части оккупированной немцами Польши.

Цозмер – название польского города Сандомир на идише.

Шедлиц – название польского города Седльце на идише.

Шидловиц – название польского города Шидловец на идише.

Акцион: операция немецких военных или гестапо. При этом блокировался небольшой район в гетто, дом за домом обыскивались в поисках кофе, сахара, денег и прочего, запрещенного антиеврейскими законами (нем.).

Алеф-бейс (^*алеф-бейт): еврейский алфавит, азбука (иврит).

Альтер кокер (^*альтер какер): старый засранец (идиш).

Аппель: в немецких концентрационных лагерях и лагерях принудительного труда – процедура, в ходе которой узники выстраивались по стойке смирно для переклички. Она проходила утром, перед отправкой на работу, и вечером, по возвращении с нее. Часто во время аппеля происходили проверки или отбор заключенных для уничтожения (нем.).

Аппель-плац: открытое пространство в концентрационных лагерях и лагерях принудительного труда, где заключенные каждое утро строились для проверки (нем.).

Арон койдеш (^*арон кодеш): шкаф в синагоге, в котором хранятся свитки Торы (букв. «священный шкаф») (иврит).

Балейгерт: осажденный (идиш).

Бейс-дин (^*бейт-дин): еврейский религиозный суд. В еврейских общинах всегда существовал раввинский суд для разрешения разного рода споров между их членами. Например, развод не считался действительным без гета (свидетельства о разводе), выдаваемого бейс-дином (идиш).

Бейс-медриш (^*бейт-мидраш): зал для изучения еврейских текстов. Обычно это комната в йешиве или синагоге, в которой собрана библиотека священных книг. Писание часто читают вслух, иногда разбиваясь на пары, так что это не самое тихое место (иврит, идиш).

Блок: барак (нем.).

Блокэльтестер: в немецком концентрационном лагере или лагере принудительного труда – начальник из заключенных, остававшийся в бараке, когда остальные уходили на работу. Ему предписывалось охранять барак от воров, проводить уборку и выполнять административные функции (нем.).

Брис (^*брит-мила, брит): еврейский обряд обрезания, символизирующий присоединение мужчины к завету между Богом и Авраамом, который описан в книге Брейшит (Бытие). Согласно еврейскому закону, брис здоровому еврейскому мальчику делается на восьмой день (возраст Ицхака, когда он был обрезан). Если мальчик не очень здоров в столь нежном возрасте, брис откладывается и делается тогда, когда это позволит состояние здоровья ребенка (иврит).

Бройгес: плохие личные отношения, перерастающие в нежелание общаться, взаимные уколы и негодование (идиш).

Бабише: бабушка (идиш, уменьшительное).

Вассер трейгер: водонос (идиш).

Гемашмахер: ремесленник, раскраивающий кожу для изготовления верхней части обуви (идиш).

Геминдер: еврейский совет, выбираемый для ведения дел местной еврейской общины (идиш).

Голдене медина (букв. «золотая страна»): народное представление об Америке как о стране возможностей, свободы, правосудия. Она считалась безопасным местом, так как в ней не было еврейских погромов (идиш).

Гонеф (мн. ч. ганувим): вор (иврит, идиш).

Гойиш, гойише: нееврейский (иврит, идиш).

Грош: польская монета, 0,01 злотого.

Гройсе артик: выдающийся, высшего класса (идиш).

Дрейер: коварный интриган (букв. «манипулятор») (идиш).

Дрек: дерьмо (идиш).

Дриммел: сон (идиш).

Дрошке: конный экипаж, пролетка (польск.).

Эрец-Йисроэл (^*Эрец-Исраэль): страна Израиля. Это территория, где в библейские времена жил и создал государство ам Исраэль (народ Израиля). Государство существовало в период Первого Храма, построенного царем Соломоном и впоследствии разрушенного вавилонскими войсками, а затем при еврейских царях из династии Хасмонеев во времена Второго Храма, разрушенного в 70 г.н. э. После подавления восстания Бар-Кохбы (ок. 132–136 гг.н. э.) римляне переселили бóльшую часть евреев из Эрец-Йисроэл в Syria Palaestina[148] (иврит).

Злотый: польская валюта; 1 злотый = 100 грошам.

Змирой: еврейские песни, исполняемые за столом после шаббатней или праздничной трапезы (иврит, идиш).

Йешуа: спаситель (иврит, идиш).

Йихус (^*ихес): хорошее происхождение, например от известных раввинов или других еврейских лидеров (иврит, идиш).

Капо: в концентрационном лагере – начальник из заключенных, надзиравший за рабочими бригадами узников и пользовавшийся привилегиями. Это слово возникло в среде заключенных (нем.).

Кацет или кацетник: сленговое обозначение узника концентрационного лагеря[149].

Киббиц: беседа (идиш).

Киддиш (^*киддуш, кидуш): традиционное благословение на вино, которое произносится вечером и утром в шаббос или праздник. Если вина нет, можно сделать киддиш на другие виды еды или напитков (иврит, идиш).

Кинстим: торг (идиш).

Кишкес: внутренности (идиш).

Клаппен херц: колотящееся сердце (идиш).

Койах или коах: сила (иврит, идиш).

Кугел (^*кугол): традиционная сладкая запеканка из лапши (идиш).

Лупа: увеличительное стекло, которое часовщик вставляет в глазницу.

Люфтваффе: немецкие военно-воздушные силы (нем.).

Магер: тощий, недоедающий, истощенный (нем.).

Мазл, мазаль: удача (иврит, идиш).

Мадрих: вожатый (иврит).

Мамзер (мамзеру[150]): шалун (букв. незаконнорожденный, согласно еврейскому закону). Часто используется применительно к бойкому маленькому ребенку (иврит, идиш).

Махер: важная шишка. Человек, доводящий дело до конца. Ганза махер – самая большая шишка (идиш).

Менш (мн. ч. меншен): порядочный, высоконравственный, честный человек, умеющий правильно вести себя в обществе (букв. «мужчина»). Родители стремятся к тому, чтобы их ребенок вел себя как менш (нем., идиш).

Мешуга: сумасшедший (прилагательное) (иврит, идиш).

Мецийе: удачная сделка (идиш).

Мидраш (^*медриш): старинные раввинистические притчи и рассказы, толкующие и иллюстрирующие идеи Торы. Говорят, что не верящий ни одному мидрашу – еретик, а верящий всем – глупец (иврит).

Микве (^*миква): бассейн для ритуальных омовений. Замужние женщины, соблюдающие еврейский закон, окунаются в микву каждый месяц после менструации и только после этого вновь могут иметь физическую близость с мужем. В некоторых общинах есть обычай омовений для мужчин, хотя еврейский закон этого не требует: общинники погружаются в микву для ритуального очищения перед шаббосом и еврейскими праздниками (иврит).

Минха и Маарив: послеполуденная и вечерняя еврейские молитвенные службы (иврит).

Миснагдим (^*митнагдим): ортодоксальные евреи, осуждавшие хасидское движение, считавшие, что оно представляет собой опасное погружение в мистические мессианские тенденции Шабтая Цви, окончившееся несчастьями в прошлом поколении (букв. «несогласные») (иврит, идиш).

Мошиах (^*машиах, букв. «помазанный»): еврейский мессия (иврит).

Музельман (букв. «мусульманин»): заключенный концентрационного лагеря с большими глазами и зубами, ввалившимися щеками. Он уже почти полностью лишился сил от голода и тяжелого труда, жизнь едва теплится в нем (жаргон немецких концентрационных лагерей).

Небех: возглас сожаления (в т. ч. «какая жалость!») (идиш).

Нешоме (^*нешама): душа (иврит).

Нигун (мн. ч. нигуним, также ^*ниггун, ниггуним): мелодия. Так называются хасидские песнопения, которые часто поются без слов и в которых находит свое медитативное выражение духовная тоска или радость. Каждый хасидский двор сочинял собственные нигуним, часто расходившиеся далеко за его пределы (иврит, идиш).

Ойшгешпилт: растраченный, отработанный, изношенный; обессилевший от голода и тяжелой работы (идиш).

Пейсах (^*Песах): восьмидневный праздник, отмечаемый в марте-апреле и напоминающий об освобождении двенадцати колен Израиля из египетского рабства. Начинается с традиционной трапезы, называемой «се-дер», во время которой рассказывается и обсуждается история освобождения. Пейсах начинается 15 нисана по еврейскому календарю, через тридцать дней после Пурима, за пятьдесят дней после Шавуота, за 163 дня до Рош а-Шана и 173 дня до Йом-Киппура (иврит, идиш).

Пейсы: локоны на висках. Хасиды и другие религиозные евреи часто отращивают их в соответствии с запретом Торы стричь волосы в этом месте. Мальчики часто закручивают пейсы вокруг ушей (иврит, идиш).

Перна: одеяло (польск.).

Пишн: мочиться (идиш).

Пурим: праздник в феврале-марте (14 адара по еврейскому календарю), отмечающий спасение евреев царицей Эстер от уничтожения Аманом, первым министром персидского царя Ахашвероша. Эта история изложена в Книге Эстер, которую читают в синагогах в Пурим. Во время праздника принято надевать маскарадные костюмы и напиваться допьяна – в этот день такое поведение считается мицвой (добрым деянием) (иврит, идиш).

Раус: (выходить) наружу (нем.). Идишский эквивалент – аройс.

Рахмунес: жалость в сочетании с заботой (иврит, идиш).

Реббе: раввин, учитель, а также лидер хасидской общины (идиш).

Рейхсдойче: немец, родившийся и выросший в Германии (нем.).

Рош а-Шана: еврейский Новый год (иврит).

Роше или раша: злой человек (иврит, идиш).

Сандек (^*сандак): взрослый мужчина, часто дедушка или другой близкий родственник, который во время бриса держит младенца на коленях, в то время как моэль делает обрезание. Ивритское слово «сандак» часто переводится на английский как godfather («крестный отец»), но его значение имеет специфические еврейские коннотации, теряющиеся при переводе (иврит, идиш).

Седер: праздничная трапеза в первый и второй вечер Пейсаха, во время которой в установленном порядке пересказывается освобождение Богом древних евреев (двенадцать племен, происходящих от сыновей Иакова) из египетского рабства – эта история описана в книге «Шмот»/«Исход» (иврит).

Сехель: здравый смысл (идиш).

Сиддур (^*сидур): еврейский молитвенник (иврит).

Суккес (^*Суккот): веселый семидневный праздник, приходящийся на сентябрь-октябрь и начинающийся на пятый день после торжественного праздника ЙомКиппур. Евреям предписано строить временные шалаши с соломенной крышей и проводить в них время, воздавая благодарности Всевышнему за осенний урожай и вспоминая пребывание сынов Израиля в Синайской пустыне после освобождения из египетского рабства (Ваикра 23:42). В христианской традиции он называется обычно Праздником кущей (иврит).

Тальмид: посвященный ученик; учащийся (иврит, идиш).

Талмуд: шестидесятитрехтомное, 6200‐страничное собрание учений, дискуссий и мнений множества раввинов по разнообразным темам, включая еврейский закон, этику, философию, обычаи, историю, фольклор и т. д. Оно состоит из Мишны, написанной на иврите, и Гемары (комментарий к Мишне), написанной на вавилонском арамейском языке. Талмуд складывался в течение четырех сотен лет до V в.н. э. (иврит).

Тиш: специфически хасидское собрание, во время которого ребе сидит за столом и благословляет членов общины, поет с ними нигуны, толкует Тору и разъясняет глубинный ее смысл при помощи притч и историй. Обычно хасидские ребе собирают тиш в пятницу вечером, после того, как члены общины завершили шаббатнюю трапезу у себя дома (идиш).

Тухес (^*тахат): зад, задница (иврит, идиш).

Тфилин: филактерии – небольшие коробочки, сделанные из твердой кожи, внутри которых содержатся тексты из Торы. Мужчины повязывают их на голову и руку кожаными ремешками во время утренней молитвы (иврит).

Урмахер: часовщик (нем.).

Фарбренте: твердолобые (антисемиты) (букв. «сгоревшие») (идиш).

Фарихт (правильно «феррюкт»): сумасшедший (нем.).

Фельдшер: в еврейских местечках так называли специалиста по народной медицине, не имевшего диплома врача, но обладавшего определенным опытом в лечении недугов. Фельдшеры обычно обслуживали население маленьких восточноевропейских городков, где не хватало или вообще не было настоящих докторов (идиш).

Ферфлюхте хунд: проклятая собака (нем.).

Фольксдойче: этнический немец, родившийся и выросший вне Германии (нем.).

Хасид: последователь хасидизма, основанного Исроэлом Баалом Шем Товом (иврит, идиш).

Хефкер: преступник (иврит, идиш).

Шаббос (^*шаббат): еврейская суббота, начинается в пятницу вечером на закате и заканчивается вечером в субботу через час после захода солнца. В Десяти заповедях евреям предписывается: «Помни день субботний, чтобы освятить его. <…> Ибо шесть дней творил Бог небо и землю, море и все, что в них, и почил в день седьмой…» (Шмот/Исход 20:8–11.). Евреи соблюдают шаббат, как предписывается в Торе (Дварим/Второзаконие 5:12), воздерживаясь от всякого рода созидательного труда (Мишна, «Шаббат» 7:2) (иврит).

Шахарис (^*шахарит): утренняя служба в синагоге (иврит).

Шалахмунес (^*шалахмонес), шалах манот: традиционные пуримские подарки – фрукты, орехи, выпечка и другие лакомства (иврит, идиш).

Шамес (^*шамаш): прислужник в синагоге (иврит, идиш).

Швуэс (^*Шавуот): праздник в мае или июне (6‐го сивана по еврейскому календарю), когда отмечается летний урожай, посвященный эпизоду из Торы, когда народ Израиля «увидел звуки» (Шмот/Исход 20:15) откровения Всевышнего у подножия горы Синай, а Моше поднялся на нее, чтобы получить Десять заповедей как вечный Завет между Богом и сыновьями Израиля. Шавуот приходится на пятидесятый день после первого дня Пейсаха. В христианской традиции известен как Пятидесятница (иврит).

Шеп нахес: получать радость и удовольствие (но не гордость) от удачи, счастья или успеха другого человека. Обычно это выражение используется, когда кто‐то радуется за своих детей, учеников или других людей из близкого окружения (идиш).

Шив’а: семидневный траур по еврейскому закону. Близкие родственники умершего сидят на низких стульях и не покидают жилища. Родственники, друзья и знакомые навещают находящихся в трауре и заботятся о них (иврит, идиш).

Шизель: миска (идиш).

Шматес (^*шмотес): обноски (идиш).

Шмир: протирание (идиш).

Шоа: Холокост (букв. «уничтожение»). Систематическое убийство, жертвами которого стали шесть миллионов евреев, и практически полное уничтожение еврейских общин в оккупированной Западной и Восточной Европе. Руководители нацистской Германии открыто объявляли, что стремятся стереть с лица земли еврейский народ, еврейскую религию и влияние евреев в мире (иврит).

Шойхет (^*шохет): резник, закалывающий животных предписанным еврейским законом способом (иврит, идиш).

Штик дрек: кусок дерьма (идиш).

Шул: синагога (идиш).

Цадик (мн. ч. цадиким): благочестивый, святой человек, строго выполняющий еврейский закон, следующий мудрости, смиряющий свое эго, подчиняя мысли, помыслы, слова и дела воле Бога, всем своим поведением проявляя такие божественные качества, как знание, понимание, справедливость, благодарность, а также любовь и доброту в отношениях с другими людьми (иврит).

Цдока (^*цдака): благотворительность, пожертвования (иврит).

Цурес (^*царот): неприятности, беды (иврит, идиш).

Хасидус (^*хасидут): хасидские учения и мудрость. Каждое направление хасидизма развивало свои собственные традиции хасидуса, и каждый ребе привносил свой индивидуальный вклад. Хасиды одного направления часто интересовались учениями других хасидских ребе и ответвлений. Это считалось достойным похвалы (иврит, идиш).

Хазан: ведущий службу в синагоге, кантор (иврит, идиш).

Хедер: начальная еврейская религиозная школа (букв. «комната») (иврит, идиш).

Хуцпа: решительная самоуверенность. В зависимости от контекста это слово может использоваться как в положительном («отвага»), так и в отрицательном («наглость») смысле (идиш).

Чолент (^*чолнт): тушеное блюдо, приготавливаемое перед шаббатом, оставляемое в тепле до утра и подаваемое на следующий день на обед. Существует много рецептов, но обычно он готовится из фасоли, перловки, картофеля и иногда мяса (идиш).

Эйделе: утонченный (идиш).

Юденрат: еврейский совет в каждом городе, большом или маленьком, в каждом местечке, назначенный и контролировавшийся немцами. Юденрат отвечал за обеспечение жизненных потребностей в гетто. Нацисты склоняли к сотрудничеству уважаемых в еврейской среде людей, чтобы те систематически проводили в жизнь немецкую политику.

ЮНРРА: Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (сокр от англ. United Nations Relief and Rehabilitation Administration), учрежденная для поддержки беженцев (англ.).

Ярмулке: круглая шапочка, которую носят религиозные евреи (идиш). Также известна как кипá (иврит).

Я рад принести мою искреннюю благодарность Вайде Принс, которую мы называли, и рабби Роберту Стернбергу, которые уговорили отца выступать перед школьными группами в Сент-Луисе и его окрестностях под эгидой проекта «Устная история» Сент-Луисского центра Холокоста. Они договаривались о его визитах в школы, привозили его на место и часто присоединялись к нему на сцене актового зала, чтобы принять участие в беседе с учащимися. Миссис Принс также с 1982 по 1986 год записала около десяти часов интервью с моим отцом. Эта инициатива была частью продуманной кампании «Это не повторится», ставшей ответом на случаи отрицания Холокоста, вести о которых все чаще появлялись в конце 1970‐х[151]. Благодарю вас за то, что вы наполнили жизнь моего отца в его преклонные годы новым содержанием, показали ему цель и смысл существования в тот период, когда его собственные дети уже выросли и не могли слушать его рассказы. Материалы, собранные Вайдой Принс, стали одним из первичных источников при написании этой книги и побудили меня самому записать серию подобных бесед.

Когда эта книга была почти готова, я, наконец, познакомился с рабби Стернбергом, и он дал мне консультации по языку идиш. Он с таким теплом и любовью говорил о моем отце!

Я очень благодарен покойной Дорис Клиппен, любимой и лучшей из тещ, сразу предложившей сделать транскрипты аудиозаписей. Взявшись за эту работу, она, по сути, запустила весь механизм этого проекта.

Спасибо моей жене Керри за сердечную поддержку всегда и во всем. На каждой стадии работы она прочитывала все черновики и давала подробные комментарии – с любовью (хотя иногда это бывает трудно). Керри, твоя помощь неоценима!

Мои дочери Талья, Орли и Яэль выросли, слушая рассказы деда. Когда каждой из них исполнялось пятнадцать, я предпринимал вместе с ней путешествие, связанное с корнями нашей семьи. Мы ездили в Польшу и Австрию, где отец и его братья томились в гетто и лагерях во время Второй мировой войны. В этих поездках я получил впечатления и знания, необходимые для создания книги. У каждой из девочек свое отношение к дедовскому наследию, но все они поддерживали меня и внесли ценный вклад в проект. Орли с огромным интересом относится к событиям Шоа вообще и к истории моего отца и его братьев в частности. Она справедливо считает эту книгу своим личным достижением: дочь побуждала меня начать и закончить ее. Если бы не ее страстная настойчивость, не знаю, завершил ли бы я этот труд.

Хочу выразить признательность Натану Марксу, Майклу Клеризо, Шароне Беркен и Мишель Орелл, помогавшим в работе над книгой на ранних этапах, читавших черновики главу за главой. Они не жалели сил и времени, помогая советом и внося редакторские правки, понимая всю ценность той истории, которую мы хотели передать.

Спасибо Стэну Хоффману, Итамару Кадошу, Сьюзен Хохштадт, Джиму Аппельбауму, Эбигейл Хирш, Шуки Шейнману, Стиву Тэмски, Джошу Тейтельбауму, Джошу Голдбергу, Нико Израэлю, Иэну Тику, Марку Шерману, Хилтону Даймлину, Лори Бэйно-Кауфман, Джиму Грэммону, Джону Бернсу, Ренди Тишлеру, Дэвиду Эрлиху, Адриану Шреку, моему брату Марку Ленге и другим, читавшим фрагменты моего труда на разных стадиях его готовности и отзывавшимся о них с одобрением, что побуждало меня двигаться дальше.

И наконец, особенная благодарность Джеймсу Эббету, моему редактору в Kensington Publishing, – отзывчивому энтузиасту, творческой личности, профессионалу высочайшего уровня, который с глубоким уважением отнесся к наследию моего отца.

Я глубоко признателен всем вам!

1. Интервью Гарри Ленги (около 7 часов), проведенные Вайдой («Сестрой») Принс под эгидой проекта «Устная история» Сент-Луисского центра по изучению Холокоста, 1982–1983.

2. Интервью Гарри Ленги (около 2 часов), проведенное Вайдой («Сестрой») Принс под эгидой проекта «Устная история» Сент-Луисского центра по изучению Холокоста, 1985.

3. Интервью Гарри Ленги (около 30 минут), проведенное р. Робертом Стернбергом под эгидой проекта «Устная история» Сент-Луисского центра по изучению Холокоста, 1987.

4. Интервью Гарри Ленги (около 4 часов), проведенное соавтором, Скоттом Ленгой, 1989.

5. Интервью Гарри Ленги (около 33 часов), проведенные соавтором, Скоттом Ленгой, 1993.

6. Истории, рассказанные Гарри Ленгой соавтору Скотту Ленге (своему сыну) в его ранние года, 1961–1993.

7. Интервью Хаймена (Хаима Мейера) Зальцберга (около 3 часов), Interview Code 555, USC Shoah Foundation, 1995.

8. исьменные показания узника Волянува, Джерси Герльникер, 17 июня 1945.

9. Memorial Book of Kozienice, English Translation of Sefer Zikaron le-Kehilat Kosznitz, Edited by Baruch Kaplinski et al., JewishGen, Inc. New York, 2016 (оригинальное издание на идише и иврите опубликовано в Нью-Йорке в 1969 г.; первое английское издание этого сборника статей опубликовано в Нью-Йорке в 1985 г.).

a. Неизвестный, Кто этот житель Кожница, пишущий о Холокосте? Ringelblum, Archive No. 1, Registration 846, 1942.

b. Хава Шапиро, «Это я вспоминаю с нежностью».

c. Итше Блатман, «Такие евреи жили в Козенице».

d. Хаим Мейер Зальцберг, «Страшные дни и годы».

e. Дэвид Голдмен, «Ужасный кошмар».

f. M. Ш. Гешури, «Главы козеницкой династии».

g. Йиссохор Ледерман, «Наследие козеницкой династии».

h. Моше Унгер, «Ребецен Перле молится в талесе».

i. Нехе Кац, «Козенице выбирает раввина».

10. Moshe Ha-Elion, The Straights of Hell, Bibliopolis and Bowman & Cody Academic Publishing, Inc., Cincinnati, 2005.

11. Интервью Энн Ленга (бобина 1, сторона 2), проведенное под эгидой проекта «Устная история» Сент-Луисского центра по изучению Холокоста, ноябрь 1981.

12. Роберт Б. Перзингер, «Вспоминая Эбензее, 1945 год». Речь, произнесенная 6 мая 2005 г. на ежегодной мемориальной встрече, посвященной освобождению Эбензее. Эбензее, Австрия.

1. Веб-сайт музея Аушвица (Освенцима).

2. Веб-сайт мемориального центра «Яд ва-Шем».

3. Онлайн-энциклопедия Музея Холокоста Соединенных Штатов Америки (USHMM).

4. Shimon Huberband, Kiddush Hashem: Jewish Religious and Cultural Life During the Holocaust. New York, Yeshiva University Press, 1987.

5. Malka Shapiro, The Rebbe’s Daughter, Memoir of a Khassidic Childhood, English Translation Nechemia Polen, Philadelphia, Jewish Publication Society, 2002.

6. Richard Brietman, Himmler’s Police Auxiliaries in the Occupied Soviet Territories, Simon Wiesenthal Center Annual (7), 1990.

7. Arad Yizhak, The Holocaust in the Soviet Union, University of Nebraska Press, 2009.

8. Martin Dean, Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local Police in Belorussia and Ukraine, 1941–44, Palgrave Macmillan, 2003, p. 60.

9. Christopher R. Browning, Remembering Survival, Inside a Nazi Slave Labor Camp, W. W. Norton, New York, 2010.

10. Longerich, Peter, Holocaust: The Nazi Persecution and Murder of the Jews, Oxford; New York: Oxford University Press, 2010.

11. Stackelberg, Roderick, and Winkle, Sally, The Nazi Germany Sourcebook: An Anthology of Texts, New York, Routledge, 2002.

12. Hojka, Piotr; Kulpa, Sławomir (2016). Kierunek Loslau, Evacuation March of Auschwitz prisoners 1945. Wodzisław Sląski: Museum in Wodzisław Śląski.

13. Thomson Gale “Gale Encyclopedia of Medicine,” 3rd ed. 2006.

14. Joan Little, “Holocaust, Polish Survivor’s Memories Move Students,” St. Louis Post-Dispatch, November 24, 1986.

15. Aryeh Kaplan, Khassidic Masters, History, Biography and Thought, 1984.

16. H. H. Ben-Sasson, A History of the Jewish People, Harvard University Press, 1976.

17. Gershom Scholem, Sabbatai Sevi: The Mystical Messiah: 1626–1676, English Translation by R. J. Zwi Werblowsky, 1973.

18. Marcin Wodzinski, “Hasidism in Poland,” Oxford Bibliographies, 2016.

19. Ezriel Natan Frenk, Aggadot Khassidim Le Bney Neurim uLeAm («Хасидские притчи для молодежи и народа»), Warsaw, 1923.

20. Kathleen J. Nawyn, CMH, “The Liberation of the Ebensee Concentration Camp, May 6, 1945.”

21. Black Five, “The Saint in the Tank” (отрывки из газетной статьи о Бобе Перзингере и освобождении Эбензее).

ГАРРИ ЛЕНГА родился в 1919 году в еврейской хасидской семье в польском городе Кожниц. Отец обучил Гарри и его братьев ремеслу часовщика, и эти навыки помогли молодым людям выжить во время войны. В 1939 году, когда немцы вторглись в Польшу, Гарри работал в Варшаве. В 1941-м ему удалось бежать из Варшавского гетто и воссоединиться с родными в Кожницком гетто. В ночь перед тем, как немцы уничтожили всех находившихся там евреев, включая членов семьи Гарри, ему и двоим его братьям удалось покинуть Кожниц и перебраться в находившийся неподалеку трудовой лагерь, управляемый поляками. Оттуда троих братьев отправили в концлагерь. С 1942 по 1945 год они содержались в Волянуве, Стараховице и Аушвице, а затем некоторое время провели в австрийских лагерях – Маутхаузене, Мельке и Эбензее. Все трое были освобождены американскими войсками 6 мая 1945 года.

В 1949 году Гарри эмигрировал в США и обосновался в городе Сент-Луис, штат Миссури. Он женился, у него родились трое сыновей, а затем появились внуки. Около тридцати лет он проработал часовщиком. Через некоторое время после выхода на пенсию они с женой переехали в Израиль. Гарри Ленга умер 2 января 2000 года в возрасте восьмидесяти лет.

СКОТТ ЛЕНГА – сын Гарри Ленги. Родился в Сент-Луисе, штат Миссури, получил сначала степень бакалавра экономики, а затем изучал юриспруденцию в Калифорнийском университете. В настоящее время Скотт с супругой живут в Израиле. У них три взрослые дочери, с детства слушавшие многочисленные рассказы отца о дедушке Гарри, которого внучки почти не помнят. Помимо постоянной работы в высокотехнологичных корпорациях в качестве юриста по интеллектуальной собственности, Скотт Ленга ведет обширную просветительскую деятельность. Он много пишет и выступает с лекциями о том, что пришлось пережить его родным во время Второй мировой войны и после нее. Подробнее об этом можно узнать на сайте:

ScottLenga.com.

Джон Фицджеральд Кеннеди-младший (1960–1999) – сын Джона и Жаклин Кеннеди. (Прим. пер.)

Скотт Ленга называет себя не автором, а соавтором повествования. Далее рассказ ведется от лица его отца, Хиля (Гарри), – главного героя книги. (Прим. пер.)

Мешуга (ивр., идиш) – ненормальный, сумасшедший. (Прим. пер.)

Хасидизм – одно из течений ортодоксального иудаизма, основанное в XVIII в. раввином Исраэлом Баал Шем Товом. Дальнейшие разъяснения и краткая биография Кожницкого Магида приводятся в Приложении 1: Хасидский контекст. Исследование Скотта Ленги. Детали истории этой помолвки и этой свадьбы были утрачены и не могут быть подтверждены из независимых источников, хотя традиция передает, что Кожницкий Магид был болен и как минимум однажды был неудачно женат, прежде чем нашел себе верную спутницу жизни, родившую ему дочь. См. Rabbi Moshe Weinberger, Lecture Number 1: Introduction to the Life and Teachings of the Kozhnitzer Maggid, 1998. https://www.yutorah.org/lectures/lecture.cfm/823624/ rabbi-moshe-weinberger/kozhnitzer-maggid‐1‐introduction-to-the-life-and-teachings-of-the-kozhnitzer-maggid. (Прим. соавт.)

Герерский хасидизм (также именуемый герским или гурским) – одно из течений в хасидизме, зародившееся в польском городе ГураКальвария (или Гур, как именовали его евреи). См. Приложение 2: История о Лейзере-Йицхаке Вильденберге. (Прим. соавт.)

Йихус (ивр.) – хорошее происхождение, знатность (в специфически еврейском понимании этого слова. Знатным мог считаться известный раввин, торговец, человек с высшим образованием). В языке идиш обычно применяется слово «ихес», произошедшее от ивритского «йихус». (Прим. пер.)

Раввин – религиозный руководитель еврейской общины. Также иногда его называют «ребе», «рав», «рабби». В хасидских общинах статус ребе имеет не просто раввин, а особенно уважаемый учитель, харизматический духовный лидер. (Прим. пер.)

По еврейской традиции похороны стараются провести как можно раньше, в день смерти или на следующий день. (Прим. пер.)

А гутен Пурим (идиш) – «Хорошего Пурима». Выделение слова «хороший» означает его употребление в переносном, отрицательном смысле. (Прим. пер.)

Подготовка к Пейсаху требует тщательной уборки и специальной подготовки всей посуды и кухонной утвари, применяемой во время праздника. Это предписывается еврейским законом, запрещающим употребление хамеца (дрожжевого хлеба, поднимающегося при выпечке) в Пейсах. (Исход, 13:6–8). Раввины учат, что хамец является воплощением эгоистичной гордыни, порабощающей наши души, и обычная физическая работа по уборке дома должна дополняться личными усилиями каждого человека по освобождению себя от духовного рабства. Согласно Рамбаму, мудрецу XII столетия, цель состоит в том, чтобы уничтожить хамец «в собственной душе». (Прим. соавт.)

Йешива – религиозное учебное заведение, где еврейские юноши изучали Тору. Ученики назывались йешиботниками.

«Шма» – старейшая и самая известная еврейская молитва, начинающаяся с наиболее фундаментального выражения еврейского монотеизма: «Слушай, Израиль, Господь – Бог наш, Господь один». (Второзаконие 6:4–9). Йисроэлю-Менделе, учителю младших детей, предоставлялось исключительное право приводить своих учеников читать «Шма» для матерей, восстанавливающихся после родов, и их младенцев. Leibele Fishstein, Rabbi Ben Tzion Freilach, Memorial Book of Kozienice, pp. 342–343. См. также Elimelekh Feigenboim, A Memorial to My Many-Branched Family, Ibid., pp. 384–385. (Прим. соавт.).

Камац (в ашкеназском произношении «комец») – одна из огласовок в иврите. В сочетании с буквой «алеф» в ашкеназском произношении часто дает звук «о». (Прим. пер.)

«Не в обычаях кожницких евреев было бежать за доктором, <…> когда кому‐то нездоровится. Сначала пробовали все домашние средства: мокрое полотенце – от головной боли, хинин – от тошноты, клизму – от болей в животе, чеснок и перец – от зубной боли, заклинания – от дурного глаза, леденцы – от сильного кашля или болей в горле. Если все эти средства не помогали, мы обращались к услугам парикмахера-хирурга [фельдшера], чтобы избавиться от варикозного расширения вен или поставить банки… А если и это [равно как молитвы и амулеты] не помогало, богатый еврей приглашал местного доктора или врача из Радома. А жизнь бедняков просто угасала, словно свеча». Yissachar Lederman, Jewish Barber-Surgeons in Kozienice, Ibid., p. 436. (Прим. соавт.)

Татеше, мамеше (идиш) – папочка, мамочка. (Прим. пер.)

Имеется в виду инфекция, которую называли «грибковая болезнь». Она возникала у новорожденных, поражая горло, и местный парикмахер (он же хирург) не знал, как ее лечить. Много детей умерло от нее. Владелец местного питейного заведения по имени Йешайяху Шабасон отправился к известному варшавскому педиатру, и тот показал ему, как удалять «грибок». Благодаря ему сотни детей в окрестностях Кожница [как и в самом городе] излечились этой страшной напасти. Issachar Lederman, Kozienice Personalities and Figures, Memorial Book of Kozienice, p. 406. (Прим. соавт.)

В дополнение к религиозным и духовным преимуществам прилежного учения старательные йешиботники имели статус, который давал молодому человеку лучшие виды на брак, возможность поднять по социальной лестнице и связанные с ними экономические возможности. Примером тому была семейная история Гирша Лейба, кожницкого водоноса. Он трудился не покладая рук, стойко переносил холод и всегда шутил. Они с женой вырастили единственного сына, который учился в йешиве день и ночь, стал известным учителем и в итоге женился в другом городе на девушке из очень влиятельной семьи. Многие евреи в Кожнице «гордились им [сыном Гирша], как будто его успех был достижением всех обитателей городка. Ведь разве это не сын человека, который всем нам разносит воду?». Chava Shapiro, These I Remember Fondly, Memorial Book of Kozienice, p. 443, Itshe Blatman, These are the Kind of Jews that Lived in Kozienice, Ibid., p. 456. (Прим. соавт.)

В польском языке слово «żyd» – это не оскорбление, а название национальности, точный эквивалент русского «еврей». Сугубо негативное значение это слово приобрело в русском, а также отчасти в украинском языке. (Прим. пер.)

Трехкарточный Монте – мошенническая игра, в которой люди с улицы делают проигрышные ставки. Правила очень просты: сдающий кладет три карты рубашкой вверх на какую‐нибудь поверхность, обычно на картонную коробку. Он показывает одну карту (например, даму червей), просит игрока запомнить ее и быстро перемешивает карты, стараясь запутать человека при помощи ловкости рук. Тот должен отгадать, какая из трех карт та, что он запомнил. Если это ему удается, он получает назад свою ставку и еще столько же денег в придачу. В противном случае он проигрывает поставленные им деньги. (Прим. соавт.)

Во многих течениях иудаизма евреям запрещается брить или подстригать бороду. (Прим. пер.)

Точнее, хевра кадиша – это не учреждение, а выборная благотворительная организация при еврейской общине, заведовавшая организацией похорон, начиная с омывания тела покойного. (Прим. пер.)

См. Приложение 3: Конфликты между кожницкими ребе и их последователями. (Прим. соавт.)

Еврейский закон запрещает в шаббат переносить вещи из дома в общественное пространство и наоборот. Однако юный Хиль свободно передвигается с ношей по улице и приносит ее домой. Вероятно, в Кожнице был эрув – ограниченная территория, включающая в себя еврейские кварталы или поселения, внутри которой все пространство считается «домашним» и запрет на перенос вещей в шаббат не действует. (Прим. пер.)

Имеется в виду воскресенье. (Прим. пер.)

Обычно шаббатний киддуш делается на вино и халы, но, если вина нет, допускается сделать его только на халы. (Прим. пер.)

Так называемые «генеральные», или «общие», сионисты представляли собой центристское большинство в сионистском движении, в которое входили также левые (сионисты-социалисты), радикальные сионисты-ревизионисты и религиозные сионисты. Подробнее см. Приложение 4: Еврейские религиозные и политические группы в предвоенном Кожнице. (Прим. пер.)

Польский премьер-министр [Фелициан] Складковский 4 июня 1936 года произнес в сейме речь, после которой экономический бойкот евреев фактически получил одобрение властей. Он сказал буквально следующее: «Честный хозяин не допустит, чтобы в его доме кому‐то нанесли вред. Экономическая борьба – да, но притеснения никакого». Еврейское сообщество, в том числе еврейская пресса, поняло эти слова как прямое указание на евреев, и польские власти не отрицали этого. Joseph Marcus, Social and Political History of the Jews in Poland 1919–1939, Berlin, Walter de Gruyter & Co., 1983, p. 366. (Прим. соавт.) [См. также: Рудницкий Ш. Евреи Второй Речи Посполитой: 1918–1939. https://sefercenter.org/rus/publications/seferjournal‐2020_fin‐97–130.pdf, с. 112. (Прим. пер.)].

Официальное название организации – Народно-демократическая партия (Narodowa Demokracja). Однако с 1928 г. она именовалась Национальной партией. Впрочем, ее приверженцев по-прежнему называли эндеками (от аббревиатуры НД – народные демократы). Антисемитизм был одним из краеугольных камней идеологии НДП. В середине-конце 1930-х годов в Польше существовали и более крайние антисемитские группировки, такие, как, например, Национально-радикальный лагерь. (Прим. пер.)

Аггада(ивр., идиш) – здесь: сборник текстов для чтения за праздничным столом на Пейсах.

В 1930 году население Варшавы составляло 1,3 млн человек. «До Второй мировой войны город был главным центром еврейской жизни и культуры в Польше. Довоенное еврейское население насчитывало более 350 тыс. человек, что составляло около 30 % всех жителей польской столицы. Варшавская еврейская община была самой большой как в Польше, так и во всей Европе, уступая в мире по численности только нью-йоркской». The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia, Warsaw. https://encyclopedia. ushmm.org/content/en/article/warsaw. (Прим. соавт.)

В дорогих часовых механизмах традиционно использовались драгоценные камни (как правило, настоящие рубины), отличавшиеся высокой износостойкостью. В них просверливалось крошечное отверстие, в которое вставлялся конец стержня, вращавшийся внутри с минимальным трением. www.watchbuys.net/faq/article/what-does‐17‐jewels-mean‐49.html. (Прим. соавт.)

Аншлюс (аннексия) Австрии нацистской Германией был предпринят 12 марта 1938 г. без всякого сопротивления со стороны австрийской армии и при широкой поддержке австрийского населения. Остальные европейские страны не противились этому поглощению, хотя оно нарушало Версальский договор, подписанный 28 июня 1919 г., который формально завершил Первую мировую войну и запрещал объединение Германии и Австрии. Gutman, Israel, Anschluss, Encyclopedia of the Holocaust, 47–48, New York: MacMillan, 1990. Rosenkranz, Herbert, Austria, Ibid., pp. 126–132. Чехословакию немцы захватили в два этапа. Первый представлял собой бесславное Мюнхенское соглашение 29 сентября 1938 года, которое было призвано умиротворить Гитлера передачей ему Судетской области (так назывались граничившие с Германией территории Чехословакии с говорящим на немецком языке населением). Германия подписала эти соглашения с Великобританией, Францией и Италией (без всякого участия чехов). Включение Судетской области в состав Германии произошло 1 октября 1938 г. Чехословакия была слаба и не могла противостоять и будущим посягательствам. На втором этапе немецкая армия 15 марта 1939 года оккупировала всю страну. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia. https://encyclopedia. ushmm.org/content/en/article/czechoslovakia. (Прим. соавт.)

Польша располагала пятой по численности армией в Европе, насчитывавшей миллион человек и 500 танков, однако она была не подготовлена к войне на современном для конца 30‐х уровне. Например, в ее состав входило много кавалерийских частей. Несмотря на то, что война была неминуемой, Польша поздно начала мобилизацию: власти боялись обвинений в том, что они провоцируют развязывание конфликта. К 31 августа 1939 года только семнадцать из тридцати дивизий были полностью развернуты. Несмотря на наличие хорошо подготовленных оборонительных позиций, эти силы оказались слишком малочисленными, чтобы организованно и эффективно противостоять современной мобильной армии, особенно Вермахту со всей его мощью. https:// history.howstuffworks.com/world-war-ii/buildup-to-world-war‐213.htm. (Прим. соавт.)

The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia, German Soviet Pact. https://encyclopedia. ushmm.org/content/en/article/german-soviet-pact. (Прим. соавт.)

Jude (нем.) – еврей. (Прим. пер.)

Akzion (нем.) – акция. (Прим. пер.)

Юденрат (нем. Judenrat) – орган еврейского самоуправления в гетто в годы немецко-фашистской оккупации. В современной израильской и вообще еврейской традиции слово «юденрат» стало переносно означать еврейский коллаборационизм, сотрудничество с врагами еврейского народа. (Прим. пер.)

Участие в работе юденратов остается сложным и деликатным вопросом. Занимая руководящую должность, еврей так или иначе становился на путь сотрудничества с немцами. Стремясь избежать участия в депортации евреев из Варшавского гетто, Адам Черняков покончил с собой 22 июля 1942 г., в день, когда началась депортация [жителей гетто] в Треблинку. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia. https://www. ushmm.org/wlc/en/article.php? ModuleId=10005265. (Прим. соавт.)

Вот примеры анекдотов, которые рассказывались в Варшавском гетто (Shimon Huberband, Kiddush Hashem: Jewish Religious and Cultural Life During the Holocaust. New York, Yeshiva University Press, 1987, pp. 116–117). (1) Не дай Бог, война продлится столько, сколько евреи могут выдержать. (2) Фюрер спрашивает Франко: «Как вы разрешили еврейский вопрос?» Тот отвечает: «Я ввел желтые значки». «Это ерунда! – говорит Гитлер. – Я повысил им налоги, загнал в гетто, уменьшил им нормы питания, заставил принудительно трудиться». И он перечисляет еще множество указов и мер наказания. Наконец, Франко вставляет реплику: «Я дал евреям автономию и еврейские советы». «А, – отвечает Гитлер, – это окончательно решает проблему». (Прим. соавт.)

Раввин, убитый немцами, не был кожницким духовным лидером того времени. Это был другой раввин, имевший официальное разрешение разъяснять членам общины еврейский закон. Синагога, которую сожгли немцы, была построена внуками Кожницкого Магида. Она располагалась на улице Магидтовой (от ивритского оборота, означающего «добрый Магид»). Ее так назвали польские власти, которые прибегали к советам Магида и высоко ценили его мудрость. Династия ребе происходила от Кожницкого Магида, жившего в квартале на Магидтовой улице, ставшей местом паломничества хасидов из других мест Польши, Европы и даже ЭрецЙисроэл. См.: Malka Shapiro, The Rebbe’s Daughter, Memoir of a Khassidic Childhood, English Translation Nechemia Polen, Philidelphia, Jewish Publication Society, 2002 pp. 53–64. (Прим. соавт.)

Евреи, столетиями живя в Германии, приспособили немецкий язык в качестве разговорного. Ивритские и арамейские слова из священных книг в качестве религиозных и культурных терминов, а остальные заимствовали из немецкого. Так появился идиш. (Прим. соавт.)

Накануне нападения Германии на Россию британские вооруженные силы в одиночку сражались против немцев. Франция и многие государства Западной Европы (за исключением нейтральных стран) капитулировали. Соединенные Штаты вступили в войну только через полгода, 8 декабря 1941 г. Неожиданное немецкое нападение на Россию, имевшее кодовое обозначение «Барбаросса», было крупнейшей немецкой военной операцией Второй мировой войны. В наступление было брошено более 3 млн немецких солдат и войска союзников Германии в количестве 650 тыс. человек. Большая часть советской авиации была уничтожена на земле, и Советская армия поначалу была не в состоянии оправиться от ударов. Но, несмотря на катастрофические потери первых недель войны, Советский Союз не капитулировал, как ожидало немецкое политическое и военное руководство. К концу сентября 1941 г. немецкие армии прошли почти тысячу миль, на севере достигли подступов к Ленинграду и быстро продвигались к Москве. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia. https://encyclopedia.ushmm.org/ content/en/article/invasion-of-the-soviet-union-june‐1941. (Прим. соавт.)

Еврейская традиция разрешает нарушать пост, если речь идет о сохранении жизни и здоровья еврея. (Прим. пер.)

Мидраш рассказывает, что Мириам, сестра Моше (Моисея. – Прим. пер.), упрекала своего отца Амрама, решившего не заводить детей, когда фараон приказал убивать всех новорожденных еврейских мальчиков. Она заявила, что он хуже фараона, потому что тот распространил свой указ только на младенцев мужского пола, а Амрам же не давал возможности родиться и девочкам. Отец внял увещеваниям дочери, так что за последующее рождение Моше мы можем быть благодарны Мириам. Babylonian Talmud, Sota, p. 12a. (Прим. соавт.)

Хамейра Зальцберг описывает этот эпизод так: «Внезапно [в лагере] послышался гудок паровоза… Специальный поезд с множеством вагонов увозил самых дорогих, самых любимых… в воскресенье, 27 сентября 1942 года. Это был трагический конец кожницких евреев. И по сей день свист паровоза и стук колес поезда вспоминаются мне как кошмар. Все были потрясены ужасными новостями. Многие лишились чувств от горя. Chaim Meyer Salzberg, Frightful Days and Years, Memorial Book of Kozienice, p. 587. (Прим. соавт.)

Judenrein (нем.) – «Свободный от евреев» – так гитлеровцы называли населенные пункты, еврейское население которых было ими уничтожено. (Прим. пер.)

Исторические источники подтверждают, что «…в 1939 г. [в Кожнице] было немногим меньше 9000 жителей, из которых около половины составляли евреи… К августу 1942 г., за несколько недель до ликвидации кожницкого гетто, в нем проживало около 13 000 евреев [из города и его окрестностей]. Гетто было невообразимо перенаселено. Немецкая полиция провела ликвидацию кожницкого гетто 27 сентября 1942 г. Первый поезд в лагерь смерти Треблинка отправился в полдень, еще один – чуть позже. Всего было 60 товарных вагонов, в каждом примерно по 150 человек. Железнодорожные документы подтверждают точную дату отправления этих «специальных поездов» (Sonderzüge) из Кожница в Треблинку». Skibinska, Alina, Kozienice, The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, edited by Martin Dean and Mel Hecker, Vol. 2: Ghettos in German-Occupied Eastern Europe, Indiana University Press, 2012, pp. 249–251. Gale Virtual Reference Library. http://link.galegroup.com/apps/doc/CX4028000146/GVRL?u=wash13709&sid=GVRL&xid=6c240745. (Прим. соавт.)

Raus (нем. разг.) – «выходите», букв. «Вон!». (Прим. пер.)

«Зять парикмахера-хирурга, Бендлер, также был в [кожницком] эшелоне [в Треблинку] с женой и маленьким ребенком… Чудом ему удалось бежать [в Горчицкий лагерь]… Он рассказал, как погибали наша плоть и кровь». David Goldman, The Terrible Nightmare, Memorial Book of Kozienice, p. 627. См. также Tzvi Madanes, What FellowTownsmen of Kozienice Tell, Ibid., p. 733, что подтверждает, что муж Залке Бендлер бежал из Треблинки на поезде, спрятавшись под кучей одежды, которую другие работники набросали поверх него: «Он поведал горькую правду об огромном лагере смерти – Треблинке. Но никто не хотел ему верить. Все говорили, что он сошел с ума». (Прим. соавт.)

Хамейра Зальцберг также рассказывает о двух молодых ребятах, совершивших побег из Треблинки, в своем свидетельстве в Проекте Спилберга [проект по записи свидетельств людей, переживших Холокост]. См. Hyman Salzberg, Interview Code 555, USC Shoah Foundation 1995. Он рассказывает эту историю, как если бы она произошла в Горчицком, но потом ссылается на заключенных в Волянуве (следующий лагерь), не желавших верить их рассказу об уничтожении кожницких евреев в концлагере. Кажется, эти двое сначала пришли в Горчицкий лагерь, где впервые поведали все группе евреев из Кожница, а затем прибыли в Волянув вместе со всеми, и там эти разговоры продолжались. Давид Байер, еще один выживший из Кожница, побывавший в Горчицком лагере, подтверждает, что эти два человека бежали из Треблинки и добрались до Горчицкого лагеря, чтобы сообщить обо всем случившемся. Когда немцы эвакуировали Горчицкий, Байер был отправлен в лагерь принудительного труда в Пёнках. (Прим. соавт.)

Хамейра Зальцберг так описывает отправку из Горчицкого: «Одним погожим осенним днем… [немецкий] жандарм заявился к нам, приказал прекратить работу и выстроиться в ряды. Маленький сын Йисроэла Тененбойма недостаточно быстро встал в строй, и этот представитель “расы господ” безжалостно избил его. Глаза мальчика остекленели, он начал терять сознание, поэтому кричал все тише. По приказу жандарма мы направились в лагерь. По пути немец увидел, как еврей выходит из дома крестьянина. Скорее всего… он зашел купить что‐нибудь из еды… Жандарм выхватил револьвер и немедленно застрелил еврея за его ужасное преступление. Убитым был Фриц Розен… На плацу лагеря нас построили и снова пересчитали. Вдруг один еврей сделал шаг назад и побежал. Жандармы и их помощники бросились за ним. На мгновение они исчезали за деревьями. Раздались несколько выстрелов, еврей упал замертво. Это был сын Моте Шварцберга. Нам дали десять минут на сборы. К нашему возмущению и огорчению, почти половину добра пришлось бросить. Через несколько месяцев нам предстояло осознать тот факт, что майка или вообще какой‐то предмет одежды представляет собой невероятную ценность. Нас выстроили в четыре ряда и повели к разбитой главной дороге, где стояли большие грузовые машины. Во время двухкилометрового марша до шоссе нас охраняли польские надсмотрщики. Многие воспользовались этой возможностью и бежали… Поляки никак нам не помогали. Напротив, они кричали: «Ja poviem!» – что значит: «Я донесу на тебя!» Вы спросите: «Куда было там бежать?» Вокруг враги… Мы проезжали через наш город. Это была последняя возможность мельком увидеть места, где родились мы, и наши родители, и наши деды и бабушки. С глубокой тоской и грустью смотрели мы на пустые и осиротевшие еврейские дома и лавки». Chaim Meyer Salzberg, “Frightful Days and Years,” Memorial Book of Kozienice, pp. 589–590. (Прим. соавт.)

В оригинале использован глагол pished, вероятно, представляющий собой образец «идишского английского» («Yinglish») Ленга-старшего, о котором упоминает в предисловии его сын Скотт: к идишской глагольной основе присоединено английское окончание. (Прим. пер.)

Блокэльтестер (нем. Blockältester) – старший по блоку. (Прим. пер.)

Шютц (нем. Schutz сокр. от Schutzmannschaften – «охранные команды») – коллаборационистские вспомогательные силы местных полицейских на территории Восточной Европы, оккупированной нацистской Германией. К концу 1942 года шютцманшафты разрослись, по некоторым оценкам, до 300 тысяч человек. В них входили мобильные подразделения, занимавшиеся борьбой с партизанами и принимавшие участие в массовых убийствах. Они составляли примерно треть от общего числа команд. Остальные служили в качестве охранников и полицейских в немецких лагерях и оккупированных населенных пунктах. Повсеместно число шютцей сильно превосходило количество эквивалентного немецкого персонала (в большинстве случаев соотношение немцев и местных охранников составляло примерно один к десяти). Richard Brietman, Himmler’s Police Auxiliaries in the Occupied Soviet Territories, Simon Wiesenthal Center Annual (7), 1990. Arad Yizhak, The Holocaust in the Soviet Union, University of Nebraska Press, 2009, pp. 107–108. Martin Dean, Collaboration in the Holocaust: Crimes of the Local Police in Belorussia and Ukraine, 1941–44, Palgrave Macmillan, 2003, p. 60. (Прим. соавт.)

Приведу свидетельство из еще одного источника. Еврей-дантист, работавший врачом в Волянуве, вспоминает в своих письменных показаниях, данных в 1945 году: «…утром 21 октября рабочий отдел приказал, чтобы все заключенные вернулись с работ в лагерь… В три часа инспектор Руббе [офицер люфтваффе, большой начальник в Волянуве] и [лагерфюрер] Бартман устроили “отбор”. Все, кто был плохо одет, слаб, бледен, стар, небрит, а также дети, были отведены в отдельное место. К ним приставили охрану из вооруженных поляков… Всего их было около ста – мужчин, женщин и детей. В три пятнадцать на грузовике приехали двадцать украинцев-эсэсовцев… Через две минуты они начали расстрел, и за четверть часа все сто человек были казнены на глазах у остальных семисот заключенных. По приказу инспектора Руббе двадцать больных из лазарета доставили туда же и расстреляли. После этого Бартман и Банах [неустановленное лицо, возможно, Йенс Банах, офицер полиции. – Прим. пер.)] лично осмотрели тела убитых и изъяли 75 тысяч злотых, золотые часы и другие ценные вещи. Трупы были захоронены в двух общих могилах». Afdif avit of Wolanov Prisoner – Jersey Gelnikier, June 17, 1945, sworn in the presence of Reginald C. Borroughs, First Lieutenant Infantry, Investigator War Crimes Branch, JA Section, US Seventh Army. (Прим. соавт.)

В Волянуве горячий душ был предусмотрен раз в неделю – в пятницу или субботу. (Прим. соавт.)

Фарихт (идиш) – «сумасшедший». (Прим. пер.)

Русское междометие «ой» имеет значение реакции на мелкую неприятность. В идише аналогичное по звучанию междометие означает скорее горе, трагедию. (Прим. пер.)

Дрек (идиш, нем.) – «дерьмо». (Прим. пер.)

Chaim Meyer Salzberg, Frightful Days and Years, Memorial Book of Kozienice, pp. 590–91. (Прим. соавт.)

Приведу свидетельства из других источников: «10 октября 1942 года я был назначен врачом лагеря… В тот же день меня вызвал инспектор Руббе и сказал, что из-за большого числа больных с температурой необходимо устроить лазарет, а нас обязали ежедневно докладывать о количестве пациентов. [Позже] у меня самого температура поднялась до 40 градусов, [появились] тифозные пятна [в горле], но, несмотря на это, я оставался на работе и каждое утро докладывал Руббе». Affidavit of Wolanov prisoner – Jersey Gelnikier, June 17, 1945, sworn in the presence of Reginald C. Borroughs, First Lieutenant Infantry, Investigator War Crimes Branch, JA Section, US Seventh Army. http://digital-collections.ww2.fsu.edu/scripto/ scripto/diff/324/765/0/10774/10775. Хамейра Зальцберг так рассказывает об этом: «В 1943 году в лагере разразилась эпидемия тифа, и почти все уроженцы Кожница “сплясали на свадьбе” (в смысле, заразились этой болезнью). Мы боялись доложить, что больны, [из опасения] расстрела. Каждое утро в строю было полным-полно заключенных с высокой температурой, с трудом державшихся на ногах. Однажды я работал рядом с Якеле Шпигелем. Он буквально пылал от жара, температура у него, вероятно, была не меньше 40 градусов, но он разгребал снег. Chaim Meyer Salzberg, Frightful Days and Years, Memorial Book of Kozienice, pp. 591. (Прим. соавт.)

Спираль баланса – плоская пружина круглой формы, которая, буквально и иносказательно, является «сердцем» механических часов. Она сжимается и разжимается в горизонтальной плоскости и играет ту же роль, что маятник. Натяжение спирали баланса должно быть точно отрегулировано для того, чтобы часы показывали правильное время. Эта технология была изобретена в 1675 году и позволила заметно уменьшить размер часов. Любой изгиб или неровность спирали приводят к тому, что часы перестают идти. Неправильное или слишком сильное натяжение пружины может легко ее повредить – без возможности восстановления. (Прим. соавт.)

Баланс – часть часового механизма, вал, на котором смонтированы балансировочное колесо и спираль баланса. Его концы вставляются в маленькие отверстия, просверленные в драгоценном камне, так, чтобы баланс (вместе с входящими в его состав элементами) вращался вперед и назад с минимальным трением, что обеспечивает точный ход часов. (Прим. соавт.)

Киддиш (чаще киддуш – прим. пер.) – благословение, произносимое над первым бокалом вина, с которого начинается пасхальный седер. Оно содержит благодарности Всевышнему, освободившему евреев от египетского рабства. Тот Пейсах 1943‐го евреи встречали, будучи порабощенными немцами: у нас отняли все материальные символы свободы и благополучия, такие как вино. Но в маленькой комнате в Волянуве духовная свобода евреев утверждалась так, как было возможно, – кружкой воды. В пасхальном песнопении «Веи шеомдо» есть такие слова: «Оно (обещание) укрепляло отцов наших и нас, ибо не один только (фараон) хотел погубить нас, но в каждом поколении встают желающие нас погубить, но Святой, да будет Он благословен, спасает нас от руки их». (Прим. соавт.)

Во время пасхальной трапезы положено есть определенные продукты в строго регламентированном порядке, что имеет большое символическое значение. (Прим. пер.)

Если первая часть пасхальной агады посвящена освобождению народа Израиля от рабства в Египте, то вторая состоит из литургического восхваления Всесильного и веселых песен, в которых предрекается кульминация истории в мессианскую эпоху. (Прим. соавт.)

Немного добавлю о том, как сложилась ее судьба: Привче потом отправилась в лагерь в Стараховице, а затем и в Аушвиц. Однажды я встретил ее в Аушвице. Она проходила мимо места, где мы работали. Я бросил ей кусок хлеба, который сберег у себя в кармане. За это меня должны были бы расстрелять. Привче и ее сестра пережили войну. Я видел ее после освобождения в лагере беженцев в Берген-Бельзене. Она вышла замуж за парня из трудового лагеря в Стараховице, и они уехали в Израиль. (Прим. авт./соавт.)

Швеция не поставляла в нацистскую Германию ни угля, ни кокса. Наоборот, эти продукты она получала из Германии. (Прим. пер.)

В оккупированной немцами части Польши, не присоединенной к Германии, ходили специально выпущенные нацистами злотые, тогда как на польских территориях, включенных в состав рейха, находились в обращении рейхсмарки. (Прим. пер.)

Хамейра Зальцберг так описывает этот эпизод: «Украинец выстрелил мне в левую ногу… по дороге домой со второй смены на заводе… Охранники резвились… …Мы услышали выстрел… Я хотел сделать шаг и почувствовал, что ногу будто обожгло. Меня положили в лагерный лазарет. Мои… добрые друзья, трое братьев Ленга, ждали меня. Восемь недель я пролежал в лазарете. Конечно, слишком большой медицинской помощи я не получал, но не нужно было ходить на работу, да и еда была немного лучше. Начальником госпиталя был врач-еврей из [города] Стараховице, хороший, честный человек. К сожалению, не могу сказать того же о персонале. Это была привилегированная группа, они купили эти должности за деньги. Однажды утром… нас окружили вооруженные украинцы, …и начался “отбор”… Толстый немец [начальник] вошел в лазарет и скомандовал: «Всем встать!» Я оказался первым в строю больных, и он спросил, что со мной… Я прокричал, что здоров… Он немедленно перешел к следующему и сделал знак рукой, затем – к третьему и так далее. Я остался совсем один. Убийцы затолкали [пациентов лазарета] в грузовик [в том числе уроженца Кожница Губермана, лежавшего с травмированным пальцем]. В тот же день изверги сдали одежду жертв на лагерный склад. На вопрос, почему я уцелел, у меня лишь один ответ – чудом!» Chaim Meyer Salzberg, Frightful Days and Years, Memorial Book of Kozienice, pp. 595–596.

Добавлю, что Зальцберг сумел выжить в лесу. Он скрывался и боролся за жизнь, ему немного помогли польские партизаны-социалисты. Он был освобожден частью русской армии. Когда русские встречали еврея, они помогали ему, поскольку знали, что он никогда не предаст их в пользу немцев. В следующий раз мы встретились с Хамейрой в Штутгарте через несколько лет после войны. (Прим. авт./соавт.)

Вот что говорит другой источник о судьбе дяди Йирмии (Иеремии Вильчека): «Во главе иерархии [еврейских властей в Стараховице] стоял Иеремия Вильчек, с его семьей, родственниками и помощниками, а также три бывших члена [ранее] распущенного немцами еврейского совета. Эта группа контролировала лагерный совет (лагеррат), полицию (лагерполицай) и кухню и обладала многими привилегиями, которых были лишены прочие заключенные. Они жили в отдельном здании с женами и иногда с детьми, которых разрешили содержать в лагере. Они также имели возможность поддерживать контакт с людьми на воле и даже ходить к ним в город, чтобы вести с ними дела или получить доступ к ценностям, припрятанным их друзьями. Согласно многочисленным свидетельствам, Вильчек и лагерная элита прекрасно жили и питались, присваивая продукты и одежду, выделенные на всех, тогда как остальные узники голодали и одевались в обноски. Два свидетельства позволяют говорить о более серьезных преступлениях. Вильчек и совет лагеря принимали участие в «отборах», помогая немцам решать, кому жить, а кому умереть. Самый серьезный вызов им бросили люблинцы, двести прошедших огонь и воду заключенных, выживших в Майданеке, прибывшие в Стараховице весной 1944 года. Люблинцы вели с элитой открытую борьбу за власть в лагере… В глазах многих узников эти евреи были закаленными ветеранами, немногими уцелевшими в люблинских лагерях, по словам одного из их сторонников, «железными людьми». Для других они были деклассированными бандитами, разбойниками, рвущимися к власти.

Как бы то ни было, глубокая вражда между группой Вильчека и люблинцами не ослабевала и закончилась трагически. Взаимные оскорбления привели к драке в удушающем жару и сводящей с ума тесноте переполненного вагона. Вильчек, его сын, заведовавший лагерной кухней, и другие члены элитарной группы, как и те, кто пытался прийти им на помощь, были задушены. Когда поезд приехал в лагерь Биркенау, их тела были положены на перрон на всеобщее обозрение, и весть об их участи быстро разнеслась среди остальных стараховицких евреев». “The Factory Slave Labor Camps in Starachowice, Poland: Survivors’ Testimonies,” Christopher R. Browning, United Stated Holocaust Memorial Museum Center for Advanced Holocaust Studies: Forced and Slave Labor in NaziDominated Europe Symposium Presentations, p. 63. https://www.ushmm.org/m/pdfs/Publication_OP_2004–02.pdf. См. также Christopher R. Browning, Remembering Survival, Inside a Nazi Slave Labor Camp, W. W. Norton, New York, 2010. (Прим. соавт.)

Тогда мы еще не знали, что немцы свозят в Аушвиц евреев со всей Европы, чтобы их уничтожить. Люди, чьи голоса мы слышали, наверное, говорили по-венгерски. Этот язык по происхождению не является ни германским, ни романским, ни славянским. По свидетельствам историков, «между 5 мая и 9 июля были депортированы около 430 000 венгерских евреев, в основном в Аушвиц, где по прибытии их отправляли в газовые камеры». Yad Vashem, Historical Background: The Jews of Hungary During the Holocaust. (Прим. соавт.) https://www.yadvashem.org/articles/general/jews-of-hungary-during-the-holocaust.html.

У дяди Йирмии был еще один сын по имени Адаш. В Стараховице он был полицейским. Вместе с тремя другими евреями, служившими в той же должности, что и он, Адаш бежал в лес до того, как нас погрузили в поезд. Вероятно, отец заранее предупредил его, что лагерь ликвидируют. Дочь дяди Йирмии, Йитку, привезли в Аушвиц на том же поезде, что и нас. Она была в женском вагоне, отдельно от отца и брата. Добавлю, что Йитка и Адаш пережили войну. Она эмигрировала в Америку и поселилась в Нью-Йорке. Адаш уехал в Торонто. Когда через много лет я был в Канаде на свадьбе его дочери, он не захотел говорить о военном времени: «Я рад, что все закончилось. Давай забудем об этом. Ты выжил, и я выжил, нам этого достаточно». После того, что с нами делали в Аушвице и других концентрационных лагерях, все побои и оскорбления от евреев-коллаборантов в трудовых лагерях казались пустяками. Мы были рады, что хоть кто‐то из членов семьи выжил. (Прим. авт./соавт.)

В состав Аушвица входило три разных лагеря. Биркенау (также называвшийся Аушвиц II) был крупнейшим в этом комплексе. (Прим. соавт.)

Точнее, Моцарт – австрийский композитор. А Бетховен – немец, большую часть жизни творивший в Австрии. (Прим. ред.)

Zerlegebetrieb (нем.) – завод по разборке. (Прим. пер.)

Essen (нем.) – есть. (Прим. пер.)

По-немецки «мусульманин» – Moslem. Muselmann (мн. ч. – Muselmänner) – слово из жаргона концлагерей, пришедшее из польского языка (польск. мuzułman – «мусульманин»). Довольно точным его русским переводом является «доходяга» из советского лагерного жаргона. (Прим. пер.)

Еврейский календарь фактически является лунно-солнечным. (Прим. пер.)

Вот отрывок из этой молитвы: «Да святится этот великий день, Ибо грозен он и ужасен… И ангелы, объятые страхом и трепетом, Провозглашают: «Вот день Суда!» <…> В Рош а-Шана записывается приговор, А в Йом-Киппур он утверждается Кому отойти, а кому явиться на свет, Кому жить, а кому умереть… Кому покой, а кому терзания… Кому величие, а кому унижение… Но раскаяние, молитва и благодеяния отменяют дурное предначертание… Действуй во Имя Свое и ради тех, кто освящает Имя Твое (своим мученичеством)».

Пиют – жанр еврейской религиозной поэзии на иврите. Пиюты широко используются при богослужении и входят в состав различных сидуров и махзоров – специальных сборников молитв для Нового года, Судного дня или обоих торжественных дней вместе (существуют также махзоры на Пейсах, Шавуот, Суккот). (Прим. пер.)

Приведу свидетельство из дополнительного источника: «Местность, примыкающая к лагерю Аушвиц, была плоской, безлесной, а кроме того, по ней текли ручьи… Все эти обстоятельства затрудняли заключенным побег… Примерно в 25 километрах к югу, …на склонах Бескид, которые было видно из… Биркенау, …располагался крупный лесной массив…, куда и направилась часть беглецов, покинув лагерь». http://lekcja.auschwitz.org/en_15_ucieczki/. (Прим. соавт.)

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер был главой СС, и в его подчинении находились все концентрационные лагеря в Польше, включая Аушвиц. Он входил в узкий круг нацистских лидеров, непосредственно отвечал за систематический геноцид евреев Европы и руководил им. (Прим. соавт.)

Поскольку каждый человек создан по образу Бога, еврейские мудрецы полагают, что его жизнь не может рассматриваться как его полная собственность, которую можно уничтожить путем самоубийства. Маймонид, «Мишне Тора», «Роцеах у-шмират нефеш», 1:4 и 2:2, 1180 г.н. э. (Прим. соавт.)

Детальное описание нашивок в концентрационных лагерях см.: The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia, Classification System in Nazi Concentration Camps. https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/ classification-system-in-nazi-concentration-camps.

Проект «Кварц» – огромный подземный производственный комплекс в нескольких километрах от г. Мельк. Немцы собирались расширить до 65 000 м² уже располагавшиеся под землей рабочие мощности заводов по производству вооружений фирмы Steyr-Daimler-Puch. На строительстве применялся рабский труд заключенных из концлагеря. MERKwürdig. Eine Veranstaltungsreihe wider Gewalt und Vergessen, https://www.melk-memorial.org/en/ history. См. также Moshe Ha-Elion, The Straights of Hell, Bibliopolis and Bowman & Cody Academic Publishing, Inc., Cincinnati, 2005, pp. 59–60 относительно условий в концентрационном лагере Мельк. (Прим. соавт.)

Мой отец так никогда и не вернулся в эти места, чтобы побывать в замке. Я приезжал туда со своей старшей дочерью Тальей (ей было тогда пятнадцать лет) и еще раз с младшей дочерью Яэлью (тоже пятнадцатилетней), чтобы исполнилась старая, с военных времен, мечта папы – посетить австрийские лагеря, где содержались братья Ленга. Мельк был тогда и остается сейчас милым туристическим городком на Дунае в живописной долине Вахау. «Замок» на самом деле – это знаменитое и до сих пор действующее аббатство, известное как монастырь Мельк, считающееся одним из лучших образцов архитектуры барокко. Он расположен на высоком холме, так что, гуляя по террасе, можно видеть полную панораму Дуная, всего города и места, где находился концлагерь. А заключенные, со своей стороны, имели возможность видеть монастырь Мельк. (Прим. соавт.)

Очевидно, эсэсовцы надеялись, что советские летчики увидят сотни заключенных и не станут бомбить и обстреливать лагерь. (Прим. пер.)

См. также Moshe Ha-Elion, The Straights of Hell, Bibliopolis and Bowman & Cody Academic Publishing, Inc., Cincinnati, 2005, pp. 64–66 касательно питания в концлагере Эбензее. «Хлеб, который нам давали [в Эбензее]… был испечен из муки, представлявшей собой смесь отрубей и опилок… Ежедневная порция едва достигала 100 граммов… вместо того [(250 граммов), что мы получали] в Аушвице. (Прим. соавт.)

В Эбензее узники концлагеря копали сеть подземных туннелей площадью примерно 76 000 м² для размещения производства. Работы в этих туннелях продолжались до самого конца войны. History of KZ Ebensee, Zeitgeschichte Museum und KZ-Gedenkstätte Ebensee. https://memorial-ebensee.at/website/index.php/en/history. Подробную информацию о туннелях в Эбензее с фото и планами см., Geoff Walden, Third Reich in Ruins, Ebensee, Austria, Underground Factory Projects “Dachs/Zement” and Concentration Camp Site, 2000. http://www.thirdreichruins.com/ebensee.htm. (Прим. соавт.)

«Распухание живота и отекание ног являются симптомами голодного истощения». Thomson Gale, Gale Encyclopedia of Medicine, 3rd ed. https://www. encyclopedia.com/medicine/diseases-and-conditions/pathology/starvation. Теперь мы знаем, что симптомы Мейлеха имели своей причиной голодное истощение, а не то, что он пил слишком много воды. (Прим. соавт.)

См. также Moshe Ha-Elion, The Straights of Hell, Bibliopolis and Bowman & Cody Academic Publishing, Inc., Cincinnati, 2005, p. 65 о том, как заключенные в Эбензее ели каменный уголь, чтобы заглушить голод. «Мы регулярно ели каменный уголь, валявшийся на месте наших работ. Им топили паровозы. На вкус он сладковат, по консистенции довольно хрупкий, его легко жевать и им, пожалуй, можно насытиться… [Попытки есть уголь] вызывали желание опорожниться [и одновременно] сильный запор». Через несколько дней запор сменялся длительной диареей с резью в животе и кровавым стулом. (Прим. соавт.)

См. Приложение 5: Свидетельство Боба Перзингега, американского танкового командира, освободившего Эбензее. (Прим. соавт.)

«А-тиква» была гимном сионистов, позже переделанным и принятым в качестве государственного гимна Государства Израиль. Версия, исполнявшаяся в 1945 году, переводится так:

См. также Moshe Ha-Elion, The Straights of Hell, Bibliopolis and Bowman & Cody Academic Publishing, Inc., Cincinnati, 2005, p. 71, где приводится еще одно описание этого события. (Прим. соавт.)

См. также Moshe Ha-Elion, The Straights of Hell, Bibliopolis and Bowman & Cody Academic Publishing, Inc., Cincinnati, 2005, p. 70 о расправе над самым жестоким капо в Эбензее и Мельке: «Его схватила группа русскоукраинских евреев, к которым быстро присоединились многие, многие другие… Они били его, пока он не свалился с ног… Вдруг русский поднял тяжелый камень и с силой опустил его на голову капо». Думая, что он мертв, они предложили отправить его труп в крематорий. Когда он подал признаки жизни, они засомневались, но толпа решила сжечь его живьем. Однако у самой печи он с новой силой начал вырываться и звать на помощь. Толпа сильно била его и прижала к механизму, подававшему тела в печь и одновременно запиравшему дверцу. Кто‐то взял длинный багор, служивший для перегрузки трупов с тележки в печь, воткнул крюк ему в пах и запихнул тело в печь. Дверь закрылась. Криков больше не было слышно». (Прим. соавт.)

Во время войны немцы называли евреев «ферфлюхте юде» («проклятый еврей») или «ферфлюхте хунд» («проклятая собака»). (Прим. соавт.)

В оригинале использовано слово «Hitlerovietz», пришедшее из русского языка и в то время понятное всем в Германии и Восточной Европе. (Прим. пер.)

Военнослужащие Еврейской бригады (точнее, бригадной группы) носили британскую военную форму с кокардой в виде звезды Давида и нашивками на иврите. (Прим. пер.)

Представители Еврейской бригады, по-видимому, назвались израильтянами. Однако государство Израиль образовалось в 1948 году.

«Из-за того что арабы противились созданию обещанного евреям национального очага, британцы поначалу не хотели создавать отдельную боевую часть из еврейских добровольцев из Палестины. Однако нехватка личного состава и стратегическая необходимость защитить Ближний Восток заставила англичан разрешить формирование пятнадцати палестинских еврейских батальонов. Они вошли в состав британской армии в сентябре 1940 г. Еврейская бригадная группа в составе британской армии, сражавшаяся под сионистским флагом, была формально образована в сентябре 1944 г. В ее состав входили более 5000 еврейских добровольцев из Палестины… Под командованием бригадного генерала Эрнеста Бенджамена бригада сражалась против немцев в Италии с марта 1945-го до окончания войны в мае того же года.

После капитуляции Германии <…> некоторые ее солдаты помогали создавать лагеря для перемещенных лиц для переживших Холокост евреев. Военнослужащие из ее состава также участвовали в организации тайной переправки беженцев из Восточной Европы в Палестину. Отдельные солдаты с оружием вступали в Хагану, главную еврейскую организацию самообороны в Палестине.

Великобритания расформировала Еврейскую бригадную группу летом 1946 г. В составе английской армии служило около 30 000 добровольцев из Палестины. Более 700 из них погибли на действительной службе». United States Holocaust Memorial Museum, Holocaust Encyclipedia, Jewish Brigade Group. https://encyclopedia.ushmm.org/ content/en/article/jewish-brigade-group. (Прим. пер.)

Здесь слово «махер» используется в значении «активный участник какого‐либо процесса». (Прим. пер.)

Ивритская фраза из еврейской молитвы. (Прим. соавт.)

Определение чистоты золота с помощью пробирного камня – способ, известный с древности. Золотом проводят по темному твердому камню с мелкозернистой поверхностью, на котором оно оставляет хорошо различимую черту. По ее цвету опытный ювелир может определить чистоту золота. (Прим. соавт.)

Идентифицировать этот населенный пункт не удалось. (Прим. пер.)

Имеется в виду милиция. (Прим. пер.)

Мойше побывал в Кожнице в 1980‐е и после этого на несколько месяцев впал в депрессию. Никто из остальных братьев Ленга на родину не возвращался. (Прим. соавт.)

«Коль Исраэль аревим зе ба-зе» – это означает, что все евреи ответственны друг за друга (Талмуд, «Шевуот», 39а). Это хорошо известное изречение – краеугольный камень еврейской общинной жизни. (Прим. соавт.)

Военно-транспортное судно США General Harry Taylor, от сопровождающего лица Службы промышленной иммиграции. 4 апреля 1949 г. Г-ну Хилю Ленге, часовщику. Мы были рады принять Вас на борту военно-транспортного судна США General Harry Taylor, совершавшего рейс из Бремерхафена, Германия, в Новый Орлеан, штат Луизиана, в период с 22 марта 1949 г. по 5 апреля 1949 г. Спасибо за сотрудничество и те усилия, которые Вы предприняли по поддержанию чистоты на корабле. Ваша добровольная помощь и оказанные команде корабля и пассажирам услуги свидетельствуют, что Вы станете достойным гражданином страны больших возможностей.

От лица всего экипажа хочу сердечно поблагодарить Вас и пожелать вам всем здоровья, процветания и счастья в Соединенных Штатах Америки.

Эрик Вендт, Служба промышленной иммиграции, сопровождающий.

Рекомендательное письмо, свидетельствующее о путешествии Гарри (Хиля)Ленги на военном корабле из Европы в США.

Получатель – Агентство по помощи еврейским семьям. Братья Ленга отбывают со станции Новый Орлеан, Иллинойс, Центральный, поездом на Сент-Луис 6 апреля в 15:10.

Объединенная служба приема новых американцев, портовый отдел 6 апреля, 15:10.

История Энн Ленга излагается по следующему источнику: Interview of Ann Lenga (Tape 1, Side B), conducted under the auspices of the St. Louis Center for Holocaust Studies Oral History Project, November 1981.

Грандиозное открытие!

Спешите! Спешите!

«Friendly Jewellers»

2603, Норт-14 стрит

Призы и подарки!

«Отличное обслуживание по низким ценам»

Наш европейский часовщик – эксперт по лучшим американским и швейцарским маркам часов, знакомый вам по работе в Stone Bros.

В «Friendly Jewellers» – отличный выбор известных всей стране марок часов, ювелирных изделий, бриллиантов, колец и религиозной атрибутики obo‐9780199840731/obo‐9780199840731–0133.xml. (Прим. соавт.)

Joan Little, “Holocaust, Polish Survivor’s Memories Move Students,” St. Louis Post-Dispatch, November 24, 1986. (Прим. соавт.)

A ryeh Kaplan, Khassidic Masters, History, Biography and Thought, New York, Moznaim, 1984, p. 133. (Прим. соавт.)

См. Gershom Scholem, Sabbatai Sevi: The Mystical Messiah: 1626–1676, English Translation by R. J. Zwi Werblowsky, New Jersey, Princeton University Press, 1973. (Прим. соавт.)

Исаак Лурия (1534–1572) создал систематическое и доступное изложение еврейской мистической каббалистической традиции, широко распространившееся в качестве основного подхода к данному предмету. (Прим. соавт.)

См. Ibid., p. 601 и 693. (Прим. соавт.)

A ryeh Kaplan, Khassidic Masters, History, Biography and Thought, New York, Moznaim, 1984, p. 1. (Прим. соавт.)

«Реакция [на Шабтаевский кризис] была быстрой и решительной. Если каббала и мистицизм приводят к таким бедствиям, их изучение и распространение необходимо остановить. Если Шабтай Цви пытался найти оправдание отмене [еврейского] закона, то его [т. е. закона. – Прим. ред.] хватка должна стать еще более крепкой. Если [религиозные] радость и экстаз приводят к неподобающим результатам, их нужно запретить». Ibid., pp. 1–2. (Прим. соавт.)

Ibid., p. 2.

M arcin Wodzinski, Hasidism in Poland, Oxford Bibliographies, 2016, http://www.oxfordbibliographies.com/view/document/

A ryeh Kaplan, Khassidic Masters, History, Biography and Thought, New York, Moznaim, 1984, p. 4–5. (Прим. соавт.)

Ibid., p. 4. (Прим. соавт.)

Ibid., p. 135. (Прим. соавт.)

«Рассказывают, что однажды он встретился с рабби Хаимом Воложинером [одним из величайших раввиновмудрецов своего времени], непримиримым оппонентом хасидизма. Он провел долгую талмудическую беседу [с р. Исроэлом, когда тот был молод и еще не стал Кожницким Магидом]. Позже рабби Хаим говорил, что [Кожницкий Магид] знает весь Талмуд и большую часть основных комментариев наизусть, слово в слово». Ibid., p. 134. (Прим. соавт.)

«Кожницкий Магид пользовался репутацией чудотворца, ему не было равных… Многие звали его вторым Баалом Шем Товом». Ibid., p. 133. (Прим. соавт.)

M. Sh. Geshuri, The Heads of the House of Kozienice, Memorial Book of Kozienice, p. 114. (Прим. соавт.)

Ibid., Yissokhor Lederman, The Heritage of the Dynasty of Kozienice, Memorial Book of Kozienice, pp. 168–169. (Прим. соавт.)

Магид противился Просвещению [Гаскале – еврейскому светскому движению, ратовавшему за интеграцию евреев в европейскую общественную жизнь. – Прим. пер.] и политической эмансипации евреев в наполеоновской Европе [на всех подвластных Франции территориях в начале XIX века евреи были уравнены в правах с неевреями. – Прим. пер.]. Он считал, что ассимиляция нанесет жестокий ущерб еврейскому народу. Магид предостерегал Наполеона от вторжения в Россию и лично предупреждал его: «Вы сумасшедший, вы эгоист. За что вы боретесь? Вы думаете, что этот мир потерял опору и вы сможете его завоевать? Вы думаете, что можете распоряжаться народами по своему произволу и уничтожить религии? Бог – на небесах. Вы – на земле». Ezriel Natan Frenk, Aggadot Khassidim Le Bney Neurim uLeAm (Legends of the Khassidim for the Youth and the Nation), Warsaw, 1923, p. 142. In Frenk, Yehudei Polin Bimei Milchamot Napolion, p. 50. Автор добавляет, что по просьбе польского князя Чарторыйского Магид молился об успехе императора Александра I. См. также Yissokhor Lederman, The Heritage of the Dynasty of Kozienice, Memorial Book of Kozienice, pp. 168–169. (Прим. соавт.)

Это сокращенная и отредактированная версия истории «Как небесный суд плясал с Шабтаем-переплетчиком». Полный вариант см. Menachem Mendel, Der Maggid fun Kozhnitz, Ateret Publishing, Jerusalem, 1987, and which was published in English translation by Rikee H. Gutherz-Madof,f Tales of the Maggid of Kozhnitz, Master’s Thesis, 2000. Concordia University. (Прим. соавт.)

Согласно еврейской традиции, субботний день не следует омрачать недовольством, жалобами, ссорами. (Прим. пер.)

Независимые исторические источники повествуют, что после смерти Хидушей а-Рима в 1866 г. его хасиды решили сделать преемником ребе его восемнадцатилетнего внука, раввина Йехуду Арье Лейба Альтера. Когда тот отказался занять этот пост, бóльшая часть хасидов стали последователями рабби Левина. Но когда через четыре года, в 1870 г., тот умер, раввин Йехуда Арье Лейб (посмертно ставший известным как Сфас Эмес) согласился стать следующим ребе и наследовать Хидушейи а-Риму. См. The YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe, Arthur Green, Ger Khassidic Dynasty, https://yivoencyclopedia.org/article.aspx/Ger_Hasidic_Dynasty, and Menashe Shif, Everlasting Saints, pp. 27–35, Ashdod (2004). (Прим. соавт.)

См. также Yissokhor Lederman, The Heritage of the Dynasty of Kozienice, Memorial Book of Kozienice, p. 172 и Moshe Unger, The Rebbetzin Perele Davens in a Talus, Ibid., p. 189. (Прим. соавт.)

Реб Ареле отдалил от себя старых хасидов, учителей и влиятельных людей и больше общался с простыми людьми. Ibid., p. 172. (Прим. соавт.)

См. Nekhe Katz, Kozienice Elects a Rabbi, Ibid., p. 217. (Прим. соавт.)

В начале XX в. та часть Польши, в которой располагался Кожниц, входила в состав Российской империи, хотя и пользовалась известной автономией, так что номинально власти были русскими. (Прим. пер.)

После этого тяжелого испытания реб Ареле покинул Кожниц и много раз переезжал с места на место. «Ребе был хорошим скрипачом и не мог и шагу ступить без своего инструмента. [В конце концов] он поселился в [городе] Отвоцк, где управлял своим двором [и] дружил с простыми людьми, ремесленниками и рабочими. <…> Хасиды рассказывали о его странных чудесах и о том, как он своеобразно общался с простым народом, чтобы привлечь его и заставить каяться. <…> Время от времени он приезжал в Кожниц, и каждый раз его появление повергало город в смятение. Иногда дело даже доходило до драк между его последователями и сторонниками его брата Элимелеха». Реба Ареле убили немцы в годы Второй мировой войны. Ibid., pp.172–174, 188–189. См. также Yitzkhak Gochnarg, Still Greater in Death, I Memory of the Kozhnitzer Rebbe, Reb Arele, Memorial Book of Kozienice, pp. 190–191. (Прим. соавт.)

«Аводас Исраэль» (в переводе с иврита «Труд Израиля». – Прим. перев.) назывался один из ранних научных трудов Кожницкого Магида. (Прим. соавт.)

Что это вообще за название? Понятие «Эрец-Йисроэл» (Земля Израиля) восходит к библейским и другим еврейским религиозным текстам. Имеется в виду дарованное евреям Богом право на родину и национальное государство в Святой Земле. Между сионистским движением (изначально светским) и хасидами были серьезные расхождения из-за отсутствия религиозного обоснования сионистской инициативы по созданию еврейского государства, хотя обе стороны соглашались в том, что еврейский народ, согласно завету со Всевышним, имеет права на Эрец-Йисроэл. Название «Палестина» (изначально Syria Palestina [лат. Палестинская Сирия. – Прим. пер.]) было введено для этой провинции римским императором Адрианом в попытке стереть всякую память о связи евреев и этой земли, после того, как он разгромил восстание Бар-Кохбы (ок. 132–136 гг.н. э.) и выселил бóльшую часть евреев с этой территории. H. H. Ben-Sasson, A History of the Jewish People, Harvard University Press, 1976, p. 334. (Прим. соавт.)

Идея о цивилизационной обособленности иудаизма появилась еще до Второй мировой войны в трудах американского мыслителя, раввина и основателя реконструктивизма Мордехая Менахема Каплана (1891–1993). См. Mordecai M. Caplan, Judaism as a Civilization. The Jewish Publication Society and Reconstructionist Press, Philadelphia, 2010. (Прим. пер.)

«[Советская] перепись населения 1939 года называет цифру в 3 028 528 евреев, что составляло 1,78 % от всего населения страны». The YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe: Yaacov Ro’i, Union of Soviet Socialist Republics. https://yivoencyclopedia.org/article.aspx/union_of_ soviet_socialist_republics#id0eaaae. (Прим. пер.)

«Керен каемет», еврейский национальный фонд, был основан сионистским движением в 1901 году. Он собирал пожертвования на приобретение земли в Эрец-Йисроэл и ее развитие. До Первой мировой эти территории находились под властью Османской империи, а после – под мандатом Великобритании. (Прим. соавт.)

Известна также как «Бейтар». (Прим. пер.)

Британцы уже отступились от своих обещаний, данных в Декларации Бальфура. После устроенных арабами в 1929 году погромов англичане давали евреям все меньше и меньше разрешений на эмиграцию в Палестину. Они провозгласили новую политику, именовавшуюся «Белой книгой», направленную на предотвращение еврейской иммиграции. Жаботинский говорил, что земля в Европе горит под нашими ногами, поэтому мы должны встать и отправиться в Палестину – с разрешения британцев или без оного. (Прим. соавт.)

Битва на Выступе – принятое в английской и американской традиции название Сражения в Арденнах (декабрь 1944 – январь 1945). (Прим. пер.)

Robert В. Persinger, Remembering Ebensee, 1945, May 6,2005. Reprinted with permission of the Zeitgeschichte Museum Ebensee. https://web.archive.org/web/20111007252207/ http://www.memorial-ebensee.at/english/persinger.html. Cm. также Kathleen J.Nawyn, CMH, The Liberation of the Ebensee Concentration Camp May 6, 1945. https://history.army.mil/news/2015/150500a_ebensee.html and Black Eive, The Saint in the Tank (Эксперты издания о свидетельстве Боба Перзингера и освобождении Эбензее). http://www.blackfive.net/mam/2006/03/the_saint_in_th.html (Прим. соавт.)

При транслитерации слов на идише мы иногда приводим в скобках под звездочкой другие диалектные формы слов и оборотов, возможно, больше привычные читателю. Слова на иврите, как правило, даются в ашкеназском произношении (так у автора). В скобках под звездочкой приводим дублеты в сефардском произношении, принятом в Государстве Израиль. (Прим. пер.)

Буквально: Филистимская Сирия. Римляне постарались не только свести к минимуму еврейское население, но и уничтожить само напоминание о евреях (ранее эта римская провинция называлась Иудеей). (Прим. пер.)

Слово «кацет» происходит от немецкой аббревиатуры KZ, обозначавшей концентрационный лагерь. Читается она по названиям букв в немецком алфавите: «ка-цет». К этой основе в идише мог добавляться славянский по происхождению суффикс «-ник», ставший весьма продуктивным в этом еврейском языке и даже перешедший из него в современный иврит (ср. «кибуц» (коллективное хозяйство) – «кибуцник» (член такого хозяйства). (Прим. пер.)

В оригинале приведена словоформа «мамзеру». Это форма звательного падежа на идише. (Прим. пер.)

См. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia, Holocaust Denial: Key Dates, https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/holocaust-denial– key-dates. (Прим. соавт.)