В наше время патриотизм штатов в Соединенных Штатах значительно уменьшился в пользу национального патриотизма, и, по сути, он находится на спаде с момента окончания Гражданской войны. Сегодня американцы быстро и легко перемещаются на большие расстояния, селятся в штатах, далеких от того, в котором они родились, не задумываясь об этом, и даже не замечают, в каком штате они путешествуют, если не считать смены большинства номерных знаков, которые они видят на шоссе. Конечно, эта страна всегда была страной, где вырвать корни и уехать далеко на запад, чтобы начать все заново, было заманчивым вариантом для тех, кто потерпел неудачу на своем месте или имел большие амбиции, но верность своему "родному штату" была когда-то важным фактом американской жизни. Убежденность Роберта Э. Ли в том, что он прежде всего виргинец и обязан Виргинии верностью более сильной, чем верность Соединенным Штатам, может показаться сейчас крайностью, но при его жизни это было отнюдь не так.

Из всех первоначальных тринадцати штатов Виргиния, пожалуй, сильнее всех претендовала на лояльность своих граждан. Это была самая большая, самая старая, самая богатая и самая густонаселенная из британских колоний в Северной Америке, именно в ней наиболее глубоко укоренились английские представления о сословиях, религии и общественном устройстве, и ее роль была настолько центральной в создании Соединенных Штатов Америки, что столица страны была построена на границе Виргинии, а четверо из первых пяти президентов Америки были виргинцами.

Кроме того, это была колония, в которой английский идеал правления земельной аристократии укоренился наиболее глубоко. Даже когда в Виргинии появились представительные формы правления, в них, как и в Англии, доминировали те, кто владел богатством и землей, или их сыновья и другие родственники. Поскольку многие из первых английских поселенцев были роялистами, бежавшими из Содружества Кромвеля, идея о том, что виргинцы - джентльмены, "кавалеры", сражавшиеся за короля и потерпевшие поражение, в отличие от пуритан Новой Англии, которые отвергали саму идею королевской власти, закрепилась уже в начале истории колонии и помогла создать репутацию Виргинии или, по крайней мере, ее самовосприятие как места элегантности, утонченности, хороших манер и благопристойного поведения. Конечно, к изумлению английских гостей, здесь появилось множество красивых усадеб, расположенных в поместьях, которые по размерам могли соперничать с английским графством, и общество, отличавшееся утонченностью, которая, возможно, была уникальной в Северной Америке. Однако за этим благостным образом скрывалось место, где огромные состояния делались и слишком часто терялись на безрассудной спекуляции землей в огромных масштабах; где дуэли были нередки и часто смертельны; где влезать с головой в долги было обычным делом; и где большая часть главной культуры, табака, основы торговли с Британией, выращивалась, собиралась и обрабатывалась рабами, со всеми моральными и практическими трудностями этого "особого института". Ко времени Гражданской войны более трети населения составляли чернокожие рабы (и небольшое меньшинство "вольноотпущенников") в штате, который тогда имел 425 миль в ширину и более 300 миль с юга на север в самой широкой точке - больше, чем некоторые европейские страны.

Первые семьи Виргинии" сформировали свою аристократию, и после первоначального эксперимента с женитьбой на дочерях более важных индейских вождей, самым известным примером которых является Покахонтас, ставшая чем-то вроде знаменитости в елизаветинской Англии, первые семьи, как правило, заключали браки внутри своего довольно небольшого социального класса, быстро создавая, как это произошло в английской аристократии, мир, в котором почти каждый, кто имел значение, был связан, пусть и отдаленно, со всеми остальными. "Кузен - это опасное родство", - писал Толстой в "Войне и мире" об ином рабовладельческом аристократическом обществе, и, конечно, в Виргинии кузены и нечетко определенные "родственники", казалось, разрастались до необычайной степени, связывая все первые семьи вместе в сетку, которую посторонним было так же трудно распутать, как саван Пенелопы. Лисы никогда не могли похвастаться тем, что они первые в этом социальном порядке, или даже "первые среди равных"; для этого они были слишком хорошо воспитаны. Но они считались одной из самых уважаемых и связанных семей Вирджинии: богатые, культурные, преданные государственной службе, патриции в самом лучшем смысле этого слова. Конечно, как и в каждой семье, со временем в ней появлялись черные овцы или скандалы, но на протяжении почти 200 лет они приобретали огромные поместья и плантации, удачно женились, с честью занимали крупные государственные должности и, когда было необходимо, сражались за свою родину и колонию, а позже - за свой штат и страну.

Первый Ли прибыл в Джеймстаун, штат Вирджиния, в 1639 году, всего через тридцать два года после основания там первой постоянной английской колонии в Северной Америке. Он прибыл не как обедневший иммигрант, а как амбициозный и обладающий хорошими связями человек. Полковник Ричард Ли ("Иммигрант") был оружейником, носил герб Ли из Коттон-Холла в графстве Шропшир (Англия) (который, как ни странно, включает белку, поедающую золотой фундук на вершине замысловатого средневекового шлема), который ведет свое происхождение от Ричарда Ли, верховного шерифа Салопа в середине XV века, и далеко за его пределы, в туманную древность англо-норманнской генеалогии, возможно, к Хью де Лега, прибывшему в Англию с Вильгельмом Завоевателем в 1066 году, и к Лайонелу де Ли, сопровождавшему неудачливого Ричарда Львиное Сердце в его попытке взять Иерусалим во время Третьего крестового похода в 1183 году. Одним словом, Ричард Ли был джентльменом.

Он также был жестким, проницательным, бесстрашным и умело поднимался по ступеням колониальной политической лестницы. Он прибыл в Виргинию, пользуясь лишь "покровительством" сэра Фрэнсиса Уайета, первого губернатора Виргинии, и вскоре стал генеральным прокурором, затем государственным секретарем, потом членом королевского совета, верховным шерифом и полковником виргинского ополчения. В разное время он занимался торговлей пушниной, борьбой с индейцами, работорговлей и табачными плантациями, а затем стал одним из крупнейших землевладельцев Виргинии, одним из богатейших людей Северной Америки и основателем процветающей династии. Двое его потомков подписали Декларацию независимости, двое других (Роберт Э. Ли и его отец) стали генералами, а один, Закари Тейлор, не только генералом, но и президентом.

Ричард Ли был не просто работорговцем - в те времена, когда это еще считалось респектабельным бизнесом, - но и крупным рабовладельцем, а также крупным работодателем "подневольных слуг", в основном молодых британских мужчин и женщин, которые подписывались на три-семь лет работы без зарплаты, чтобы оплатить свой переезд в Америку и получить шанс на новую жизнь после окончания срока контракта; в отличие от рабов, их нельзя было покупать и продавать как движимое имущество. Таким образом, почти с самого начала в Виргинии существовало три класса: землевладельцы, обедневшие англичане, ирландцы, валлийцы и шотландцы, которые приезжали в качестве наемных слуг с намерением со временем стать независимыми фермерами или рабочими, и чернокожие рабы. Идея приобретения бедняком собственной земли была практически недостижима ни в Британии, ни где-либо в Европе - земля была магнитом, притягивающим людей через Атлантику, чтобы работать в условиях, не намного лучших, чем у рабов, и создающим основу для земельных спекуляций, которые так одерживали их ставленников. Получение "земельных грантов" от короны и превращение огромных, кажущихся бесконечными лесов на западе, откуда коренные американцы постепенно отступали или были изгнаны, или где их уничтожали болезни, в то, что мы сейчас называем развитой недвижимостью, было еще более крупным и прибыльным бизнесом, чем выращивание табака, и Ричард Ли преуспел в этом, как и во всех других делах.

Он был столь же удачлив в детях, которых у него было десять, как и в бизнесе и политике; в самом деле, семейный девиз можно было бы заменить знаменитым замечанием доктора Панглосса из "Кандида" Вольтера: "Все к лучшему в лучшем из возможных миров". ("Все к лучшему в лучшем из возможных миров"). У него было так много земли, что после смерти он смог оставить большие участки своим детям. Они построили на них внушительные дома и таким образом создали несколько ветвей семьи Ли, в каждом поколении которой рождались мужчины, обладавшие выдающимися достоинствами, и женщины, удачно вышедшие замуж. Ко времени Американской революции Джон Адамс из Массачусетса, отнюдь не безусловный поклонник Юга, считал, что в роду Ли "больше достойных мужчин... чем в любой другой семье". ...чем в любой другой семье".

Одна из ветвей этого быстрорастущего и могущественного дерева произошла от третьего из семи сыновей Ричарда Ли, Ричарда Генри Ли II, известного в семье как "Ричард-ученый", поскольку он получил образование в Оксфордском университете, собрал одну из крупнейших личных библиотек в Северной Америке и свободно писал на греческом, иврите и латыни. Он, как и его отец, занимал многочисленные колониальные должности, служил в Палате бургезов и Королевском совете. У него было восемь детей, один из которых, капитан Генри Ли I, стал отцом Генри Ли II, который женился на Люси Гримс, "красавице из низины", дальней родственнице Джорджа Вашингтона - Вашингтон очень ею восхищался, и, по общему мнению Ли, не только был в нее влюблен, но и уступил ее Генри Ли II.

Генри Ли II построил для себя красивое поместье, дом Ли, в Лисильвании, и там у них с Люси родилось восемь детей, первый из которых, Генри Ли III, более известный как Легкая Лошадь Гарри Ли, вырастет и станет, возможно, самым известным кавалерийским командиром Революционной войны, а также другом, Именно Генри Ли III произнес похоронную речь Вашингтона, назвав его "первым в войне, первым в мире и первым в сердцах своих соотечественников", - фразу, которую до сих пор помнят миллионы людей, даже не представляющих, кто был ее автором.

Генри Ли III, который, несмотря на многочисленные разочарования, в итоге стал губернатором Виргинии и представителем Виргинии в Конгрессе, был отцом Роберта Э. Ли. Таким образом, дом Ли в Лисильвании был "родовым домом" Роберта Э. Ли, который Джордж Вашингтон посещал несколько раз, возможно, привлеченный все еще прекрасной Люси, и который представлял для Роберта Э. Ли, хотя больше в его воображении, чем в реальности, целый причудливо связанный, благодатный мир стабильности, богатства, привилегий, хороших манер и семейных связей на протяжении всей его жизни, хотя он вышел из владения его семьи, когда он был еще молод. Другие великие дома преследовали его всю жизнь, большую часть которой он провел в скромных съемных квартирах, казармах и палатках: Ширли, построенный Робертом "Кингом" Картером, в то время самым богатым человеком в Вирджинии, крышу которого возвышал резной позолоченный ананас, символ гостеприимства, один из самых величественных и изящных особняков в Вирджинии, был домом его матери; Уайт-хаус, одна из плантаций его тестя, сыграет важную роль в жизни Роберта Э. Ли; Стратфорд, построенный Томасом Ли, еще одним сыном Ричарда Ученого, с непревзойденным видом на реку Потомак, расположенный на плантации площадью 6600 акров, кирпичный особняк огромных размеров и гармоничного дизайна, более впечатляющий, пожалуй, чем красивый, с великолепными пропорциональными ступенями, взметающимися вверх к входу, и одним из самых восхитительных формальных садов в Америке, был местом, где родился Роберт Е. Ли родился; а Арлингтон в Александрии, штат Вирджиния, с его белыми колоннами и ассоциациями с Джорджем Вашингтоном, был особняком, который Ли унаследует по браку, только для того, чтобы его заняли федеральные войска в начале Гражданской войны.

Помимо семьи Ли, в его жизни было два основных влияния, каждое из которых должно было сыграть важную роль в формировании не только его характера, но и тактики и стратегии как генерала. Первым был сам Джордж Вашингтон, и хотя Вашингтон умер за десять лет до рождения Роберта Э. Ли, юный Роберт рос в его тени. В детстве его повсюду окружали ассоциации с Вашингтоном, с которым он состоял в дальнем родстве (как и с Томасом Джефферсоном); его любимый отец был настолько близок к Вашингтону, насколько это вообще возможно для этой немного сдержанной и холодноватой личности, а старшие члены его семьи хорошо знали Вашингтона как соседа и соплеменника по Виргинии до, во время и после войны и в бурной политике младенческой республики. Вашингтон никогда не был для Роберта Э. Ли далекой или отдаленной исторической фигурой; он был почти живым человеком, по чьим меркам Ли оценивал себя - как мальчика, как мужчину и как генерала. Строгая преданность долгу, грозное достоинство, твердый характер, гений лидерства, способность годами держать вместе разношерстную, плохо снабженную армию против превосходящего по численности, вооружению и ресурсам противника, мужество и стойкость перед лицом поражения, великодушие в победе - все эти качества восхищали Роберта Э. Ли и он стремился успешно их перенять.

Образцом для подражания "отцу своей страны" стал бы вызов для любого молодого человека, но в случае Ли он осложнялся его глубоко амбивалентными чувствами к собственному отцу, чья роль в том, что Фрейд называл "семейным романом", была глубоко противоречивой, примером, который нужно было одновременно копировать и избегать любой ценой. Гарри Ли был одним из тех людей, чьи добрые советы детям редко соответствовали его личному поведению. Отважный и новаторский солдат, в мирное время он был заядлым и все более безрассудным игроком в азартные игры, которые мы бы сейчас назвали рискованными инвестиционными схемами, в основном земельными спекуляциями, которые неизменно проваливались, вгоняя его в огромные долги. Его статус героя Революционной войны, его отважная, добродушная внешность, несколько испорченная в более поздней жизни склонностью к лишнему весу, его обаяние и тот факт, что он был Ли, привели к тому, что люди прощали его слишком легко и слишком часто, к его собственному и их благу - в итоге он был любящим, но часто отсутствующим отцом, и оставил свою большую семью практически без гроша.

Генри Ли III родился в 1756 году и, будучи старшим сыном богатого землевладельца Генри Ли II и красавицы Люси Гримс Ли, должен был казаться предначертанным по рождению для блестящей карьеры - чувство, которое он явно разделял с раннего детства. Он учился в Принстоне (тогда он назывался Колледжем Нью-Джерси), окончил его в 1773 году и, если бы не начавшаяся война, изучал бы право в Англии. Годы между 1773 и 1776 были в Вирджинии столь же волнующими и насыщенными событиями, как и в Массачусетсе, что побудило доктора Джонсона спросить: "Как получилось, что мы слышим самые громкие крики за свободу среди погонщиков негров?" - и молодой Генри Ли отказался от амбиций стать юристом и пошел в армию, став капитаном в полку легкой кавалерии, собранном одним из тех многочисленных "родственников", которыми была так богата жизнь первых семейств Вирджинии. Хотя он не получил никакой формальной военной подготовки, возможно, она ему и не требовалась - Генрих Ли III, возможно, был рожден, чтобы стать солдатом. Высокий, мощно сложенный, прирожденный наездник, он быстро сделал себе имя. Хотя некоторые считают, что его прозвище "Легкая лошадь Гарри" - это дань его мастерству, на самом деле оно отражало его умение организовать и возглавить то, что в то время называлось "легкой лошадью", то есть кавалерию на относительно небольших, проворных лошадях - в отличие от драгун, или "тяжелой кавалерии", здоровенных мужчин, которые ездили на больших лошадях и носили тяжелые сапоги до бедра, кирасу из полированной стали и медный шлем, а их целью было массовое наступление с разбегу на разбег.

"Легкие всадники" предназначались для совершения дерзких рейдов, быстрого перемещения на большие расстояния с разведывательными миссиями или для разбора и сражения в качестве легкой пехоты, поскольку они носили короткий мушкет или пистолеты, а также короткую изогнутую саблю. Идея легких конных формирований была привезена во Францию в начале XVIII века одним из очаровательных и вездесущих венгерских эмигрантов, графом Ласло Берксеньи, который познакомил французов с гусаром - традиционным венгерским легким кавалеристом с короткой, отделанной золотой тесьмой накидкой, перекинутой через одно плечо; меховой шапкой; узкими вышитыми бриджами; короткими, плотно облегающими мягкими сапогами; изогнутой саблей по турецкому образцу и парой пистолетов. Идеи Берксеньи были с энтузиазмом приняты французской армией, и в те времена, когда Франция все еще была лидером в военных инновациях и моде, они быстро распространились в других странах в виде бесчисленных полков улан, гусар, шассеров и "легких драгун" с гламурными названиями и униформой, и еще более гламурными офицерами, без сомнений считавшихся элитой любой армии, пока атака легкой бригады в битве при Балаклаве не вызвала растущий скептицизм по этому поводу. Легкая кавалерия хорошо подходила для Северной Америки, где было мало возможностей для больших, официальных европейских сражений. Кроме того, она была дешевле - большие лошади потребляли больше корма, а обмундирование и снаряжение тяжелой кавалерии были печально известны своей дороговизной (Хозяйственная кавалерия Великобритании - единственная тяжелая кавалерия, до сих пор находящаяся на действительной службе).

Высокое настроение Генри Ли и его склонность к смелому риску сделали его идеальным командиром легкой кавалерии, и о нем заговорили в армии, когда он отбил неожиданную атаку британцев в таверне "Разбросанный орел" в 1778 году. Это дало ему возможность стать одним из адъютантов Вашингтона - от этой чести он отказался, потому что предпочитал сражаться в поле, завоевав себе пожизненное уважение Вашингтона и повышение до майора. Год спустя он штурмовал Паулус-Хук, британский форт на месте нынешнего Джерси-Сити в низовьях реки Гудзон, - смелое, хотя и не совсем успешное действие, которое заслужило "безоговорочную" похвалу Вашингтона и золотую медаль, присужденную Конгрессом. Вашингтон, признав особые способности Ли, поставил его во главе смешанного пехотно-легкокавалерийского соединения, которое в то время было "официально известно как партизанский корпус Ли", и повысил его в звании до подполковника. Ему было всего двадцать пять лет. Наряду с лихостью и компетентностью Генри Ли были, однако, тревожные признаки некоторого недостатка рассудительности, опасной стороны. Одно дело - повесить дезертира, перешедшего на сторону врага, и совсем другое - отрубить ему голову и отправить с петлей на шее в штаб-квартиру Вашингтона "к ужасу главнокомандующего".

Отправленный на юг под командованием генерала Натанаэля Грина, Генри Ли быстро проявил себя в Каролинах как командир необычайного таланта, поражая как противника, так и своих начальников мастерством и скоростью своих рейдов и набегов, а также расстоянием, которое преодолевали его люди и лошади в самых жестоких боях войны - хотя в остальном он не был похож ни на одного из них, в нем было много качеств, которые сделали полковника Т. Э. Лоуренса таким талантливым лидером "нерегулярных" воинов в Первой мировой войне или генерал-майора Орда Уингейта во Второй мировой войне. Он сыграл важную роль в успешной кампании генерала Грина по освобождению Каролины и Джорджии и удостоился чести доставить депеши от Грина в Вашингтон, чтобы присутствовать при историческом моменте, когда лорд Корнуоллис сдал свою армию Вашингтону в Йорктауне.

В некотором роде это был кульминационный момент в жизни Генри Ли, или, во всяком случае, момент, предшествовавший тому, когда все пошло наперекосяк. Он стал, по словам Дугласа Саутхолла Фримена, "чувствительным, обидчивым и властным", видимо, чувствуя, что его заслуги не были достаточно оценены, хотя он был одним из признанных героев войны и единственным офицером в звании ниже генерала, награжденным Конгрессом золотой медалью, и в 1782 году ушел из армии, решив завоевать "богатство и... известность" в общественной жизни. Возможно, он ожидал, что его повысят до генерала, и был обижен, когда ему этого не сделали; в любом случае, портреты Генри Ли III действительно подтверждают описание Фримена, и в опущенных уголках его губ прослеживается определенная степень раздражения или недовольства. Несмотря на красивые черты, это не похоже на лицо человека, у которого вы захотите купить лошадь.

Генри Ли III, похоже, начинал как очаровательный плут, вечный оптимист, нечестный в общепринятом смысле этого слова, но быстро превратился в талантливого и убедительного самоуверенного человека, небрежно относящегося к фактам, убежденного в достоинствах каждой безрассудной затеи, которой он предавался, всегда обещавшего больше, чем мог выполнить, и, очевидно, не умевшего ни складывать и вычитать, ни учиться на собственном катастрофическом опыте - словом, воспитанного мошенника. Члены его семьи со временем научились вносить в свои завещания или финансовые документы кодициллы, чтобы Генри Ли III не мог принимать никаких решений относительно их собственности или имущества, но, похоже, от этого они не стали меньше его любить. Каждой семье нужна черная овца, и Генри Ли III сыграл именно такую роль в семье Ли.

Поначалу казалось, что после Йорктауна он движется в правильном направлении. Он женился на троюродной сестре, Матильде Ли, известной как "божественная Матильда", которая унаследовала от своего отца огромное поместье Стратфорд и его 6 600 акров земли. На их бракосочетании в Стратфорде присутствовал Джордж Вашингтон, и, судя по всему, это была счастливая пара. Следуя традициям государственной службы Ли, он стал членом Конгресса, а затем губернатором Виргинии, а Матильда родила ему троих детей, один из которых, Филипп, старший, умер в возрасте десяти лет. Однако уже тогда его бизнес мешал ему заниматься другими делами и вызывал тревогу в широко распространенном семействе Ли. Когда Матильда умерла в 1790 году, она оставила Стратфорд своим детям, а не мужу, так что она, должно быть, уже знала о его плохой рассудительности и ненадежности, когда дело касалось денег - собственный отец Генри оставил ему только "некоторые из его меньших земель", очевидно, разделяя беспокойство Матильды. Как правило, Генри Ли удавалось убедить попечителей Матильды позволить ему распродать большую часть земель вокруг Стратфорда, и уже через год после ее смерти дом начал ветшать, многие предметы обстановки были распроданы, а фермеры-арендаторы обрабатывали то, что осталось от сельскохозяйственных угодий.

Одна история о нем свидетельствует о том, какую репутацию он приобрел среди соседей. Он пришел в дом своего друга, заявив, что потерял лошадь. "Любезный знакомый одолжил Гарри лошадь и раба, чтобы тот привел ее обратно. Прошло несколько недель, но ни раб, ни обе лошади не появлялись. Когда хромой чернокожий вернулся, он сказал хозяину, что Ли продал обеих лошадей. На вопрос изумленного хозяина: "Почему ты не вернулся домой?" - раб ответил: "Потому что генерал Ли продал и меня".

В полубезумной попытке восстановить свое состояние он попытался добиться назначения генералом во французскую революционную армию, пока Вашингтон мягко не указал ему на неуместность службы во французской армии в разгар Террора, когда он еще был губернатором Виргинии. Во время визита в Ширли, дом Чарльза Картера, в то время самого богатого человека в Вирджинии, "он привязался к двадцатилетней Энн Хилл Картер, дочери Чарльза Картера от его второй жены". Генри Ли был старше Энн на семнадцать лет и начинал набирать вес; тем не менее, он был Ли, губернатором Вирджинии, героем Революционной войны и человеком, обладавшим огромным обаянием, и, заручившись благословением Вашингтона (и, что менее легко, ее отца), они поженились в Ширли на пышной церемонии, о которой говорила вся Вирджиния. Свадебным подарком Вашингтона Энн стала его миниатюра в золотой оправе в качестве броши; это была одна из ее самых дорогих вещей, и она носила ее прикрепленной к своему декольте на единственном известном портрете. На этом портрете она нежно держит в правой руке букет цветов, но ее глаза и рот выглядят гораздо жестче и практичнее, чем у ее мужа, как и должно было быть, учитывая то, что ее ожидало. Ее отец, который не был дураком, сделал все возможное, чтобы Генри Ли не имел доступа к деньгам Энн и не контролировал их, но, несмотря на это, брак, похоже, был заключен по любви, хотя он и привел Энн из роскоши и элегантности Ширли, где она была окружена слугами, в крошечный и неудобный губернаторский "особняк" в Ричмонде и в еще менее благоприятное окружение Стратфорда с его огромными, проветриваемыми и все более голыми комнатами и бесплодными полями. У них родилось шестеро детей, первый из которых умер в младенчестве, а предпоследним был Роберт Э. Ли.

Генри Ли, возможно, страдал манией величия, а также полным отсутствием делового чутья и честности - он производит постоянное впечатление человека, стремящегося взять на себя роль гораздо большую, чем та, которую он имеет, - и в следующие несколько лет своей жизни он сжег все, что у него оставалось в отношении семьи, друзей, соотечественников-вирджинцев и даже Джорджа Вашингтона, превратив себя в объект порицания, а также в наглядный урок того, как падать с небес. Когда в 1794 году вспыхнул Виски-бунт в знак протеста против введения федерального акциза на виски, губернатор Ли, несомненно надеясь угодить президенту Вашингтону, собрал виргинское ополчение и повел его в Пенсильванию, где оно ничего не добилось. Это был непопулярный шаг; вирджинские производители домашнего виски были так же против налога, как и пенсильванские фермеры, и во многих местах бунтовали против призыва в ополчение. Пока Ли был "в поле", его губернаторский пост был объявлен вакантным, и, вернувшись, он обнаружил, что его заменили. Имени Ли было достаточно, чтобы получить место в Конгрессе, где он самым неподходящим образом умудрился нажить себе врага в лице Томаса Джефферсона и даже ненадолго обидеть своего покровителя Джорджа Вашингтона, выписав ему чек, который не прошел. Как обычно, его простили, и когда в 1798 году Вашингтон ненадолго был назначен главнокомандующим - ожидалась война с Францией, - Генри Ли был назначен генерал-майором. Смерть Вашингтона в 1799 году наконец-то положила конец благосклонности, которую он всегда проявлял к Генри Ли, и ознаменовала начало стремительного падения Ли в долги и другие проблемы.

Он ввязался в план покупки части поместья Фэрфакса, в результате которого потерял 40 000 долларов и чуть не обанкротил своего старого друга Роберта Морриса, одного из подписантов Декларации независимости; он безуспешно спекулировал на продаже "западных земель"; он даже ввязался в химерическую и, возможно, предательскую попытку Аарона Бурра создать западную империю - еще одна глупость на пути, который его собственный сын Генри опишет как "курс сангвинических и дальновидных спекуляций". Казалось, не было такого неразумного вложения, которое он не осуществил бы или не убедил бы других вложить в него свои деньги. Он навесил цепи на двери Стратфорда, пытаясь не пускать кредиторов и шерифов, но к 1809 году он был фактически разорен, а в апреле его постиг позор - он был арестован и заключен в тюрьму за долги. Почти год он просидел в тюрьме для должников, занимаясь написанием "Мемуаров о войне в Южном департаменте Соединенных Штатов" - книги, которая, как он тщетно надеялся, вернет ему состояние, но когда его наконец освободили, даже Генри Ли стало ясно, что его уже ничто не спасет.

Стратфорд, который теперь принадлежал его сыну Генри от первого брака, к тому времени был уже полностью разорен, и молодой Генри с трудом мог позволить себе содержать там большую и растущую семью своего отца, а также свою собственную, в то время как трастовый фонд Энн приносил доход, которого едва хватало, чтобы прокормить их. Ее здоровье резко ухудшилось - она жаловалась, что стала "инвалидом", - почти вся прислуга была уволена, денег не хватало даже на то, чтобы зимой поддерживать тепло в комнатах большого дома, поэтому подросший Генри в конце концов был вынужден перевезти семью в несколько съемных квартир в Александрии, штат Вирджиния, и наконец в небольшой кирпичный дом, арендованный у еще одного "родственника", Уильяма Фицхью.

В этих скромных условиях Генри Ли продолжал работать над своей книгой, и они с Энн зачали еще одного, последнего ребенка, несмотря на усиливающуюся болезнь и хрупкость Энн, что побудило ее написать беременной подруге, когда она собиралась родить Роберта: "Я не завидую твоим перспективам и не хочу их разделять". В доме было не так много места, чтобы пристроить новорожденного, и жизнь не могла быть легкой даже для людей, родившихся в XVIII веке, когда тесные комнаты и полное отсутствие личного пространства были обыденной реальностью, как для дворян, так и для других, но, возможно, в тесных помещениях крошечного дома у Генри Ли было время и возможность стать героической фигурой в глазах своего сына Роберта, которому тогда было три года.

Нельзя сказать, что он уделял много внимания обожаемому мальчику-герою, но в Александрии Генри Ли был героем, несмотря на тяжелые обстоятельства, и Роберту было бы трудно не заметить его. В маленьком городке было много тех, кто служил под его командованием в "Легионе Ли" и для кого он теперь был "генералом Ли", легкой лошадью Гарри Ли, наконец-то получившим звание, которое, по их мнению, он должен был получить в Йорктауне. Когда он шел по узким улочкам, его встречали с уважением, вдвойне из-за его родства с Джорджем Вашингтоном, который сам был повседневной фигурой, ездившей по улицам Александрии на почту или в масонский зал. Небольшой дом был полон военных реликвий, свидетельствующих о военных триумфах Генри Ли, а также карт и записей, необходимых ему для книги. Это было то, что не могло не произвести впечатления на мальчика: ежедневные свидетельства того, что его отец был солдатом и героем, как внутри дома, так и снаружи.

Старшие члены семьи могли сомневаться в мудрости Генри Ли и сравнивать свои нынешние обстоятельства с жизнью в Стратфорде до его окончательного банкротства и позора, но Роберт был слишком мал для таких сравнений, и в результате он вырос в неведении о глубине падения своего отца и о том, что Генри Ли сам виноват в своей гибели. Напротив, предполагаемый пример генерала Генри Ли III как своего рода второго Вашингтона направлял и формировал Роберта Э. Ли, когда он сам стал солдатом и поднялся в славе намного выше своего отца.

Однако дети часто знают (или догадываются) о своих родителях больше, чем предполагают в то время. На протяжении всей своей жизни Роберт Э. Ли был щепетилен в денежных вопросах, стремился никогда не влезать в долги и вовремя оплачивать все счета; он был настолько полной противоположностью своего отца, что трудно поверить, что он был в полном неведении относительно недостатков Генри Ли. Даже будучи ребенком, он не мог не знать о долгих отлучках отца или определенном напряжении в семейной атмосфере, а поскольку он проводил гораздо больше времени с семьей матери, Картерами, чем с многочисленным кланом Ли, он мог уловить в Ширли нотки неодобрения по отношению к отцу. Его мать, конечно, никогда не произнесла ни слова критики в адрес Генри Ли, особенно в адрес своих детей, но, с другой стороны, она заботилась о том, чтобы научить юного Роберта бережливости, скромности, правдивости, экономии во всем, непоколебимой вере в Бога и скрупулезному учету каждого пенни - как раз тем добродетелям, которых так не хватало ее мужу.

Что касается Генри Ли, то последний акт его жизни должен был начаться при драматических и даже мелодраматических обстоятельствах. Поссорившись с президентом Джефферсоном, он теперь начал ссориться с президентом Мэдисоном из-за вопроса о войне с Великобританией, против которой он был категорически настроен. Он написал Мэдисону серию яростных писем, не добившись никаких результатов, кроме отстранения от дипломатических постов, которых он пытался добиться, чтобы хоть как-то отдалить себя от своих кредиторов. Когда в июне 1812 года наконец началась война, Генри Ли стал громоотводом для тех, кто выступал против нее, и встал на защиту молодого издателя балтиморской газеты, которого разъяренная толпа выгнала из города, разрушив при этом помещение его редакции. Если Генри Ли не хватало финансовой рассудительности, то ему никогда не хватало мужества - он не только призвал молодого человека вернуться в Балтимор и возобновить публикацию своих материалов против войны, но и сам отправился туда, чтобы поддержать его. Возможно, Ли недооценил ярость американской политики больших городов того времени, и, к несчастью для него, он находился во временном офисе газеты, когда на него напала разъяренная толпа. Генри Ли помог забаррикадировать помещение и послал за "дополнительным оружием", и в ходе завязавшейся перестрелки один человек на улице был убит. Ополченцы прибыли как раз вовремя, чтобы разнять стороны, а издателя, Ли и их друзей для их же безопасности сопроводили в балтиморскую тюрьму, но к этому времени весь город был в беспорядке, и толпа ворвалась в тюрьму. "Смерть казалась настолько неминуемой, что Ли предложил своим спутникам взять то немногое оружие, которое у них было, и перестрелять друг друга, чем позволить толпе разорвать себя на куски". Это предложение не было воспринято его товарищами с энтузиазмом, но, возможно, так и должно было быть, поскольку толпа выломала дверь их камеры и вытащила их наружу в "беспорядочное месиво", в котором один из них был убит, а одиннадцать других жестоко избиты. Восемь человек были убиты, а их тела были свалены на улице и подвергнуты "постоянному изувечиванию". Генри Ли был одним из них.

Трудно оценить, насколько сильно он пострадал и насколько неизлечимы его травмы, но, судя по всему, его мучители втыкали в него ножи, заливали в глаза "горячий свечной жир", пытались отрезать нос, а также подвергали жестоким избиениям. Это своего рода дань его силе и мужеству, что он не только выжил, но и отказался реагировать или кричать, так что в конце концов они оставили его умирать. Он был, по выражению Фримена, "слаб, искалечен и изуродован", а также преследовался все более злобными кредиторами, включая его собственного брата, которому он продал участок земли в Кентукки, уже проданный им другому человеку одиннадцатью годами ранее. "Сломленный телом и духом", Генри Ли был доставлен обратно к своей семье, но вместо того, чтобы снова оказаться в тюрьме, он решил бежать из страны, не обращая внимания на свои долги и крупный залог, внесенный за освобождение из тюрьмы три года назад, в надежде восстановить здоровье на одном из англоязычных Карибских островов.

Возможно, печальный уход был, а возможно, и нет. Дуглас Саутхолл Фримен, автор монументальной биографии Ли, представляет себе, что Роберт "разделил последние объятия отца", но, учитывая поведение Генри Ли, вполне вероятно, что Роберт просто проснулся однажды утром и обнаружил, что его отца больше нет - ведь он уходил из-под залога, оставляя жену и свою семью собирать осколки. Он скитался с острова на остров в течение пяти лет, пока тяжелая болезнь - возможно, рак желудка - не заставила его вернуться домой и умереть. Ему даже не удалось доплыть до Саванны. "Смертельно больной" во время плавания, он был высажен на берег в Дангенессе, на острове Камберленд, штат Джорджия, где жила дочь его командира в Революционной войне Натанаэля Грина. Морской хирург предложил Генри Ли сделать операцию, но тот отказался, возможно, не без оснований, учитывая боль и опасность хирургического вмешательства в начале XIX века. "Мой дорогой сэр, - сказал Гарри Ли, - если бы великий Вашингтон был жив, находился здесь и присоединился к вам, я бы все равно сопротивлялся". Очевидно, что-то от его смелого духа все еще оставалось в старом негодяе, но вскоре после этого он умер в сильных мучениях и был похоронен на семейном кладбище Грин в Дангенессе.

Роберт Э. Ли впервые посетил могилу своего отца в 1862 году, и было отмечено, что он провел там всего несколько коротких мгновений. Возможно, мальчик знал больше, чем тот готов был признать.

В самом конце жизни Роберта Э. Ли, в 1870 году, Чарльз К. Джонс опубликовал книгу о Светлой Лошади Гарри Ли, в которой довольно откровенно рассказывалось о его жизни и смерти. Когда книга была доведена до сведения Роберта Э. Ли, его жена написала, что он был "болезненно" потрясен ею, и что его первым побуждением было "опровергнуть содержащиеся в ней "обвинения", если они не соответствуют действительности". Возможно, слабое здоровье не позволило Ли предпринять попытку защитить своего отца, но более вероятно, что он уже знал, что обвинения были правдой, и был достаточно мудр, чтобы не поднимать новую бурю, отрицая их в публичной печати. Это уже пытались сделать - в 1822 году было много шума, когда вышла книга помощника судьи Верховного суда США Уильяма Джонсона, в которой он указал на "ошибки" и "ложные утверждения" в "Мемуарах о войне в Южном департаменте Соединенных Штатов" - книге, которую Генри Ли написал в тюрьме для должников. Книга Джонсона побудила старшего сводного брата Роберта Э. Ли написать и опубликовать гневную 500-страничную защиту своего отца, переплетенную с яростными нападками на Джефферсона, поэтому полемика на тему "Светлой лошади" Гарри Ли не могла стать неожиданностью для кого-либо из его детей. Поэтому есть вероятность, что Роберт Э. Ли сознательно и бессознательно знал о темной стороне жизни своего отца, но благоразумно предпочел запомнить его как героя Революционной войны и друга Вашингтона. * То, что он не хотел знать, он подавлял, как многие люди подавляют знания о родителях. Когда он вырос и уехал из Вирджинии, из объятий семей Ли и Картеров - где было много жертв безответственности и нечестности Генри Ли - и поступил сначала в Вест-Пойнт, а затем в армию, где большинство людей, которых он встречал, не знали о долгой истории неприятностей и долгов Светлой Лошади Гарри Ли в Вирджинии и считали его просто одним из известных имен Американской революции, он стал относиться к своему отцу более положительно, чем, возможно, чувствовал на каком-то более глубоком уровне.

Все это, конечно, не означает, что Роберт Э. Ли не находился под влиянием своего отца и не унаследовал некоторые его лучшие черты. Как и Генри Ли, Роберт был высоким, физически сильным, прирожденным наездником и солдатом, причем настолько отважным, что даже его собственные солдаты часто умоляли его отойти подальше, но, разумеется, тщетно. Он обладал отцовским даром внезапной и неожиданной фланговой атаки, которая выводила противника из равновесия, а также способностью отца внушать своим людям преданность - а в случае Роберта, практически поклонение. С другой стороны, возможно, из-за ссор Генри Ли с Джефферсоном и Мэдисоном, у Роберта было укоренившееся недоверие к политике и политикам, в том числе из Конфедерации. Но самая важная черта, повлиявшая на Роберта, была негативной: его отец был многословен, неосмотрителен, любил сплетничать, вспыльчив и быстро нападал на любого, кто обижал или не соглашался с ним. При Генри Ли даже незначительные разногласия быстро перерастали в публичную вражду. Роберт был или заставлял себя быть прямо противоположным. Он максимально сдерживал свой нрав, избегал личных столкновений любого рода и не любил споров. Эти черты, обычно считающиеся достоинствами, на самом деле стали ахиллесовой пятой Роберта Э. Ли, единственным слабым местом в его в остальном достойной восхищения личности и опасным недостатком для полководца, возможно, даже таким, который в конце концов окажется роковым для Конфедерации. Некоторые из самых ошибочных военных решений за всю недолгую историю Конфедерации можно объяснить нежеланием Ли противостоять подчиненному и разбираться с ним на месте, лицом к лицу.

Больше всего для того, чтобы привить юному Ли инстинкты и обязанности джентльменского поведения, постаралась его мать - отец уже давно переступил черту, отделявшую джентльмена от негодяя. Хотя Энн Картер Ли кажется несколько заслоненной запутанной и трагической драмой жизни ее мужа, она, несомненно, была гораздо более сильным персонажем. Она воспитывала пятерых детей в его отсутствие, вела хозяйство без какой-либо финансовой поддержки с его стороны и при этом смогла отправить одного сына в Гарвард, другого - на флот, а третьего - в Вест-Пойнт. Контраст между ее детством в Ширли, со всей его роскошью и бесчисленными слугами, и стесненными обстоятельствами ее жизни в Александрии, должно быть, был тяжелым и болезненным, не говоря уже об отсутствии ее опального мужа, который отсутствовал так много времени, что она иногда называла себя "вдовой", когда он был еще жив, и обязанности которого она была вынуждена взять на себя в сравнительно молодом возрасте - ей было всего сорок, когда Генри Ли бежал из страны. Ее здоровье, всегда вызывавшее беспокойство, неуклонно ухудшалось и перешло в хронический инвалидизм; по общему мнению, она страдала от туберкулеза, тогда, разумеется, неизлечимого и смертельного заболевания; этот диагноз, возможно, подтверждается тем, что у одной из ее дочерей, Анны, был диагностирован туберкулез костей, и ей пришлось ампутировать руку. Инвалидизм, похоже, мучил Энн с ранних лет. Возможно, она страдала нарколепсией с самого детства - есть истории о том, что даже в молодости в Ширли ей иногда требовалось помогать подниматься и спускаться по лестнице, а в начале замужества она впала в нарколептическую кому, которая длилась так долго, что ее объявили мертвой, она очнулась в гробу и только успела позвать на помощь, прежде чем ее похоронили. Страх быть похороненным заживо был распространен в XVIII и начале XIX века, отчасти потому, что медицинская диагностика была еще столь примитивной, а отчасти потому, что бальзамирование еще не вошло в моду, * и примеры того, как люди приходили в себя после того, как врач объявлял их мертвыми, были отнюдь не редки - даже такой благоразумный человек, как Джордж Вашингтон, оставил инструкции, согласно которым его не должны были хоронить в течение трех дней после смерти, на случай если врачи ошиблись.

Для человека, чье здоровье было таким слабым, как у нее, Энн Картер Ли, похоже, обладала активным и решительным духом и вела насыщенную жизнь. Возможно, ее поддерживали сильная сила воли, беспрекословная религиозная вера, "миссионерское рвение" и глубокое чувство ответственности перед детьми. Несмотря на плохое здоровье, она много передвигалась по миру в те времена, когда могла позволить себе лошадей для кареты, останавливаясь у близких или дальних родственников в их больших домах, где ей и ее детям всегда были рады: Ширли, где она выросла; Равенсворт с его 22 000 акров земли и Чатем (оба дома Уильяма Фицхью, дальнего родственника, который подружился с Энн и предоставил ей свой дом в Александрии); Арлингтон, дом сестры Уильяма Фицхью Мэри, которая вышла замуж за Джорджа Вашингтона Парка Кьюстиса, приемного сына Вашингтона; Стратфорд, ныне принадлежащий Генри Ли IV, старшему сыну ее мужа от первого брака - череда величественных особняков с бесчисленными слугами и рабами, которые, должно быть, приносили некоторое облегчение от тесного дома в Александрии и ее постоянных финансовых забот, а также давали ее детям возможность познакомиться с грубой и шумной деревенской жизнью.

Энн Картер Ли, похоже, еще в раннем детстве выбрала Роберта как самого ответственного и надежного из своих детей. Она доверила ему ключи от шкафов и кладовых, отправляла его за покупками с корзинкой на плече и важной задачей - принести домой нужную мелочь. Она поручила ему присматривать за четырьмя рабами семьи Картер и выполнять функции семейной няни в случае болезни, которых было немало. Его забота о ней, когда он был маленьким мальчиком, просто поразительна. Он сопровождал ее в поездках, которые должны были быть полезны для ее здоровья, а в холодные дни "иногда доставал свой нож и притворялся, что защищает от ветра, засовывая бумагу в щели" семейной кареты.

Она твердо решила, что Роберт не вырастет таким же, как его отец, и посвятила много времени и сил его духовному благополучию. Для этой задачи она подходила необычайно хорошо; ее немногочисленные сохранившиеся письма свидетельствуют о потрясающих богословских познаниях, а также о точном чувстве добра и зла и глубокой духовной вере. "Самоотречение, самоконтроль и строжайшая экономия во всех финансовых вопросах были частью кодекса чести, которому она учила его с младенчества", и в зрелые годы Роберт Э. Ли часто говорил, что "всем обязан" своей матери. Это не значит, что она была каким-то религиозным фанатиком; ее сильный религиозный энтузиазм и абсолютная вера в Божью волю были нормальными для ее времени и эпохи, и, хотя и в другой форме, не более необычными, чем у Авраама Линкольна или Джона Брауна. Хотя религиозные корни ее семьи лежали в более мягком и формальном протестантизме Вирджинии конца XVIII века, перешедшем из Англиканской церкви Англии, Энн Картер Ли во многом была ребенком Второго Великого пробуждения, прокатившегося по Америке в начале XIX века, создавшего порой поразительные новые религиозные деноминации и сделавшего больший акцент на необходимости спасения и личной набожности, а не просто на посещении традиционных религиозных служб. Ее убеждения были теми, которые мы сейчас назвали бы евангельскими, и ей хватило силы духа и целеустремленности, чтобы на всю жизнь запечатлеть их в своем сыне Роберте - ведь самое поразительное в его письмах - это его пожизненная, простая, непоколебимая вера в необходимость безропотно принимать волю Божью и его глубокая вера. "Все в руках Божьих" - эту фразу он произносил часто, но не в духе фатализма, а в духе уверенности. Интенсивность религиозных убеждений Ли была одним из элементов, сделавших его грозным воином, а также одной из причин, почему он остается столь широко почитаемым не только на Юге, но и на Севере - не только как герой, но и как своего рода светский святой и мученик.

Однако эта религиозность не сделала его лишенным чувства юмора или менее одухотворенным, чем любой нормальный ребенок. Когда он впервые пошел в школу, в возрасте семи лет, он "стал немного упрямым" и властным - возможно, это было естественной тенденцией для мальчика, в жилах которого текла кровь Ли и Картера, а когда мать поинтересовалась его поведением, ей сообщили, что лучшим советом было "хлестать и молиться, молиться и хлестать", так что, вероятно, он не был свободен от случайных детских шалостей, несмотря на усилия его биографов придать ему, как и его кумиру Вашингтону, неправдоподобное совершенство. На протяжении всей жизни он был склонен к семейным шуткам, поддразниваниям, легкому флирту и хорошей беседе - только на публике он демонстрировал "мраморное лицо", которое так впечатляло тех, кто за него сражался.

Его расширенная семья была огромной, особенно со стороны Картеров. У его деда по материнской линии, Чарльза Картера, было "восемь детей от первого брака, а от второго - тринадцать". У деда Чарльза, сказочно богатого "короля" Картера, было не менее двенадцати детей, а у первого кузена Чарльза Роберта - шестнадцать. Возможно, потому, что Энн Картер Ли было комфортнее в своей собственной семье, чем в семье мужа, она проводила с Картерами как можно больше времени, так что Роберт Э. Ли рос в огромном и, на взгляд постороннего, запутанном рое первых и вторых кузенов, тетушек и дядюшек по браку и т. д. - "kinspeople".- "родственников", как их называли, - чьи "путешествия, переписка и обмен семейными новостями не прекращались годами" и которые на протяжении всей жизни Роберта Э. Ли доставляли ему удовольствие, сравнимое разве что с общением с собственными детьми. Даже в разгар Гражданской войны письма Ли домой полны упоминаний о родственниках Ли и Картера, пусть и отдаленных, которых он видел, и расспросов о здоровье и благополучии бесчисленных других.

В детстве он был окружен родственниками, многие из которых были близки ему по возрасту, в семье, известной не только своей "приветливостью и дружелюбием", но и богатством - после смерти Чарльза Картера в одном из некрологов было отмечено, что "его огромное богатство текло, как тихий ручей, оживляя и освежая все предметы вокруг", - и поэтому у него никогда не было недостатка в товарищах по играм. Его дом в Александрии был окружен домами стольких родственников Ли, что кажется, будто это семейный комплекс Ли, но Картеров было еще больше, и когда он был готов к школе, его отправили в одну из двух "семейных школ", которые Картеры содержали для своих собственных детей: "одну для девочек в Ширли, а другую для мальчиков в Истерн-Вью, округ Фокьер", в доме сестры Энн Элизабет. Этот первый опыт отсутствия в школе был смягчен, несомненно, тем, что все мальчики, посещавшие ее, были кузенами Картеров в той или иной степени, а не чужими, и что школой управляла тетя.

Его уход в школу совпал с тем временем, которое, должно быть, было волнующим для ребенка. В августе 1814 года британская военно-морская эскадра, пробиваясь вверх по Потомаку, бросила якорь у Александрии, штат Вирджиния; ее командующий пригрозил уничтожить город, если не будут переданы все торговые суда и товары. Мэр Александрии под белым флагом сдал город, и в течение трех дней британские рыцари и королевские морские пехотинцы занимали его, захватывая табак, хлопок, вино, спиртные напитки и сигары, а дым от горящей столицы поднимался на другом берегу Потомака. Был ли Роберт Э. Ли свидетелем всего этого, неизвестно, но, будучи семилетним мальчиком, он наверняка знал об этом и слышал рассказы об оккупации от тех, кто остался в Александрии. Это усиливает ощущение того, что Роберт Э. Ли был человеком, более прочно укорененным в XVIII веке, чем тот, в котором он жил: отец, сражавшийся с англичанами под командованием Вашингтона, мать, принимавшая Лафайета в своем скромном александрийском доме, родственники с обеих сторон, подписавшие Декларацию независимости, и родной город, который в его детстве был оккупирован и разграблен англичанами. В детстве его повсюду окружали напоминания о Джордже Вашингтоне - знаменитый портрет Вашингтона в полный рост Чарльза У. Пила висел в столовой в Ширли, в Арлингтоне хранились его мундиры, мечи и большая часть мебели, а в доме все еще оставались рабы, достаточно взрослые, чтобы помнить, как они ему прислуживали. Неудивительно, что на протяжении всей своей жизни Ли смотрел на прошлое с ностальгией и благоговением или искал в нем уроки, которые научили бы его противостоять совершенно новой и другой Америке.

В возрасте двенадцати лет он поступил в Александрийскую академию, дневную школу, основанную в 1785 году, одним из первых попечителей которой, что неудивительно, был Джордж Вашингтон. Там он познакомился с латынью и классикой, приобретя за три-четыре года вкус к первой, который он сохранил на всю жизнь; а также с математикой, к которой у него были замечательные способности, которые пригодятся ему в будущем.

Энн Картер Ли было достаточно трудно отправить своего старшего сына, Чарльза Картера Ли, в Гарвард; она никак не могла позволить себе отправить в колледж и младших братьев Картера. Следующего по возрасту, Сиднея Смита Ли, она отправила на флот, добившись от президента Монро назначения его мичманом - в те времена еще не было военно-морской академии; профессию морского офицера можно было освоить, отправившись в море мичманом. Поэтому, должно быть, естественным казалось отправить третьего, молодого Роберта, в армию; в конце концов, он был здоров, хороший наездник, смел, энергичен, хорошо разбирался в математике (непременная основа военной науки) и был сыном знаменитого генерала. В то время Военной академии США в Вест-Пойнте (штат Нью-Йорк) было всего пятнадцать лет, и она все еще была чем-то вроде инновации, причем отнюдь не популярной, поскольку многие, если не большинство американцев, не хотели создавать "офицерский класс", как в Великобритании и европейских странах, и в любом случае лелеяли миф, что Революционную войну выиграли ополчения штатов и крепкие фермеры вроде минитменов, которые взяли со стены винтовку и флягу с порохом и отправились сражаться с рыцарями. На самом деле одним из величайших вкладов Вашингтона в победу было создание обученной и профессиональной армии, которая могла бы сражаться вместе с еще более профессиональной французской армией, и никто не осознавал более четко необходимость страны в хорошо обученном офицерском корпусе. Для Энн Картер Ли самым важным преимуществом было то, что Вест-Пойнт давал возможность получить бесплатное образование в колледже, а также стать ступенькой к почетной, хотя и малооплачиваемой профессии.

Трудно предположить, в какой степени учитывались пожелания Роберта. В более поздние годы он часто жалел о том, что выбрал профессию военного, но, возможно, он с большим энтузиазмом относился к ней, когда ему было шестнадцать лет и он только что окончил Александрийскую академию. Похоже, что это было тщательно продуманное семейное решение о том, что делать с юным Робертом, а не результат какого-либо желания с его стороны стать солдатом. Сложность заключалась в том, что Вест-Пойнт был маленьким, и в 1823 году туда было очень трудно поступить. В то время еще не существовало конкурсных экзаменов для поступления в Военную академию США; назначение осуществлялось "по желанию президента, по представлению военного министра, который в то время не придерживался никаких правил относительно географического распределения". Это означало, что репутация семьи и то, что мы сегодня называем политическим влиянием, играли важную роль в назначении мальчика кадетом. Президент Монро был виргинцем, и на имя Ли можно было рассчитывать; в конце концов, он уже сделал брата Роберта мичманом. Но военным министром был Джон К. Кэлхун, южнокаролинский фанатик прав штатов, нуллификации и рабства, на которого посыпались просьбы достойных южных семей выдвинуть сына в Военную академию США. Необходимо было найти стратегию, чтобы обеспечить выдвижение Роберта, и удивительно то, насколько сам Роберт, шестнадцатилетний юноша, провел хитроумную, хорошо спланированную и успешную кампанию, свидетельствующую о том, что он уже обладал отличными организаторскими способностями, хорошим политическим чутьем и способностью преодолевать застенчивость, которую все ему приписывали. Когда что-то имело для него значение, он смело брался за дело, хотя и не проявлял честолюбия - возможно, это еще один урок, тихо извлеченный из катастрофического падения его отца, чьи амбиции были слишком очевидны для всех.

Выбор благодетеля и советника его матери Уильяма Фицхью для написания рекомендательного письма Кэлхуну был вполне естественным - Фицхью, хотя и был очень богат и имел большие связи, был дальним родственником, не Ли и не Картером, и мог показаться более объективным, рекомендуя молодого Роберта, чем более близкий родственник. Действительно, пожалуй, самым важным в письме Фицхью был его заголовок: "Равенсворт, 7 февраля 1824 года". Равенсворт был одним из самых известных великих домов Вирджинии и почти гарантировал пристальное внимание военного секретаря.

Если бы это вызывало сомнения, Роберт сам вызвал Кэлхуна в военное министерство и лично вручил ему письмо. Была ли это идея Фицхью, Энн Картер Ли или Роберта, узнать невозможно, но в любом случае это потребовало бы от Роберта значительной степени уверенности в себе и решительности, а также чувства собственного достоинства. Мы знаем, что рост Роберта в то время составлял около пяти футов девяти дюймов, он был широкоплечим и атлетически сложенным; через несколько лет он будет считаться самым красивым мужчиной в армии США, и портреты это подтверждают, так что юноша, скорее всего, произвел хорошее впечатление на Кэлхуна. В письме Фицхью в высшей степени тактично упомянул покойного генерал-майора Ли и сделал обязательный призыв к южному рыцарству по поводу Энн Картер Ли: "Он [Роберт] - сын генерала Генри Ли, с историей которого вы, конечно, знакомы; и который (какими бы ни были несчастья его последних лет), безусловно, закрепил своими революционными заслугами прочные права на признательность своей страны. Он также сын одной из самых прекрасных женщин, которых когда-либо рождал штат Вирджиния. Обладавшая в очень значительной степени всеми теми качествами, которые особенно присущи женскому характеру Юга, она стала вдвойне интересной благодаря своим заслугам и успешным усилиям, направленным на то, чтобы содержать в комфорте большую семью и дать всем своим детям прекрасное образование".

Калхун был достаточно впечатлен, чтобы сообщить Роберту, какие именно рекомендательные письма ему понадобятся, - полезный совет от человека, чьи идеи о нуллификации и рабстве Ли будет отстаивать тридцать семь лет спустя. Он получил рекомендательное письмо от своего учителя в Александрийской академии, но поскольку оно показалось ему слишком общим, по сути, не более чем рекомендацией характера, ему удалось убедить учителя написать второе, в котором подчеркивались его знания "арифметики, алгебры и Евклида". Очевидно, Роберт точно знал, чего от него хотят. По совету Кэлхуна мальчик уговорил двух конгрессменов от Вирджинии написать рекомендательные письма и даже сумел получить письмо с одобрением, разосланное по Сенату и Палате представителей США и подписанное пятью сенаторами и тремя конгрессменами, а также письма от сводного брата Генри Ли IV и старшего брата Картера, ныне адвоката, практикующего в Вашингтоне, округ Колумбия.К. Кэлхун был настолько завален заявлениями из Вирджинии, что в 1824 году ему пришлось отклонить двадцать пять из них, но, учитывая усилия Роберта, неудивительно, что 11 марта он был принят в Вест-Пойнт, хотя из-за большого числа успешных абитуриентов ему пришлось бы ждать год, прежде чем его зачислили. Проявив привычку не терять времени даром, он провел оставшийся год за занятиями по математике - как обычно, с блестящими успехами - и к весне 1825 года собирал в сундук все необходимое для поездки в Вест-Пойнт. Когда он уезжал в июне, он не только уезжал далеко от дома, он уезжал надолго - ему не давали отпуска, пока он не закончит успешно первые два года в Вест-Пойнте.

"Как я могу жить без Роберта?" - с тоской спрашивала его мать. "Он для меня и сын, и дочь".

Глава 2. Воспитание солдата

Путешествие из Александрии, штат Вирджиния, в Вест-Пойнт, штат Нью-Йорк, по большей части все еще оставалось событием, более близким к XVIII веку, чем к XIX. Молодой Роберт Э. Ли вместе со своим кожаным сундуком путешествовал по суше на поезде, как это делали люди во времена его отца. Литографии Карриера и Айвза, рождественские открытки и иллюстрации в английских романах XIX века придали веселый лоск путешествию на дилижансе - "этап" означает место, где карета останавливалась, чтобы поменять уставших лошадей на свежих, - но при этом она тряслась и качалась на скрипучих рессорах по колейным или грязным дорогам и была заключена в переполненную карету с неаппетитной соломой на полу, холод зимой и жара летом не могли быть комфортными, отсюда и та быстрота и удовольствие, с которыми люди очень скоро отказывались от них в пользу железной дороги, с радостью принимая запах конского навоза за гарь и дым локомотива. Стоит напомнить, что среди множества новшеств, которые еще ждали Роберта в июне 1825 года, были железные дороги, телеграф, водопровод и револьвер.

Оставив позади Вирджинию и Мэриленд и перебравшись в Пенсильванию, Роберт не мог не заметить одного важного изменения. Впервые в жизни он оказался в той части страны, где не существовало рабства. На Юге негры были вездесущи, и в то же время их присутствие почти не замечалось. Они трудились на полях, в амбарах и конюшнях, выполняли рутинную работу в городах, в зажиточных семьях были слугами на кухне и в доме, их можно было купить и продать, как скот, или оставить наследникам по завещанию, как любую другую собственность, или использовать для уплаты долгов, но в любом виде они были постоянным, привычным присутствием. Несмотря на тяжелое положение, у матери Роберта Э. Ли было четыре раба, подаренных ей отцом, а в больших домах, которые она посещала, большинство слуг и все полевые рабочие были черными. В Пенсильвании чернокожих было сравнительно мало, и те немногие, кто там жил, были свободными - не обязательно на равных, но в то же время ничьей собственностью, могли вступать в законный брак и воспитывать своих детей без страха, что в любой момент их могут продать на плантации глубокого Юга, чтобы выплатить долг, и никогда больше не увидеть свою семью. Чем дальше на север уходило путешествие Роберта, тем меньше черных лиц он видел, и ни одно из них не было в рабстве.

Нью-Йорк в то время был обескураживающим и шумным мегаполисом с населением более 200 000 человек, и из него регулярно отправлялись пароходы вверх по реке Гудзон до Покипси и Олбани. Они не причаливали к Вест-Пойнту, расположенному чуть менее чем в сорока милях выше по течению, а лишь останавливались там достаточно долго, чтобы посетителя можно было высадить на берег в маленькой лодке. Это было отражением как физической изоляции Военной академии США - она располагалась на полуострове, окруженном фермерскими угодьями и несколькими небольшими деревнями, с плохими дорогами, которые зимой часто становились непроходимыми, - так и ее все еще неоднозначного места в жизни страны. Хотя президенты Адамс и Джефферсон выступали за создание национальной военной академии, без которой Соединенным Штатам, возможно, снова пришлось бы полагаться на иностранцев в качестве артиллеристов и военных инженеров, как это было во время Революционной войны, ни они, ни Конгресс не хотели создавать военную элиту; а президент Джефферсон, чьи утопические взгляды были хорошо известны, хотел объединить военную академию со школой естественных наук и тем, что позже будет названо гражданским строительством. Размещение академии в Вест-Пойнте было одновременно и данью уважения героическому прошлому, когда Вест-Пойнт был ключом к реке Гудзон, главным связующим звеном между колониями Новой Англии и их родственными колониями на юге, и разумным финансовым шагом. Там уже была казарма и рота "Корпуса артиллеристов и инженеров". Первый суперинтендант Военной академии США согласился на эту должность, полагая, что сразу же после открытия академия будет переведена в Вашингтон, но в этом ему пришлось разочароваться: скупость Конгресса в отношении военных вынудила академию развиваться медленно и рывками там, где она находилась, в нижней части долины Гудзона, вместо того чтобы переехать в новый грандиозный кампус в столице, по примеру парижской Les Invalides. Первые годы существования академии были отмечены политическими распрями, неопределенным учебным планом, открытой враждой между суперинтендантом и преподавателями, а также сообщениями о неповиновении, пьянстве и периодических бунтах среди кадетов. Возраст кадетов варьировался от мальчиков десяти лет до женатых мужчин с собственными детьми, а кадеты, преподавательский состав и суперинтендант часто посылали письма с жалобами друг на друга военному министру и даже президенту. Назначение брет-майора (вскоре ставшего полковником) Сильвануса Тайера на должность суперинтенданта наконец принесло в академию порядок, дисциплину, знаменитую вест-пойнтскую "систему чести" и конкурсные экзамены и постепенно превратило ее в популярное учреждение, напоминающее современную форму; а кадеты в своих серых мундирах, накрахмаленных белых брюках и плюмажных черных шляпах из лакированной кожи с подбородниками из полированной латунной чешуи стали заветной национальной достопримечательностью.

Но учебное заведение, к которому в июне 1825 года подплыл Роберт Э. Ли, было значительно меньше, чем сейчас: в нем обучалось около 200 студентов в возрасте от четырнадцати до двадцати одного года, а впечатляющие здания из серого камня, возвышающиеся, как скалы, от реки до часовни, еще не были построены. Однако вместе с Банкер-Хиллом и Вэлли-Форджем он входил в число великих исторических мест молодой республики. Здесь Вашингтон когда-то сделал свою штаб-квартиру, Костюшко зимовал в хижине с видом на Гудзон, британская эскадра штурмовала форты по обе стороны реки; повсюду были памятники, мемориалы, могилы и остатки каменных укреплений - воспоминаний о войне и "крови патриотов" достаточно, чтобы вдохновить душу любого, кроме самого скучного кадета. Академия по-прежнему состояла из двух четырехэтажных каменных казарм, покрытых штукатуркой, одного двухэтажного учебного корпуса и самодельной "длинной столовой... заброшенного места, используемого в качестве гостиницы нанимателем столовой... который по ночам теснил в своих десяти комнатах большинство из тех, кто приезжал в Пойнт навестить друзей" или членов семьи. Каменная пристань, на которой высаживались посетители, охранялась только часовым с артиллеристом, чтобы кадеты не принимали неподходящих гостей или в чрезмерном количестве. Английский посетитель, знающий толк в деталях - Вест-Пойнт уже становился туристической достопримечательностью, - с некоторым удовольствием отметил, что в академии было десять пушек разных размеров, кроме того, гаубица и две мортиры, и что среди пушек были "два прекрасных латунных полевых орудия... . привезенные в Соединенные Штаты французами во время революционной войны", с надписью, несколько ироничной для республиканского учреждения, с девизом Ultima ratio regum, который Людовик XIV приказал разместить на всей французской артиллерии: "Последний довод королей". Тот же посетитель был поражен масштабами и сложностью учебной программы для кадетов и потрясен "природными красотами этого места". Однако, если не считать великолепного и вызывающего восхищение вида на Гудзон, крутой и лесистой местности, сама Военная академия США еще не была местом, внушающим трепет тем, кто приближался к ней, и по-прежнему напоминала то, чем она была: довольно потрепанный, обветшалый армейский пост, тем более что в летние месяцы курсанты размещались в палатках, установленных аккуратными рядами на равнине и названных Лагерь Адамса, в честь Джона Куинси Адамса, который в то время был президентом.

После краткого устного экзамена, проведенного полковником Тайером, настолько поверхностного, что он мог служить только для отсеивания идиотов и неумех, кадеты были отправлены в путь, и каждый был определен в палатку, которую, как и большинство комнат в казарме, он должен был делить с тремя другими кадетами. Соседи по палатке должны были вместе приобрести "их общий туалет - смотровое стекло, умывальник и таз, кувшин, жестяное ведро, метлу и щетку для чистки" - спартанское оборудование, которое должно было служить им летом и зимой; и каждый кадет должен был купить свою форму. Большинство кадетов горько жаловались на еду, но Ли не рискнул высказать свое мнение - тогда, как и позже, он не был привередлив в еде. Питание было обильным, но качество ингредиентов находилось где-то между плохим и убогим, а однообразие меню лучше всего (хотя, возможно, и слишком оптимистично) описал подрядчик, владевший гостиницей и успешно предложивший самую низкую цену за организацию питания в столовой для курсантов: "Дайте молодым людям много первоклассного хлеба, масла и картофеля, и они будут требовать мало мяса, и никогда не будут жаловаться на это". Кадеты, которые могли позволить себе такую цену, тайком ходили поесть (и выпить, хотя алкоголь, как и табак в любом виде, был запрещен) в близлежащую таверну Гридли, но поскольку Роберт Э. Ли был выпущен без отчислений, мы можем быть уверены, что он не был среди них.

Тем, кто провел лето в долине Гудзона и испытал на себе ее жару, высокую влажность и процветание насекомых, может показаться, что жизнь в палатке будет суровым испытанием, но курсанты, похоже, предпочитали ее жизни в казармах, и, возможно, не без оснований: комнаты в казармах были маленькими, тесными (четыре курсанта на комнату в Северной казарме, три на комнату в Южной), плохо проветривались в теплую погоду, обогревались только угольным камином в зимние месяцы и были обставлены только учебным столом и четырьмя стульями. Каждому соседу по комнате приходилось расстилать свой матрас и класть его на пол в своеобразный закуток с занавесками - место, больше подходящее для собаки, чем для человека. Ни внутри, ни снаружи еще не было водопровода, и кадеты сами наполняли водой свои тазы для бритья и купания (последнее обязательно раз в неделю). Тогда, как и сейчас, личная чистота и безупречность формы вдалбливались в курсантов с первого дня, как и беспрекословное послушание. Новым кадетам уделяли по четыре часа в день на строевые занятия, и ко 2 июля, менее чем через месяц после их прибытия, они были достаточно хороши, чтобы их проинспектировал стареющий маркиз де Лафайет, который посещал дом Ли в Александрии, когда в последний раз был в Соединенных Штатах. Маркиза приветствовали артиллерийским салютом, и он обнаружил, что "кадеты одеты в военную форму, великолепный оркестр играет национальные мелодии, и все это представляет собой прекрасный военный вид". Он пообедал в столовой и познакомился с несколькими кадетами, но неизвестно, был ли среди них Ли. Однако для юного Ли это должно было быть великолепным военным событием, связывающим героическое прошлое восемнадцатого века с настоящим девятнадцатого, и вряд ли его не тронул тот факт, что его отец и Лафайет были друзьями и товарищами по оружию.

Учебный год начался 27 августа, когда кадеты переехали из летних палаток в казармы, и невозможно не восхититься учебным планом, во многом разработанным Тайером, в котором основное внимание уделялось математике и французскому языку. Знание высшей математики, конечно, было необходимо для офицера, особенно для службы в инженерных войсках или артиллерии, а французский был не только языком старейшего, фактически единственного, языка Америки, но, что еще важнее, языком большинства военных учебников, которые кадетам предстояло освоить, и лишь немногие из которых были переведены на английский. Сам Тайер был отправлен во Францию, чтобы, помимо прочего, изучить учебную программу в знаменитой Политехнической школе в Париже, одной из великих французских школ, специализирующихся на естественных, инженерных и военных науках, и в то время, безусловно, самой выдающейся и передовой в мире. В Америке не существовало ничего даже отдаленно похожего, и Тайер, насколько это было возможно, попытался интеллектуально смоделировать Вест-Пойнт по его образцу; неудивительно, что процент неудач среди кадетов был - и должен был быть - высоким. Для Роберта, который целый год усердно зубрил математику в Александрии, математические курсы не представляли особой сложности - всю жизнь у него была "голова для цифр" и страсть к математической точности, качества, которых трагически не хватало его отцу. Тем не менее, расписание первокурсника Вест-Пойнта, похоже, было составлено так, чтобы испытать ум, тело и характер кадета до крайних пределов, даже для такого хорошо подготовленного, как Роберт. Его день начинался с побудки в 5:30, после которой он сворачивал постельное белье, умывался, одевался и отвечал на первую из многочисленных перекличек дня. Затем у курсантов было полчаса на подготовку своих кают к осмотру, потом час на учебу, после чего они шли на завтрак в семь часов. Полчаса - это все, что им отводилось на прием пищи, после чего они формировались для проверки и очередной переклички, а затем шли на урок математики с восьми до одиннадцати часов; затем они возвращались в казарму на два часа занятий, после чего шли на обед, или, как его тогда называли, ужин, главный прием пищи в течение дня. В два часа они снова выходили на парад и шли в класс французского языка на два часа, после чего занимались строевой подготовкой до заката, заканчивая парадом в полном облачении и смотром, после чего через полчаса ужинали (хлеб, масло и патока); затем они возвращались в свои каюты и занимались до 9:30. Еще одна перекличка и осмотр завершали день в десять часов.

Это было расписание, хорошо рассчитанное на то, чтобы уберечь кадетов от проделок, хотя молодые люди, как они есть, часто не справлялись с ним. Список вещей, запрещенных кадетам, был длинным и недвусмысленным: "Ни один кадет не может пить, играть в карты или употреблять табак"; кадеты не могли готовить в своих каютах, читать художественную литературу в любой форме или подписываться на более чем одно периодическое издание, выбор которого должен быть одобрен суперинтендантом. Потасовки, издевательства над младшими кадетами, розыгрыши и дуэли были строго запрещены, как и купание в реке или выход за пределы академии без разрешения. В часовне, которая была обязательной, проповедь иногда длилась по два часа и более. Роберт, судя по всему, даже в столь раннем возрасте был необычайно серьезным, трудолюбивым и послушным. В отличие от кадета третьего курса Джефферсона Дэвиса, будущего сенатора США, военного секретаря и президента Конфедерации, Роберт никогда не попадал под трибунал за то, что отправился в таверну и выпил (Дэвис был признан виновным, но благодаря его предыдущей хорошей репутации ему "разрешили остаться в академии"). Среди курсантов были и будущие генералы Конфедерации: Джозеф Э. Джонстон, который стал другом Ли на всю жизнь и которого Ли сменил после того, как Джонстон был ранен на второй день битвы при Семи Соснах в начале 1862 года; Альберт Сидни Джонстон, который был убит в конце первого дня битвы при Шайлохе; и Леонидас Полк, который стал одновременно епископом Луизианы и генерал-лейтенантом Конфедерации. Среди будущих генералов Союза были Наполеон Б. Бьюфорд, сводный брат Джона Бьюфорда-младшего, чье смелое решение удержать Семинарский хребет со своими кавалеристами против дивизии конфедератов генерал-майора Генри Хета рано утром в первый день битвы при Геттисберге сделало его героем Севера; и Сайлас Кейси, который командовал бригадой против Ли в битве при Семи Соснах в 1862 году.

К концу первого года обучения в Вест-Пойнте Роберт занял третье место в классе, не имея ни одного порицания и набрав 285¼ балла из 300 возможных; его включили в список "выдающихся кадетов", который предоставлялся военному секретарю и публиковался в армейском реестре, и присвоили звание штаб-сержанта - необычно высокое звание для плебея, или кадета первого года обучения. Успехи Ли в учебе были и останутся выдающимися, хотя ему так и не удалось обойти своего неутомимого соперника Чарльза Мейсона, который впоследствии стал первым выпускником в своем классе, а затем уволился из армии, занялся юриспруденцией и умер в возрасте семидесяти семи лет в сравнительной безвестности в Айове. Физическое совершенство Ли, его прямая солдатская осанка и грациозные движения на строевом плацу уже заставили его товарищей по кадетскому корпусу называть его "Мраморной моделью" - иронично, поскольку, став генералом, он стал известен как "Мраморный человек", благодаря своему бесстрастному выражению лица перед лицом как победы, так и поражения: самообладание было, пожалуй, той добродетелью, к которой он больше всего стремился и которую больше всего ценил в других. Его осанка впечатляла других курсантов, даже тех, кто был старше его по званию. Один из них позже сказал: "Его внешность превосходила по мужественной красоте любого другого кадета в корпусе. ...Его шаг был упругим, как будто он отвергал землю, по которой ступал". Сокурсник Ли Джозеф Э. Джонстон добавил: "Он был полон сочувствия и доброты, был гениален и любил веселые разговоры и даже забавы, а его правильность поведения и внимание к обязанностям, личным и официальным, и достоинство, которое было такой же частью его самого, как и элегантность его лица, придавали ему превосходство, которое каждый признавал в глубине души". Примерно так же Грант и другие офицеры Союза думали о Ли в Аппоматтокс-Корт-Хаус в апреле 1865 года, когда принимали капитуляцию армии Северной Вирджинии - когда Ли уезжал на Тревеллере, они все инстинктивно сняли шляпы из уважения к нему, которое он признал с серьезной вежливостью. Мальчик был отцом для мужчины.

На втором году обучения Роберта добавили в список его занятий черчение, руководствуясь здравым смыслом, что офицер должен уметь быстро и без труда нарисовать аккуратную и пригодную для использования карту; Роберта назначили "старшим кадетом", выполняющим роль "помощника профессора математики", который обучает кадетов, испытывающих трудности. За эту работу ему платили 10 долларов в месяц - радостная новость для него и его матери. Он также проявил первые признаки глубокого и пожизненного интереса к наполеоновским кампаниям, взяв в библиотеке три тома мемуаров генерала Монтолона о Наполеоне, посвященных ранним кампаниям, и первый том "Expédition de Russie" генерала Сегюра, описывающий продвижение Наполеона к Москве в 1812 году. Обе эти книги были сравнительно новыми - со дня смерти Наполеона прошло всего пять лет, и этот факт свидетельствует как о превосходстве библиотеки Вест-Пойнта, так и о владении Ли французским языком, по крайней мере, в части чтения. Пройдет тридцать четыре года, прежде чем Роберт И. Ли представится возможность применить на практике тактику Наполеона на поле боя, и в девятнадцать лет у него не было оснований предполагать, что однажды он поведет большую армию в серию блестящих кампаний, но когда пришло время, именно качества молодого Наполеона Ли принес на поле боя: Беспокойный динамизм; нежелание занимать оборону дольше, чем это необходимо; постоянные, стремительные атаки; способность быстро сосредоточить все свои силы, прежде чем противник поймет это; внезапная, неожиданная и рискованная фланговая атака на слабый пункт, застающая врага врасплох - все то, что сделало Ли таким грозным полководцем с 1861 по середину лета 1863 года, было, осознавал он это или нет, наполеоновским. Он ни в коем случае не подражал Наполеону и никогда не выражал восхищения Наполеоном как человеком, но, возможно, самое важное, чему он научился в Вест-Пойнте, было не в учебной программе, а в тех нескольких часах, когда он мог вознаградить себя чтением для собственного интереса и удовольствия, и в течение которых он хранил в глубине своего сознания основные уроки наполеоновского полководчества: что при быстроте, смелости и умении хорошо управляемая армия может победить вдвое превосходящую ее по численности и что удары молота, повторяемые через короткие промежутки времени, могут деморализовать даже самые большие и хорошо оснащенные армии - что, в конечном счете, численность не имеет никакого значения. "На войне люди - ничто; один человек - все... . . Только полководец понимает важность некоторых вещей, и только он побеждает и преодолевает все трудности. Армия - ничто без ее главы" - эти слова могли бы быть написаны для описания командования Ли армией Северной Вирджинии.

Как ни странно, в число заданий по французскому языку Роберта входили "Жиль Блас", очень длинный пикарескный роман начала XVIII века Алена-Рене Лесажа о честолюбивом камердинере, популярный среди преподавателей французского языка, поскольку сочетает в себе максимум трудностей и абсолютный минимум вымышленных волнений или удовольствия для учеников; и "Карл XII" Вольтера, любопытный выбор для Вест-Пойнта, потому что, хотя шведский король был блестящим тактиком, прирожденным солдатом и нечеловечески равнодушным к боли, он снова и снова терпел неудачу, принимая на себя больше врагов, чем мог победить, и продвигаясь так далеко, что его линии снабжения растягивались или обрывались. Возможно, его выбрали, хотя это кажется маловероятным, именно для того, чтобы отбить у кадетов мечты о воинской славе; по мрачному выражению доктора Джонсона,

Его падение было предначертано на бесплодную землю,

Мелочная крепость и сомнительная рука;

Он оставил имя, при виде которого мир побледнел,

Указать на мораль или украсить сказку.

Как полководец Ли тоже был готов рисковать своими подводами и не боялся, что его численно превзойдут; эти черты он, безусловно, разделял с Карлом XII, а также харизму и репутацию храбреца, которые все еще витают вокруг шведского короля-воина спустя почти четыре столетия после его смерти. Если Ли в юности был вдохновлен чтением о подвигах двух таких знаменитых генералов, то иронично, что ему было пятьдесят четыре года, когда он впервые вышел на поле боя, полностью командуя армией, - возраст, когда большинство великих генералов истории уже давно ушли в отставку или были убиты. Прошло тридцать шесть лет с тех пор, как он читал Наполеона или Вольтера о Карле XII в Вест-Пойнте, будучи кадетом (хотя он освежит в памяти первую книгу, когда станет суперинтендантом Вест-Пойнта), и все же в 1862 году он смог в одночасье вспомнить их уроки и опыт на поле боя, как будто они были прочно запечатлены в его сознании, готовые и ожидающие момента, когда они понадобятся.

Правда в том, что в голове Ли всегда происходило нечто, чем он ни с кем не делился и что его знаменитое "мраморное лицо" скрывало, то ли по счастливой случайности, то ли усилием воли - холодный и расчетливый блеск; ум, способный быстро найти альтернативное тактическое решение любой проблемы; нетерпение к людям, чей ум работал менее быстро, чем его собственный, или колебавшимся там, где он мог бы броситься вперед; и свирепость, которая, будучи испытанной в бою, поразила бы и ужаснула большинство его противников, за исключением, возможно, Улисса С. Гранта, который сам в прошлом был мастером скрывать военный гений и смелость под непривлекательной внешностью.

Наверное, нельзя назвать скромным человека, который видел, как перед ним шествует целый армейский корпус, полк за полком, развернуты знамена и боевые флаги, сверкают штыки и мечи, отданные в честь, глаза всех людей устремлены на него, или которого подбадривали люди, идущие по его приказу на верную смерть. "Хорошо, что война так ужасна, иначе мы бы полюбили ее", - сказал Ли генералу Лонгстриту, когда они наблюдали за незадачливыми войсками генерала Бернсайда, идущими к ним на смерть под Фредериксбургом в 1862 году. Это замечание трудно совместить с образом мученика "проигранного дела" или с образом Ли как человека, который воевал не по своей воле и с муками совести. Хотел он того или нет, но Ли был идеальным воином: сражение стимулировало его, выявляло чувства и качества, скрывавшиеся за тщательно культивируемой стоической маской. Ни один другой американский генерал не воплотил в жизнь столь четко и эффективно знаменитую рекомендацию Жоржа Дантона генералам Французской революции от 2 сентября 1792 года: "Il nous faut de l'audace, and encore de l'audace, and toujours de l'audace". Ли был политически консервативен - его аргументом против отделения было то, что это была всего лишь замаскированная революция, - смелость всегда была ключевым фактором в его стратегии и тактике боя; его специальностью было внезапное, смелое использование сиюминутной возможности, которую он один видел в расположении или позиции противника.

В конце второго года обучения Роберта в Вест-Пойнте его послужной список продолжал оставаться завидным, и он был достаточно уверен в себе, чтобы подать заявление об отпуске. Он накопил достаточно денег, чтобы оплатить дорогу домой, и написал матери письмо, чтобы она одобрила его заявление на отпуск, хотя разрешение будет зависеть от результатов его экзаменов. У него не было причин для беспокойства: в учебе он был "четвертым в классе и набрал 286 баллов из 300 возможных". Это, вместе с безупречным поведением, позволило ему занять второе место в классе - первым, как обычно, был Чарльз Мейсон, - и он продолжал оставаться штаб-сержантом и был внесен в список "выдающихся кадетов". 30 июня он смог уехать в Виргинию, чтобы впервые за два года побывать дома.

"Дом" было трудно определить. Мать Роберта, хотя ей было всего пятьдесят четыре года, все больше слабела от болезни и забот по воспитанию детей на самые скудные доходы, и жила со старшим братом Роберта, Картером, в Джорджтауне. Картер, окончив Гарвард, занимался адвокатской практикой в Вашингтоне, но отсутствие амбиций, неприязнь к юриспруденции как к профессии и некая dolce far niente уже оказывали неблагоприятное влияние на его карьеру, хотя, казалось, его это не волновало. Он достаточно точно подвел итог: "Я забавен и весел", - что сильно отличалось от настроения Роберта или среднего брата, Сиднея Смита, серьезного и преданного своему делу морского офицера. Роберт всегда был тем, кто заботился об их матери, поэтому неудивительно, что, вернувшись домой, он, несмотря на ухудшающееся здоровье, умудрился нанести ей ряд визитов к родственникам Картеров. Куда бы они ни приходили, Картером восхищались за "его песни и истории, остроумие и хорошее настроение", в то время как Роберта, значительно более скромного и не стремящегося быть жизнью вечеринки везде, куда бы он ни пришел, восхищали прежде всего его хорошая внешность, безупречные манеры и его внешний вид в военной форме. Это не значит, что он был более молодой версией того торжественного и достойного общественного деятеля, которым он стал впоследствии - он обладал острым чувством юмора, хорошо танцевал, был флиртующим (в рамках приличий); Он привлекал внимание молодых женщин из обширного клана Ли и Картеров, включая Мэри Анну Рэндольф Кьюстис, к которой Роберт обращался "кузина", дочь внука Марты Вашингтон Джорджа Вашингтона Парка Кьюстиса, владельца Арлингтона, впечатляющего особняка с колоннами, напоминающего "афинский храм", который он построил над Вашингтоном. Арлингтон стал для него вторым домом - или даже первым, поскольку другого у него не было.

Наслаждение Роберта от отпуска и его радость от того, что он вернулся к семье в разгар "сезона визитов" в Вирджинию, в облегающем сером мундире с рядами сверкающих пуговиц, могли быть омрачены разгорающимся скандалом в семье Ли, о котором он вряд ли мог не знать, тем более что его родственники Картеры не преминули бы об этом пошептаться. Старшего сына светлого Гарри Ли, Генри Ли IV, владельца Стратфорд-Холла, где родился Роберт, теперь называли "черным Гарри", как будто он был намерен превзойти отца в позоре и долгах. Будучи на двадцать лет старше своего сводного брата Роберта, Генри Ли уже успел стать печально известной фигурой, по масштабам превосходящей своего отца, и грозил навлечь позор на всех членов семьи Ли, какими бы далекими и респектабельными они ни были. И все это, а худшее было еще впереди!

Генри начинал достаточно хорошо, занимался политикой и был произведен в майоры во время войны 1812 года. По одной из странных ироний судьбы, не имея денег на обучение в Принстоне, альма-матер его отца, или в Гарварде, как его сводный брат Картер, он посещал тогда еще малоизвестный Вашингтонский колледж в Лексингтоне, штат Вирджиния, который его сводный брат Роберт прославил, согласившись принять пост президента после капитуляции армии Северной Вирджинии в 1865 году, и где он проведет последние пять лет своей жизни в качестве почитаемого героя-мученика побежденного Юга. Генри унаследовал Стратфорд от своей матери, но не получил денег, необходимых для поддержания большого дома в хорошем состоянии. Эту проблему он решил, женившись на Энн Робинсон Маккарти, конечно же, "дальней кузине" и богатой наследнице, чьи земли примыкали к владениям Генри. Белокурая, красивая и избалованная, Энн привезла в Стратфорд не только деньги и мебель, чтобы вернуть дому элегантность, но и свою не менее красивую младшую сестру Элизабет ("Бетси") Маккарти, чтобы та жила с ними. Путем сложных юридических маневров Генри удалось сделать себя законным "опекуном" Бетси и ее состояния, которое было немалым. У Энн и Генри был единственный ребенок, который, как говорят, унаследовал красоту матери, но умер в возрасте двух лет в 1820 году, поскользнувшись на верхней ступеньке знаменитой, драматически изогнутой входной лестницы Стратфорда и разбившись насмерть (она была второй Ли, погибшей таким образом за всю короткую историю Стратфорда).

После этой трагедии жизнь Генри, как и жизнь его отца, стремительно скатилась в мелодраму. Не в силах простить себе смерть дочери, Энн пристрастилась к морфию и лаудануму (сжиженному опиуму, любимому лекарству того времени), а Генри начал страстный роман под одной крышей с ее сестрой Бетси. Давал ли Генри Энн вещества, вызывающие зависимость, чтобы она не заметила, что у него роман с Бетси, неизвестно, но в любом случае морфий и лауданум в те времена можно было купить в любой аптеке без рецепта; более того, лауданум был основным компонентом, наряду с алкоголем, всех этих эликсиров с причудливыми названиями и патентованных лекарств, которые продавались от двери к двери в середине XIX века.

К несчастью для Генри, Бетси забеременела, или сказала, что забеременела, и написала отчиму и бывшему опекуну, который быстро увез ее в дом бабушки. Позже поползли слухи, что от ребенка избавились, возможно, Генри и Бетси, но более вероятно, что у Бетси случился выкидыш или что это была просто истерическая беременность. Однако до этого история стала известна, поскольку Генри и Бетси больше ни о чем не говорили всем, кто их слушал, и потому что Бетси обратилась в суд (успешно) с просьбой отменить опекунство Генри. Даже в те времена, когда еще не было бульварных газет, показания Бетси в суде о том, как ее деверь и опекун воспользовались ею, распространились как лесной пожар, к ужасу Лисов.

Трудности Генри усугублялись тем, что в Вирджинии сексуальные отношения между родственниками считались кровосмешением, а также тем, что из-за своей экстравагантности и плохой деловой хватки (в конце концов, он был сыном своего отца) он растратил большую часть денег своей жены, а также немалую часть денег Бетси. Он развернул активную кампанию по выдаче Бетси замуж за своего друга - по сути, Генри хотел продать ее врачу и писателю по имени Роберт Майо в обмен на кредит, который позволил бы ему сохранить Стратфорд, - но бабушка Бетси сорвала этот план. После краха этой схемы, которая, отнюдь не будучи тайной, стала предметом бесконечных писем как в семье Ли, так и в семье Маккарти, Генри был вынужден продать Стратфорд, чтобы расплатиться с долгами и выполнить решение суда о возврате денег, украденных им из наследства Бетси. Он и Энн, оставшиеся без крова, начали вести скитальческую жизнь, не имея никаких источников дохода, кроме сдачи в наем тех немногих рабов, которые у нее оставались.

К его чести, Генри никогда не отрицал своей вины, но, похоже, он не понимал, что обвинения в прелюбодеянии и кровосмешении делают его практически безработным. В 1825 году, в год поступления Роберта в Вест-Пойнт, Генри удалось добиться от президента Джона Куинси Адамса обещания "скромной" работы на почте США, но и это было отменено, когда история о его совращении Бетси стала известна президенту. К тому времени, когда Роберт вернулся в Вирджинию в отпуск, Генри и Энн жили в Нэшвилле, Генри пытался написать то, что сейчас бы назвали предвыборной биографией Эндрю Джексона, а Энн тщетно пыталась побороть свою наркотическую зависимость у недавно открытого теплого источника, названного его промоутером "Фонтан здоровья" и считавшегося исцеляющим почти от всех болезней.

Кульминация, достойная романтического романа XIX века, привела к тому, что Бетси вышла замуж, а ее муж купил Стратфорд, дом, где родился Роберт Э. Ли, где она была соблазнена своим деверем или соблазнила его, и где она потом жила, богатая и респектабельная, в течение следующих пятидесяти лет. Тем временем Генри и Энн, получившие временное спасение после победы Эндрю Джексона благодаря назначению Генри консулом США в Алжире, отплыли в Северную Африку, но узнали, что назначение было отозвано, когда на заседании Сената США, к ужасу семьи Ли, были зачитаны записи о супружеских изменах, кровосмешении и финансовых преступлениях Генри.

Наследственность - не точная наука. Никто не может сказать, во всяком случае, о человеческих существах, что X плюс Y приведут к появлению Z. Биографы Роберта Э. Ли противопоставляют дикость и безответственность сына Генри Ли III от первого брака респектабельности его детей от второго брака, но простого объяснения этому нет. Конечно, его дети от Энн, за исключением Картера, никогда напрямую не сталкивались со стремительным падением своего отца, но, с другой стороны, перед ними был неизбежный пример их сводного брата Генри Ли IV, который направил их на путь истинный и удержал на нем. Конечно, Роберт Э. Ли всю жизнь избегал излишеств, скандалов и неподобающего поведения, как и его братья и сестры, хотя Картер питал слабость к деловым схемам, которые не встречали одобрения Роберта и от которых Роберту почти всегда удавалось отговорить его, приложив немало такта и усилий. Однако дикость проявляется в разных формах. У Роберта Э. Ли она не брала верх над его личной жизнью или деловыми суждениями - он всегда был образцом честности, - но она сильно повлияла на его суждения и поведение на поле боя. Он чрезвычайно рисковал собственной безопасностью: даже будучи генералом Конфедерации, он бросался в самые ожесточенные бои, чтобы лично убедиться в происходящем, подвергая себя артиллерийскому обстрелу и залпам мушкетов с близкого расстояния, не задумываясь о собственной безопасности, даже если его адъютанты и солдаты умоляли его отступить. И как только его кровь поднималась, как жаловался генерал Лонгстрит в Геттисберге, Ли не щадил свои войска и не был шокирован страшными потерями: он сражался до конца, невзирая на шансы и потери. Как Наполеон полагался на знаменитую furia francese, чтобы выпутаться из трудных ситуаций, так и Ли полагался на ярость южан в бою - крики повстанцев, штыковые атаки, самообладание своих войск. У него не было, как у Гранта, репутации "мясника", но между дорогостоящим лобовым штурмом Гранта против Ли при Колд-Харборе (штат Вирджиния) в 1864 году, о котором он сам признавался как о решении, о котором больше всего сожалел во время войны, не так уж много различий, и решительной атакой Ли на центр линии войск Союза на третий день Геттисберга, знаменитой атакой Пикетта - обе они провалились, понеся потери, которые шокировали даже их ближайших помощников (почти 7000 у Ли и более 10 000 у Гранта).

Роберт вернулся в Вест-Пойнт в конце августа 1827 года, чтобы начать третий год обучения. Прежде всего, это было добавление "естественной философии", как тогда называли физику, и химии - предметов, которые ему нравились, а также тактики на уровне батальона и введение в артиллерию. Он продолжал много читать для собственного удовольствия, хотя на время его интерес к Наполеону был вытеснен смешанным мешком чтения, ни одно из которых не было легким: Макиавелли, Александр Гамильтон, Руссо (в оригинале на французском), биография Джона Пола Джонса, работа по навигации, еще одна по астрономии и еще одна по оптике. Неудивительно, что на протяжении всей жизни Ли удивлял людей своими познаниями в предметах, далеких от военной инженерии или тактики, или что в последние годы жизни он превратился, казалось бы, без особых усилий, в отличного президента колледжа. Каким бы еще он ни был, он никогда не был узким солдатом - его интеллектуальное любопытство всегда было интенсивным и обоснованным, но, как и его чувство юмора, тщательно скрываемым.

Несмотря на амбициозную программу чтения, Ли закончил третий год обучения в Вест-Пойнте под номером два "в списке общих заслуг"; Чарльз Мейсон, казалось, всегда опережал его на экзаменах всего на несколько баллов. На последнем курсе Роберт был назначен адъютантом корпуса - высшее звание, которого мог достичь кадет; это добавило ему обязанностей и необходимости постоянно поддерживать совершенство в себе, строевой подготовке и поведении. Тяжелый курс обучения в первые три года пребывания кадета в Вест-Пойнте был лишь подготовкой к грозному испытанию четвертого года, когда к и без того переполненной учебной программе добавились более углубленная военная подготовка и инженерное дело.

Пожалуй, самой насыщенной частью его обучения был курс военной науки, который включал в себя "полевую фортификацию, постоянные укрепления, артиллерийскую науку, великую тактику, гражданскую и военную архитектуру", и который преподавался по трем грозным французским учебникам. Этот курс особенно заинтересовал Роберта, и он преуспел в его изучении. Его знания о "полевой фортификации", полученные из двухтомника С. Ф. Гая де Вернона "Учебник военного искусства и фортификации, для использования учащимися политехнической школы и военного училища", пригодятся ему в Гражданской войне. Роберт Э. Ли стал тем редким генералом, который объединил в себе две формы военного гения - он был одаренным и опытным инженером, способным планировать и строить укрепления в огромных масштабах, и в то же время мастером маневра, способным быстро перемещать большую армию и обходить противника в полевых условиях.

Должность адъютанта корпуса в конце концов дала Роберту привилегию переехать из казармы в гостиницу Коззена, где он мог заниматься до поздней ночи, задолго до положенных десяти часов "отбоя". Наконец, 1 июня начались строгие выпускные экзамены; они продолжались две недели, что, надо полагать, было изнурительным испытанием как для курсантов, так и для экзаменаторов. Интересно отметить, что одним из группы приглашенных экзаменаторов был генерал Пьер Ван Кортландт из знатной семьи графства Датчесс, еще одна из тех связей между XVIII и XIX веками, который изучал право у Александра Гамильтона, а в качестве командира ополчения "назначил [романиста] Джеймса Фенимора Купера одним из своих помощников". Как это часто случалось с Робертом Е. Ли, его связь с Революционной войной была широко распространена и глубоко прочувствована; она никогда не могла показаться сыну легкой лошади Гарри Ли простой историей, и это, наряду с его естественной склонностью отождествлять себя с южным прошлым, его стандартами благородства и традициями, которые были его собственными, заставляло его с легким подозрением относиться к новому и шумному миру, который быстро зарождался на Севере: мир стремительной индустриализации, масштабной иммиграции и массовой демократии, в отличие от благородной сельскохозяйственной олигархии, в которой жили, служили своей стране и процветали Лисы.

На выпускных экзаменах Роберт набрал 1 966½ баллов из 2 000 возможных за поведение, получив отличные оценки по артиллерии и тактике, что позволило ему занять второе место в классе, как всегда на несколько баллов отстав от Чарльза Мейсона. Тем не менее, это был выдающийся результат, благодаря которому он получил право быть зачисленным в инженерный корпус, в то время самое престижное и интеллектуально требовательное подразделение армии США, для которого его научные и математические способности подходили лучше всего.

По окончании школы - в те дни в Вест-Пойнте не устраивали грандиозных официальных мероприятий, и фуражки не подбрасывали высоко в воздух - второй лейтенант Роберт Э. Ли (Robert E. Lee, U.S.A.) отправился на пароходе на юг, в Нью-Йорк, чтобы получить двухмесячную увольнительную, а оттуда на поезде в Виргинию, где его ждала семейная трагедия.

Хотя Дуглас Саутхолл Фримен утверждает: "Его характер уже был сформирован, а личность развита", это вряд ли было правдой в момент его отъезда из Вест-Пойнта. Ли было чуть больше двадцати двух лет, красивый, подтянутый молодой человек ростом пять футов десять дюймов, широкоплечий и узкобедрый, его фигуру подчеркивала военная форма; но его характер ни в коем случае не был "сформирован" в этот момент его жизни, как и его образование как солдата, которое едва ли было начато. Ли еще не испытал ни любви, ни глубокой личной утраты, хотя ему предстояло пережить последнее; не наложила на него свой отпечаток и жизнь, полная разочарований, леденяще медленного продвижения по службе и растущего напряжения между его собственным южным образом жизни и его страной. Как солдат, он еще не испытал ни обстрелов, ни приказов, которые наверняка стоили жизни некоторым из тех, кем он командовал, ни возвышения от победы над страхом - или хотя бы над сомнением в себе, поскольку Ли обнаружил, что он один из тех счастливчиков, одаренных инстинктивным мужеством, - и признания себя героем. Как мужчина, он еще не испытал радости и боли брака и отцовства, а как американец - не мог даже представить себе глубину грядущей трагедии, в которой ему предстояло сыграть столь важную роль. Ли, о котором мы привыкли думать, - усталый, торжественный, исполненный достоинства в победе и в поражении, неистовый в действиях, несущий на своих плечах ответственность не только за армию, но и за нацию, а также за честь ее дела, - конечно, еще не существовал: он формировался под влиянием и слоями хорошего и плохого опыта в течение трех последующих десятилетий, как жемчужина внутри своей раковины. Самое большее, что можно сказать о молодом втором лейтенанте Ли, когда он возвращался домой в Вирджинию со своим чемоданом, - это то, что у него были задатки выдающегося солдата, технические знания, которые сделают его опытным инженером-строителем, разрабатывающим грандиозные проекты, а также моральный облик и чувство чести, которые будут поддерживать его на протяжении всей его жизни. На этом уже можно построить многое.

К тому времени, когда Роберт вернулся домой, его мать уже умирала. "Моя болезнь непобедима", - написала она его брату Сиднею Смиту Ли за два года до того, как Роберт окончил Вест-Пойнт, и давно уже смирилась с неизбежным, как и ее родственники, которые мудро воздерживались от того, чтобы обнадеживать ее ложными надеждами. Она остановилась в Равенсворте, дворцовом доме своего кузена Уильяма Фицхью, с максимальным комфортом, и Роберт сразу же вернулся к своей роли ее сиделки и компаньона. "Когда он выходил из ее комнаты, ее взгляд следовал за ним, и она неотрывно смотрела на дверь, пока он снова не входил". Она умерла через несколько недель после его возвращения, в возрасте пятидесяти шести лет, и была похоронена в Рэйвенсворте.

Роберт, несомненно, провел некоторое время в трауре, занимаясь мучительным делом оформления скромного наследства своей матери. Его сестра Энн вышла замуж за Уильяма Маршалла, священнослужителя из Балтимора, который был двоюродным братом председателя Верховного суда Джона Маршалла; вскоре Уильям сменил профессию и стал успешным адвокатом. Брат Роберта Сидни Смит Ли был в море, а его сестре Милдред было всего девятнадцать лет, поэтому ответственность за исполнение желаний матери легла в основном на Картера и Роберта. Анне мать оставила свою чернокожую служанку и ее младенца, а также еще трех рабов, а Милдред - пожилого чернокожего кучера и домашнего слугу Ната. Рабы, разумеется, были собственностью, которую можно было оставить наследникам, как и каретных лошадей, карету, фарфоровый чайный сервиз, столовое серебро и салфетки. Трастовый фонд миссис Ли, на доходы от которого она экономила, чтобы дать образование сыновьям и подготовить дочерей к замужеству, был разделен между ее детьми: 10 000 долларов каждой из девочек, 3 000 долларов каждому из мальчиков.

Это не такие уж маленькие суммы, как кажется: 3000 долларов в покупательском эквиваленте с учетом инфляции равнялись бы где-то 75-100 тысячам долларов в сегодняшних деньгах. Стоимость рабов миссис Ли оценить сложнее, поскольку, за исключением Нэта, мы не знаем ни их возраста, ни состояния здоровья, но "лучшие полевые рабочие" в возрасте от двадцати до тридцати лет продавались в 1830-х годах за 800-1000 долларов, что эквивалентно 20-25 тысячам долларов в современных деньгах, а хорошо обученная служанка с одним младенцем может стоить столько же или даже больше, если она еще находится в "возрасте размножения". Эти соображения необходимо принимать во внимание, когда пишешь об экономической жизни Юга эпохи антибеллумов, где во времена Роберта Э. Ли число рабов достигло 4 миллионов, а их общая стоимость превышала 4 миллиарда долларов. Миссис Ли вряд ли была крупным рабовладельцем, но стоимость тех рабов, которыми она владела, не может быть исключена из ее состояния. Мальчикам она также оставила около 20 000 акров земли в западной Вирджинии; в то время эти земли не представляли особой ценности и были сильно обременены невыплаченными налогами.

Освободившись от этих забот, Роберт стал посещать один за другим большие дома своих родственников и друзей, и особенно Арлингтон, в Александрии, штат Вирджиния, с видом на Вашингтон, округ Колумбия, дом Джорджа Вашингтона Парка Кьюстиса, который был внуком Марты Вашингтон и приемным сыном Джорджа Вашингтона. Кустис был родственником Роберта по браку - он женился на Мэри Ли Фицхью, и в маленьком и немного кровосмесительном мире аристократии Вирджинии между мистером и миссис Кустис, Энн Картер Ли и ее детьми существовало бесчисленное множество связей, так что Роберт стал воспринимать Кустиса как своего рода снисходительного суррогатного отца, а Арлингтон - как второй дом. Как бы ни был он добр к мальчикам Ли, Кэстис был совсем другим человеком, чем их отец. Он радовался тому, что его называют "ребенком Маунт-Вернона", ведь он вырос в доме Вашингтона, и поэтому был склонен считать себя своего рода национальным институтом. Его широкие интересы - "хобби", возможно, было бы более подходящим словом - которые включали в себя написание "огромных полотен" с историческими сценами, сочинение эпических поэм, сохранение и демонстрацию вещей Джорджа Вашингтона, работу в качестве собственного архитектора и разведение овец, неизбежно сокращали количество времени, которое он мог уделять заботе о своих поместьях, и в любом случае он был больше заинтересован в великолепном фасаде, который он построил для Арлингтона, чем в том, что скрывалось за ним, или как за него можно было заплатить. Как и Томас Джефферсон, Кьюстис был самовлюбленным и заинтересованным во всем, но без универсального гения Джефферсона или его безупречного вкуса. В печати Кьюстис выглядит суетливым, слегка напыщенным и чрезвычайно самовлюбленным, а его портрет с непринужденно распахнутым воротником художника, в стиле Родольфо из "Богемы", предполагает довольно прищуренное лицо и опущенный рот, с выражением, передающим в равной степени трогательную гордость и тщательно замаскированную неуверенность в себе, а также болезненный страх, что люди смеются над ним. Он не похож на человека, с которым легко иметь дело.

На самом деле двое из старших мальчиков Ли, Генри и Картер, подшучивали над Кьюстисом, чей характер сильно отличался от характера их собственного стремительного и героического отца, но нет никаких свидетельств того, что Роберт так поступал. Напротив, Арлингтон произвел на него глубокое впечатление своим благородным фасадом, широким видом и комнатами, полными памятных вещей Вашингтона, и он почувствовал к Кьюстису некую долю сыновнего уважения и привязанности, которую его отец никогда не был дома достаточно долго, чтобы оценить. Арлингтон, с его любопытным диссонансом между огромными колоннами классического крыльца и довольно убогими комнатами дома за ним, был ближе к дому Роберта или, по крайней мере, к тому, что он хотел видеть в качестве дома, чем любое другое место, в котором он когда-либо жил. Даже в самом конце жизни он все еще скорбел о потере Арлингтона, и нет сомнений, что он внушал ему еще более глубокое благоговение перед Джорджем Вашингтоном, чем мог бы испытывать любой сын легкой лошади Гарри Ли.

Его интерес к единственному выжившему ребенку мистера и миссис Кьюстис, Мэри Анне Рэндольф Кьюстис, возник довольно рано, несомненно, к моменту его первого отпуска из Вест-Пойнта в 1827 году, когда он так щегольски выглядел на домашних вечеринках в своей серой кадетской форме. В соответствии со стандартами того времени, дружба между Робертом и Мэри развивалась ледниковыми темпами - нет никаких свидетельств того, что с обеих сторон произошел переворот, - и только при самом тщательном наблюдении и сопровождении. Тем не менее, ни от кого не ускользнуло, что молодой лейтенант Ли проводил гораздо больше времени в Арлингтоне, чем где-либо еще, и что Мэри Кэстис всегда смущенно радовалась, когда он сходил с места. Они оба любили делать наброски, в чем Роберт был довольно искусным любителем. К моменту окончания его отпуска между ним и мисс Кэстис, возможно, установилось некое взаимопонимание: ничего неподобающего или обязывающего - оба они понимали, что необходимо получить благословение мистера Кэстиса, - но этого было достаточно, чтобы дать им обоим надежду на более близкие отношения в будущем.

Они представляли собой удивительно несовместимую пару. Роберт был чрезвычайно красив - товарищ-кадет назвал его "красавцем" без всякого намека на гомоэротизм, просто как констатация факта, - в то время как у Мэри был длинный, узкий нос и острый подбородок отца, а также намек на опущенный рот. Возможно, портрет, нарисованный с нее в юности, неумело или не совсем справедливо передает ее черты, а прическа того времени не делает ей одолжений, но это не изображение великой красавицы. Их характеры тоже не были идеально синхронизированы. Роберт был пунктуален до мелочей, неистово организован, тщательно планировал; Мэри была "рассеянной", небрежной, часто опаздывала и, несмотря на внимание матери и многочисленных рабынь-служанок, часто была "неопрятной". В начале жизни она стала глубоко религиозной, в том смысле, который мы сейчас называем евангелическим, в то время как религиозный интерес Роберта был на данный момент гораздо менее интенсивным и более обычным, как будто регулярное посещение церкви было всего лишь одним из требований офицера и джентльмена. Он был удивительно энергичным, спортивным и подтянутым, мог по многу часов в день ездить верхом в любую погоду. Она же была человеком замкнутым, подверженным приступам головокружения и обмороков и нуждающимся в отдыхе. Она была "хрупкой" и миниатюрной, он же был почти шести футов ростом и мощно сложен. Он был беден и привык обходиться своими силами, в то время как она была избалованным единственным ребенком богатых, снисходительных родителей и привыкла всегда добиваться своего.

Как обычно бывает, когда люди влюблены, они почувствовали, что идеально подходят друг другу.

Самое важное письмо в жизни Роберта как солдата было отправлено ему из Вашингтона 11 августа 1829 года с приказом "явиться к майору Сэмюэлю Бэбкоку из инженерного корпуса для прохождения службы на острове Кокспур, в реке Саванна, штат Джорджия" к середине ноября и подписью "К. Гратиот, бригадный генерал". Если Роберт и был разочарован, он никому не сказал о своих чувствах; но, как он наверняка знал, это было мрачное место, недалеко от острова, где был похоронен его отец, прибрежный остров, покрытый приливами и отливами, где инженерный корпус уже несколько лет пытался построить форт для защиты подходов к Саванне, и настолько страдал от жары, влажности, лихорадки и комаров, что в летние месяцы работы даже не пытались вести.

Инженеры Корпуса были самыми занятыми солдатами Америки, а их офицеры - самыми умными, то есть с самого начала были элитой. Это не значит, что их работа была обязательно гламурной. На войне они строили укрепления, мосты, дороги и траншеи, а при необходимости - артиллерию ("батареи"). В мирное время они выполняли функции гражданских инженеров при реализации масштабных проектов (как, разумеется, и сейчас); Они улучшали и углубляли гавани, составляли карты, планировали прокладку каналов, делали и поддерживали реки судоходными, строили плотины, дамбы и шлюзы - словом, выполняли именно те функции, которые предвидел Томас Джефферсон, когда разрабатывал планы создания американского аналога французской Политехнической школы, с самого начала понимая, что потребность Америки в том, что мы сейчас называем инфраструктурой, была слишком большой работой для кого-либо, кроме федерального правительства, чтобы ее выполнить. Третья функция заключалась в защите американских портов и гаваней от иностранного вторжения - поскольку единственным потенциальным врагом в глазах большинства американцев была Великобритания, это предполагало строительство цепи крепостей, охраняющих подходы к главным портам Восточного побережья. Такие крепости оказались полезными в недавнем прошлом - в конце концов, "Звездно-полосатое знамя" до сих пор воспевает неспособность британской морской эскадры заставить замолчать пушки форта Мак-Генри и взять Балтимор в 1814 году, - и в результате Конгресс и инженерный корпус приступили к чрезвычайно амбициозной программе строительства "береговой обороны", причем в местах, где строительство даже скромной хижины было бы проблематичным. Остров Кокспур был одним из таких мест. В двенадцати милях от порта Саванна, в южном русле реки Саванна, он имел около мили в длину и две трети мили в ширину, большая его часть уходила под воду во время прилива, и весь он оказывался под водой во время любого серьезного шторма. Важнейший момент в истории острова произошел в 1736 году, когда Джон Уэсли, основатель методистского движения, высадился на острове и провел службу на его грязном пляже, а сегодня здесь стоит уникальный маяк, построенный в середине XIX века на ложе из раковин мидий и моллюсков, с фундаментом в форме носа корабля, чтобы лучше противостоять волнам.

Ли отправился на север в Нью-Йорк на дилижансе и отплыл оттуда в Саванну в конце октября в сопровождении пожилого чернокожего кучера и домашнего слуги Нэта, который страдал от "какой-то медленной, разрушающей болезни" и, как надеялись, поправится или, по крайней мере, будет чувствовать себя более комфортно в том, что Фримен называет "мягким" климатом прибрежной Джорджии. Хотя этот случай обычно приводят в качестве примера заботы Роберта Э. Ли о рабах, и, возможно, так оно и есть, у нас нет версии Нэта - как и во всех историях о хозяевах и рабах, здесь есть элемент сомнения. Хотел ли Нэт быть оторванным от дома и семьи, которые были его домом и семьей всю его жизнь? Были ли у него жена, дети, внуки, которых он оставлял? Имел ли он вообще право голоса в этом вопросе? Возможно ли, что Ли просто нуждался в слуге и взял старого семейного слугу, которому его сестра Милдред была не нужна теперь, когда семейный экипаж и каретные лошади были проданы? Моральная двусмысленность рабства оставляет под сомнением даже то, что кажется благожелательным жестом.

Как бы Саванна ни отразилась на здоровье Ната, Ли нашел ее достаточно приятной. Здесь был небольшой артиллерийский гарнизон, и у него было несколько друзей-офицеров, один из которых, Джек Маккей, принадлежал к старой саваннской семье. Ли был сразу же принят. Ему отвели комнату в доме Маккеев, и вскоре он нашел свое место в саваннском обществе, где быстро приобрел привычку невинно флиртовать с хорошенькими девушками. Маккеи, как и Ли, были большой семьей - миссис Маккей была зажиточной вдовой с шестью детьми, четверо из которых были дочерьми, - и Ли, должно быть, чувствовал себя как дома. Всю свою жизнь он не любил ничего лучше, чем быть окруженным большой семьей, если не своей, то чужой.

С другой стороны, остров Кокспур, когда Ли впервые увидел его, имел "унылый и пустынный" вид, который более тщательное изучение не улучшило бы, и, должно быть, выглядел самым невероятным местом в мире для строительства форта. Майор Бэбкок, которому Ли должен был докладывать, уже был измучен климатом и "нагрузками", связанными с поисками места для форта, и вскоре должен был полностью отказаться от этой затеи. Ли, похоже, сразу же взялся за дело, заменив своего больного командира, и вскоре начал строить насыпи для сдерживания прилива и канал для осушения территории - по сути, его первой задачей было создать достаточно сухой земли для строительной площадки на болоте, которое превратилось в приливное болото. Поскольку это была его первая работа в качестве офицера инженерных войск, он трудился изо всех сил, день за днем погружаясь в воду по самые подмышки.

С наступлением лета работы на острове прекращались, поскольку даже закаленная рабочая сила из наемных белых и арендованных или взятых в аренду черных рабов не могла вести там раскопки в летние месяцы, когда сочетание жары и комаров делало остров практически непригодным для жизни. Взяв с собой Нэта, Ли отправился домой в длительный отпуск - то есть вернулся в Вирджинию и остановился у друзей, живших неподалеку от Арлингтона, поскольку к тому времени у него уже не было семьи, а его брат Картер переехал в Нью-Йорк. Как бы то ни было, его внимание было приковано к Мэри Анне Кьюстис, которую он, похоже, нежно обхаживал все лето. От его внимания вряд ли ускользнуло, что, хотя миссис Кэстис была довольна его очевидной привязанностью к ее дочери - миссис Кэстис была "родственницей" Ли, что имело большое значение в Вирджинии, а также преданной читательницей романтической фантастики, - мистеру Кэстису это не понравилось. Он любил Ли - тот был одним из немногих молодых людей, готовых слушать его бесконечные воспоминания о Джордже Вашингтоне, и, видимо, даже интересовался ими, настолько он уважал "отца своей страны", - но Кьюстис достаточно хорошо знал Гарри Ли, чтобы иметь сомнения относительно его сыновей, был в курсе скандала вокруг сводного брата Роберта Генри, и в любом случае он не понимал, как Роберт Ли на жалованье армейского лейтенанта мог содержать Мэри в том стиле, к которому она привыкла. За этим беспокойством, вполне естественным для того времени, скрывалась проблема финансового положения самого Кэстиса. Несмотря на величественный внешний вид Арлингтона, который представал перед знаменитым портиком, несмотря на владение многими тысячами акров земли, несколькими другими домами и 200 рабами, Кэстис всегда испытывал острую нехватку наличных денег. Он не был ни благоразумным, ни осторожным управляющим своими делами и любил жить в роскошном стиле, как "приемный сын Вашингтона", в его собственных глазах, по крайней мере, фигура государственной важности, не имея доходов для ее поддержания. Возможно, он надеялся, что Мэри решит свои проблемы, выйдя замуж за состоятельного молодого человека, или опасался расходов на пышную свадьбу, которую она и все остальные будут от нее ждать, или и то и другое, но в любом случае молодой лейтенант Ли не казался ему подходящим мужем, и он дал это понять.

Это, конечно, не отпугнуло ни Роберта, ни Мэри, и, когда Роберт вернулся в Саванну в ноябре, чтобы возобновить работу, между ними явно было некоторое взаимопонимание - они считали себя "помолвленными", вероятно, полагаясь на то, что в конце концов Кустис уступит своей дочери, которая, безусловно, обладала более сильной волей.

На острове Кокспур Ли с ужасом обнаружил, что штормы смыли большую часть работы, проделанной им за предыдущий сезон. Майор Бэбкок больше не появлялся, поэтому Ли и немногие оставшиеся на острове рабочие принялись переделывать все с нуля - не самая радостная перспектива. Нат, отплывший из Нью-Йорка на несколько недель позже своего хозяина, прибыл только к Рождеству, и его здоровье было еще хуже, чем прежде, из-за кошмарного плавания, которое длилось двадцать пять дней в штормовом море. Далеко не "мягкая" зима в Джорджии была аномально холодной, и Нат вскоре заболел и умер. Светская жизнь Ли в Саванне была насыщенной - настолько насыщенной, что он жаловался на это, - но он не мог наслаждаться однообразием копания, хотя постоянное отсутствие майора Бэбкока дало ему почувствовать, чего хочет каждый молодой офицер - ответственности и независимого командования, даже если это всего лишь горстка гражданских, вооруженных кирками и лопатами. В январе из военного министерства наконец пришло известие, что отсутствующего Бэбкока заменит лейтенант Дж. К. Ф. Мэнсфилд. Сведения о том, подал ли Бэбкок в отставку или ушел без отпуска и был арестован, расходятся, и ходят слухи, что миссис Бэбкок сбежала с ребенком. Не успел Мэнсфилд прибыть на остров, как решил, что остров Кокспур никогда не выдержит веса форта, который хотел построить инженерный корпус и который оценивался в 25 миллионов тонн. Мэнсфилд сообщил о своих сомнениях в Вашингтон, и в апреле инженерный корпус наконец-то соизволил отправить на остров Кокспур более старшего офицера, капитана Делафилда, для обследования местности. Затем они приступили к разработке планов форта с помощью Ли в качестве чертежника.

Эта печальная история о задержках и напрасных усилиях во многом стала для Ли хорошим уроком армейской жизни. Во-первых, она подготовила его к медлительности инженерного корпуса в принятии любого решения, каким бы незначительным оно ни было, и к тому, как напряженно приходится его офицерам, осуществляющим огромные строительные проекты в негостеприимных местах при недостатке средств и при продвижении по службе, которое, если и происходило, то в темпе улитки - печальная история майора Бэбкока была тому прекрасным примером. Во-вторых, она научила его тому, что нужно все делать правильно до начала работы, а не наоборот. В-третьих, это, по-видимому, подсказало ему, что, когда вы оказываетесь в безвыходном положении, лучше всего выбраться из него как можно быстрее, - очень хороший урок. Ли сумел использовать все имевшиеся у него в Вашингтоне маркеры, чтобы получить назначение в Олд-Пойнт, штат Вирджиния, где строился и почти достроился форт Монро, и который находился всего в восьмидесяти милях от Арлингтона и Мэри Кьюстис. О стратегическом чутье Ли можно судить по тому факту, что лейтенант Мэнсфилд, который, как и Ли, окончил Вест-Пойнт под вторым номером в своем классе в 1822 году, оставался на острове Кокспур в течение следующих пятнадцати лет, строя то, что стало фортом Пуласки, который был закончен только в 1847 году.

Ли прибыл в Олд-Пойнт 7 мая 1831 года и сумел сочетать удивительную для того времени скорость передвижения с врожденным чувством тактики - в данном случае смелой лобовой атаки, - что не только позволило ему покинуть остров Кокспур, где он мог бы оставаться до старости, чтобы уйти в отставку седовласым капитаном или майором, но и, наконец, завоевать Мэри Анну Кьюстис. Вскоре после возвращения из Джорджии он отправился на пароходе из форта Монро, штат Вирджиния, вверх по Потомаку, чтобы навестить Мэри в Арлингтоне, где его приняли как гостя все, кроме мистера Кьюстиса, который, возможно, рассчитывал, что инженерный корпус удержит Ли на острове Кокспур, пока Мэри не потеряет к нему интерес. Ли осадил мать Мэри, читая ей и Мэри вслух из последнего романа сэра Вальтера Скотта - скорее всего, это была Анна Гейерштейнская, - пока, как будто по предварительной договоренности, миссис Кьюстис не сказала Мэри, что ее гость, должно быть, "устал и голоден", и предложила отвести его в столовую и предложить перекусить, тем самым ловко предоставив им двоим хороший повод побыть вместе без сопровождения. Когда Мэри нарезала для него кусок фруктового пирога на буфете, Ли задал вопрос, и она согласилась.

Миссис Кьюстис была в восторге (но, конечно, не в удивлении) и сразу же занялась проблемой урегулирования отношений с отцом Мэри. Однако было бы неправильно видеть в мистере Кэстисе тираническую фигуру отца. Подобно графу Ростову из романа Толстого "Война и мир", он был как пушинка в руках жены и дочери и безропотно и, возможно, с облегчением сдался тому, что, как он, должно быть, знал, было неизбежно. Действительно, есть что-то очаровательно толстовское во всей этой сцене, которая во многих других отношениях напоминает читателю Россию первой половины XIX века - большое поместье; внушительный, но плохо поддерживаемый в порядке особняк; элегантная мебель, столовое серебро и фарфор в деревенском, сельском окружении; Присутствие в доме слуг-рабов, которых одновременно и потакали, и боялись; и, конечно, предположение хозяина и его семьи, что рабство - благо для них, и что в своей простоте они тоже разделят радость от помолвки миз Кэстис с марсом Робертом. В отличие от русских крепостных, рабы были чернокожими, но во всех остальных отношениях все это напоминает мир русской помещичьей аристократии: элегантный молодой офицер без состояния, приехавший в качестве жениха дочери; ее любящий отец, который притворяется самодержавным авторитетом, но за фасадом оказывается мягким, как желе, и самовлюбленным транжирой; ее мать, которая, несмотря на все эти романы сэра Вальтера Скотта, смотрит на ситуацию более реалистично, чем ее муж; а за окном, простираясь до горизонта, сама земля, которая на самом деле плохо обрабатывается плохо контролируемыми рабами и обременена долгами.

Приведенный в движение своими женщинами, мистер Кэстис стал энергичным отцом невесты и решил устроить все как следует. Дата свадьбы была назначена на 30 июня, всего через семь недель после того, как Ли прибыл в Виргинию - блестящая победа с его стороны, - и Мэри сама приняла решение, что она разделит скромные апартаменты мужа в форте Монро и что они будут жить на его жалованье, без пособия от ее отца. Решение Мэри, несомненно, стало некоторым облегчением для человека с тысячами акров земли, но постоянной нехваткой наличных денег - даже оплата счета в 65 долларов за некоторое время до свадьбы вызвала у мистера Кьюстиса большие и неловкие проблемы. Тем не менее он был намерен выдать своего единственного выжившего ребенка замуж с большим размахом и со всеми почестями, полагающимися светской свадьбе. У Мэри должно было быть не менее шести подружек невесты; большой особняк в Арлингтоне, "который обычно имел несколько запущенный вид", был покрашен и, по возможности, отремонтирован; были приглашены гости из всех первых семей Вирджинии. Сидни Смит Ли, старший брат Роберта Э. Ли, блистательный в своей морской форме, будет шафером; особняк был настолько переполнен, что люди были вынуждены спать по трое на одной кровати, а домашние рабы работали день и ночь, чтобы приготовить незабываемый пир и украсить комнаты.

Это было самое смелое и важное решение в жизни Роберта Э. Ли. Ничто, кроме детей, не было для него так важно, как Мэри Ли; несмотря на ее непунктуальность, небрежность и неопрятность, полное отсутствие всех инстинктов, необходимых для поддержания порядка в доме, и склонность командовать "мистером Ли", как она всегда его называла, какого бы воинского звания он ни достиг, он любил ее безоговорочно и пришел не только к уважению ее сильных религиозных чувств, но и к их разделению. Она вовсе не была покладистой женой из викторианской легенды: она живо интересовалась политикой; ее суждения о современниках и начальниках Ли были гораздо резче и критичнее, чем ему было удобно, и выражались с откровенностью, которая иногда его раздражала; привыкшая с детства добиваться своего, она не так легко соглашалась с его предложениями и не скрывала своего несогласия. Он же, в свою очередь, всегда оберегал и заботился о ней, понимая, что она отказалась от жизни в большом поместье, окруженная слугами, ради гораздо более скромной и замкнутой жизни жены младшего офицера. Никто из них не мог предположить, что у них будет семеро детей; что ее здоровье будет быстро ухудшаться, пока она не станет инвалидом, как его мать; что большую часть их брака их будут разделять обязанности Ли; или, наконец, что его добродетели, в которые она всегда верила, принесут ему славу, превосходящую всякое воображение, и сделают его культовой фигурой южного мятежа и южной мужественности как на Севере, так и на Юге.

Женившись на Мэри, он также получил место в Арлингтоне. Дом, в котором он родился, Стратфорд-Холл, перешел из рук семьи Ли при позорных обстоятельствах; большой дом, в котором он провел большую часть своего детства, принадлежал семье его матери, Картерам, а не Ли. В обществе, где владение землей и большим особняком значило очень много, Роберт Э. Ли не обладал ни тем, ни другим; ему принадлежало лишь несколько тысяч бесполезных и обремененных долгами акров дикой земли в западной Вирджинии, его мундир и меч, но отныне Арлингтон будет играть эту роль в его жизни, с его впечатляющим портиком, выходящим на Вашингтон, и его огромной коллекцией мебели, памятных вещей и личных вещей Джорджа Вашингтона. Как будто в результате брака он приобрел не богатство - Арлингтон, управляемый мистером Кьюстисом, никогда не мог его обеспечить, - а физические корни, собственное место в обществе землевладельцев Вирджинии, причем место влиятельное, поскольку, каким бы неприбыльным ни был Арлингтон, ни один другой дом, кроме Маунт-Вернона, не пользовался большим уважением.

Возможно, ничто так не символизирует перемены в жизни Роберта Э. Ли, как тот факт, что "служанка-негритянка Марты Вашингтон, Кэролайн Брэнхем, которая была в комнате в ту декабрьскую ночь, когда ушел великий дух основателя нации, была среди слуг в Арлингтоне во время свадьбы Мэри Кьюстис".

Арлингтон должен был стать его домом, а вместе с ним, словно по усыновлению, дух и пример Джорджа Вашингтона должны были отныне направлять его жизнь и влиять на каждое его решение.

Глава 3. Инженер 1831-1846

Если история семьи, образование в Вест-Пойнте, глубокое и личное восхищение Джорджем Вашингтоном и счастливый брак составили значительную часть характера Роберта Э. Ли, то гидравлика обеспечила еще одну.

Наука гидравлики, разумеется, входила в учебный план Вест-Пойнта, а в мирное время она была сердцем и душой инженерного корпуса, фактически смыслом существования инженеров. Их врагом была вода: штормы и морские приливы, течения и разливы великих рек, судоходность озер - все это было в их ведении. Они углубляли и поддерживали гавани, часто там, где природа никогда не предполагала их размещения; они строили каналы и шлюзы; они осушали болота; они удаляли песчаные отмели и рыли каналы, чтобы сделать великие реки судоходными для пароходов там, где не так давно единственным судном было индейское каноэ из бересты; Они строили дамбы, чтобы предотвратить затопление городов и фермерских угодий, составляли карты и возводили массивные крепости для защиты американского побережья в местах, расположенных так близко к морю, что ни один здравомыслящий человек не решился бы построить там дом. Более того, они делали все это, имея в качестве инструментов лишь кирки, лопаты, кувалды и ломы, - задача более масштабная, чем строительство пирамид, которые, по крайней мере, стояли на твердой почве, - создание современной инфраструктуры на девственном континенте. Они занимались этим с 1779 года и в войну, и в мирное время, и ни один проект не был для них слишком амбициозным или сложным; инженеры шли своим медленным, уверенным шагом, хотя их недостаточно финансировали, плохо оплачивали и неохотно продвигали по службе, бросая вызов природе и преображая американский ландшафт.

С 1831 по 1846 год, когда началась Мексиканская война, Роберт Э. Ли был инженером, работал в таких далеких друг от друга местах, как Вирджиния, Сент-Луис, Миссури, и Нью-Йорк, брал на себя огромные обязанности, несмотря на низкий чин, был обязан скрупулезно отчитываться за каждый потраченный пенни и отчитываться перед бюрократией в Вашингтоне, которая была так же прочно связана бюрократией и скупостью конгресса, как и медлительностью. Как и почти для каждого офицера инженерного корпуса, вода была его главным противником - он трудился над завершением строительства крепости в Вирджинии (форт Монро, известный как "Гибралтар Чесапикского залива", был окружен водой с трех сторон и соединялся с материком лишь узкой горловиной, а также был дополнительно защищен широким рвом по периметру), и еще одной крепости в нью-йоркской гавани; Ему удалось отклонить течение могучей реки Миссисипи, убрать целые острова и пороги и превратить город Сент-Луис в процветающий порт, к благодарности отцов города. При всем том, что Ли изучал в Вест-Пойнте тактику Наполеона, он был успешным гражданским инженером в военной форме - от него не требовалось ни намека на военный гений, да он и сам, похоже, не чувствовал его в себе. Любой, кто когда-либо жил рядом с морем, рекой или большим водоемом, знает о его скрытой силе. Если чему и научил Ли этот опыт, так это решительному, терпеливому, почти безмятежному состоянию духа перед лицом невозможных трудностей - такому отношению, которое не переставало удивлять и впечатлять его подчиненных. Он научился этому в суровой школе - корпус не принимал неудач и оправданий, какой бы масштабной ни была задача.

Монументальные "флигели" форта Монро и строительство близлежащего форта Калхун (переименованного в форт Вул с началом Гражданской войны) на острове в Хэмптон-Роудс должны были занять Ли на ближайшие три года. Одно дело - читать об искусстве фортификации во французской классической литературе по этому предмету в Вест-Пойнте, другое - руководить огромными рабочими площадками, где велись земляные работы, закладка каменных и земляных фундаментов и окончательная планировка для подготовки к завершению сложных звездообразных, идеально взаимосвязанных оборонительных сооружений Вобана XVII века с их мириадами тщательно проработанных и красиво названных архитектурных деталей: бастион, равелин, гласис, контркарп - все из гладких и плотно подогнанных друг к другу каменных блоков, как во времена Людовика XIV, и научно разработанных для отражения артиллерийских выстрелов и для того, чтобы небольшое количество людей могло сдерживать атаки гораздо более многочисленной пехоты. Конечно, никому не приходило в голову, что потенциальный противник может состоять из американцев, нападающих на других американцев, а не из британцев, приближающихся по морю, но даже в этом случае Ли хорошо выполнил свою работу: несмотря на то что форты Монро и Вул находились в Виргинии, они оставались в руках Союза на протяжении всей Гражданской войны; более того, форт Монро после поражения Конфедерации будет служить тюрьмой для Джефферсона Дэвиса.

Работу Ли не облегчало разделение полномочий и ярость, царившие в форте. В форте Монро находилась артиллерийская школа армии, и ни ее командиру, ни его артиллеристам не нравилось присутствие инженеров, поэтому между ними постоянно возникали драки, а также споры между полковником Юстисом, который командовал фортом и школой, и капитаном Эндрю Талкоттом, который командовал инженерами и чья многочисленная и неуправляемая гражданская рабочая сила, белые и черные, раздражала полковника.

Роберт и Мэри Ли поселились в голых, скудно обставленных комнатах форта в начале августа 1831 года, после своеобразного медового месяца, проведенного в гостях у многочисленных родственников в сопровождении миссис Кьюстис. В переписке Ли пытались найти мягкое или шутливое упоминание о его сексуальных отношениях с невестой, но это кажется надуманным, поскольку единственный комментарий, на котором основаны эти попытки, содержится в письме капитану Талкотту, написанном из Рэйвенсворта во время медового месяца: "Я бы рассказал вам, как прошло время, но боюсь, что я слишком предвзят, чтобы сказать что-то большее, но что оно прошло очень быстро и продолжает идти", и извиняется за то, что не написал раньше. "На самом деле я не мог найти времени до отъезда из округа ни на что, кроме...". Эротика здесь довольно скромная, даже по меркам того времени, но никто не сомневался, что Ли был "блаженно счастлив", хотя те, кто видел новую пару, были больше впечатлены его внешностью, чем ее, а один из них заметил, что он уже "больше похож на великого человека, чем кто-либо, кого я когда-либо видел".

Контраст между внешностью Ли - торжественного "великого человека" даже в столь раннем возрасте - и игривостью и нахальным добрым юмором его поведения в частной или светской обстановке уже тогда был поразительным. Он любил играть с маленькими детьми и животными (особенно с кошками) и был очень сентиментален по отношению к лошадям. С красивыми молодыми женщинами он был кокетлив - похоже, что дразнить и флиртовать с ними было своего рода пожизненным хобби Ли. Например, во время своего медового месяца он написал Элизе Маккей, одной из девушек из семьи, у которой он остановился в Саванне, чтобы поздравить ее со свадьбой: "Как бы мне хотелось сказать: "Мистер и миссис Ли имеют честь принять любезное приглашение миссис Маккей. . . .' Но это не может быть мисс Элизе (моей возлюбленной), потому что оно прибыло сюда только вчера вечером, и это говорит о том, что с тех пор я в слезах при мысли о том, что могу потерять тебя. О я! . . . Но мисс Э. как вы относитесь к этому времени? Скажем, в 12 часов дня, когда вы видите, как тени начинают падать на восток, и знаете, что наконец-то солнце зайдет? Хотя вы, может быть, и не испугались, я полагаю, что вы очень встревожены".

Возобновив письмо через несколько дней, он написал: "И как ты развлекалась, дитя мое? Все прошло хорошо, как торпеда в рождественское утро". Этот тон очень характерен для личной переписки Ли - живая и милая смесь добродушного taquinerie, как французы называют нежное поддразнивание, ничуть не неприличное, но очень интимное и полное легкомысленного очарования: никакого "Мраморного человека" здесь нет! Фрейдист мог бы прочесть немного больше в упоминании о "торпедном крекере" и предположить, что это может относиться к брачной ночи Элизы, но то, что все это было совершенно невинно, подтверждается тем фактом, что он показал свое письмо Мэри, которая добавила теплую, хотя и заметно более формальную, ноту поздравлений от себя. Это та сторона Роберта Э. Ли, которую следует иметь в виду: он был сентименталистом до- или ранневикторианской эпохи, страстно любил домашний уют, увлекался красивыми девушками и красивыми женщинами и постоянно испытывал глубокую потребность в тепле, восхищении и привязанности с их стороны, возможно, более глубокую, чем Мэри могла бы обеспечить в долгосрочной перспективе. Что бы он ни думал, трагедия его жизни заключалась не столько в том, что он выбрал "военное образование", сколько в том, что служба в армии так часто разлучала его с любимой семьей, иногда надолго.

Квартира Лисов в форте состояла всего из двух комнат в крыле, которое они делили с капитаном Талкоттом, а также его сестрой, шурином Хорасом Хейлом и двумя детьми Хейлов, образуя своего рода импровизированное домашнее хозяйство. Конечно, в эпоху, когда еще не было водопровода, здесь не было ничего, что мы могли бы назвать ванной комнатой, и было очень ограниченное количество личного пространства, но люди в то время привыкли к этому. Не было и кухни. У Талкотта и Хейлов были рабы, которые жили и готовили для них в других местах форта и приносили еду сюда, а Мэри взяла с собой как минимум одну рабыню, Кэсси, вероятно, чтобы та служила ей горничной. Судя по всему, они вели насыщенную, хотя и ограниченную, светскую жизнь. В форте служил друг Ли по Вест-Пойнту, Джозеф Джонстон, а также несколько других друзей из его курсантских времен, и Мэри, похоже, хорошо приспособилась к жизни в качестве армейской жены, хотя это, должно быть, было грубой переменой по сравнению с жизнью в Арлингтоне, где она получала постоянный уход от своей матери и имела штат слуг для удовлетворения любой ее прихоти.

Великий французский поэт и романист Альфред де Виньи, тоже кадровый офицер, которому продвижение по службе давалось медленно, написал книгу "Подневольность и военное величие" примерно в то же время, когда Ли обосновались в форте Монро. Как вскоре узнает Мэри, в армейской жизни было гораздо больше подневольности, чем славы. Хотя форт был большим и занят лишь частично, он все равно представлял собой каменный замкнутый мир, полностью посвященный артиллерийской подготовке или военному строительству, и для женщины, которая любила полевые цветы и садоводство и всю жизнь прожила в поместье площадью 1100 акров с видом на Вашингтон, это не могло быть легким переходом.

Ее не улучшило бы потрясение, вызванное восстанием рабов Ната Тернера, которое началось 22 августа примерно в пятидесяти милях отсюда, в округе Саутгемптон, штат Вирджиния. Нат Тернер, редкий раб, которого научили читать и писать и который приобрел репутацию в некотором роде харизматичного проповедника в небольших черных церквях вокруг плантации своего хозяина, очевидно, воспользовался своими воскресными визитами в соседние общины, чтобы спланировать восстание. Он был не только знатоком Библии, но и вдохновенным пророком, который воспринял солнечное затмение 11 февраля 1831 года как знак того, что ему следует готовиться к восстанию, а другое солнечное затмение, возможно, вызванное извержением далекого вулкана, 13 августа - как знак того, что оно должно начаться. (В обоих случаях символика темного облака, затмевающего солнце, возможно, имеет значение). Убежденный в том, что "он был предназначен для какой-то великой цели в руках Всемогущего", Тернер пережил огненные, кровавые видения, в которых он осуществлял Божью месть рабовладельцам, и рано утром 22 августа он и четверо его ближайших единомышленников отправились убивать как можно больше окрестных рабовладельцев и их семей, собирая по мере продвижения все новых рабов, освобожденных негров и оружие, пока общее число последователей Тернера не превысило семидесяти человек. Менее чем за два дня они убили пятьдесят шесть белых, включая женщин, детей, младенцев и стариков, в основном используя в качестве оружия предметы быта, которые легко найти на ферме: топоры, кирки, лопаты и несколько старых мечей. Единственный человек, которого убил сам Тернер, - подружившаяся с ним молодая женщина Маргарет Уайтхед, которую он забил до смерти столбом для забора.

То, что насилие рабства породило насилие восстания, - современный взгляд на это событие и, несомненно, правильный, но, конечно, в 1831 году это не показалось белым южанам. Они были не только в ужасе, но и возмущены и встревожены. Многие из последователей Тернера, как и сам Нат Тернер, считались у своих хозяев "домашними слугами", почти членами семьи, и не мало белых жертв, особенно детей, были убиты чернокожими, которые знали их, заботились о них и ухаживали за ними в течение многих лет. Как будто старый Нэт, верный кучер матери Роберта Э. Ли, которого Ли взял в Саванну в качестве своего слуги и за которым он ухаживал, когда Нэт болел и умирал, внезапно ополчился на семью Ли и убил их.

Восстание Тернера было недолгим, но оно стало самым кровавым за всю двухвековую историю рабства в Америке. Местная милиция подавила его быстро и жестоко, арестовав или убив всех последователей Тернера; кроме того, дружинники и группы разгневанных или напуганных вооруженных граждан убили или линчевали еще около 200 рабов, вероятно, не по той причине, что они оказались не в том месте и не в то время без объяснения причин, или выглядели угрюмо, или недостаточно уважительно отвечали на вопросы. В некоторых местах отрубленные головы убитых рабов вывешивали на столбах у обочины дороги в качестве предупреждения для других.

Нат Тернер пощадил местных бедных белых фермеров, мотивируя это тем, что они не были рабовладельцами и уважали себя не больше, чем рабов. Как и набег Джона Брауна на Харперс-Ферри двадцать восемь лет спустя, его акция была направлена против института рабства; он надеялся поколебать или уничтожить его актом насилия, который послужит примером для других и быстро перерастет в более массовое восстание. Это была вспышка гнева против системы законов и социальных обычаев, которая обрекала на рабство 4 миллиона человек, их детей и потомков из поколения в поколение, на то, чтобы ими владели, покупали и продавали в качестве "движимого имущества" на тех же условиях и зачастую с такими же низкими чувствами, как скот и лошади, и предлагала продолжать делать это вечно.

Учитывая масштабы и размах рабства на американском Юге, удивительно лишь то, что восстаний не было больше или крупнее, особенно если учесть, что количество рабов на "ближнем Юге", в таких штатах, как Вирджиния, к тому времени превышало потребности их владельцев, В то же время открытие огромных участков новых земель на "глубоком Юге" увеличивало соблазн продавать рабов на юг для работы на тростниковых полях, рисовых плантациях и хлопковых полях Луизианы и Миссисипи, где климат и условия труда, а также пресловутая жестокость надсмотрщиков делали продолжительность жизни "этой своеобразной собственности" короткой. Старый Масса, возможно, был достаточно добр (по его собственному мнению) к своим домашним рабам, дворецкому, повару, служанкам жены и дочерей и готов был смириться с некоторой небрежностью своих полевых рабочих (тесть Ли мистер Кустис был хорошим примером. Кустис был хорошим примером обоих взглядов), но стоило ему влезть в долги или умереть, как кредиторы или наследники редко колебались, продавая его рабов, чтобы отправить их в цепях на юг собирать хлопок под кнутом до тех пор, пока они не упадут - это и есть основная тема романа Гарриет Бичер-Стоу "Хижина дяди Тома".

К моменту восстания Ната Тернера огромная принудительная миграция на юг продолжалась уже несколько десятилетий, оставляя после себя разрушенные "браки" рабов (которые, разумеется, не имели юридической силы) и детей, разлученных с матерями или проданных вместе с ними, в зависимости от того, что было выгоднее, а работорговец стал привычной фигурой в южных городах, даже разъезжая от двери к двери в поисках вероятного "рабского имущества" для продажи. Если бы можно было выручить несколько сотен долларов золотыми монетами за эквивалент старого Ната, который был в семье Ли с самого рождения и всю жизнь верно служил, многие ли устояли бы перед таким шансом, когда цены на рабов в Новом Орлеане резко взлетели?

Таким образом, к 1831 году страх быть отправленным на юг, вдали от семьи, детей, друзей и привычного окружения, без надежды на воссоединение и с перспективой подвергнуться физическому насилию и работать до смерти, значительно усугубил страдания от рождения раба - это была не только угроза изгнания, но и, по мнению большинства рабов, приговор к каторжным работам и смерти. Только в России, где древний обычай крепостного права породил рабство в гораздо больших масштабах (самый крупный рабовладелец на Юге имел чуть больше тысячи рабов, а в романе Толстого "Война и мир" отец Пьера Безухова, граф, описывается как владелец "40 000 душ") и где ссылка в Сибирь на вырубку девственных лесов была практически смертным приговором, можно было найти эквивалент южному рабству в 1830-х годах.

В ходе судебных разбирательств, последовавших за восстанием, были преданы суду пятьдесят рабов и освобожденных негров, девятнадцать из которых были повешены. Самого Ната Тернера нашли только через девять недель после восстания, и 11 ноября его судили, осудили и повесили; после этого с его тела содрали кожу, обезглавили и четвертовали. Один из врачей, вскрывавших тело, сделал из его шкуры "кошелек для денег", а другой, очевидно, сохранил его скелет в качестве сувенира.

В форте Монро полковник Юстис отправил три роты артиллерии в округ Саутгемптон на пароходе, как только узнал о восстании, но к моменту их прибытия все уже было кончено, и их присутствие не понадобилось. Страх перед дальнейшими восстаниями рабов побудил полковника запросить еще пять артиллерийских рот и "ввести в действие ряд предписаний по недопущению негров на пост". Это возмутило инженеров: их рабочая сила состояла в основном из наемных рабов, которым требовался доступ в форт для получения воды, необходимой для производства цемента и раствора, а их личные слуги также были рабами. Резкое возражение со стороны Ли в отсутствие капитана Талкотта переросло в "пост-войну", в те неприязненные отношения между одним родом войск и другим, которые могли быстро сделать армейскую жизнь в замкнутом пространстве лагеря или форта ядовитой - хороший урок для Ли о том, как важно решительно предотвращать подобные вещи, которые, начавшись, могут быстро ослабить армию, в которой сотрудничество пехоты, кавалерии и инженеров было крайне необходимо. Прибытие еще пяти рот и исключение рабов сделало условия жизни в форте гораздо более тесными и менее комфортными, поэтому, наверное, неудивительно, что после того, как Ли уехал домой на Рождество, Мэри еще несколько месяцев оставалась в Арлингтоне, в то время как ее муж продолжал выполнять свои обязанности в форте Монро в одиночку.

Что касается восстания, то Ли, конечно же, узнал о кровавых подробностях, когда вернулись офицеры, посланные в графство Саутгемптон. Он заверил свою тещу, что "много бед" удалось предотвратить благодаря путанице с датой восстания - ссылка на то, что Нэт Тернер неверно истолковал затмения и плохо общался со своими ближайшими соратниками, - и добавил: "Было установлено, что они использовали свои религиозные собрания, которые должны были быть посвящены более важным целям, для формирования и выработки своих планов". Эта же мысль пришла в голову и законодательному собранию Вирджинии, которое быстро приняло строгие законы, запрещающие обучать рабов и освобожденных негров грамоте и требующие присутствия белого священнослужителя на любом религиозном собрании чернокожих. Несмотря на его разумные попытки успокоить опасения миссис Кэстис за безопасность ее дочери, Ли, как и все южане, был "глубоко обеспокоен" этим. Ли ни при каких обстоятельствах не был энтузиастом рабства, особенно того, которое практиковали "хлопковые короли" на "глубоком Юге", но его чувства по этому вопросу были твердыми и оставались удивительно последовательными.

Как и многие южане, Ли не любил рабство не столько из-за его последствий для рабов, сколько из-за его влияния на белых. Свою точку зрения он очень точно сформулировал в письме к Мэри двадцать лет спустя: "В наш просвещенный век мало кто, как мне кажется, признает, что рабство как институт является моральным и политическим злом в любой стране. Бесполезно перечислять его недостатки. Однако я считаю его большим злом для белого человека, чем для черной расы, и хотя мои чувства сильны в пользу последней, мои симпатии более сильны в пользу первой. Здесь чернокожим живется неизмеримо лучше, чем в Африке, - морально, социально и физически. Болезненная дисциплина, которой они подвергаются, необходима для их обучения как расы, и я надеюсь, что она подготовит и приведет их к лучшим свершениям. Как долго они будут находиться в порабощении, известно и предписано мудрым и милосердным Провидением".

Такой взгляд на рабство был нередким среди умеренных южан, да и среди многих северян до Гражданской войны. Убежденность Ли в том, что конец рабства - это дело Бога, которое он должен осуществить в свое благоприятное время, а не то, с чем должны справиться политики или белые рабовладельцы, была несколько более пессимистичной, чем более популярная и преобладающая идея о том, что проблему рабства можно решить путем выплаты компенсации их владельцам и массовой депортации негров, возможно, куда-нибудь в Южную Америку или обратно в Африку - ведь к 1820 году три филантропических виргинца, двое из которых были родственниками Роберта Е. Ли - Генри Клей, Джон Рэндольф и Ричард Бланд Ли, соучредители Американского колонизационного общества, - уже строили амбициозные планы и собирали деньги на создание Либерии (ее столица была названа Монровией в честь другого виргинца, президента Джеймса Монро) и запустили процесс, отправив туда освобожденных негров. Даже те американцы, которые выступали против рабства, не всегда были за то, чтобы свободные чернокожие участвовали в политическом процессе или жили на равных с другими американцами. Сам Линкольн был мягким, но настойчивым энтузиастом идеи Либерии и знаменито заметил во время дебатов Линкольна и Дугласа: "Между белой и черной расами существует физическое различие, которое, я полагаю, навсегда запретит двум расам жить вместе на условиях социального и политического равенства", - мнение, не сильно отличавшееся от мнения Ли.

Мнение Ли в 1850-х годах было тем, которого он придерживался всегда, и которое он сохранил до самой смерти - оно никогда не менялось. Более того, в 1866 году, через год после окончания Гражданской войны, когда его вызвали для дачи показаний в Объединенный комитет Конгресса по реконструкции, он не отказался от своего мнения и не смягчил его, а повторил его в более жестких выражениях: "Мое собственное мнение заключается в том, что они [чернокожие] не могут голосовать разумно, и что предоставление им права голоса приведет к большому количеству демагогии, а также к различным неудобствам. . . . Я думаю, что для Вирджинии было бы лучше, если бы она смогла избавиться от них. . . . Я думаю, что все там были бы готовы помочь ей в этом".

Конечно, отношение Ли к отдельным чернокожим отличалось от его убеждения, что как расе им лучше быть рабами. Подобно тому, как он проявил доброту к старому Нэту, бывшему кучеру своей матери, он подписал письмо во время президентской кампании 1868 года, в котором говорилось: "Идея о том, что южане враждебно относятся к неграм и угнетали бы их, если бы это было в их силах, совершенно необоснованна. . . . Они выросли среди нас, и мы с детства привыкли смотреть на них с добротой".

Несмотря на то, что Ли все еще оставался всего лишь младшим лейтенантом, он, похоже, одержал верх над полковником Юстисом в форте Монро, возможно, потому, что генерал Гратиот, начальник инженерного корпуса, имел больший вес в Вашингтоне, чем начальник артиллерии. Как бы то ни было, Ли вернулся к работе, и его главной задачей стало наблюдение за транспортировкой и отсыпкой большого количества камня и песка в Хэмптон-Роудс для расширения и укрепления пятнадцатиакрового "искусственного острова", названного Рип-Рапс (в честь риппрапа, сорта сыпучего камня различных размеров и форм, из которого он был создан), где в конечном итоге будет построен форт Вул, а также ведение строгого учета расходов, который требовал Инженерный корпус. Остров, расположенный на южной стороне навигационного канала, должен был поддерживать форт Монро и обеспечивать перекрестный огонь по вражеским судам, входящим в Хэмптон-Роудс. Работа давала Ли обязанности, но не вызывала у него восторга, и, возможно, он уже начал страдать от сомнений в разумности выбора военной карьеры, которые мучили его до того, как Мексиканская война дала ему шанс испытать себя в бою и командовании и ускорила его продвижение по службе, и которые возобновлялись и усугублялись с наступлением мира, пока отделение Виргинии неожиданно не сделало его генералом. Странно, но сомнение в себе и неудовлетворенность собственными способностями будут преследовать этого самого компетентного из мужчин большую часть его жизни.

Ему повезло, что его старшим офицером был Талкотт, и они стали близкими друзьями; присутствие ненужных дополнительных артиллерийских рот, которые были посланы для подавления любых дальнейших восстаний рабов, также увеличило темп общественной жизни в форте, хотя, поскольку новые люди состояли в основном из молодых офицеров, у которых было свободное время, она была преимущественно мужской и крепко выпивающей. Ли был терпим к любителям выпить, но сам редко пил и с трудом понимал тех, кто пил сверх меры. Пьянство, игра в карты и беготня за немногочисленными доступными женщинами были главными развлечениями молодых артиллерийских офицеров в Форт-Монро, но Ли старался держаться в стороне от них, хотя был того же звания, как и его друг Джо Джонстон, который тоже был воздержан. Стоит отметить, что даже на этом раннем этапе карьеры - среди армейских офицеров никто не был ниже временного второго лейтенанта - Ли выделялся среди своих товарищей как физической формой, так и врожденным достоинством. Он не был цензурным или душным, был хорошей компанией, участвовал в развлечениях (если они не мешали службе), но в его характере была определенная сдержанность, которую он должен был сохранить на всю жизнь, и это с самого начала выделяло его, хотя он был слишком скромным, чтобы это было его намерением. В нем было одиночество великого полководца, даже когда он был еще самым младшим офицером: этому он не учился и не предполагал, это было то, с чем он родился, что, возможно, подчеркивалось его отождествлением с Джорджем Вашингтоном с раннего детства.

После рождественского визита в Арлингтон Мэри Ли вернулась в Форт-Монро только в июне 1832 года. Она приехала с матерью и двумя рабами, так что какое-то время в покоях Ли, должно быть, было очень тесно, тем более что миссис Кэстис привезла с собой из Арлингтона достаточно мебели, чтобы сделать новый дом дочери более уютным. К тому времени Мэри Ли была беременна, и, конечно, она отправилась домой в Арлингтон, чтобы родить ребенка там в сентябре при помощи и поддержке матери и слуг. Ребенок родился здоровым мальчиком, Джорджем Вашингтоном Кэстисом Ли (его всегда называли Кэстисом, а не Джорджем), названным в честь своего деда, приемного сына Джорджа Вашингтона; это имя стало еще одним признаком инстинктивной эмоциональной связи Ли с отцом его страны.

После рождения мальчика Мэри проводила в Арлингтоне почти столько же времени, сколько и в форте Монро, что вынуждало Ли вести постоянную переписку с "Молли", как он часто обращался к ней в своих письмах, а иногда и укорять ее за то, что она не соответствует его собственным высоким стандартам. Речь шла не только об аккуратности, порядке и идеальном ведении домашнего хозяйства, за что Ли мягко, но жестко критиковал ее; например, когда шурин Талкотта Хорас Хейл умер, пока Мэри была в Арлингтоне, она явно не оправдала ожиданий мужа, справившись с горем их друга и соседа в Форт-Монро. "Мне жаль, - писал он ей, - что так получилось, что ты не была с миссис Хейл, когда в одном случае ей нужна была твоя помощь, а в другом - твое сочувствие". Это звучит как довольно жесткий упрек, исходящий от человека, столь преданного своей жене, каким, несомненно, был Ли, а также может свидетельствовать об определенном, возможно, подсознательном, нетерпении по поводу того, что Мэри начала проводить много времени вдали от форта, находясь под опекой матери и отца в Арлингтоне. Похоже, между ними не было никаких трений - его письма к ней ласковые, хотя иногда и раздраженные, хотя иногда он вынужден извиняться перед другими от ее имени: "Передайте дамам, что им известно, что миссис Л. иногда склонна к лени и забывчивости в ведении домашнего хозяйства. Но они могут быть уверены, что она делает все, что в ее силах". Или, по словам ее матери, "дух желает, но плоть немощна". Это голос любящего и прощающего мужа, но также и того, кто не закрывает глаза на недостатки своей супруги и удивительно откровенно рассказывает о них своим знакомым - сквозь него просачивается некий покровительственный тон, заставляющий подозревать, что хотя Ли, возможно, был самым понимающим мужем, с ним не так уж легко жить в повседневной жизни; перфекционисты редко бывают такими.

Мэри, как видно, ожидала, что о ней позаботятся и защитят, как это всегда было в Арлингтоне, и Ли делал все возможное, хотя и с меньшими ресурсами и меньшим количеством времени - в конце концов, он был занятым и амбициозным молодым инженером, тогда как мистер и миссис Кэстис всегда были дома и под рукой, чтобы позаботиться о ее нуждах и потребностях, не говоря уже о большом количестве преданных слуг, которым больше нечем было заняться. Ни Роберт, ни Мэри Ли не могли предвидеть, сколько времени армия будет разлучать их друг с другом в последующие годы, что, вероятно, было не хуже, или то, как она станет доверенным лицом своего мужа и его советчиком, с сильным и ярко выраженным собственным мнением. Он ничего не скрывал от нее, когда писал о своих политических взглядах и карьере, и она отвечала ему такой же откровенностью и разумными советами. Он никогда не скрывал от нее своей потребности в друзьях-женщинах или своего восхищения красивым лицом - он всегда был наиболее счастлив в домашней обстановке, даже если она была не его собственная, или болтая с женщинами об их жизни, их чувствах и их детях, хотя его тон с женщинами обычно был скорее ласковым, чем страстным, как у седобородого человека, который доволен посидеть в их компании за чашкой чая, не стесняясь сделать случайный комплимент или флиртовать настолько, чтобы вызвать случайный румянец на чьих-то щеках. Он не пытался скрыть это от Мэри, и она, похоже, не возражала. Пока она была в отъезде, во Флориде началась война с семинолами, в результате которой многие артиллерийские офицеры были отправлены на юг, оставив там своих жен, и некоторое время Ли наслаждался тем, что "находится в правильном положении, чтобы посочувствовать им, поскольку миссис Ли и ее маленькая конечность находятся в Арлингтоне".

Когда она вернулась с "мастером Кустисом", как Ли в шутку называл их младенца-сына, домашние условия в форте улучшились. Капитан Талкотт женился на Гарриет Рэндольф Хакли, известной всем, включая Ли, как "прекрасная Талкотт", а его овдовевшая сестра и ее дети съехали. Таким образом, Ли смогли переехать наверх, в более просторные помещения, чем две маленькие комнаты, которые они изначально делили, а также получили больше возможностей для уединения. Однако, поскольку Гарриет Талкотт вскоре забеременела, а Мэри Ли родила маленького ребенка, в покоях, отведенных для офицеров-инженеров, должно было быть достаточно домашнего уюта, чтобы удовлетворить даже Роберта Э. Ли. В то время Ли владел четырьмя рабами своей матери, а Мэри привезла одного из Арлингтона, так что недостатка в помощи они не испытывали, хотя Ли и заметил, что они подменяют количество качеством, не сумев предложить разумной альтернативы, кроме как сказать, что Мэри могла бы попробовать нанять того, кто был бы лучше обучен. Конечно, это была именно практическая, а не моральная проблема рабства - у рабов не было особого стимула оттачивать свои навыки, а хозяин оставался с ними на всю жизнь, если только не продавал их или не сдавал в наем.

Гарриет Талкотт должна была сыграть в жизни Ли большую - возможно, даже запредельную - роль. Даже такой преданный биограф, как Эмори М. Томас, называет их отношения "затянувшейся шуточной любовной интрижкой", хотя разделяла ли Харриет эту фантазию, определить трудно. Ли определенно не делал ничего, чтобы сохранить свой интерес к ней в тайне - он дошел до того, что включал в письма мужу Гарриет то, что было равносильно billets-doux, когда они находились вне форта, и в инженерном крыле форта Монро от внимания Мэри не могло ускользнуть, что Ли был очарован Гарриет или, по крайней мере, решил сыграть роль влюбленного слабака для собственного развлечения. Если на портрете Мэри Кьюстис изображено довольно простое лицо с тонкими губами, то портрет Гарриет Талкотт, напротив, демонстрирует несколько пышную красоту: экстравагантно оголенные плечи, рот, напоминающий рот Клары Боу, "девушки 1920-х", со знаменитыми губами-пчелками, длинная изящная шея и копна светлых волос. Судя по всему, она была остроумна и умна.

Несомненно, все это было достаточно невинно - нет никаких признаков того, что Ли когда-либо изменял Мэри с Гарриет или с кем-либо еще, - но это странная сторона характера Ли, эта потребность играть в капризного любовника не только с Гарриет, но и с другими женщинами. Когда Гарриет родила своего первого ребенка, дочь, Ли написал ей восторженную записку, в которой настаивал на том, чтобы его сын "мастер Кустис Ли" стал будущим мужем ее дочери, и даже намекал, окольными путями, что он отец ее девочки, и говорил о "романе дю Кёр" между ним и Гарриет, который был в значительной степени, если не полностью, воображаемым с его стороны. Все это не изменило его любви к Мэри, и он действительно часто писал ей об этих фантазиях, как будто она могла разделить его удовольствие от флирта с другими женщинами. Он писал Мэри, которая в то время была в Арлингтоне, о том, как сопровождал "мисс Джи", добавляя: "Как я щеголял. . . . Как бы ты торжествовала над моим счастьем". Он писал своему старому другу Маккею в Саванну, что красивые девушки заставляют его сердце "раскрываться для них, как цветок для солнца", и еще: "Что касается дочерей Евы в этой стране, то они сформированы в самой поэзии природы, и от них у вас заалеют губы и задрожат пальцы. Они начинают собираться, чтобы опустить свои прекрасные конечности в эту соленую воду" - отсылка к модной в то время вере в морские купания, почти полностью одетые, как средство оздоровления. Романтическая, лирическая сторона Ли была полностью сформирована и сильна, очевидно, не была удовлетворена браком и оставалась неизменной на протяжении всей его жизни. Дело не столько в том, что он был руэ-манке, хотя и это может быть правдой - в конце концов, он был сыном крепкого руэ XVIII века и сводным братом человека, безнадежно погрязшего в сексуальных скандалах, - сколько в том, что он всю жизнь испытывал потребность в восхищении и девичьей болтовне молодых женщин, в обществе которых его обычно сдержанный характер расширялся и обретал новое измерение. Мэри, к ее чести, кажется, понимала, что это не представляет угрозы для их брака. Его друзья-мужчины и современники, такие как Маккей и Талкотт, похоже, тоже понимали это, ведь Талкотт был начальником и близким другом Ли, а также мужем Гарриет, но это та сторона Ли, которая наверняка удивила бы тех, кто сражался под его командованием в Гражданской войне.

Из-за того, что Талкотт часто отлучался по "другим делам", Ли пришлось в основном защищать позицию инженеров в форте Монро от артиллеристов. Вражда (другого слова не подберешь) возникла из-за того, что полковник Юстис считал, что ему не нужны два молодых офицера-инженера, которые будут указывать ему, как достроить форт, предназначенный в первую очередь для размещения артиллерии. Это была типичная военная "война за территорию", в данном случае между "первопроходцами", которые размещали и копали орудия, и "артиллеристами", которые наводили и стреляли из них, продолжавшаяся с XV века.

Ли трудился над деталями контркарповой стены и валов форта Монро, но главной его задачей по-прежнему оставалось заказать по лучшей цене груз щебня и сбросить его в воды Хэмптон-Роудс, чтобы создать прочный фундамент, на котором можно будет построить форт Кэлхун. Каждый груз камня просто заталкивал предыдущий глубже в топкое дно, поэтому видимый прогресс был минимальным, что, несомненно, заставляло артиллеристов сомневаться в том, что форт вообще будет построен, а Ли - в том, что ему придется провести остаток своей карьеры за этим неблагодарным занятием. Единственной хорошей новостью для него стало то, что в июле 1832 года он перестал быть бреве-вторым лейтенантом и был повышен в звании до обычного офицера - офицера армии, а не временного и действующего.

На протяжении 1833 и большей части 1834 года Ли вел одиночные арьергардные бои с артиллерией, отстаивая право инженеров завершить работы по строительству форта Монро и Рип-Рапса. Он делал это как на месте, так и в Вашингтоне, в Военном министерстве, где слои интриг были еще толще и могли разрушить его карьеру на этом раннем этапе, равно как и карьеру Талкотта. Ситуация достигла апогея, с точки зрения Ли, когда Талкотт был переведен на реку Гудзон, а Ли был вынужден перебраться в импровизированные жилища на Рип-Рапсе - триумф артиллеристов - но затем этот приказ был отменен; артиллерийская школа была расформирована, а ее офицеры разосланы по своим прежним подразделениям; и Ли был оправдан. Он не мог быть доволен тем, что вынужден жить некоторое время на эквиваленте Эльбы, вместо того чтобы наслаждаться оживленной домашней жизнью и восхитительными дамами в форте Монро, но он продолжал делать свою работу, покупая камень и бросая его в воду. О том, что он делал свою работу хорошо, свидетельствует тот факт, что форт Вул оставался в активной эксплуатации до конца Второй мировой войны, после чего был выведен из эксплуатации и превратился в скромную туристическую достопримечательность. Преданность Ли своему долгу в сложных обстоятельствах была настолько очевидна и так высоко оценена начальником инженеров генералом Гратиотом, что в ноябре 1834 года он был переведен в Вашингтон в качестве помощника Гратиота. Поскольку этот перевод имел дополнительное преимущество: Ли мог жить в Арлингтоне с Мэри и каждый день ездить на работу туда и обратно, это было чем-то вроде полной победы.

Годы с 1832 по 1834 не прошли даром в профессиональном плане. Помимо того, что Ли многое узнал об устройстве армии, они дали ему прочные знания в области артиллерии и фортификации. Наполеон сам был артиллеристом по образованию и считал, что "Бог сражается на той стороне, где лучшая артиллерия". Когда он принял командование итальянской армией в 1796 году, в ней было всего шестьдесят орудий, но шестнадцать лет спустя в Бородинском сражении в России объединенная артиллерия французской и русской армий насчитывала более 1250 орудий, выпускавших более 15 000 снарядов в час на двухмильном фронте.

Борьба между инженерами и артиллеристами была решена в пользу первых на некоторое время при Людовике XIV благодаря гению Вобана, чья огромная система укреплений - военный эквивалент Версаля по стоимости, а также эквивалент линии Мажино XVII века - защищала Францию, но Наполеон по инстинкту всегда был больше заинтересован в атаке, чем в обороне, и оснащал свои армии более легкими, быстроходными пушками, чтобы как можно быстрее сосредоточить массу артиллерийского огня на слабом месте противника. Отсутствие интереса к укреплениям дорого обошлось ему в 1814 году, когда армии союзников вторглись во Францию, но в течение долгого периода, когда он господствовал во всей Европе, скорость передвижения его армий, его дар искать решающее сражение и мастерство, с которым он управлял потрясающей мощью французской артиллерии, делали его практически непобедимым для любой комбинации врагов, пока он не совершил ошибку, добавив к их числу Россию с ее огромными расстояниями.

Как и Наполеон, Ли всегда стремился действовать быстро, заставать врага врасплох и концентрировать артиллерию - ни один американский генерал до и после него не понимал, как использовать артиллерию с большей эффективностью, чем Ли. Но в отличие от Наполеона, Ли также умел строить грозные оборонительные позиции, когда это было необходимо. Форт Монро многому научил его в проектировании и строительстве оборонительных сооружений, и он использовал это на практике в начале 1862 года, когда заставил своих людей рыть сложную систему траншей, которые составляли оборону Ричмонда, несмотря на всеобщее недовольство среди них и критику в южной прессе; и в 1864 и 1865 годах, когда его сложные, блестяще импровизированные линии обороны вокруг Петербурга, Вирджиния, сохраняли Конфедерацию в течение почти целого года.

Хотя умение играть в армейскую политику обычно не ставится Ли в заслугу, стоит отметить, что ему удалось выпутаться из неблагодарной задачи по укреплению Рип-Рапса так же изящно, как и освободиться от острова Кокспур. Первый шаг приблизил его к Арлингтону и Мэри, а второй сделал возможным переезд в Арлингтон, а также дал ему работу в Вашингтоне по правую руку от начальника инженеров. Он не смог бы добиться большего, будь он самым искусным интриганом! Сначала он думал снять дом в Вашингтоне, но с его грязными улицами, открытой канализацией и недостроенными общественными зданиями это был не такой привлекательный город, как сейчас, и мы можем быть уверены, что Мэри Ли первой указала ему на преимущества жизни в Арлингтоне, окруженном более чем тысячей акров земли, для растущей семьи - все семь их детей родились в Арлингтоне и выросли там, так что со временем он стал, в реальном смысле, единственным домом, который Роберт Э. Ли, который дорожил им не только из-за многочисленных ассоциаций с Джорджем Вашингтоном, но и потому, что куда бы его ни отправляла армия, он оставался стабильным центром его семьи и его жизни. Для человека, который родился в Стратфорде, внушительном особняке, но вырос в маленьком, тесном доме в Александрии, а оттуда отправился в Вест-Пойнт, Арлингтон был как дом, которого у него никогда не было, и возвращаться каждый вечер к его величественному портику в стиле греческого возрождения с шестью сверкающими белыми колоннами должно было доставлять огромное удовольствие тому, чья большая семья, как Ли, так и Картеры, владела столькими великими домами в Виргинии. Однако ни один из них не был более знаменит, чем этот - ведь, за исключением Маунт-Вернона Вашингтона и Монтичелло Джефферсона, в Вирджинии не было дома грандиознее или с более историческими ассоциациями, чем Арлингтон.* Он уже был притягателен для туристов - согласно семейной шутке, время от времени здесь появлялись экипажи, полные незнакомцев, и, обнаружив у входа мистера Кьюстиса с расстегнутым на шее воротником и растрепанным видом, давали ему доллар, чтобы он показал им дом, принимая его за смотрителя.

То, что мы сейчас назвали бы поездкой из Арлингтона в Военное министерство, находившееся тогда рядом с Белым домом, верхом на лошади было длиннее, чем хотелось бы Ли, а в плохую погоду утомительным и трудным как для лошади, так и для всадника, но это с лихвой компенсировалось радостью Мэри жить дома с родителями и знакомыми слугами, которые заботились о ней с самого рождения - вряд ли Ли мог принять решение, которое сделало бы ее счастливее. С присущим ему вниманием к деталям Ли нашел в Вашингтоне кузнеца по фамилии Шнайдер, чья мастерская находилась по пути в военное министерство, "на углу улиц Twentieth и G", и оставил там свою лошадь, дав Шнайдеру тщательные инструкции о том, как именно он хочет обуть лошадь, и с одобрением заметив, когда тот вернулся после работы, чтобы осмотреть копыта лошади: "Вы первый человек, которого я когда-либо встречал, который смог обуть лошадь по моим указаниям". В результате мистер Шнайдер стал кузнецом для всех лошадей Арлингтона вплоть до Гражданской войны, и даже после того, как Ли отправился на юг, чтобы присоединиться к Конфедерации в 1861 году, он все равно каким-то образом умудрился отправить мистеру Шнайдеру 2 доллара, которые тот ему задолжал.

Обязанности Ли в военном министерстве не были обременительными, и вскоре он полюбил генерала Гратиота, начальника инженеров, уроженца Луизианы, героя войны 1812 года (в его честь названы не менее трех городов в Огайо, Висконсине и Мичигане), который проявлял личный интерес ко всем своим офицерам и их далеко идущим проектам. Несмотря на свое восхищение Гратиотом, Ли испытывал легкое недовольство скучной рутиной офисной работы и боролся с сомнениями относительно своей самооценки и будущего в инженерном корпусе. Перспектив продвижения по службе почти не было, жалованье и надбавки второго лейтенанта были до смешного низкими, а увиденного в борьбе за то, чтобы выбить из Конгресса хоть немного денег даже на самые необходимые и полезные проекты, хватило, чтобы Ли на всю жизнь запятнал свое отношение к политике и политикам. Поскольку Гратиот часто отсутствовал на инспекциях проектов корпуса, Ли стал эквивалентом офис-менеджера генерала, которому помогал его верный клерк из форта Монро. Количество корреспонденции, бумажной работы и волокиты, возникающей при выделении даже самых незначительных правительственных средств, делает его работу почти диккенсовской, поэтому, должно быть, он испытал облегчение, когда весной 1835 года Гратиот отправил Ли помочь своему старому другу Талкотту уладить пограничный спор, который перерос в вооруженное противостояние между ополченцами штата Огайо и территории Мичиган.

Истоки этого спора можно отнести к 1787 году, и он касался узкой полосы земли площадью почти 500 квадратных миль, ширина которой варьировалась от 5 до 8 миль. Первоначальная пограничная линия через Нижний полуостров Мичигана была определена Конгрессом еще до того, как появилась точная карта этой территории, да и вообще до того, как туда добрался хоть один белый человек, кроме случайных трапперов, и последующие попытки провести более точную съемку, казалось, мало соответствовали тому, что было на месте. Толедская война", как ее стали называть по имени крупного города на спорной территории, закончилась лишь несколькими выстрелами в воздух (которые участники возвели в ранг "битвы при Филлипс Корнерс") и ранением мичиганского помощника шерифа мальчиком с перочинным ножом, Но с мая по октябрь 1835 года Талкотт и Ли бродили по лесам и озерам этого района, пытаясь провести научное исследование, которому угрожали лишь плотные тучи "москитов", как называл их Ли, и случайные змеи. Ли заметил, что если в этой глуши и были какие-то обитатели, то он их никогда не встречал, и хотя в какой-то момент он достиг острова Пели, Онтарио, расположенного посреди озера Эри примерно напротив Кливленда, он тоже оказался необитаемым, если не считать одной змеи в полуразрушенном, заброшенном маяке. Очевидно, ни пейзажи, ни сами Великие озера не произвели на него особого впечатления.

На невысокое мнение Ли об этой местности, возможно, повлияла продолжительность исследования, которое растянулось с первоначально запланированного одного месяца до пяти, а также тот факт, что Мэри была беременна и родила их второго ребенка, дочь, в июле, пока он отсутствовал. Ребенок был здоров, но роды у Мэри были тяжелыми, и ее выздоровление ознаменовалось первой из многих болезней, от которых она будет страдать всю жизнь и которые в конце концов сделают ее инвалидом. Она, очевидно, написала Ли и попросила его вернуться домой, так как в конце августа он сурово ответил ей из Детройта: "Но почему вы настаиваете на моем немедленном возвращении и самым решительным образом склоняете меня к тому, чтобы попытаться освободиться от исполнения долга, возложенного на меня моей профессией, ради чистого удовлетворения моих личных чувств?" Очевидная суровость этого письма может быть результатом нежелания Мэри откровенно рассказать ему о том, как она больна, ведь когда он вернулся домой в начале октября, он был встревожен ее состоянием, которое он объяснил тем, что она "слишком рано стала активной", хотя ее симптомы, похоже, были более серьезными, чем те, которые могли быть вызваны только активностью, и могли включать "какую-то тазовую инфекцию". В соответствии с героическими медицинскими традициями того времени, врачи пустили ей кровь, вскрыв вену, и провели "обхватывание" - болезненную процедуру, которая заключалась в нагревании маленьких стеклянных чашек на огне и прикладывании их к коже - без каких-либо улучшений. В конце концов два больших "абсцесса, образовавшихся у нее в паху, лопнули" (на самом деле второй абсцесс вскрыл тот же хирург, который делал кровопускание и прикладывал кубок); это вроде бы помогло, но Мэри еще некоторое время оставалась слабой и прикованной к постели, а дети заболели "коклюшем", после чего их мать подхватила свинку. Мэри родила еще пятерых здоровых детей, но с этого момента ее собственное здоровье всегда было главной заботой мужа, хотя единственное, что он мог для нее сделать, - это периодически возить ее в тот или иной из многочисленных теплых "минеральных источников" Вирджинии, которые в XIX веке считались восстанавливающими. Вероятно, светская жизнь на этих курортах была для нее не менее полезной, чем вода, и они стали регулярной частью распорядка дня семьи Ли. Частые беременности, несомненно, сказались на ее здоровье, хотя в те времена они, конечно, считались нормальными (королева Виктория установила стандарт для англоязычного мира, родив девять детей), и она становилась все более калекой из-за ревматоидного артрита.

В течение всего 1836 года Ли был измотан болезнями Мэри и утомительной работой. Лихой молодой выпускник Вест-Пойнта превратился в перегруженного работой военного бюрократа и мужа, постоянно беспокоящегося о здоровье жены и детей. "Я никогда не видел человека, настолько изменившегося и опечаленного", - заметил один из его родственников. Ли всерьез подумывал об уходе из армии и жаловался своему другу Талкотту на собственные "проволочки" и невезение. Его не утешило повышение в звании со второго до первого лейтенанта - скромный шаг вперед для человека, который служил в армии почти семь лет. Сам Талкотт уволился из армии и начал успешную карьеру инженера-строителя, но никто не потянулся за Ли в так называемый частный сектор, а он, казалось, не мог сделать первый шаг - в конце концов, армия была его жизнью с 1825 года, и он никогда не думал о чем-то другом. Медленное (но временное) улучшение здоровья Мэри и природные красоты Арлингтона немного приободрили Ли и подтолкнули его к тому, чтобы описать Талкотту виргинские пейзажи, которые он любил: "Страна сейчас выглядит очень мило, - писал он почти лирически в мае 1836 года, - а холм в Арлингтоне покрыт зеленью и благоухает цветами деревьев, цветами сада, медоносными сосенками, желтым жасмином и т. д.". Этот кокетливый Ли сильно отличается от величественного "Мраморного человека" из легенд или сурового полководца, которым он стал впоследствии и чье седое бородатое лицо украшает бесчисленные статуи и картины. Он продолжал добавлять флирт к "Талкотт, моя красавица" в своих письмах к ее мужу, описывая ее как "шедевр с голубыми глазами" и рассуждая о том, сколько у нее будет детей и можно ли устроить так, чтобы, когда они вырастут, они вышли замуж за него.

Он был обожаемым родителем, который каждый вечер спешил домой, чтобы увидеть своих детей; он был счастлив, когда в мае 1837 года Мэри подарила ему еще одного сына, и нет сомнений, что семейная жизнь утешала Ли в том, что он застрял на работе, которая не предлагала ему никаких волнений и вызовов. Он всегда был наиболее счастлив в компании своих детей и в Арлингтоне, который был его домом; тем не менее, когда генерал Гратиот наконец уступил его просьбам о крупной инженерной работе всего за два месяца до рождения его второго сына, Ли сразу же согласился, несмотря на то, что это увезло бы его из Арлингтона на неопределенный срок и без уверенности, что Мэри и дети смогут присоединиться к нему.

Его биографы объясняют это преданностью долгу, и, конечно, для Ли это всегда было важным фактором, но также кажется вероятным, что он просто не мог устоять перед авантюрой, которая вывела бы его из кабинета начальника инженеров в поле, далеко, с большей работой и гораздо большей самостоятельной ответственностью, чем та, которой он наслаждался в качестве помощника Талкотта при исследовании границы между Огайо и Мичиганом. Хотя за 144 года, прошедшие со дня смерти Ли, из его характера (наряду со всеми остальными недостатками) тщательно вытравили элемент честолюбия - ведь уже при жизни большинство людей считали его почти бесчеловечно самоотверженным, - факт остается фактом: и тогда, и позже он был очень мотивирован на личное продвижение, но всегда предпочитал представлять другим, а возможно, и самому себе, что он лишь выполняет свой долг и что, хотя выбор пал на него, он, вероятно, не был подходящим человеком для этой работы. Он всю жизнь повторял, что хотел бы, чтобы на должность, которую ему предстояло занять, выбрали кого-то более способного. В данном случае, получив желанную должность, Ли, как правило, писал в духе добродушного самоуничижения своему старому другу из Саванны Джеку Маккею, что "им нужен был искусный инженер... и они послали меня".

Правда в том, что он был лучшим человеком для этой работы и знал это, а работа была чрезвычайно сложной. Это было не просто исследование, а огромная и срочная задача: укротить реку Миссисипи.

Великая река, которую индейцы называли "Отцом вод", в то время была важнейшим торговым и коммуникационным путем Америки, связывая зерно Северо-Запада и хлопок верховьев Миссисипи с процветающим портом Нового Орлеана. В то же время, как тогда, так и сейчас, Миссисипи обладала собственной волей и разумом - это была не просто река, а огромная стихийная сила природы, далеко не всегда дружелюбная к человеку. Иногда река разливалась, затопляя сотни квадратных миль; иногда ее уровень опускался, и она засыпала некоторые участки мусором, делая невозможным плавание на пароходе; в другие времена река меняла свое русло, создавая канал там, где его раньше не было, и оставляя поселения, построенные вдоль старого русла, сухими и невредимыми. Для индейцев, которые просто ловили рыбу и путешествовали на каноэ, все это не имело значения; они смирились с непредсказуемостью и силой реки и не строили постоянных поселений. Но для американцев первой половины XIX века процветание, торговля, коммерция и развитие городов и портов стали причиной необходимости наведения какого-то порядка на реке - задача, над которой инженерный корпус непрерывно работал последние 200 лет, с ограниченным успехом и не всегда радостными последствиями для того, что мы сейчас называем окружающей средой. В лучшем случае можно сказать, что битва между инженерным корпусом и рекой Миссисипи завершилась вничью. Конечно, облегчение судоходства было достигнуто; были подняты дамбы; построены мосты, плотины и шлюзы, но способность реки контратаковать, нанося разрушения огромного масштаба, остается беспрепятственной, что и было доказано, когда ураган Катрина обрушился на Новый Орлеан.

Непосредственная проблема, с которой столкнулся Ли, заключалась в том, что Миссисипи прокладывала себе новое русло, что грозило "уничтожить речную торговлю" Сент-Луиса, штат Миссури. Не случайно генерал Гратиот сам был уроженцем Сент-Луиса, а его семейный дом выходил окнами на реку. Он не только знал из первых рук, но и разделял опасения и жалобы добропорядочных жителей города, некоторые из которых были членами его собственной семьи, а также их представителей в Конгрессе США, определявших бюджет Корпуса инженеров. Риск того, что Сент-Луис может оказаться отрезанным от торговли и коммерции, которые обеспечили ему (и семье Гратиот) процветание с 1764 года, был неприемлем. Это был ключевой "транспортный узел" (выражаясь современным языком) Запада и отправная точка Калифорнийской и Орегонской троп - в каждый момент времени вдоль его дамбы на Миссисипи швартовалось до 150 пароходов.

В обязанности Ли входило не только спасение порта и набережной Сент-Луиса, хотя это было его первоочередной задачей, но и устранение многочисленных коряг, образованных деревьями и ветками, уносимыми вниз по течению реки - эти коряги серьезно угрожали судоходству, - и даже "прорубание судового хода" через пороги Миссисипи у границы Миссури и Айовы, в результате чего он стал ответственным за почти 200 миль реки. Это была сложная инженерная задача, способная проверить способности любого человека, не говоря уже о такте, необходимом для общения с видными жителями Сент-Луиса, стойкости, чтобы противостоять политическим угрозам и вмешательству, и внимании к деталям, чтобы убедиться, что каждый потраченный пенни был правильно учтен. Гратиот был абсолютно прав, выбрав первого лейтенанта Ли вместо более старших офицеров - Ли обладал техническими навыками, уверенностью в себе и дальновидностью, необходимыми для выполнения задачи; а его достоинство и властное присутствие делали его естественной фигурой авторитета, несмотря на его низкий ранг, и вызывали мгновенное уважение даже у тех, кто не соглашался с ним.

Сент-Луис не понравился Ли с первого взгляда. Он назвал его "самым глухим и грязным местом, в котором я когда-либо был", хотя позже его мнение изменилось на более благоприятное. Его помощником и спутником в долгом путешествии в Сент-Луис через Филадельфию, Нью-Йорк и Питтсбург был второй лейтенант Монтгомери К. Мейгс. Выходец из Джорджии, Мейгс был одним из тех разносторонне одаренных выпускников Вест-Пойнта, которые стали генерал-квартирмейстерами армии Союза во время Гражданской войны, а также руководили строительством купола над Капитолием США в Вашингтоне. Ли и Мейгс остановились в Луисвилле во время своего путешествия по реке Огайо на пароходе, чтобы осмотреть две "машинные лодки" для подъема камня и небольшую паровую шлюпку для его буксировки. Их собрал для них капитан Генри Шрив, пионер пароходства, который много лет работал на корягах рек Миссури, Ред и Миссисипи, еще один инженер, который, очевидно, застрял в, казалось бы, бесконечной и неблагодарной работе (если не считать того факта, что город Шривпорт, штат Луизиана, был назван в его честь). Затем они продолжили свой путь в сторону Сент-Луиса. *

Ли и Мейгс были вынуждены ждать в Сент-Луисе в знойную летнюю жару, пока прибудет их небольшой флот. "Они самые большие люди, которые обещают и не выполняют, которых я когда-либо видел", - жаловался Ли на лодочников с редкой для него степенью нетерпения. Бездействие и непунктуальность как тогда, так и в дальнейшем были для Ли анафемой; бодрое движение лучше всего подходило его темпераменту и всегда играло большую роль в его подходе к битве. Пока же он вынужден был коротать время за тем, что для него было равносильно охлаждению пяток: наносил светские визиты семье и друзьям генерала Гратиота и писал длинные письма Мэри, советуя ей, как воспитывать их детей в его отсутствие. "Улучшение состояния детей, о котором вы упоминаете, - писал он в ответ на одно из ее писем, - стало для меня источником большого утешения; и поскольку, как я полагаю, к этому времени вы все вернулись в Арлингтон, вы сможете их как следует обуздать... . . Наш дорогой мальчик [Кэстис], похоже, пользуется среди своих друзей репутацией трудноуправляемого, что совсем нежелательно, поскольку указывает на своеволие и упрямство". Как и многие другие родители, он стремился привить своим детям, во всяком случае, мальчикам, добродетели, которыми сам не обладал. Ли был заметно лишен "своеволия" в смысле эгоизма, но "упрямство", несомненно, было сильной стороной его характера, как бы сильно он ни осуждал его в своем первом сыне. Взявшись за дело, Ли был полон решимости довести его до конца, какие бы противоположные советы и предостережения он ни получал и каким бы трудным оно ни казалось. Отличительной чертой гения Ли как полководца на поле боя стало его упорство в обстоятельствах, которые почти для любого другого человека могли бы побудить к осторожности или отступлению, и это же упорство и силу воли он проявил на могучей реке Миссисипи в 1837 году, как только его маленькая флотилия прибыла в Сент-Луис.

Вынужденный ждать более двух недель, Ли сразу после их прибытия отправился на 350 миль вверх по течению, взяв с собой группу "речников", набранных за их знание проблем судоходства по Миссисипи. Проблема, которой он уделил самое пристальное внимание, заключалась в двух скалистых порогах, серьезно затруднявших судоходство по Миссисипи: первый (с юга) - Де-Мойнские пороги, чуть выше места впадения реки Де-Мойн в Миссисипи, недалеко от современного города Кеокук, штат Айова; и второй - Рок-Айлендские пороги, "где река была мелкой, а русло - каменным", недалеко от современного Молина, штат Иллинойс. Эти два препятствия на реке делали навигацию опасной и дорогой. Когда река была полноводной и течение было быстрым, пароходы могли налететь на камни у обоих порогов; а когда река была маловодной, они были вынуждены останавливаться в Де-Мойне и выгружать свой груз в кильботы - большие баржи с малой осадкой, буксируемые лошадьми по берегу, - чтобы затем перегрузить его на другие пароходы, пришвартованные ниже порогов - проблема, которая способствовала процветанию Де-Мойна, но замедляла судоходство и увеличивала расходы. Трудно преувеличить важность этих проблем в эпоху, когда на территории нынешнего Среднего Запада еще не было ни дорог, ни железных дорог - товары оптом перевозились по рекам или не перевозились вовсе.

Опасности судоходства по Миссисипи были продемонстрированы слишком наглядно, когда пароход Ли сел на мель на скалах в Де-Мойн-Рапидс и не смог освободиться из-за низкого уровня воды. Сначала он планировал обследовать верхние пороги, но, проявив свойственную ему способность быстро менять планы, сделал застрявший пароход своим штабом и с него организовал подробное обследование нижних порогов, а затем двинулся пешком вглубь страны к городу, который он с иронией назвал "Де-Мойн", состоящему, как он обнаружил, из одной бревенчатой хижины, в которой находились "хозяин и все население". Ли и Мейгс устроились на необструганных досках (или панчеонах), положенных на пол. Затем они отправились к верхним порогам у Рок-Айленда, где поселились в каютах на палубе старого, заброшенного парохода, который был выбит скалами и с которого сняли двигатели - идеальный пример того, что Ли пытался предотвратить кораблекрушение.

Хотя предыдущие планы по преодолению порогов сводились к идее обойти их, прорыв параллельно им канал, что было очень дорогостоящим проектом, предполагавшим строительство шлюзов, осмотр Ли верхних порогов убедил его в том, что, вопреки распространенному мнению, через оба порога можно легко пробить безопасный канал - хороший пример его предпочтения простых разумных решений и умения встречать трудности лицом к лицу, что впоследствии будет характеризовать его как генерала. Затем они с Мейгсом отправились вниз по течению к месту, где сел на мель их собственный пароход, и, к своему облегчению, обнаружили, что река поднялась достаточно высоко, чтобы освободить его. В Де-Мойне Ли также обнаружил большое и красочное сборище индейцев чиппева в их берестяных каноэ и вигвамах "в полном облачении... с алыми одеялами и одеждами буйволов и разрисованными лицами", хотя ни тогда, ни позже коренные американцы не произвели на него столь благоприятного впечатления, как на некоторых других посетителей Запада. Пару лет спустя в письме своему другу Джозефу Э. Джонстону он весело и без тени сожаления сообщит, что налетчики из племени сиу "обрушились" на чиппева, сняв с них "сто тридцать один скальп", и что их вождь планирует "обильную месть". Ли был человеком своего времени, который относился к индейским племенам на границе без сентиментальности, как к живописной и временами опасной помехе, а не как к трагическому или романтическому народу, обреченному на гибель в результате наступления прогресса, заселения белыми и повсеместного презрения к их культуре. Поскольку его образ так прочно закрепился в сознании людей как пожилого генерала с седой бородой, смотрящего на горизонт с лошади, легко забыть, что Ли прекрасно владел самыми передовыми технологиями своего времени; хотя он был старомоден во многих отношениях, он твердо верил в прогресс, который не включал в себя позволение Миссисипи или индейцам разгуляться.

К 11 октября он вернулся в Сент-Луис и арендовал второй этаж склада на дамбе с видом на Миссисипи под свой чертежный офис. Его дар подбирать нужных людей проявился уже тогда, когда он нанял Генри Кайзера, двадцатишестилетнего американца немецкого происхождения, изучавшего архитектуру и высшую математику в Ветцларе и Дармштадте, а также талантливого геодезиста и картографа. Кайзер и Ли быстро прониклись друг к другу большим уважением, которое переросло в доверие и дружбу. С помощью Кайзера Ли быстро составил карты верхнего и нижнего порогов на Миссисипи, основанные на его съемках, которые были не только точными, но и произведениями искусства, и набросал подробные планы прокладки канала через обе эти навигационные опасности, а затем приступил к созданию великолепно выполненной карты течения Миссисипи мимо города Сент-Луис.

Кайзер, хотя и был гражданским лицом, стал эквивалентом второго командира и начальника штаба Ли, а их переписка, когда Ли находился вдали от Сент-Луиса, поражает пониманием Ли даже мельчайших деталей, от стоимости свай и камня до строительства плавучих двигателей для удаления камней. Современные биографы иногда считают Ли неактивным или (как выразился один из них) "вялым", за исключением тех случаев, когда его призывали к сражениям в Мексиканской и Гражданской войнах, но это неверное понимание характера Ли - он всегда был "телом в движении", полностью преданным своему делу, будь то инженер-строитель, президент колледжа или генерал; И хотя медлительность в продвижении по службе и низкая зарплата в армии часто угнетали его и заставляли сомневаться в выборе профессии, он подходил ко всему с той же энергией, воображением, способностью к детализации и решимостью победить, с которой он подходил к войне.

Его решение проблем, стремительно превращавших Сент-Луис в город, не имеющий выхода к морю, было блестящим по замыслу, грандиозным по масштабам и триумфально успешным, настолько, что один миссуриец позже написал: "Ли овладел Миссисипи; он вернул течение в прежнее русло, и река была спасена для Сент-Луиса". Луис", и далее, как Марк Твен в 1870 году, отмечал не только грандиозность задачи, но и огромные последствия успеха Ли, который сделал возможным коммерческое развитие целых новых областей страны и создание длинного списка новых городов: "Проблема Сент-Луиса была проблемой всей долины Миссисипи. Улучшение гавани Сент-Луиса и расчистка канала ни в коем случае не были чисто местной выгодой, поскольку штаты Огайо, Кентукки, Индиана, Иллинойс, Теннесси, Миссисипи, Луизиана, Арканзас, а также территории Айовы и Висконсина были жизненно заинтересованы в результатах. . . . Без них запад так и остался бы бескрайней пустыней".

Ли изменил ход американской истории благодаря своему видению и единодушной решимости воплотить его в жизнь, сделав возможным строительство больших городов там, где раньше было в лучшем случае несколько бревенчатых хижин или заброшенных индейских лагерей. Другой наблюдатель в 1886 году заметил: "Торговля, ставшая доступной, обеспечила потребности миллионов людей, которые с тех пор превратили верховья Миссисипи и равнины Красной реки в житницу Северной Америки. Возникли города, в которых, как в Миннеаполисе и Сент-Поле, число жителей исчисляется сотнями тысяч". Если бы Ли не стал героем Мексиканской войны или генералом Конфедерации, он заслужил бы славу и, более того, благодарность за те два года, которые он потратил на то, чтобы открыть наконец Миссисипи для сотен пароходов, которые после завершения его работы могли спокойно плавать вверх и вниз по всей длине реки. Врожденная скромность не позволила Ли гордиться своим достижением или даже добиваться заслуженной похвалы, но из его писем несомненно следует, что это принесло ему большее личное удовлетворение, чем победы в сражениях.

Предыдущие попытки спасти Сент-Луис как порт сводились к найму телег для вывоза песка и ила, выкопанного бригадами рабочих, что было дорого и бесполезно - Миссисипи несла так много осадочных пород, что быстро создавала отмели и даже большие острова везде, где находился камень или пень, препятствующий течению, а затем меняла свое русло, чтобы приспособиться к ним. В Сент-Луисе река создала два значительных острова - остров Дункан и Кровавый остров (последний был назван так потому, что был известным местом для дуэлей), - а затем сместила свое основное русло на восток, так что глубокая вода теперь проходила близко к берегу Иллинойса, а со стороны Миссури становилась все мельче и мельче. Ли изучил течения реки, и ему пришла в голову простая идея использовать ее огромную силу, чтобы пробить канал через ил и в конечном итоге полностью смести острова.

Он предложил решить эту задачу, построив плотину у истоков Кровавого острова и дамбу, проходящую по его западной стороне, тем самым переместив всю силу течения Миссисипи на западный берег, где она унесет ил и в конечном итоге сами два острова - простой и очень современный подход к проблеме, в отличие от обширной программы строительства дамб, шлюзов и каналов, которой инженерный корпус занимался с конца XIX века и по сей день в непрерывной борьбе за то, чтобы Миссисипи текла туда, куда хочет человек.

Ли не только во всех деталях расписал, как именно он хотел построить дамбу и плотину, но и точно рассчитал стоимость: 158 554 доллара за весь проект (около 4 миллионов долларов в современных деньгах) - большая сумма для простого первого лейтенанта и показатель того, насколько ему доверяли генерал Гратиот и мэр Сент-Луиса. К раздражению Ли (но вряд ли к его удивлению, учитывая его мнение о политиках), Конгресс так и не выделил всю запрошенную им сумму, но, несмотря на это, с 50 000 долларов от Конгресса и еще 15 000 долларов от города Сент-Луис, "за два года он добился возвращения канала на берег Миссури... размыл песчаные бары и углубил гавань так, что в низкие периоды реки над баром было не менее 13½ футов воды". К июлю 1838 года "Ли продвинул остров Дункан на значительное расстояние вниз по течению". Это, а также изыскания и взрывные работы по созданию безопасного канала для судоходства через верхние и нижние пороги, в полной мере заслужили грандиозную похвалу Ли от мэра Сент-Луиса: "Благодаря богатому дару своего гения и научным знаниям лейтенант Ли взял под контроль "Отца вод"".

Зимой 1837 года они с Мейгсом вернулись на восток: Ли - чтобы воссоединиться с семьей, представить свой отчет и пролоббировать средства на его составление; Мейгс - чтобы быть переведенным в другое место, в лучших военных традициях, когда человека переводят в другое место, как только он достаточно научился, чтобы быть полезным там, где он находится. По дороге домой Ли впервые в жизни столкнулся с железной дорогой - Балтимор и Огайо протянул свои пути до Фредерика, штат Мэриленд, и оттуда Ли впервые прокатился на поезде, хотя "вагоны [все еще] приходилось запрягать лошадьми на часть расстояния". С паровыми машинами Ли, конечно, уже был знаком, но железная дорога в то время была для Америки чем-то вроде новинки.

В одном Ли был твердо уверен: когда весной он вернется в Сент-Луис, то возьмет с собой Мэри. Судя по ее письмам друзьям после приезда, Ли было нелегко убедить ее покинуть Арлингтон и отправиться в этот, с точки зрения виргинского гранда, сырой, примитивный городок в дикой местности. Несмотря на это, Ли оставили свою дочь Мэри с бабушкой и дедушкой и отправились со своими двумя сыновьями Кустисом и Уильямом (которого всегда называли "Руни"), сопровождаемые рабыней по имени Китти, чтобы присматривать за ними, в путешествие, которое длилось почти пять недель и продлилось от Вашингтона до Балтимора и Филадельфии: затем на поезде в Гаррисбург, штат Пенсильвания; из Гаррисбурга в Питтсбург на лодке по каналу; затем вниз по реке Огайо, с остановками в Цинциннати и Луисвилле; и, наконец, вверх по Миссисипи из Каира в Сент-Луис. Ли хвастался, что мальчикам понравилось путешествие, что, вероятно, правда - что может быть более захватывающим для маленьких мальчиков, чем путешествие по железной дороге, каналу и пароходу? - и что Мэри провела большую часть путешествия, дремля; но поскольку он также упоминает "тесноту, давку и карабканье", можно предположить, что Мэри не была в таком восторге, как ее дети, и что дремота могла быть ее способом убежать от суеты путешествия и нежелательной компании незнакомцев. Почти десятилетие спустя, во время своего первого визита в Америку, Чарльз Диккенс, более бесстрашный путешественник, чем Мэри Ли, жаловался на плохие манеры за столом, жевание табака, постоянную возню и плевки своих попутчиков, а также на тесноту и отсутствие уединения в поездах и на речных пароходах и на универсальную западную привычку вступать в разговор с совершенно незнакомыми людьми, как будто они друзья на всю жизнь.

На протяжении всей их супружеской жизни Ли, как и многие другие мужья, в письмах старался подчеркнуть, что Мэри нравится их путешествие, хотя совершенно очевидно, что при удобном случае она предпочитала оставаться дома, в привычной обстановке и комфорте Арлингтона. Ее чувства к Сент-Луису не могли улучшиться после того, как они прибыли туда, обнаружив, что комнат, которые, как предполагал Ли, были сняты для них, не было, и тем более не могли улучшиться после того, как они узнали, что их мебель и домашние вещи, следовавшие за ними, были уничтожены, когда пароход, на котором их перевозили, взорвался (не такое уж редкое явление на ранних пароходах, поскольку американская страсть к скорости и конкуренции часто приводила к перегреву котлов). Они провели месяц в неудобных временных жилищах, прежде чем Ли удалось снять часть большого особняка, изначально построенного Уильямом Кларком из экспедиции Льюиса и Кларка, который Ли довольно дружелюбно разделили с Уильямом Бомонтом, армейским хирургом, и его семьей.

Сент-Луис ни в коем случае не был тяжелым местом службы, по армейскому выражению, фортом на границе, но даже Ли, который был равнодушен к неудобствам, жаловался на летнюю жару и на то, что улицы превращались в удушливые пыльные бури, когда дул ветер летом, были по щиколотку в грязи, когда шел дождь, и превращались в замерзшие колеи зимой, а Мэри писала домой, что ее "заживо пожирают мошки, потому что они густые, как рой пчел, каждый вечер". К счастью, ей нравилось общество семьи Бомонт, с которой они делили дом, и уютные вечера с гостями, когда "Таси" Бомонт, милая и забавная шестнадцатилетняя дочь доктора, играла на пианино, а Ли переворачивал для нее страницы; но вид трапперов, индейцев и азартных игроков на речных судах на улицах, какими бы экзотическими и красочными они ни были, похоже, не вызвал у нее особого интереса. Несмотря на свои особняки и светские претензии, Сент-Луис находился на окраине пограничной зоны и все еще оставался грубым, неспокойным местом.

Хотя семья Ли в конце концов приспособилась к жизни в Сент-Луисе, Мэри большую часть времени болела или, во всяком случае, страдала от того, что Ли называл либо "желчным приступом", либо "вялостью". Можно предположить, что причиной тому были частые беременности, тоска по дому, а также преобладающее медицинское невежество и ошибки того времени. Если читать между строк, кажется, что она рассматривала Миссури как своего рода вынужденную временную ссылку из дома в Вирджинии и не хотела или не чувствовала себя способной присматривать за мальчиками в тех редких случаях, когда Китти отсутствовала. Даже дома в Арлингтоне, в окружении слуг, Мэри жаловалась, что ее "детишки шкварчат", а с одним слугой, который присматривал за ними, их, должно быть, было труднее контролировать. Ее безразличие к тем обязанностям, которые в то время считались "женскими", - вести домашнее хозяйство, по крайней мере, наблюдать на расстоянии за приготовлением пищи и воспитанием детей - постоянно раздражало мужа, хотя он в основном маскировал свое неодобрение довольно принужденным добрым юмором.

Для самого Ли "вялость" никогда не была возможной; он всегда был страшно энергичен. Его расстраивало недостаточное финансирование работ, медлительность рабочей силы, но все же ему удалось начать прокладку каналов через реки Де-Мойн и Рок-Айленд-Рапидс и начать работы по строительству дамбы, которая должна была перенаправить основное течение реки в сторону Сент-Луиса. Один из наблюдателей так комментирует усердие Ли: "Каждое утро с восходом солнца он отправлялся вместе с рабочими и день за днем работал под жарким, палящим солнцем - жара значительно усиливалась из-за отражения от реки. Он разделял тяжелую работу и общую пищу и пайки, предоставляемые простым рабочим, ел за одним столом... но ни разу не сблизился с ними. При любых обстоятельствах он сохранял достоинство и джентльменскую осанку, завоевывая уважение каждого, кто был под его началом". Очевидно, что загорелый молодой первый лейтенант стал предвестником величественного генерала.

В июле Ли наконец-то присвоили звание капитана, спустя десять лет после окончания Вест-Пойнта - долгое ожидание даже по тогдашним меркам, особенно учитывая его обязанности. В противовес этому скромному достижению его работа обязывала остаться в Сент-Луисе до зимы, поэтому они с Мэри пропустили традиционное празднование Рождества с ее родителями в Арлингтоне; это не могло быть легким для Мэри, которая придавала большое значение таким вещам - она впервые оказалась вдали от дома на Рождество. Кроме того, она снова была беременна, а в середине зимы лед на реке не позволял путешествовать на пароходе, а сухопутный путь, как известно, был сложен даже для самых бодрых и здоровых путешественников, не говоря уже о тех, кто был "в деликатном состоянии", согласно эвфемизму того времени. Мэри нелегко было провести Рождество вдали от дочери и ее родителей, и хотя у нее будет еще четверо детей, * сомневается, что она с нетерпением ждала новых родов, учитывая ее опыт в руках врачей, но она, во всяком случае, была полна решимости рожать в Арлингтоне, а не в Сент-Луисе.

Хотя Фримен предполагает, что Ли боялся, что "его семья увеличивалась быстрее, чем его доходы", на самом деле Ли, похоже, был рад перспективе появления еще одного ребенка; как бы он ни жаловался на низкую зарплату в армии, большая семья была тем, чего он хотел больше всего, и немногие отцы проявляли больший интерес к своим детям или наслаждались их обществом больше, чем Ли. Он любил их с такой интенсивностью, которую его собственный отец, который часто отсутствовал и редко проявлял большой интерес к своим детям, никогда не проявлял к нему. Взрослый Роберт Э. Ли словно хотел компенсировать то, что недополучил в детстве от Гарри Ли, став идеальным отцом, и эта роль ему удивительно удавалась, даже когда он был втянут в историю и стал главной фигурой в великих событиях.

Как оказалось, семья Ли покинет Сент-Луис только весной 1839 года, когда Мэри уже была на восьмом месяце. Они вернулись домой за почти рекордное для того времени время: на пароходе до Уилинга, штат Вирджиния; на частном трамвае до Фредерика, штат Мэриленд; затем на поезде до Вашингтона - в общей сложности одиннадцать дней, последние несколько из которых даже Дуглас Саутхолл Фримен, который время от времени проявляет определенное нетерпение к проблемам Мэри Ли, описывает как "тяжелое путешествие".

Ли пробыл в Арлингтоне всего две недели, прежде чем отправиться обратно в Сент-Луис, поэтому он не присутствовал при рождении Энн Картер Ли 18 июня и получил известие об этом только около 1 июля, к тому времени он уже вернулся в Сент-Луис. Его поспешное возвращение было вызвано отчасти тем неизбежным фактом, что работы на Миссисипи могли проводиться только в летние месяцы, когда вода была низкой, а отчасти тем, что его наставник генерал Гратиот был отстранен от командования Корпусом инженеров в декабре 1838 года после долгой вражды по поводу его счетов, которая была окончательно решена против него президентом. Говоря современным языком, речь шла о том, был ли оправдан отнесение Гратиотом определенных сумм на свой счет расходов и их возмещение; в ретроспективе кажется, что это был скорее вопрос политики, чем доказательство нечестности со стороны Гратиота, но Ли воспринял результат плохо и правильно опасался, что преемник Гратиота будет менее заинтересован в сохранении Сент-Луиса как порта - в конце концов, Сент-Луис был родным городом Гратиота. Возможно, проблема Гратиота заключалась лишь в том, что он не разделял почти навязчивого стремления Ли отчитываться за все до последнего пенни. Как правило, переписка Ли с Генри Кайзером невероятно подробна в отношении денег: "Я оплатил счет мистера Рикета за уход и конопатку "Жемчужины", сумма чека № 24 - 48,22 доллара... Это, согласно моей памяти, оставит в указанном банке в мой кредит 841,77 доллара, а не 840,57 доллара, как вы утверждаете" - один из примеров того, как Ли всю жизнь стремился сохранить идеальный контроль над своими финансами, какой бы низкой ни была его зарплата, и тем более над доверенными ему государственными деньгами. Он с готовностью включился в защиту Гратиота, собрал счета и бумаги генерала, пока находился в Вашингтоне; но даже он не смог выудить из них правду и в конце концов пришел к выводу, что Гратиот стал жертвой политических интриг и что нарушения, в которых обвиняли генерала, были лишь предлогом для его смещения. Как бы то ни было, одним из последствий падения Гратиота стало повышение (если это было возможно) требовательности Ли к деньгам и количества времени, которое он тратил на сведение счетов.

Улучшения, которых Ли добился, начав работы по строительству дамб на Кровавом острове, уже начали углублять канал в Сент-Луис и размывать часть песка вокруг острова Дункан, как он и предсказывал - и действительно, то, что Ли был на правильном пути, было наглядно продемонстрировано, когда разъяренные жители Иллинойса открыли огонь из пушек по некоторым из его рабочих бригад, опасаясь, что его планы уменьшат глубину канала на их стороне Миссисипи и отрежут их от потенциально "прибыльной" торговли; Возможно, это еще один пример растущей раздражительности и поворота к насилию штатов друг против друга, которые будут усиливаться в течение следующих двадцати лет. К счастью, здравый смысл возобладал, и землевладелец на иллинойской стороне реки, где надеялись построить портовый город, способный соперничать или даже затмить Сент-Луис, обратился к более мирным средствам и добился от судьи Второго иллинойского округа запрета на прекращение работ на Кровавом острове. Ли был обескуражен - дело будет рассматриваться на очередной сессии суда только в феврале 1840 года, а пока он не мог добиться дальнейшего прогресса в Сент-Луисе. Вместо этого он обратил свое внимание на два порога выше по течению, где его рабочие уже начали убирать огромные валуны и плиты известняка, каждый из которых весил более тонны, чтобы начать расчищать судоходный канал как в северном, так и в южном порогах - выдающийся подвиг гражданского строительства. Тем не менее, в письмах Ли все больше чувствуется разочарование, как будто увольнение генерала Гратиота и предписание убедили его в том, что его работа на Миссисипи, как он ее планировал, останется незавершенной или, по крайней мере, не будет им завершена. Если так, то он был прав.

После длительного путешествия, в ходе которого он предложил, какие улучшения можно сделать на реке Огайо, и поездки вниз по Миссисипи в Сент-Луис, чтобы сообщить о количестве коряг, которые еще остались, Ли вернулся домой на зиму 1839 года, частично в длительный отпуск, частично для выполнения "временных обязанностей" в офисе нового главного инженера, пока Конгресс бездумно обсуждал, выделять ли дополнительные средства на улучшение реки Миссисипи, а затем - как это часто бывало (и остается) - остался без дела, фактически остановив любые дальнейшие федеральные ассигнования на эти работы. Летом 1840 года Ли вернулся в Сент-Луис, опять же с некоторой неохотой, в основном для того, чтобы свести счеты и продать с публичного аукциона приобретенные им лодки и оборудование; затем он вернулся в Вашингтон в октябре, чтобы дождаться рождения своего пятого ребенка, Элеоноры Агнес Ли.

В своей экономной манере Корпус инженеров не стал полностью отрывать его от Миссисипи - несмотря на другие обязанности, Ли еще долгие годы будет отвечать за советы властям Миссури, которые продолжат начатую им работу, но его собственная роль в укрощении великой реки была закончена.

Всего за три месяца до смерти Ли в 1870 году состоялось одно из самых известных спортивных событий в истории Америки, которое стало возможным благодаря его работе на реке в 1837-1840 годах, - "Великая пароходная гонка", в которой два речных судна-левиафана соревновались в скорости подъема по Миссисипи от Нового Орлеана до Сент-Луиса.

"В этой гонке два огромных парохода длиной более 300 футов мчались по реке Миссисипи... на скорости до 23 миль в час... . . Гонка стала первым большим событием в средствах массовой информации нашей страны, так как на кон были поставлены огромные суммы денег, большие толпы людей преодолевали значительные расстояния, чтобы выстроиться на берегах реки, а новый телеграф передавал информацию о ходе гонки национальной аудитории." * Гонку выиграло судно производства Индианы, строительство которого в 1866 году стоило более 200 000 долларов, что было огромным состоянием для того времени. Оно могло перевозить более 5000 тюков хлопка весом 1250 тонн, имело 61 роскошную "каюту", отделанную богатой резьбой и полированным палисандром, и обеденный салон на 240 человек под огромными, ослепительными люстрами и витражными окнами. Это был продукт рассвета позолоченного века, со всеми роскошными удобствами и кухней большого океанского лайнера, высокими трубами-близнецами, выбрасывающими искры и дым, когда он шел на полной скорости днем и ночью - без риска налететь на камень, корягу, песчаную или морскую отмель - чтобы достичь Сент-Луиса 4 июля 1870 года и обогнать Natchez: 1 154 мили за три дня, восемнадцать часов и четырнадцать минут - рекорд, который оставался непобитым до 1929 года. Его название, очень подходящее, по сей день запечатленное в заголовках, картинах, фотографиях, фольклоре, литературе и песнях, † было "Роберт Э. Ли".

Конечно, все это - эпические гонки на пароходах между Робертом Э. Ли и "Натчезом", миллионы людей, собравшихся посмотреть на них, благоговение и уважение, с которым его имя воспринимали не только на Юге, но даже на Севере, - было далеко впереди в 1840 году, когда он вернулся в Вашингтон в чине простого капитана. В отсутствие его старого друга генерала Гратиота успех Ли в Миссури не принес ему нового назначения; его отправили инспектировать прибрежные форты в Каролине и составлять планы крайне необходимого ремонта. Не каждый инженер был таким аккуратным строителем, каким Ли уже успел зарекомендовать себя в форте Монро - о вынужденной экономии и самодельном строительстве того времени говорит тот факт, что, хотя большинству фортов было менее десяти лет, все они были сильно повреждены морем и уже нуждались в капитальном ремонте. Возможно, как предполагает Дуглас Саутхолл Фриман, путешествие Ли по Каролинам окажется полезным для него двадцать лет спустя, когда он разместит форт Фишер на "узкой косе" в устье реки Кейп-Фир для защиты последнего незаблокированного порта Конфедерации, но если так, то это предвидение было единственным преимуществом его путешествия. В каждом случае он вносил практичные, экономичные предложения по улучшению и прилагал к ним подробные чертежи. Несмотря на постоянные сомнения в ценности своей работы и в выборе профессии, очевидно, что теперь Ли был надежным инженером. Он вернулся домой на Рождество, и после продолжительного отпуска его назначили ремонтировать и обновлять крепости, охранявшие Нью-Йорк, - задача гораздо более масштабная и ответственная, хотя он по-прежнему отвечал за работы в Сент-Луисе и в Каролинах - инженерный корпус, несомненно, получал от капитана Ли все, что мог.

Сегодня, конечно, трудно понять значение фортов в нью-йоркской гавани, которые сохранились в основном в виде географических названий, но в те времена, когда единственным потенциальным врагом Соединенных Штатов считалась Великобритания, форты Гамильтон и Лафайет в Нэрроуз и две артиллерийские батареи на Статен-Айленде имели национальное значение, являясь основной защитой Нью-Йорка и его гавани от набега или высадки королевского флота. В конце концов, еще были живы люди, которые могли вспомнить, как в 1776 году британский флот стоял на якоре в нью-йоркской гавани, а "Юнион Джек" развевался над городом до 1783 года. Конечно, оглядываясь назад, мы знаем, что к 1841 году оборона нью-йоркской гавани от британцев была пустой тратой времени и денег, но это показатель растущей репутации Ли, что его выбрали для надзора за тем, что тогда считалось жизненно важным элементом национальной безопасности.

Беглого осмотра было достаточно, чтобы понять: работа предстоит долгая - достаточно долгая, чтобы Ли твердо решил иметь рядом с собой семью, хотя вряд ли он мог представить, что она займет почти пять лет его жизни. Сразу за фортом Гамильтон, расположенным в тихом, лиственном районе Бруклина, находились квартиры для женатых офицеров, но они, как и сам форт, сильно обветшали. Очевидно, все в форте Гамильтон полагали, что Мэри Ли поспешит на север и быстро наведет порядок, но Ли знал свою жену лучше, чем она, и решал этот вопрос в обычном шутливом, но резко критическом стиле, присущем многим его письмам к Мэри. Он позаботился о том, чтобы похвалить местность вокруг форта и оздоровительный эффект "Морского бриза", который он описал, несколько оптимистично, так как зима была "очень прохладной", но далее сказал об их каюте: "Хорошая жена янки скоро привела бы ее в порядок". Очевидно, он не ожидал, что его жена-виргинка будет белить стены или полировать полы, хотя его сослуживцы были удивлены тем, что он ищет слуг для выполнения работы, которую, по их мнению, должна выполнять жена. "Меня плохо подбадривают насчет слуг, и все [здесь], похоже, занимаются своими делами", - писал он, имея в виду, что жены сами готовили и вели домашнее хозяйство. "Они, кажется, удивляются моим просьбам о помощи, у них тоже есть жена, и, похоже, у них есть некоторые сомнения в том, обладаете ли вы всеми своими способностями". Интересно, что Мэри не взяла с собой никого из слуг из северного Арлингтона; возможно, это отражение трудности предотвращения побегов рабов, когда они оказывались в северном штате. Как бы то ни было, Ли сам закупал мебель и товары для дома, хотя цены на них в Нью-Йорке приводили его в ужас, и ему удалось найти для Мэри кухарку и горничную.

В защиту Мэри можно сказать, что она уже родила пятерых детей в период с 1832 по 1841 год (и еще двоих), несмотря на слабое здоровье и начавшийся артрит, и большую часть своей жизни провела под присмотром внимательных рабов и балованная снисходительными родителями. Мэри была гораздо жестче и проницательнее, чем ей приписывают, что она продемонстрировала во время и после Гражданской войны, но Ли, должно быть, прекрасно знал, что работа по дому и приготовление пищи не входят в число ее умений. Он притворялся, что терпит и забавляется ее неудачами в этой области, но время от времени в его словах проскальзывают нотки критики или, может быть, раздражения, которые не могли остаться незамеченными.

Как бы то ни было, с какими бы трудностями они ни столкнулись, они освоились в Бруклине, который в то время был местом, где простирались поля и фермы, и Ли принялся за дело, чтобы привести оборону Нью-Йорка в соответствие с современными требованиями. Ли, как и всегда, был доволен тем, что его дети рядом с ним, а его работа, хотя и отнимала много времени, вскоре вошла в рутину - по сути, говоря современным языком, он был управляющим нескольких больших и довольно далеко расположенных друг от друга строительных площадок. Как и у знаменитого впоследствии вест-пойнтера Дуайта Д. Эйзенхауэра, самой высокой целью Ли могла быть отставка из армии в звании полковника, но даже такая скромная цель должна была казаться ему недостижимой летом 1841 года. "Казалось, на него навалились камни форта", - замечает Фримен, и Ли не мог нарадоваться тому факту, что первый этап ремонта форта Гамильтон позволил переформировать гарнизон форта, так что ему пришлось отказаться от помещений, которые он с таким трудом отремонтировал. Он попросил у главного инженера разрешения снять дом для своей семьи за 300 долларов в год (дом в том же районе Бруклина, схожий по размерам с тем, который описывает Ли, сдавался на момент написания этой статьи по цене 2800 долларов в месяц). Как обычно, Ли пришлось урезать свои планы по строительству фортов Гамильтон и Лафайет, поскольку Конгресс не выделил достаточно денег, но к осени 1842 года он завершил самые необходимые работы по фортам, а поскольку дальнейший ремонт морских стен в Нарроузе в зимние месяцы был невозможен, он вернулся с семьей в Арлингтон. Весной Мэри с детьми проводила его в Нью-Йорк, но вскоре она снова вернулась домой, будучи беременной шестым ребенком, Робертом Эдвардом Ли-младшим, а Ли продолжил наблюдать за тем, что, должно быть, казалось ему все более рутинной работой: кладкой, покраской, прокладкой новых водосточных труб. Даже его самый теплый поклонник, Фримен, называет это "скучной работой для человека действия", хотя на самом деле Ли еще даже не получил возможности стать человеком действия. В каком-то смысле это была низшая точка в карьере Ли, сравнимая с карьерой другого уроженца Вест-Пойнтера и капитана, чья карьера достигла низшего предела несколькими годами позже, в 1854 году, и который не видел для себя будущего в армии: Улисс С. Грант. Конечно, в отличие от Гранта, Ли не пил, не сбивался со счета, не подавал в отставку в отчаянии, как Грант, но в нем можно распознать то же чувство тщетности и неудачи в карьере, которая, казалось, ни к чему не приведет. Ли, в конце концов, было тридцать пять лет, он содержал шестерых детей, служил в армии с 1825 года (если учесть его четыре года в качестве курсанта Вест-Пойнта), не имея особых заслуг и не имея большой вероятности, что в будущем дела пойдут лучше.

Пожалуй, единственным светлым пятном на профессиональном горизонте Ли стало то, что его назначили членом экзаменационной комиссии Вест-Пойнта на 1844 год, и в течение двух недель выпускных экзаменов кадетов он проводил много времени с генерал-майором Уинфилдом Скоттом, командующим армией США, который составил хорошее мнение о капитане Ли.

В 1844 году Скотту было пятьдесят восемь лет: огромная, властная, возвышающаяся фигура; грозный вид; уже настолько огромный в обхвате, что с трудом мог сесть на лошадь; подлинный герой войны 1812 года; национальное присутствие, служившее в форме при каждом президенте от Джефферсона до Линкольна. Торжественное достоинство Скотта, его самодовольство, его тщательно продуманные мундиры, украшенные всевозможными золотыми кружевами и вышивкой, его шляпы со струящимися белыми плюмажами, его дар к тому, что мы бы сейчас назвали саморекламой, его нетерпение к умам, более медленным, чем его собственный, его тщеславие, и удовлетворение от роли самого долгоживущего и, похоже, бессменного военного лидера нации - все это способствовало появлению у него неласкового прозвища "Старая суета и перья", но также частично скрывало острый ум, стратегическое мастерство, безжалостное честолюбие, политическую проницательность, когда речь шла об интересах армии и его собственных, и наметанный глаз на таланты. Виргинец, жаждущий светской жизни и обладающий слоновьим обаянием, Скотт был во всех отношениях не похож на молодого капитана Ли, но сразу же распознал в нем уровень компетентности, намного превышающий обычный. Ли лучше знал, что не стоит льстить генералу, который впитывал лесть как губка, но был склонен презирать льстеца; вместо этого он поразил Скотта своим умом, здравым суждением о людях, физическим присутствием и солдатской выправкой - вот человек, который выглядел солдатом на все сто процентов, - а также своим сдержанным виргинским обаянием. То, что Скотт был отъявленным снобом, совершенно очевидно, но его перекошенный рот, выступающая челюсть и нахмуренные орлиные глаза были легко растоплены членом семейств Ли и Картеров, чей отец с честью служил под началом Вашингтона, а тесть был хозяином Арлингтона и приемным сыном Вашингтона. Ли, возможно, не понимал - да и вряд ли мог себе представить, - как далеко заведет его знакомство со Скоттом, когда он вернется из Вест-Пойнта к своей рутинной работе по надзору за укреплениями Нью-Йорка против британцев, не подозревая, что через два года сам станет национальным героем.

С 1844 по 1846 год Ли чередовал службу в качестве своего рода прославленного клерка и связного с Конгрессом по правую руку главного инженера в Вашингтоне с работой на фортах в Нью-Йорке, при этом он был "назначен членом инженерного совета по обороне Атлантического побережья", что расширило его обязанности без какого-либо увеличения жалования или звания. В Вашингтоне его завалили бумажной работой, и он выражал свой растущий "ужас при виде пера, чернил и бумаги". В Нью-Йорке он руководил рытьем рвов и установкой тех немногих орудий, которые удалось сохранить. Это была неинтересная и тяжелая работа, хотя он развлекал себя тем, что в ярмарочные дни ездил на одной из двух своих лошадей из форта Гамильтон в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на заседаниях инженерного совета, а зимой ездил туда и обратно на больших, переполненных конных санях, которые служили автобусами и на которых его внимание привлекали хорошенькие девочки, возвращавшиеся из школы, "державшиеся друг за друга на коленях с сумками книг и улыбающимися лицами". Он рассуждал со своим старым другом Маккеем о том, сядет ли одна из них к нему на колени, если он предложит ей такую возможность, но рыцарски решил уступить свое место. Невинное восхищение Ли красивым юным лицом не уменьшилось от того, что он стал отцом семейства.

Зима 1845-1846 годов ознаменовалась маленькой домашней трагедией, которая сильно потрясла Ли. Как раз когда Мэри Ли готовилась к отъезду в Арлингтон, ее второй сын, Руни, уже "авантюрный молодой человек" в возрасте восьми лет, забрался на сеновал, куда ему было запрещено ходить, и отрезал "кончики двух своих пальцев", играя с разделочным ножом. В ходе передовой для того времени операции оба отрезанных пальца были пришиты обратно. Помимо опасности заражения в те дни, когда антисептики еще не были в ходу, в течение нескольких дней было сомнительно, что они "срастутся", но удивительным образом это произошло. Фримен приписывает Ли ужас перед уродствами, что, возможно, усиливало его беспокойство, и это может быть так, но его дочь Энн родилась с большим родимым пятном на лице, и Ли, кажется, принял это в штыки; он даже трогательно написал об этом Мэри: "Мы должны постараться помочь ей скрыть, если не искоренить, это пятно чистотой и яркостью ее ума".

Как бы то ни было, Ли был самым достойным восхищения и заботливым из родителей, каждую ночь сидя с Руни, чтобы убедиться, что мальчик не перевернулся во сне, не нарушил повязку и не вырвал "лигатуры". "Возможно, он лишится пальцев и останется калекой на всю жизнь. . . . Вы не можете себе представить, как я страдаю при этой мысли", - писал Ли, но это кажется вполне естественным страхом для любого отца в подобных обстоятельствах. Неудивительно, что Руни был предметом стольких писем с советами и заботами, которые Ли писал своей жене на протяжении многих лет, о том, как приучить такого дикого и необузданного жеребенка к дисциплине, не разрушив его дух. Он описывал Руни как мальчика, которого нужно "держать в узде", но на самом деле Руни и его братья, похоже, были не более чем обычными непоседами.

Когда Руни достаточно окреп для путешествий, Мэри отвезла семью в Арлингтон, оставив Ли в Нью-Йорке в компании семейного терьера и ее щенка. В начале 1846 года Мэри родила их последнего ребенка, Милдред Чайлд, которую Ли всегда называл Милли или "Драгоценная жизнь", а Ли, как и всегда, испытывал муки разлуки с семьей, что побуждало его писать Мэри, чьи небрежные манеры он презирал, бесконечные письма с советами по воспитанию детей, на которые она, похоже, обращала очень мало внимания. Он был поглощен мелкими деталями строительства и ремонта, ошибкой, которую он допустил в учете своего жалованья, продуманными планами по дальнейшему улучшению и расширению укреплений Нью-Йорка, а также старыми переживаниями о том, что его зарплата не позволит ему обеспечить своих детей и что он выбрал неправильную карьеру.

События в далекой Мексике вот-вот должны были свести на нет все эти опасения.

Глава 4. Идеальный воин – Мексика, 1846-1848

Война между Мексикой и Соединенными Штатами кипела с 1820-х годов, отчасти из-за политического хаоса в Мексике, отчасти из-за расширения американских поселений в Техасе, а отчасти потому, что практически незаселенная мексиканская территория в Северной Америке, простиравшаяся от Луизианской покупки до Калифорнии, была открытым приглашением для быстро растущей и все более уверенной в себе Америки. Американцы смотрели на запад и видели огромный и практически не изученный рай. Словосочетание "судьба" еще не вошло в обиход, но идея о том, что Америка должна простираться от Атлантического до Тихого океана, была сильной, хотя и не всегда популярной. Она подкреплялась страхом, что в результате слабости Мексики Великобритания или Россия могут захватить Калифорнию, и убеждением, что Америка была и должна быть исключением из монархического правления и деспотизма, а потому по определению не может делить континент с другими державами.

Не все верили в то, что американцы по Божьему замыслу должны заселить континент и контролировать его. Такие разные американцы, как Джон Куинси Адамс и Улисс С. Грант, сомневались в моральности захвата столь большой территории у гораздо более слабой Мексики. Даже спустя десятилетия после того, как война между Америкой и Мексикой была закончена и выиграна, Грант писал: "В целом, офицерам армии США было безразлично, будет ли аннексия осуществлена или нет. . . . Что касается меня самого, то я был категорически против этой меры и по сей день считаю войну, которая к ней привела, одной из самых несправедливых, когда-либо развязанных более сильным государством против более слабого". Многие утверждали, что претензии Америки на всемирный моральный авторитет могут быть размыты такой несправедливой войной, и, конечно, некоторые правильно предвидели, что вопрос о возможности распространения рабства на новые территории, отвоеванные у Мексики путем завоевания, может нарушить хрупкий политический баланс между рабовладельческими и свободными штатами и привести к гражданской войне. И здесь Грант выразился лучше всех, хотя и с мудростью ретроспективы: "Восстание южан было в значительной степени следствием мексиканской войны. Нации, как и отдельные люди, несут наказание за свои проступки. Мы получили свое наказание в самой кровопролитной и дорогостоящей войне современности". Сам Роберт Э. Ли признавался, что хотел бы быть "более удовлетворенным справедливостью нашего дела", - интересное и типичное преуменьшение его чувств.

Самой непосредственной причиной конфликта стало присутствие американцев в Техасе, которое началось в 1810 году, когда Мозес Остин получил от мексиканского правительства "большой участок земли" - решение, о котором мексиканцы быстро пожалели, поскольку все большее число американцев пересекало реку Арканзас и основывало "колонии" на потенциально богатых сельскохозяйственных землях Восточного Техаса, где их вскоре стало больше, чем коренных мексиканцев. Техасцы", как быстро стали называть американцев, оказались неуступчивыми и ненасытными гостями, и сменявшие друг друга мексиканские правительства тщетно пытались обложить их налогами, ограничить их численность и запретить рабство. Если мексиканцы надеялись, что техасцы станут буфером между ними и мародерствующими бандами свирепых индейцев команчей на севере Мексики, то их ждало разочарование. Техасцы пустили корни, занялись сельским хозяйством и завезли рабов. Меркантильный генерал Антонио Лопес де Санта Анна, которого его сторонники называли "Наполеоном Запада", пришел к власти в результате жестокой анархии мексиканской политики и попеременно угрожал техасцам и предлагал продать им больше земли. В результате началась война, в ходе которой техасский форпост был осажден, а его защитники были убиты в Аламо; за этим последовала последующая месть техасцев в битве при Сан-Хасинто, которая заставила Мексику признать независимость Техаса в 1836 году. Мексиканцы приняли Республику Одинокой Звезды с неохотой, и вскоре стало очевидно, что Мексика будет рассматривать аннексию Техаса Соединенными Штатами как casus belli; кроме того, мексиканцы считали, что южная граница Техаса проходит по реке Нуэсес, а не на 130 миль дальше на юг по Рио-Гранде. В 1845 году, когда лоббирование присоединения Техаса к Союзу наконец увенчалось успехом, это встревожило как мексиканцев, так и американских северян, выступавших против расширения рабства, и гарантировало, что даже малейшая провокация приведет к началу войны.

Провокация не заставила себя ждать. Хотя Мексика разорвала дипломатические отношения с Соединенными Штатами, президент Джеймс Полк отправил Джона Слайделла в качестве полномочного министра в Мехико, чтобы договориться о покупке Калифорнии и Нью-Мексико у осажденного мексиканского правительства. За один год "президентство в Мексике менялось четыре раза, военное министерство - шесть раз, а министерство финансов - шестнадцать раз", но если и был один вопрос, по которому все мексиканцы были едины, так это их претензии на Техас. Возмущенные тем, что Слайделл не был готов обсуждать компенсацию за потерю их территории, они прервали переговоры, и он вернулся в Вашингтон злой и с пустыми руками. Возможно, предвидя реакцию мексиканцев, президент Полк приказал бригадному генералу Закари Тейлору, виргинцу и известному борцу с индейцами, занять земли между рекой Нуэсес и Рио-Гранде. Вскоре после этого крупные силы мексиканской кавалерии напали на американский патруль, убив шестнадцать американцев, что стало известно как "дело Торнтона" по имени командира патруля. Это позволило Полку сообщить Конгрессу, что "на американской земле пролилась американская кровь", и потребовать объявления войны, которое было принято, несмотря на нежелание вигов и широко распространенный скептицизм на Севере.

Генерал Тейлор, получивший прозвище "Старый грубый и готовый" - в противовес прозвищу генерала Уинфилда Скотта "Старый пух и перья" - за сутулое безразличие к военной пышности и собственную непритязательную форму, быстро продвигался вперед и дважды разбил мексиканцев: при Пало-Альто и на следующий день при Ресака-де-ла-Пальма. Эти победы были достигнуты отчасти благодаря значительному превосходству американцев в вооружении, которое включало быстро передвигающуюся "конную артиллерию", знаменитый "револьверный пистолет" Кольта и более современные мушкеты, чем устаревшее оружие мексиканцев середины восемнадцатого века. Тем не менее, продвижение на юг, к Мехико, предполагало марш протяженностью около 500 миль по суровой, труднопроходимой местности, со скудным запасом воды, примитивными дорогами и почти полным отсутствием фуража для лошадей, что представляло собой грандиозную задачу. Кроме того, возвращение к власти Санта-Анны увеличивало вероятность того, что мексиканцы будут сражаться при любой возможности в скалистой, гористой местности, которая благоприятствовала обороне.

В это время Ли оставался в Нью-Йорке, присматривая за его укреплениями и с тоской слушая то, что он описывал как "заточку мечей [и] скрежет штыков". * По словам Фримена, "если бы его оставили в форте Гамильтон, он мог бы смириться с уверенностью, что состарится, не замеченный в корпусе, который наверняка отдаст предпочтение инженерам, отличившимся на войне. Они получат славу, а он - тапочки и старость на крыльце в Арлингтоне". Именно такой перспективы боялся Ли. Времена, когда он мог обратиться за помощью к своему бывшему наставнику и другу генералу Гратиоту, давно прошли, и не было никого, к кому он мог бы обратиться за боевым назначением; три месяца он ждал, прощаясь с офицерами не более способными, чем он сам, которые получили приказ отправиться в Мексику. Наконец, 19 августа 1846 года Ли получил собственный приказ немедленно отправиться в Сан-Антонио-де-Бексар в Техасе (так тогда еще назывался Сан-Антонио) и явиться к бригадному генералу Джону Э. Вулу, чье имя впоследствии будет носить форт Калхун (бывший Рип-Рапс), рукотворный остров, на строительство которого Ли потратил столько времени и сил в Хэмптон-Роудс. Ли написал завещание, собрал вещи и отплыл в Новый Орлеан на первом попавшемся пароходе, даже не задержавшись, чтобы попрощаться с семьей. 21 сентября он был в Сан-Антонио, чуть больше месяца спустя после отъезда из форта Гамильтон - быстрое путешествие для того времени. Большая часть этого путешествия была трудной. Он написал Мэри сразу же по прибытии в Сан-Антонио: "Я добрался сюда вчера вечером, моя дорогая Мэри, после шестидневного путешествия из Порт-Сарассы. В первый день из-за невыносимой жары в прериях ... ...мы * смогли пройти только 12 миль, где разбили лагерь у маленькой бухты, в которой было достаточно воды для наших лошадей и самих себя, горячей и низкого качества. Мне так понравились мухи прерий, что я решил путешествовать по ночам, пока нахожусь в этом регионе, и отправился в путь на следующее утро до 4 часов утра".

Ли приближалось к сорока, он был еще капитаном, и за двадцать один год службы в армии США ему еще не довелось услышать ни одного выстрела в гневе. Он был счастлив, что наконец-то может приступить к настоящей службе, хотя его первоначальной задачей было собрать кирки и лопаты, которые понадобятся его рабочей силе, - нелегкая задача в обнищавшей стране, где даже самые необходимые инструменты было трудно достать. Сан-Антонио был маленьким причудливым городком с населением около 2000 человек, в основном мексиканцев, поглощенных 3400 американскими солдатами, которые теперь стояли там лагерем. Ли посетил Аламо, на котором все еще виднелись следы двадцатидневной осады, и в свободные от службы минуты "купался" в "чистой и быстрой" воде реки Сан-Антонио, куда он приходил либо очень рано, либо поздно, чтобы "его не прерывали сеньоры и сеньориты". Он восхищался пейзажами, но находил мексиканцев "приятным, но слабым народом... примитивным в своих привычках и вкусах".

Огромные размеры Мексики в сочетании с небольшим количеством американских войск делали быструю войну маловероятной. Одни только расстояния, которые приходилось преодолевать, были пугающими. Бригадный генерал Стивен Керни, например, отправился из форта Ливенворт, расположенного к западу от Миссури, проделал путь до Санта-Фе, а оттуда продолжил путь в Калифорнию - более 1500 миль. Тем временем кавалерийский отряд, который он отправил на юг из Нью-Мексико под командованием полковника Александра Донифана в Сальтильо (Мексика), совершил "один из самых замечательных маршей в военной истории", преодолев в общей сложности 3500 миль, причем большую часть пути он прошел по пересеченной пустынной местности, несмотря на несколько нападений апачей и команчей на его колонну.

Можно было бы ожидать, что мексиканцы падут духом от того, что всего лишь горстка американских войск без серьезных проблем захватила и аннексировала Нью-Мексико и Калифорнию, но это недооценило бы силу мексиканского негодования по поводу потери Техаса и удивительную решимость Санта-Анны, который понимал, как важно в войне обменять пространство на время. Чем дальше американские войска продвигались в бесплодные просторы Мексики, тем более тонкими и уязвимыми неизбежно становились их линии снабжения, и без того затрудненные примитивными или вовсе отсутствующими дорогами, и тем больше было возможностей нанести им оглушительное поражение еще до того, как они достигнут Мехико.

Под командованием генерала Тейлора было не более 15 000 человек, большинство из которых составляли ополченцы или добровольцы из южных штатов, усиленные небольшим количеством регулярных частей, а также несколькими регулярными офицерами и специалистами вроде Ли. Ближайшей задачей Ли была подготовка дороги, чтобы генерал Вул мог пересечь Рио-Гранде и наступать на "важный торговый центр" Чиуауа, расположенный более чем в 400 милях к западу от Сан-Антонио, хотя Вул был вынужден из-за отсутствия какого-либо практического прямого маршрута через труднопроходимые нагорья перед ним сделать длинную петлю на юг, чтобы достичь его, что почти удвоило расстояние, которое ему пришлось бы преодолеть.

28 сентября 1846 года Ли выехал из Сан-Антонио вместе с колонной Вула; это была его первая возможность принять активное участие в боевых действиях. Его сопровождал "верный" санитар Джеймс Коннелли, ирландско-американский гражданский, служивший ему в Нью-Йорке. Коннелли заботился о Ли, а также присматривал за лошадьми, которых Ли купил по дороге - любимцами Ли были Грейс Дарлинг, "каштановая кобыла прекрасного размера и большой силы", которую он купил в Новом Орлеане, и Креол, "золотистый дун", которого сегодня мы бы назвали паломино, которого он купил в Техасе. Грейс Дарлинг и Креол творили с ним чудеса. Всю свою взрослую жизнь Ли прекрасно разбирался в лошадях и был не прочь заключить выгодную сделку, когда дело касалось покупки лошадей для себя и своей семьи. Единственный, на кого он когда-либо раскошеливался, был Тревеллер, возможно, самый любимый конь в истории Америки, который похоронен всего в нескольких ярдах от могилы самого Ли, под искусно выгравированным каменным памятником. *.

Коннелли, должно быть, и сам был хорошим наездником, поскольку переправил лошадей Ли на берег с корабля, так как не было баржи, чтобы доставить их на берег; но поначалу Ли не считал его идеальным попутчиком, жалуясь, что Коннелли "сильно голодает, а голод [в то время они жили на твердых крекерах и теплой воде] делает его совсем диким". Первый опыт кампании Коннелли в Техасе, очевидно, заставил ньюйоркца чувствовать себя больным и "очень низким духом", что неудивительно, учитывая палящую жару, обволакивающую пыль, свирепых блох и мух, а также периодические ливни, которые мгновенно превращались в грязь. Из-за большого количества "извести в почве", как отмечает Ли, всегда точный наблюдатель географических деталей, грязь "затвердевает на солнце, как раствор", и смыть ее можно только с большим трудом - еще одна нежелательная задача для Коннелли.

Войска генерала Вула достигли Рио-Гранде за одиннадцать дней, продвигаясь со скоростью около одиннадцати миль в день, что в то время было названо "стремительным", хотя Ли не считал его таковым пятнадцать лет спустя, во время Гражданской войны. Это стало возможным только благодаря усилиям инженеров, которые выровняли дорогу для артиллерии и перебросили мосты через все небольшие ручьи, встречавшиеся на пути колонны. У Рио-Гранде колонна остановилась и разбила лагерь, чтобы подождать, пока понтоны доставят из Сан-Антонио на повозках. Несомненно, Ли многое почерпнул из этого первого опыта войны - активная разведка кавалерии перед колонной показала бы, что река течет слишком высоко и быстро, чтобы ее можно было перейти в большинстве бродов, и могла бы привести к тому, чтобы подвести понтоны ближе к голове колонны, а не в самом ее хвосте. В суровой, полузасушливой местности между Сан-Антонио и Рио-Гранде Роберт Э. Ли получил свой первый практический урок разницы между тем, что изображено на карте, и тем, как на самом деле выглядит страна впереди, а также урок того, как важно правильно выстроить походный порядок армии для решения любых предстоящих задач.

Ли возглавил "партию первопроходцев", неохотно отобранных из "двух полков иллинойских добровольцев", которые не имели большого желания менять винтовку на лопату, кирку, лом или совок, и восемь повозок с материалами и инструментами - часть поезда из почти 200 повозок, которые везли достаточно продовольствия и боеприпасов для девяти месяцев, и для которых пионерам Ли пришлось выравнивать каменистую, самодельную дорогу по мере продвижения. Даже Ли, обычно полный оптимизма, жаловался в своих письмах, что у него слишком мало времени и недостаточно людей и снаряжения.

Как только повозки с понтонами наконец догнали войска, река была быстро переброшена без сопротивления, и по приказу генерала Вула Ли построил "полевые работы" по обе стороны моста, вкопав артиллерию для его защиты, в чем он вскоре стал признанным экспертом. Это было осторожно, но излишне: единственным врагом, появившимся после того, как колонна из 2000 человек пересекла Рио-Гранде, был мексиканский офицер "под флагом перемирия", принесший известие о том, что генерал Тейлор разбил мексиканские войска в Монтерее, чуть менее чем в 200 милях к юго-востоку, и принял "восьминедельное перемирие в обмен на [их] капитуляцию", причем линия перемирия между противостоящими армиями не может быть пересечена в течение этого времени. Вул не посчитал, что линия перемирия, как ему объяснил мексиканский офицер, мешает ему продвигаться дальше, и, не встречая сопротивления, двинулся на юг к городу Монклова. Там он разбил свой лагерь и три недели ждал истечения срока перемирия. Ли завоевал полное доверие Вула тем, как спокойно и эффективно он прокладывал броды, разрушал крутые берега и наводил мосты. Сам Ли наслаждался пейзажем: на горизонте виднелись "впечатляющие" горы (именно эти горы не позволили Вулу напрямую наступать на Чиуауа) - "высокая страна", как назвал ее Ли, где "ночи очень холодные, а солнце в полдень палит жарко". К счастью, Джим Коннелли, похоже, приободрился, и Ли сообщает, что он "вполне здоров и шлет всем свои воспоминания", а лошади, к облегчению Ли, "поправились за время путешествия". Ночи были не только холодными, но и шумными, с "концертом воя" "удивительного количества волков", которые окружали лагерь до рассвета.

К ужасу Вула, его люди были встречены "скорее с гостеприимством, чем с враждебностью". Более двух недель они шли по сухой, пыльной местности, чтобы добраться до Монкловы - небольшого, приятного старого городка, окруженного зеленеющими холмами, где можно было легко купить незнакомый, но крепкий алкоголь и где некоторые местные сеньориты были настроены дружелюбно по отношению к солдатам-гринго. Неизбежно дисциплина ополченцев и добровольцев, и без того не отличавшаяся особой твердостью, быстро испортилась. Войска с нетерпением ожидали славной битвы и быстрой победы, а вместо этого оказались в лагере на окраине города, полного соблазнов. В данный момент врагом были не мексиканцы, а скука и препирательства между ополченцами и регулярными войсками. Вулл пытался занять своих людей учениями и строительными работами, но они не реагировали ни на то, ни на другое, и Вулл здраво решил, что если он не может предоставить им возможность действовать, то чем скорее он заставит их снова двигаться, тем лучше.

Ли, приглашенный на трапезу с генералом Вулом, опасался, что "генерал Т[айлор] был предан ошибке, предоставив мексиканцам перемирие", что, несомненно, отражает и мнение генерала Вула. Ли заметил, что горы на западе были "высокими, смелыми и бесплодными... бросающими вызов восхождению людей и зверей", что в значительной степени определяло проблему Вула с достижением цели. Он не мог перебраться через горы, а на то, чтобы перебросить свою армию через них, ушла бы целая вечность. Тем временем он застрял в Монклове, в то время как Санта-Анна, предположительно, использовал это время, чтобы "собрать силы" в Сан-Луис-Потоси, а люди Вула расходовали свой провиант. В окрестностях Монкловы почти не было мяса и лишь небольшое количество кукурузы, которую людям приходилось собирать самим и перемалывать в муку на ручных мельницах. Ли нравился хлеб, который получался в результате, но он отмечал, что его было не так много. "Задержка, - писал Ли Мэри, - скорее раздражает меня, чем радует, потому что я из тех глупых людей, которые, когда у меня есть какое-то дело, не могут успокоиться, пока оно не будет выполнено, и мне казалось, что мы теряем важное для нас время, предоставляя мексиканцам сезон подготовки". Вряд ли это стало новостью для Мэри Ли, которая как никто другой была знакома с нетерпением Ли взяться за дело, каким бы оно ни было, и его предпочтением быстрого движения, которое стало определять его лидерство в Гражданской войне, когда он любой ценой старался заставить свою армию двигаться и удерживать инициативу, а не ждать, что предпримет противник. Любое промедление было для него анафемой.

Генерал Вул и капитан Ли были не единственными, кто был встревожен перемирием. Хотя Америка радовалась победе Закари Тейлора при Монтерее, которая сразу же сделала его претендентом на пост президента, президент Полк был в ярости от перемирия и жаловался, что Тейлор превысил свои полномочия, а также совершил политический и военный промах. Конечно, никто в Вашингтоне не мог оценить, насколько армия Тейлора, состоявшая в основном из добровольцев, была потрясена неожиданным ожесточением боев под Монтереем, но, безусловно, кажется, что Тейлор сам блефовал перед мексиканцами, которые на самом деле были разбиты и сильно дезорганизованы. Нападению на Мексику позволили выродиться в самую роковую и не наполеоновскую из военных ошибок: рассредоточение сил вместо их концентрации. Если за эту ошибочную стратегию отвечал кто-то один, то Полк был виноват как никто другой - известный своей жесткостью, человек, для которого политическое маневрирование было и кровью, и религией, Полк не доверял не только политически амбициозному, народному Тейлору, но и всем своим генералам, и сам был самым страшным из политических деятелей военного времени, "генеральским креслом" в Белом доме.

Атака на Мексику с севера была самым долгим и трудным путем к Мехико; а разделение сил Тейлора на две колонны - основная атаковала в направлении Монтерея и Сальтильо под командованием Тейлора, а войска Вула блуждали в противоположном направлении к Чиуауа без какой-либо видимой причины, кроме уверенности, что это может быть крупный торговый центр, - вообще не имело стратегического смысла. Возможно, ранние победы Тейлора и незначительные потери при Пало-Альто и Ресака-де-ла-Пальма дали ему и его армии ложное представление о том, насколько упорно мексиканцы могут сражаться под руководством такого лидера, как Санта-Анна. Большинство планов войны строилось на предположении, что после нескольких сражений к югу от Рио-Гранде мексиканцы запросят мира и согласятся на разумную сумму компенсации за Калифорнию и Нью-Мексико. Именно поэтому администрация приказала американскому флоту пропустить Санта-Анну через морскую блокаду, чтобы он смог вернуться в Мексику с Кубы, где он проводил один из своих частых периодов политического изгнания и ссылки. Это было огромной ошибкой. Несмотря на свою неприкрытую жадность, Санта-Анна был в то же время мужественным, амбициозным, прирожденным лидером и эмоциональным патриотом, который не только был признан Наполеоном Запада, но и считал себя таковым. Для Санта-Анны было в порядке вещей сначала поощрять, а затем предавать надежды президента Полка и советников Полка на то, что его можно купить по дешевке. Он был так же убежден в собственной славной судьбе в бесконечной борьбе с ненавистными янки, как Полк - в своей тонкости стратега. Оба ошибались.

Ли по-прежнему "не мог объяснить причины, побудившие генерала Тейлора дать согласие на прекращение военных действий". Он правильно подозревал, что Санта-Анна использует это время для набора новых сил, а не для переговоров о мире, и был рад, когда генерал Вул решил продолжить свой поход на юг 18 ноября, за день до истечения срока перемирия, поскольку "он от души устал от нашего нынешнего лагеря", а "Монклова не представляла для него ничего интересного". Он отметил, что жители Монкловы уже не так дружелюбны, как раньше, что неудивительно после трех недель общения с вражеской армией, стоявшей лагерем за пределами их города.

Тем же вечером прибыл гонец от генерала Тейлора, сообщивший Вулу, что президент расторг перемирие и что от экспедиции в Чиуауа придется отказаться. Ли воспринял эту новость с облегчением, поскольку никогда не был уверен, что "от нее будет хоть какая-то польза, кроме покорения расстояния". Тейлор "выдвинул вперед" бригадного генерала Уильяма Дж. Уорта с 3 000 человек, чтобы взять Сальтильо, к юго-востоку от Монтерея, и намеревался последовать за ним с основной частью армии. Ворт был пламенным героем войны 1812 года и занимал должность коменданта кадетов, когда Ли учился в Вест-Пойнте; "великолепный наездник, он физически был идеальным солдатом", и его слава, хотя теперь и затмевается, была такова, что несколько мест были названы в его честь: Форт-Уорт и озеро Уорт в Техасе; озеро Уорт во Флориде; Уорт, штат Иллинойс; и округ Уорт, штат Джорджия. *.

Тем не менее, генерал Вул не двигался до 24 ноября. Ему было приказано продвигаться на юг к Паррасу, где он мог бы поддержать генерала Ворта в Сальтильо, что составляло более 160 миль, и отказаться от своей нынешней линии связи в пользу линии к Камарго, что было равносильно погружению в неизвестность без спасательного круга. Когда армия Вула достигнет нового пункта назначения, она окажется почти на 400 миль вглубь вражеской территории и будет двигаться к ближайшему месту, где можно будет пополнить запасы продовольствия. Это был смелый шаг, учитывая, что люди уже большую часть месяца жили за счет содержимого своего обоза.

Ли со своими пионерами двинулся впереди армии, готовя импровизированную дорогу, которая в некоторых местах представляла собой не более чем колею, для артиллерии и обоза. Ли вместе со своими пионерами прокладывал дорогу. Через два дня после Монклова он писал Мэри: "Мы... добрались до Кастаны в страшный северный ветер, где разбили лагерь на кукурузном поле, которое, казалось, будет сметено свирепым ветром. Я с трудом натянул палатку, а когда натянул, то удержал ее. . . Мы, конечно, ничего не могли приготовить, и я до темноты ходил на разведку. Мы прибыли на место под палящим солнцем. Пока разбивали лагерь, поднялся ветер и стал таким сильным, что до темноты удалось установить лишь несколько палаток. К тому времени, как я поставил свою, было так холодно, что, когда я снова сел в седло, мне было не по себе даже в застегнутом на все пуговицы пальто. Так внезапны здесь перемены. Когда мы возобновили наш марш на следующее утро, на рассвете в ручье было много льда. Термометр показывал 23 градуса: пришлось отвести лошадь и пройти милю или две пешком, чтобы согреть ноги. В тот день мы прошли 21 милю, прежде чем достигли воды, и разбили лагерь на бесплодной равнине, где не было ни дерева, ни травы. ... . . Завтра мы выступаем в 5 утра, побудка в 3 часа, и нам придется пройти 30 миль, чтобы добраться до воды. Долгий марш. Я видел, что все мои животные накормлены и удобно устроились на ночь, и люди тоже". Ли также сообщил, что Санта-Анна, по слухам, находится в Сан-Луис-Потоси и что "когда он получил сообщение от генерала Т[айлора] об отмене перемирия, то ответил, что никогда не сможет заключить мир, пока на земле Мексики есть вооруженные американцы... ...и что теперь мы должны вести войну не только до ножа, но и до ручки".

Более важный слух гласил, что американский флот захватил форт Сан-Хуан-де-Улуа, который командовал гаванью Вера-Крус, и что, по словам Ли, "наше правительство направит мощные силы из Вера-Крус к городу Мексика", вынудив Санта-Анну сдать Сан-Луис-Потоси и заключить мир или последний бой в мексиканской столице.

Ли был прав, но ошибся на четыре месяца. На самом деле именно так и собирался поступить президент Полк, осознавший многочисленные препятствия, стоящие перед генералом Тейлором на пути его продвижения на юг. Полка удерживала огромная задача по сбору людей, артиллерии и снаряжения для морского вторжения в Мексику - самой амбициозной американской десантной операции на сегодняшний день. Еще более сложным решением было то, что Полк должен был выбрать, кто будет командовать ею.

Логичным выбором стал генерал Уинфилд Скотт, командующий армией США, * не только самый компетентный и старший офицер, но и национальный герой, поистине национальный институт, и автор плана захвата Вера-Круса и прямого марша на Мехико в первую очередь.

К сожалению, единственным генералом в армии США, которого президент Полк недолюбливал и которому не доверял больше, чем Закари Тейлору, был Уинфилд Скотт; к тому же, с точки зрения президента, Скотт обладал дополнительным недостатком - его штаб-квартира находилась всего в нескольких шагах от Белого дома. Скотт был огромным (при росте в шесть футов пять дюймов он возвышался на фут над президентом Полком) и вездесущим человеком в Вашингтоне, затмевая почти всех остальных своими размерами, обхватом, тщательно продуманной униформой, пристрастием к военным церемониям и, конечно, легендарной репутацией - им восхищался самый тонкий знаток военных способностей, фельдмаршал герцог Веллингтон, престарелый победитель при Ватерлоо.

Скотт был фигурой более крупной, чем жизнь, и отблеск его славы отбрасывал в тень более заурядные политические фигуры. Как и Закари Тейлор, Скотт положил глаз на Белый дом - оба генерала не скрывали своих президентских амбиций, - но если Скотт был вигом, членом партии, противостоящей президентской, то никому не было ясно, от какой партии будет выдвигаться Тейлор. Полк колебался между желанием вывести Скотта из Вашингтона в поле, где он мог бы совершить ошибку, которая запятнала бы его репутацию, и страхом, что Скотт может одержать победу, которая сделает его еще большим национальным героем, чем он уже был.

В отличие от Полка, личность которого описывали как "скучную", Скотт был способен на слоновье обаяние, усиленное военным гламуром. Он любил компании и, несмотря на свое возвышенное превосходство, пользовался определенной популярностью. Он также был склонен допускать серьезные ляпы в разговорах о президенте. Позже Скотт извинялся за них в грандиозной и маслянистой манере, которую президент находил невыносимой. Искушение отправить его в Веракрус и убрать с дороги - и, что еще важнее, из Вашингтона - было для Полка почти непреодолимым. Что касается Скотта, то он считал командование экспедицией не более чем своей заслугой.

Полк искал выход из затруднительного положения и нашел его в своем коллеге-демократе, сенаторе Томасе Харте Бентоне из Миссури (известном как "Старый слиток" за его неприятие бумажных денег и яростном стороннике экспансии на Запад). Полк попросил сенатора возглавить экспедицию в Вера-Крус. Сенатор Бентон служил адъютантом Эндрю Джексона в войне 1812 года, но с тех пор не носил военной формы. Он не претендовал на звание профессионального солдата - главным событием его боевого опыта была дуэль, на которой он убил своего противника, - но это не помешало ему всерьез рассмотреть эту роль. Такой же властный и высокомерный, как генерал Скотт, Бентон пять раз был сенатором и являлся одной из самых уважаемых фигур в национальной политике - его авторитет был таков, что даже Скотт не смог бы возразить против назначения Бентона на пост командующего. Однако, к счастью для Скотта, сенатор не хотел принимать командование экспедицией, пока ему не присвоят звание генерал-лейтенанта. Поскольку это дало бы Бентону на одну звезду больше, чем Скотту, командующему армией, а также сделало бы Бентона первым американцем со времен Джорджа Вашингтона, имеющим это звание, даже Полк был вынужден выбросить губку и назначить Скотта командующим одной из самых амбициозных военных операций в истории Соединенных Штатов.

Как бы Полк ни не хотел назначать Скотта командиром - а он не скрывал своего нежелания, - он сделал правильный выбор. У Скотта были свои недостатки - высокомерие, пристрастие к политическим интригам и почти абсурдная степень тщеславия (у него было два больших зеркала, расположенных друг напротив друга, чтобы любоваться собой в форме). Но он был первоклассным профессиональным солдатом, его храбрость неоднократно подтверждалась в боях, и он вызывал уважение, даже благоговение, у своих солдат. Он не боялся жестокой рукой навязывать дисциплину и обладал "боевым чутьем", которое является признаком великого полководца: то есть он с первого взгляда понимал, где слабое место противника и как пробиться сквозь знаменитый "туман войны" фон Клаузевица. Еще более примечательно то, что в отличие от многих великих генералов и несмотря на свой непомерный эгоизм, Скотт был неожиданно хорошим слушателем, который интересовался мнением окружающих и ожидал от своих офицеров, служивших в его штабе, выражения собственного мнения, даже если оно противоречило его.

Скотт также был талантливым планировщиком. Для своей миссии против Мексики он предложил "самое крупное амфибийное вторжение в истории" и, безусловно, самое рискованное. Ему требовалось не менее 15 000 человек (из них 9 000 - из войск Тейлора), 50 морских транспортных судов и 140 "плоскодонок", чтобы перевезти "первую волну" из 5 000 человек вместе с артиллерией, припасами и лошадьми с кораблей на пляжи к юго-западу от Веракруса, и все это под охраной американских военных кораблей. Его невероятно подробные планы основывались на предположении, что к Мехико можно подойти только из Веракруса, а не с севера, как пытался сделать Тейлор. Высадившись на берег, войска должны были как можно быстрее продвигаться вглубь страны, чтобы избежать "сезонного натиска страшной вомито (желтой лихорадки) вокруг Вера-Круса", а оборона Вера-Круса, особенно форта Сан-Хуан-Улуа, была настолько сильна, что войска должны были высадиться на открытых пляжах к югу от города, затем осадить или успешно штурмовать его, прежде чем продвигаться вглубь страны. План Скотта изначально не предполагал захвата гавани. Войска должны были взять Веракрус, сильно укрепленный город, прежде чем они смогут получить подкрепление и снабжение по морю. Предоставить Скотту требуемое количество людей (в итоге он согласился на 12 000) можно было, только сформировав девять полков из почти 7000 добровольцев, а силы Тейлора были разбиты до основания. Плоские лодки, или, как их иногда называли, "лодки для серфинга", должны были быть изготовлены по проекту Скотта в трех разных размерах, чтобы их можно было складывать для экономии места на палубе. Каждая из них весила более трех тонн и стоила 795 долларов. Это были "первые специально построенные американские амфибийные суда". Скотт даже указал точные размеры и тип древесины, которую нужно было использовать - казалось, он продумал все до мелочей и проконсультировался со всеми экспертами. Это была не просто импровизированная атака. Скотт учитывал все: от медицинских проблем людей и лошадей до правильного выбора пляжей и количества времени, которое потребуется на строительство плоскодонок и фрахт транспортных судов. Учитывая все это, просто чудо, что с момента принятия командования на следующий день после Дня благодарения 1846 года до высадки на пляже Коллада 9 марта 1847 года Скотту потребовалось всего тринадцать недель.

Как и следовало ожидать, перспектива лишиться более половины своих сил не обрадовала Закари Тейлора, но и не привела его к бездействию. Менее чем за три недели до того, как Скотт покинул Вашингтон, чтобы принять командование экспедицией в Веракрус, генерал Вул все еще продвигался на юг к Паррасу от Монкловы, с капитаном Ли и его пионерами во главе, надеясь расположить свои силы для поддержки генерала Уорта. Ли писал Мэри 1 декабря, что совершил "долгий жаркий марш", преодолев за день более тридцати миль, прежде чем достиг воды, "а потом она была немного соленой", по твердой земле и сквозь облака "известковой пыли" - марш настолько тяжелый, что 200 человек "потеряли сознание" от жары, истощения и жажды, и их "пришлось уложить в повозки", а несколько лошадей и мулов "были оставлены [мертвыми] на дороге". Патриций Ли неизбежно сравнивал "имения", которые он проезжал по дороге, с особняками у себя дома и отмечал, что все владельцы бежали, "не оставив ничего, кроме пеонов, чтобы принять [нас], которые, бедняги, доведены до состояния рабства хуже, чем наши негры". Он прибыл в Сальтильо за два дня до Рождества и отметил, что с прибытием отряда генерала Вула генерал Ворт собрал "довольно приличное войско", хотя он "начал питать слабые надежды найти им применение", поскольку местонахождение Санта-Анны по-прежнему было неизвестно. Генерал Ворт пригласил Ли "сделать его дом моим домом", но, очевидно, предпочел разбить лагерь со своими людьми. Он написал Мэри в канун Рождества, что местность вокруг Сальтильо "однообразна и неинтересна", за исключением гор, которые "великолепны". Птичий мир, всегда вызывавший интерес Ли, был скуден из-за отсутствия деревьев, за исключением "мексиканской куропатки... гораздо красивее нашей" и трех синих птиц. Он все еще поздравлял себя с выбором лошадей. Креол, его паломино, по его словам, "считался самым красивым в армии", а Джим Коннелли измерил "один прыжок... через овраг и сказал, что он был 19 футов". * Его вторая лошадь, щавелевая кобыла, которую он купил в Техасе, несмотря на свой нескромный нрав, не возражала против "веса, одеял и седельных сумок, пистолетов, рюкзака и [столовой]". (Ли предпочитал кобыл, пока не приобрел Тревеллера). Джим ездил на третьей лошади, темно-гнедом мерине, "глубокогрудом, крепком и сильном". Все три лошади без проблем проходили по пятьдесят-шестьдесят миль в день по пересеченной местности.

Здесь можно увидеть Ли как профессионального солдата, с пристегнутым к седлу снаряжением, безропотно преодолевающего по пятьдесят миль в день в условиях изнуряющей жары. На Рождество его ранний завтрак был прерван известием о приближении врага, который находился менее чем в тридцати милях от него. "Поезд с боеприпасами и провизией был переброшен в тыл. Наши палатки были разбиты, повозки упакованы и упряжки готовы двинуться в путь в одно мгновение". Ли двинулся вперед и лег в траву с оседланной рядом с ним буланой кобылой, рассматривая в подзорную трубу "проход в горе, через который подходила дорога", но чувствуется его разочарование. Когда армия Санта-Анны не появилась, лагерь снова разбили на том же месте, а повара занялись приготовлением рождественского ужина. "Я сам был удивлен, - писал он Мэри, продолжая свое письмо, - красивым видом пиршества под снисходительным освещением свечей". Ли, всегда плодовитый автор писем даже по меркам середины XIX века, часто тянулся к поэзии, давая почувствовать, что за "мрачным" солдатом скрывается другой человек. Читая переписку, можно представить себе талантливого акварелиста, человека, чьи тонко нарисованные топографические карты достигают уровня искусства, кокетливого джентльмена, склонного к легким шуткам с хорошенькими молодыми женщинами, взрослого человека, которому нравились детские забавы и ласковые подтрунивания. Кто знает, чего стоило Ли подавление этой светлой личности? Следы его присутствуют в этой славной фразе "снисходительная окраска свечей". Эта фраза не принадлежала перу, скажем, Стоунволла Джексона, а тем более мастера сурово-матерной прозы Улисса С. Гранта. Она намекает на романтическую личность, похороненную глубоко внутри Роберта Э. Ли.

Пыльные облака вдали постоянно вызывали ложную тревогу о приближении армии Санта-Анны, и через несколько дней после Рождества, после очередного такого сообщения, Ли вызвался "выяснить положение противника" раз и навсегда, проведя ночную разведку в направлении пылевых облаков. Вул с благодарностью принял предложение - хотя вряд ли инженеру было положено заниматься ночной разведкой на вражеской территории - и приказал роте кавалерии встретить Ли на "внешней линии пикетов" и выступить в качестве эскорта. Ли выбрал "сына соседнего старого мексиканца, который знал местность, и... уговорил его выступить в качестве проводника". Ли показал юноше свои пистолеты и предупредил его, что "если он сыграет с ним нечестно, то получит все их содержимое", а чтобы убедиться в этом, генерал Вул взял в заложники отца юноши и пригрозил повесить его, если Ли не вернется в целости и сохранности.

Кавалерийский эскорт Ли не смог встретить его в темноте, но вместо того, чтобы тратить часы темноты, он все равно поехал дальше, "не имея другого спутника, кроме невольного туземца" - мужественное решение, поскольку в любой момент он мог наткнуться на вражеский патруль или пикетную линию. При свете луны Ли смог разглядеть на дороге следы многочисленных повозок и пришел к выводу, что в этом направлении могли послать фуражиров, и в этом случае мексиканский лагерь должен находиться неподалеку. Вместо того чтобы вернуться к генералу Вулу с этим довольно туманным отчетом, Ли проехал вперед несколько миль, надеясь встретить пикеты или дозорных, и через несколько миль тяжелой езды увидел костры "на холме неподалеку". В этот момент его неохотный проводник запаниковал, опасаясь попасть в плен к мексиканским солдатам и быть "повешенным как шпион или предатель", что в данных обстоятельствах было отнюдь не лишним. Он умолял Ли повернуть назад, но Ли не успокоился и велел ему оставаться на месте, а сам продолжил путь в одиночку. На холме виднелись палатки, он проскакал через темную деревню и за ней к ручью, не встретив сопротивления. Услышав впереди голоса, он остановил лошадь у ручья и, к своему удивлению, обнаружил, что то, что он принял в темноте за палатки, на самом деле было большой отарой овец, а наткнулся он на группу мексиканских пастухов, направлявшихся на рынок в Сальтильо. Хотя они были напуганы внезапным появлением из темноты офицера племени янки посреди ночи, они вежливо приветствовали его и сказали, что мексиканская армия все еще находится по ту сторону гор. Ли поскакал туда, где его ждал проводник, а оттуда вернулся в лагерь, где узнал, что из-за продолжительности его разведки отец его проводника оказался под угрозой повешения. "Этот мексиканец был больше всех рад меня видеть", - заметил он много позже. Эта история стала одной из тех, которые Ли любил рассказывать, возможно, потому, что принятие овец за палатки напоминает знаменитую сцену встречи Дон Кихота со стадом овец, а мексиканского проводника - с Санчо Пансой.

За ночь Ли проскакал сорок миль, но, поспав всего три часа, снова отправился в путь на свежей лошади и скакал гораздо дальше, пока не получил точные сведения о местонахождении мексиканской армии. Этот инцидент, очевидно, произвел впечатление на генерала Вула, который назначил Ли своим "исполняющим обязанности генерального инспектора", и преподал Ли урок, который он никогда не забывал, о ценности настойчивости в разведке и важности не обращать слишком большого внимания на преувеличенные сообщения о силе или близости врага, пока они не будут надежно проверены. Несмотря на многочисленные сообщения о том, что мексиканская армия находится в пределах видимости - по слухам, было замечено до 20 000 человек, - Санта-Анна на самом деле все еще стоял лагерем в Сан-Луис-Потоси, на расстоянии более 100 миль; пыльные бури были вызваны ветром или патрулями американской кавалерии.

Войскам Вула было приказано продвинуться на несколько миль к югу от окрестностей Сальтильо до Буэна-Висты, где они поддержали войска, собранные генералом Тейлором. Ли занялся укреплением нового лагеря в дополнение к своим обязанностям исполняющего обязанности генерального инспектора, но он был отправлен в путь до кульминационной битвы на севере Мексики 23 февраля 1847 года, когда Санта-Анна с 14 000 человек наконец-то атаковал армию Закари Тейлора из 5000 человек у Буэна-Висты. Мексиканцы потерпели сокрушительное поражение в битве, которая обеспечила Тейлору встречу с героями по возвращении домой и выдвижение в качестве кандидата в президенты от партии "Уиг" на выборах 1848 года. Тем не менее, его победа не открыла путь к Мехико с севера.

Отъезд Ли из армии Тейлора стал следствием борьбы между главнокомандующим генералом Скоттом и генерал-майором Тейлором за несколько месяцев до Буэна-Висты из-за требования Скотта предоставить значительную часть сил Тейлора для высадки в Вера-Крус, на которую уже согласился президент Полк. Скотт нуждался в регулярных войсках под командованием Тейлора, чтобы обеспечить дисциплинированное ядро для добровольцев и ополченцев, и как только он достиг Бразос Сантьяго, недалеко от устья Рио-Гранде, он подробно написал Тейлору, указав подразделения и количество людей, которые ему нужны, и приказав Тейлору занять "оборонительную" линию на Рио-Гранде. Хотя Скотт облекал свое требование в столь напыщенную вежливость, что в устах любого другого человека оно прозвучало бы как ирония, он не скрывал, что считает Тейлора командиром-любителем, равно как и подчиненным, и расценивает любую попытку достичь "залов Монтесумы" через Монтерей и Сан-Луис-Потоси [как] промах".

Ссора между двумя генералами, каждый из которых надеялся стать следующим президентом, усугубилась тем, что "конфиденциальное" письмо Скотта к Тейлору, содержавшее все детали планируемой высадки в Вера-Крус, катастрофически пропало - офицер, перевозивший его, был "завлечен" в небольшой городок близ Монтерея и убит, так что письмо со всеми планами Скотта попало к мексиканцам, в результате чего Санта-Анна прочитал его до того, как Тейлор получил вторую копию. Вторая проблема заключалась в том, что Скотт "назначил встречу с Тейлором" в Камарго, выше по течению от Бразос Сантьяго, но поскольку Тейлор не получил письмо с уведомлением о встрече, он отсутствовал, когда прибыл Скотт. Позднее Скотт опишет это как "большое разочарование", поскольку он надеялся обсудить все это с глазу на глаз и "согласовать операции" с Тейлором. На самом деле, не зная, что его письмо было взято, Скотт расценил неявку Тейлора на совещание как намеренное оскорбление со стороны генерала более низкого ранга и вернулся в Бразос в ярости, отдав приказ о переброске более половины армии Тейлора и предложив Тейлору выбор: остаться на месте с меньшими силами или принять командование дивизией под своим началом. "Теперь мне пришлось, - писал Скотт в своем неподражаемом стиле, - не имея возможности получить консультацию, отделить от армии Рио-Гранде регулярные войска, которые я считал необходимыми для руководства более тяжелыми массами волонтеров и других зеленых полков, обещанных для наступления на Вера-Крус и захвата столицы, оставив Тейлору достаточно сил для сохранения ложной * позиции в Монтерее, и свободу действий для сокращения его линии до Рио-Гранде, с теми же средствами обороны". Реакцию Тейлора, когда ему, наконец, подробно сообщили о "лишении" его сил, Скотт описал как "мягкое сожаление", но на самом деле Тейлор был в ярости, и когда он вернулся в Соединенные Штаты после войны, он продолжил публичную вражду со Скоттом, которая длилась до самой безвременной смерти Тейлора в Белом доме, вызванной чрезмерным употреблением вишни и холодного молока в жаркий день. Поскольку Скотт пережил его на шестнадцать лет, у него было достаточно времени, чтобы сказать последнее слово, и среди прочего он обвинил Тейлора в том, что тот "сошел с ума" от "всеобщего ликования и похвалы".

Капитан Роберт Э. Ли был одним из тех офицеров, которых перевели в экспедицию в Веракрус, в очередной раз продемонстрировав свое умение приземляться на ноги и попадать туда, куда нужно, не прилагая, казалось бы, усилий. Неясно, просил ли Скотт о нем лично, но они были земляками-виргинцами, и Скотт знал и уважал Ли - в те дни Военное министерство было маленьким, и они часто встречались, пока Ли был правой рукой главного инженера. Никогда не медливший по долгу службы, Ли 17 января 1847 года отправился в 250-мильное путешествие в Бразос, верхом на своей кобыле Креоле и в сопровождении Джима и других своих лошадей.

Бразос представлял собой неопределенный и подвижный остров среди песчаных отмелей, преграждавших устье Рио-Гранде, и был превращен в военный склад снабжения и палаточный лагерь для тысяч солдат, прибывших на кораблях из портов от Нового Орлеана до Нью-Йорка. В данный момент там находился генерал Скотт, "негодующий по поводу каждого потерянного часа и пишущий энергичные письма всем, кого он считал виновными в задержке начала его экспедиции". Ли был немедленно принят в генеральный штаб Скотта и во внутренний совет главнокомандующего, а также назначен в каюту на борту флагманского корабля флота U.S.S. Massachusetts, на котором должен был плыть сам Скотт. Ему предстояло делить каюту со своим другом и однокашником по Вест-Пойнту (и будущим генералом Конфедерации) Джозефом Э. Джонстоном. Это был огромный и немедленный скачок вверх по сравнению с предыдущей должностью Ли в качестве одного из инженеров генерала Вула, а также возможность увидеть, как стратегия направляется на самом высоком уровне, поскольку Скотт не был генералом, который держит руку на замке, когда дело касается его штаба, и он ожидал, что все члены его штаба будут полностью информированы о его намерениях и проблемах.

К ужасу Скотта, флот был собран и готов к отплытию только 15 февраля. Еще не все лодки для серфинга прибыли, но Скотту не терпелось отправиться в путь - необходимо было взять Веракрус и продвинуться от побережья к более возвышенным местам в глубине страны до начала сезона желтой лихорадки в апреле. Шанс был узок, и его нельзя было упустить без серьезных последствий. Через три дня они бросили якорь у мексиканского порта Тампико, примерно на полпути между Бразосом и Веракрусом, где расположилась большая часть армии, около 6 000 человек. Тампико был взят военно-морским флотом в рамках блокады восточного побережья Мексики, и Скотт, за которым следовал его штаб, сошел на берег на следующий день под гром салюта и полномасштабный, официальный военный парад, который он так любил, хотя он благоразумно не сел на предоставленную ему лошадь и предпочел осмотреть войска пешком - Скотт уже развивал массу тела, которая в конечном итоге вообще не позволит ему сесть на лошадь. С моря Тампико выглядел приятно, но на самом деле представлял собой лабиринт убогих узких улиц с "обедневшими" жителями, мало кто из которых был рад тому, что их город на неопределенное время заняли американцы. Ли провел день, осматривая городские укрепления, и попробовал знаменитый мексиканский горячий шоколад, который оказался слишком горьким на его вкус. Судя по всему, перед посадкой войск на транспортные корабли было много пьяных, но мы можем быть уверены, что Ли, во всяком случае, не стал пробовать местную текилу, учитывая его предубеждение против крепких напитков.

19 февраля флот снова отплыл, на этот раз к островам Лобос, расположенным примерно в 120 милях к северу от Вера-Круса, где уже стояла часть войск Скотта и которые он выбрал в качестве "общего места встречи" для оставшихся кораблей и транспортов снабжения. Скотт был проинформирован "старыми корабельщиками", с которыми он консультировался в Новом Орлеане, что его корабли могут укрыться от страшных "северян" с подветренной стороны этих островов, поэтому он решил "пролежать несколько дней", пока "большая часть ожидаемых войск и военных материалов не прибудет вместе с ним". Он не говорит о том, что вспышка оспы на борту одного из кораблей помешала ему высадить больше войск с этого бесплодного и безлесного острова, или о том, что во время плавания из Тампико он попал в жестокий шторм - как раз тот самый "северянин", которого он надеялся избежать, - из-за которого люди и животные два дня страдали от морской болезни, ужасной для лошадей и не намного лучшей для солдат. Ли был одним из немногих офицеров, которые "держались на ногах" и не пострадали, но его товарища по каюте Джо Джонстона ужасно укачало.

Флот смог отойти от островов Лобос только 3 марта, а у Скотта по-прежнему не хватало припасов, и он располагал лишь половиной лодок для серфинга, необходимых для высадки. На этот раз погода была благоприятной, и 5 марта Ли впервые увидел Веракрус и грозную островную крепость Сан-Хуан-де-Улуа, которая охраняла подступы к городу с моря. На следующий день Ли сопровождал Скотта на небольшом пароходе "Петрита", * , чтобы осмотреть пляжи к югу от города. Petrita подошла так близко к крепости, что мексиканцы открыли по ней огонь - впервые за двадцать два года армейской карьеры, как отмечает Фримен, Ли попал под обстрел. Скотт осмотрел пляжи и быстро решил принять совет коммодора Дэвида Коннера о том, что лучшим выбором будет пляж Колладо, расположенный менее чем в трех милях к югу от Вера-Круса, который был несколько защищен двумя небольшими островами и коралловым рифом в море и представлял собой "плавно изгибающуюся полосу песка" с "линией песчаных холмов примерно в 150 ярдах вглубь". Хотя он не мог видеть никаких признаков мексиканских приготовлений с "Петриты", Скотт предполагал, что высадке будет оказано сопротивление, что мексиканцы укроют свою артиллерию за песчаными холмами (или песчаными дюнами, чтобы описать их более точно), и что первая волна солдат и морских пехотинцев должна будет броситься и преодолеть дюны.

Высадка была назначена на 8 марта, но угроза плохой погоды, которая не оправдалась, заставила Скотта перенести ее на 9 марта, день легкого бриза и яркого солнца. 9 марта, как оказалось, было также "тридцать третьей годовщиной повышения генерала в звании", что, очевидно, было благоприятным совпадением, поскольку первая волна из 2595 человек сошла на берег без проблем и происшествий в начале дня при поддержке "шхун-ганботов", расположенных близко к берегу на случай, если понадобится артиллерия, что продемонстрировало ценность плоскодонок Скотта и его внимание к деталям. Ли наблюдал за высадкой с квартердека "Массачусетса", стоя рядом со Скоттом, и видел "всю флотилию транспортов - около восьмидесяти судов, в присутствии многих иностранных военных кораблей, с флангов двух военных пароходов и пяти канонерских лодок для прикрытия движения". Люди быстро поднялись на борт шестидесяти семи плоскодонок и высадились "в точно установленном порядке... без потери лодки или человека" и практически без сопротивления, за исключением нескольких снарядов, выпущенных со слишком большого расстояния, чтобы быть опасными. На борту кораблей - присутствовали даже два военных корабля Королевского флота, которые присутствовали в качестве наблюдателей, - экипажи выстроились на палубах и такелаже, раздавались радостные возгласы, играли оркестры. На следующий день, когда генерал Скотт высадился на берег со своим штабом, у него было около 12 000 человек, более чем достаточно, чтобы заблокировать Веракрус с суши, в то время как флот блокировал его с моря. Хотя Ли не мог этого предвидеть, ему предстояло превратиться из находчивого военного инженера в дерзкого солдата и героя.

Сразу же после высадки генерал Скотт провел "рекогносцировку" стены и укреплений, окружающих Веракрус с суши, в сопровождении, как он выразился, "своего внутреннего кабинета", в который входил и Ли. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедить профессионального солдата вроде Скотта в том, что обнесенный стеной город будет нелегко взять приступом. Укрепления Вера-Круса "считались... одними из самых сильных, если не самыми сильными, в Северной Америке". Стена, окружавшая город со стороны суши, была высотой пятнадцать футов, сложенная из цельных коралловых или гранитных блоков, с девятью "бастионами" (выступающими крепостями, которые могли вести прицельный огонь друг по другу и по "занавесу" или стене), встроенными в нее через определенные промежутки, "на каждом из которых было установлено от восьми до десяти орудий". После захвата Веракруса французскими экспедиционными силами в 1838 году мексиканцы потратили много денег и сил на укрепление обороны города и грозной крепости Сан-Хуан-де-Улуа, защищавшей его с моря. Скотт немедленно созвал своих подчиненных и изложил им свое мнение. "Обсуждение на смертном одре, - писал он, - вряд ли могло быть более торжественным". Он видел только два варианта: либо штурмовать город и как можно быстрее продвигаться вглубь страны, пока не начался сезон желтой лихорадки, либо осаждать его. Несмотря на то, что осада займет много времени, сам Скотт предпочитал "регулярные осадные подходы", поскольку опасался, что взятие города штурмом может обойтись ему в 2-3 тысячи человек, в результате чего у него останется недостаточно войск для похода вглубь страны и взятия Мехико, а также потому, что он хотел ограничить "резню... некомбатантов", которая неизбежно сопровождала бы штурм. Он запросил мнение всех своих офицеров, включая Ли, и все они, как один, высказались за осаду.

"Все осады во многом похожи друг на друга", - заметил Скотт, и он был прав. К середине девятнадцатого века официальные осады стали редкостью - хотя были и исключения: Грант осадит Виксбург в 1863 году, а пруссаки - Париж в 1870-м. Но правила осадной войны были древними, жесткими и хорошо понятными. Атакующий должен сначала "инвестировать" город, выкопав вокруг него линии траншей, фактически изолировав его; подтянуть артиллерию; затем вызвать военного командира для сдачи города, прежде чем открыть огонь. Будучи "протеже Скотта, которого особенно ценили за его сверхъестественное чутье местности", Ли в значительной степени отвечал за рытье пяти миль траншей, расширяя их все ближе и ближе к стенам, а также за выполнение важной задачи по размещению артиллерии и ее окопанию. Скотт гневался из-за того, что военное министерство отказалось предоставить ему "осадный поезд" с "очень тяжелой артиллерией", но к 22 марта у него было достаточно тяжелых мортир, чтобы призвать "мексиканского командующего к капитуляции".

Генерал Хуан Моралес незамедлительно появился в полной форме под флагом перемирия и после красочной и официальной военной церемонии, столь дорогой сердцу генерала Скотта, вежливо отказался сдать город. Тогда американская артиллерия открыла огонь. К ночи эффект был впечатляющим: "яркие блики, на мгновение осветившие белые купола и мрачные крепости Веракруса", когда каждый минометный снаряд падал с громоподобным взрывом, но из-за высокой траектории и относительно небольшого размера минометы не могли разрушить толстые каменные стены и крепости. Ли приложил немало усилий, чтобы за двенадцать дней совершить нечто вроде чуда, особенно если учесть, что многие мулы погибли во время путешествия, и тяжелые минометы пришлось перетаскивать через пляж и дюны на руках у солдат. Мексиканцы в полной мере использовали густые изгороди из чапарраля и колючих местных кактусов, а также trous de loup (языком осадной войны все еще был французский, на котором было написано большинство учебников по военному делу) - конические ямы с заостренным колом на дне, предназначенные для того, чтобы пронзить любого, кто в них упадет. Кроме того, осаждающие американцы страдали от жажды, огромного количества песчаных блох, сильных ветров и густых песчаных бурь. Сам Ли по ночам проводил разведку так близко к стенам, что заставлял лаять собак за ними, а однажды ночью в него выстрелил часовой, когда он возвращался к американской линии. Пуля прошла так близко, что опалила его мундир - неожиданное боевое крещение, которое он прошел с честью.

Как ни не хотел Скотт уступать роль во взятии Веракруса флоту, он понимал, что с имеющейся в его распоряжении артиллерией у него нет шансов пробить существенную брешь в стенах. Он проглотил свою гордость и запросил шесть тяжелых орудий с военных кораблей. Это создало огромную проблему для Ли, который должен был выбрать место для морской батареи недалеко от городской стены, "но скрытое от глаз густыми зарослями чапарраля". Ли построил батарею "на песчаном гребне примерно в семистах ярдах от форта Санта-Барбара, недалеко от середины американской линии", сумев построить ее так, чтобы работа была скрыта от мексиканцев. Каждое из восьмидюймовых морских орудий весило более трех тонн, и их приходилось спускать с палубы военного корабля на катер и грести к берегу, а затем матросы тащили их через дюны к батарее. Ли обнаружил, что матросы так же неохотно копают и наполняют мешки с песком, как и солдаты, но он упорствовал, и к утру 24 марта все шесть морских орудий были вкопаны и готовы к стрельбе, причем одно из них - под командованием его брата Сиднея Смита Ли. Когда моряки начали рубить чапарраль и выгребать песок из орудий, мексиканцы наконец заметили морскую батарею и открыли по ней огонь. Ли не обращал внимания на падающие вокруг него снаряды и вел ответный огонь, очевидно, "не осознавая личной опасности". Он беспокоился только о своем брате. "Куда бы я ни повернулся, - писал он позже, - мой взгляд возвращался к нему... . . Я не знаю, как мне следовало поступить, если бы его зарубили на моих глазах. . . Он сохранял свою обычную жизнерадостность, и я мог видеть его белые зубы сквозь весь дым и грохот огня". (В те времена, когда еще не был изобретен бездымный порох, массированная стрельба из мушкетов сопровождалась клубами густого темного дыма, освещаемого изнутри оранжевыми вспышками при выстрелах. Из-за дыма часто невозможно было отличить друга от врага - это одна из многих причин, по которым британские солдаты продолжали носить красный мундир до конца XIX века). Адская перестрелка продолжалась до заката и возобновилась рано утром на следующий день, к тому времени "в стенах города была пробита брешь в тридцать шесть футов, а его крепости "продырявлены, как дуршлаг"". 25 марта европейские консулы города обратились с просьбой о "частичном перемирии, чтобы дать возможность эвакуировать женщин, детей и нейтралов", что свидетельствовало об ослаблении решимости противника, но Скотт ответил, "что перемирие может быть разрешено только по заявлению губернатора (генерала Моралеса), и то с целью капитуляции", а на следующий день генерал Дж. Дж. Ландеро, генерал Моралес, предусмотрительно "притворившись больным" и передав командование своему заместителю, официально запросил условия капитуляции. 27 марта Веракрус был занят американской армией. Гарнизон численностью более 4 000 человек вышел, сложил оружие и был отправлен домой как военнопленные по условно-досрочному освобождению (у Скотта не было средств на их пропитание). Всего за восемнадцать дней "главный порт внешней торговли" Мексики был взят, вместе с более чем 400 орудиями, при этом американские офицеры и солдаты потеряли всего шестьдесят четыре человека.

Скотт в своей депеше домой похвалил Ли за его работу не только как инженера, но и как адъютанта. Что еще более важно, Ли выделился среди своих сослуживцев двумя качествами, которые важнее всего на войне: храбростью и профессиональными знаниями (с военной точки зрения, ни одно из них не приносит особой пользы без другого). Однако сам он был скорее опечален, чем обрадован своим первым военным опытом. После того как он проехал вокруг разрушенных стен Вера-Круса и осмотрел последствия 1800 снарядов, выпущенных с морской батареи, а также 2500 снарядов из мортир, которые он так тщательно разместил, он написал домой: "Это было ужасно! У меня сердце кровью обливалось за жителей. Солдаты меня не так волновали, но было страшно думать о женщинах и детях". Затем, как это часто случалось в будущем, он не произнес ни слов триумфа, ни удовлетворения от победы.

Глядя на Веракрус с его разрушенными домами, улицами, "заваленными раздутыми трупами мертвых животных", и печальными рядами мирных жителей, ожидающих погребения, Ли мог бы согласиться с лаконичным замечанием герцога Веллингтона, проезжавшего по полю битвы при Ватерлоо в 1815 году: "Ничто, кроме проигранной битвы, не может быть вполовину так меланхолично, как выигранная битва".

Какими бы ни были недостатки Ли, к ним никогда не относилась любовь к славе ради нее самой.

От Вера-Круса до Мехико 280 миль. Перед Скоттом было два маршрута: один - на юг, огибая барьер хребта Сьерра-Мадре примерно в 90 милях от Вера-Круса, который шел под прямым углом к направлению его продвижения; другой - на север, немного длиннее и круче, который проходил через горный перевал у Круз-Бланки. Эти две дороги встретились у города Пуэбла, в 100 милях от Мехико. Из них лучшей была так называемая Национальная дорога, которая шла по маршруту, использованному Кортесом в 1519 году, и вела из tierra caliente, болотистой лихорадочной страны вокруг Вера-Круса, через Халапу, Пероте и Пуэблу; затем огибала знаменитую гору Попокатепетль и спускалась в великую Долину Мексики. Эта дорога пересекала несколько рек, текущих с запада на восток, и проходила через многочисленные крутые овраги и "узкие проходы", любой из которых мог стать идеальным местом для засады, особенно если учесть, что армия Скотта была растянута на многие мили Национального шоссе, а три дивизии находились слишком далеко друг от друга, чтобы поддержать друг друга в случае неприятностей. Несмотря на риск, Скотт решил пойти на это. Правда в том, что Скотт участвовал в гонке со временем. Он задержался в Веракрусе дольше, чем хотел бы, из-за трудностей с приобретением достаточного количества мулов и лошадей для артиллерии и повозок со снабжением. Двое из его людей уже умерли от желтой лихорадки, поэтому ему ничего не оставалось, как продвигаться вглубь вражеской территории, не дождавшись готовности, оставляя позади себя удлиняющуюся линию снабжения, которую в любой момент могло перерезать даже небольшое количество вражеских войск или партизан, одновременно отрезая его линию отступления. В Вашингтоне президент Полк выразил сожаление по поводу этой "великой военной ошибки", а далеко в Лондоне герцог Веллингтон, который внимательно следил за продвижением Скотта по карте из газетных сообщений, решил: "Скотт потерян... он не может отступить на свою базу".

Когда начался марш к Мехико, сам Скотт, казалось, на мгновение утратил способность к планированию. Одна из трудностей заключалась в том, что у него не было достоверных сведений о том, где может находиться Санта-Анна; другая - в том, что два командира его дивизий - импульсивный Дэвид Э. Твиггс и угрюмый и чувствительный Уильям Дж. Ворт - поссорились, и старый друг Скотта Ворт с горечью обвинял Скотта в том, что тот приказал дивизии Твиггса возглавить марш, а не регулярным войскам Ворта. Поведение Ворта, по словам относительно сочувствующего сослуживца, было "настолько высокомерным и властным, насколько гордость может сделать человека". Хотя Скотт сделал все возможное, чтобы успокоить своего друга, он не собирался менять свои приказы. Много времени было потрачено впустую на то, что Ворт расценил как оскорбление своей чести. Ворт разорвал дружбу с генералом Скоттом и дулся, как Ахиллес, в своей палатке, в результате чего 9 апреля Твиггс покинул Веракрус, за ним вскоре последовала дивизия добровольцев генерал-майора Роберта Паттерсона, затем 12 апреля - Скотт и его штаб, и, наконец, 16 апреля - Ворт. В результате первая дивизия вышла из Вера-Круза за неделю до последней, что было не самым удачным планом. Признаки отсутствия дисциплины были очевидны: добровольцы слишком быстро опустошали свои фляги, выпадали из линии марша из-за сильной жары и бросали лишний багаж, покидая дорогу, чтобы укрыться от солнца везде, где только можно.

Скотт приказал Твиггсу продвинуться до города Халапа, расположенного примерно в сорока милях к северо-западу, из чего люди сделали вывод, что он думает, будто Санта-Анна находится по другую сторону Сьерра-Мадре. На самом деле Санта-Анна, вернувшись в Мехико после поражения при Буэна-Висте, чтобы подтвердить свой политический контроль и набрать новую армию, уже окопался на сильной позиции впереди Твиггса с 12 000 человек. * Если бы Санта-Анна действительно был Наполеоном Запада, он бы выслал свою кавалерию и обнаружил, что американская армия в беспорядке растянулась вдоль Национального шоссе. Вместо этого он занял оборонительную позицию впереди них, тем самым предоставив Скотту возможность сосредоточиться, когда тот наткнется на позиции Санта-Анны. Конечно, войска Санта-Анны были сырыми и плохо обученными, и он мог быть более уверен в них, занимая оборонительную позицию на возвышенности, чем в более амбициозной быстрой фланговой атаке, но нельзя отрицать, что он упустил шанс - возможно, последний шанс на решающую мексиканскую победу.

Через два дня после Веракруса Ли, сопровождавший генерала Скотта, достиг Национального моста через Рио-де-ла-Антигуа, "великолепного сооружения высотой более пятидесяти футов и длиной почти в четверть мили, с которого открывался романтический вид на стремительный поток, извивающийся среди буйной растительности". Скотт опасался, что Санта-Анна может устроить там оборону, поскольку мост представлял собой очевидное "узкое место", но, к своему облегчению, обнаружил, что он не был ни укреплен, ни разрушен. Проехав несколько миль за мостом до следующей реки - неглубокой, но широкой и стремительной Рио-дель-План, - они обнаружили первые две дивизии американской армии, расположившиеся на широкой равнине под "беседками" - грубыми укрытиями из ветвей деревьев, установленных в землю в виде стоек, и покрытых травой и листьями. Солдаты аплодировали, когда Скотт проезжал мимо. "Ни один командир, - писал он позже с характерным оттенком самодовольства, - никогда не был встречен более бурными аплодисментами".

Сев на землю, Скотт узнал, что Санта-Анна и его армия закрепились всего в нескольких милях к западу на возвышенностях, которые трудно было толком рассмотреть с равнины. Немногочисленные подробные карты Мексики были отрывочными и ненадежными, поэтому ни генерал Твиггс, ни генерал Паттерсон, ни даже сам Скотт не имели четкого представления о том, что ждет их впереди. Даже точный маршрут Национального шоссе был неизвестен. Скотт отдал четкий приказ: если Твиггс вступит в контакт с противником, он должен ждать, пока Паттерсон не прибудет со своими добровольцами. Скотт надеялся сдержать Твиггса, который имел заслуженную репутацию вспыльчивого человека. На самом деле накануне, когда Твиггс понял, что мексиканцы находятся почти прямо перед ним, он отдал приказ атаковать, и помешало ему это сделать только своевременное прибытие Паттерсона, который поднялся с больничной койки, чтобы принять командование. Это было удачей, поскольку с дивизией Уорта, все еще остававшейся в Веракрусе, у Скотта было 6 000 человек против 12 000 у Санта-Анны.

1. Эскиз карты битвы при Серро-Гордо.

{Роберт Э. Ли, тома 1, 2 и 3, автор Дуглас Саутхолл Фримен, авторское право © 1934, 1935, Charles Scribner's Sons, авторское право обновлено 1962, 1963, Инес Годден Фримен. Все права защищены}.

Очевидно, что требовалась тщательная разведка, и Скотт выбрал Ли, "этого неутомимого инженера", чтобы возглавить ее. На следующий день, утром 15 апреля, Ли отправился вперед и сразу же заметил, что, какими бы ни были другие его генеральские недостатки, Санта-Анна хорошо видел оборонительную позицию. Санта-Анна эффективно перекрыл шоссе в полутора милях от американского лагеря. К северу от извилистой дороги над ней возвышались два усеченных конических холма: Серро-Гордо (также известный как "Эль-Телеграфо") и чуть более низкий Ла-Аталайя со сторожевой башней на вершине. Хребет тянулся в северо-восточном направлении, более или менее параллельно дороге. На каждом холме Санта-Анна вырыл батарею орудий, хорошо расположенных для поддержки друг друга и флангового обстрела дороги. К югу от дороги и реки местность была изрезана запутанным лабиринтом крутых оврагов, которые разделялись тремя уплощенными грядами, напоминавшими вытянутые первые три пальца руки, тянувшиеся в сторону американского лагеря. На оконечности каждого из них Санта-Анна разместил батарею орудий в "земляных укреплениях" и поддержал их значительным количеством пехоты. Левый фланг Санта-Анны опирался на Ла-Аталайю, а правый - на Рио-дель-План, северный берег которого поднимался крутым обрывом, образуя неровную линию длиной почти в три четверти мили.

Предварительная разведка, проведенная инженерами Твиггса, показала, что обойти Санта-Анну справа вдоль реки не так-то просто, и он пришел к выводу, что единственный способ обойти его - это наступать слева, обойдя Ла-Аталайю, более низкий из двух холмов. Когда сам Ли писал Мэри, позволяя себе лишь малейшую профессиональную снисходительность по отношению к плану атаки Твиггса - в конце концов, он был капитаном, критикующим генерал-майора, - в хвосте абзаца было недвусмысленное жало: "Правая часть мексиканской линии упиралась в реку на перпендикулярной скале, не преодолимой ни человеком, ни зверем, а левая - в непроходимые овраги; главная дорога была защищена полевыми укреплениями с тридцатью пятью пушками; в их тылу возвышалась гора Серро-Гордо, окруженная окопами, в которых стояли пушки, и увенчанная башней с видом на все - именно вокруг этой армии предполагалось провести наши войска". *.

Наполеоновский переворот в генном построении поздних сражений Ли уже очевиден. С первого взгляда он разглядел основные моменты в том, что другим казалось просто запутанным ландшафтом, еще более запутанным из-за спутанных кустов, густых зарослей и колючих чапарралей. Он сразу понял силу позиции Санта-Анны и опасность фронтальной атаки, но считал, что видит лучший путь, чем попытка продвинуться к северу от Ла-Аталайи на виду у противника.

Один из инженеров Твиггса поднялся по одному из крутых оврагов слева от мексиканцев, где кустарник был настолько густым, что Санта-Анна считал, что "даже кролик не сможет проникнуть в его чащу". Ли решил сам идти дальше вперед, убежденный, что это приведет к дороге на Халапу и нижним склонам двух холмов, которые составляли сильный пункт мексиканской линии. Хотя по обе стороны от него на возвышенностях находились мексиканские войска, "он медленно пробирался" сквозь заросли, оставаясь незамеченным, пока внезапно не достиг небольшой поляны с родником, от которого вела "хорошо утоптанная" тропинка.

Изучая землю вокруг себя, он услышал приближающиеся голоса, говорящие по-испански, и спрятался за большим бревном, лежащим недалеко от источника. Когда мексиканские войска остановились, чтобы попить, Ли проскользнул под бревно. Он не мог пошевелиться, даже дышал с трудом, боясь выдать свое присутствие. Двое солдат сели на бревно в трех футах от него, а еще один перешагнул через него, едва не поставив ногу на спину Ли. В течение дня приходили и уходили новые солдаты - очевидно, это был "источник воды для [левого] крыла армии". Весь день Ли неподвижно лежал на жаре, мучимый кусачими насекомыми и жаждой. Хотя зигзаг оврагов затруднял точную фиксацию его позиции, он пришел к выводу, что сейчас находится далеко позади левого крыла противника и в пределах досягаемости дороги на Халапу.

Когда наступила ночь, Ли с большим трудом удалось пробиться назад в темноте, спустившись через густые заросли к американским кострам. Ли был уверен, что рабочая группа сможет пробить тропу через овраги, имея все шансы сделать это незаметно для мексиканцев. Скотт согласился, и к концу 16 апреля "рабочая группа пионеров" пробила неровную тропу, а Ли ушел еще дальше за мексиканские линии, чем накануне. "Он не достиг дороги на Халапу, которую американцы должны занять, если хотят отрезать мексиканцам путь к отступлению", но у него были все основания полагать, что он был близок к ней и что решительное наступление по вновь прорубленной тропе прорвет центр линии Санта-Анны, после чего атака слева в районе Ла-Аталайи может привести к охвату половины мексиканской армии, несмотря на ее удержание на возвышенности и грозные полевые укрепления.

Скотт приказал Ли провести дивизию Твиггса по тропе на следующий день и решил, что сражение должно начаться 18 апреля, когда дивизия Уорта догонит остальную армию. План заключался в том, что Твиггс под руководством Ли должен был продвинуть свою дивизию через овраги в крайнем левом углу мексиканской линии, обойдя с фланга Ла-Аталайю и Серро-Гордо, а бригадный генерал Гидеон Пиллоу атаковать три мексиканские батареи, окопавшиеся перед американским лагерем. В то же время дивизия Уорта могла провести широкую, изогнутую фланговую атаку - расширенный "правый хук", если использовать боксерский термин, - которая вывела бы его людей на Национальное шоссе за Серро-Гордо, отрезав Санта-Анне путь к отступлению. Как только все это будет приведено в движение, остальная часть армии атакует вражеский центр по Национальному шоссе, вытесняя мексиканцев с их позиций, не оставляя им иного выбора, кроме как сдаться.

Как это часто бывает на войне, мало что из этого аккуратного плана осуществилось так, как было задумано, за исключением роли Ли. Отчасти проблема заключалась в том, что командиры дивизий Скотта все еще враждовали между собой. Уорт все еще дулся; Твиггс был вспыльчив и неосторожен; Паттерсон все еще болел; а заместитель Паттерсона, Пиллоу, как правильно считалось, был безразличным солдатом и, возможно, шпионом, которого его старый друг президент Полк поместил в армию, чтобы доносить на генерала Скотта. Все они возмущались старшинством Скотта, его доминирующей личностью и велеречивыми манерами. Дух старших офицеров лучше всего передал сам Скотт, который позже охарактеризует генерала Пиллоу как "единственного человека, которого я когда-либо знал, который был абсолютно безразличен в выборе между правдой и ложью, честностью и нечестностью", а офицеры самого Пиллоу "высмеивали его как "массу тщеславия, самомнения, невежества, амбиций и отсутствия правды"". Такие отношения не слишком подходили для ведения сражения, хотя они и не редкость в военной истории.

Рано утром 17 апреля Ли медленно повел дивизию Твиггса по неровной тропе, которую расчистили его первопроходцы. Это был изнурительный поход - артиллерию пришлось поднимать по крутому оврагу вручную, по тропе, "проложенной самым грубым способом через дубы, мескит, чапарраль, кактусы и тому подобное, и по почти непроходимой местности". Предполагалось, что войска пройдут по ущельям незамеченными, как можно ближе к Ла-Аталайе, затем "залягут" на ночь и атакуют в соответствии с другими операциями, запланированными на следующее утро. Этот план был сорван, когда один из солдат поскользнулся на шатающемся камне, что вызвало "стук и грохот". Командир роты бросился на него с выхваченным мечом и закричал: "Ты, адский негодяй, я пробью тебя насквозь, если ты не будешь меньше шуметь!". Солдаты разразились хохотом, давая понять, что на холм поднялось немало людей. К тому времени как Твиггс отправил передовую роту седьмой пехоты к вершине оврага, чтобы понаблюдать за действиями мексиканцев, они, к своему ужасу, обнаружили, что враг уже наступает на них в "значительно превосходящем количестве" с возвышенности впереди. Элемент внезапности был утерян, и Твиггс приказал двум полкам выдвинуться вперед, чтобы наступать на Ла-Аталайю. "Прошу прощения, генерал, - спросил один из командиров полков, - как далеко мы должны их атаковать?"

"Заряжайте их к чертям", - с энтузиазмом ответил Твиггс, и его войска поверили ему на слово. Они оттеснили мексиканскую линию назад, ворвались в Ла-Аталайю и заняли ее, продолжили продвижение по ее западному склону, несмотря на попытки отозвать их, и смело начали подниматься на соседний холм, Серро-Гордо, где были прижаты сильным пушечным огнем. Они были бы убиты, если бы Ли не удалось доставить на гребень Ла-Аталайи три орудия легкой артиллерии, чтобы прикрыть их отход.

Хотя Фримен отмечает, что Ли "считал, что все прошло безупречно", это вряд ли было так. Твиггс пожертвовал элементом внезапности, а затем поставил под угрозу план Скотта, атаковав в полном составе, прежде чем другие дивизии оказались на месте. Кроме того, он потерял контроль над двумя своими полками, как только приказал им атаковать. Уорт считал, что Твиггс не только вспыльчив, но и вообще редко думает. Не зря его прозвали "Бенгальским тигром", и не зря многие знатоки сквернословия считали его самым сквернословящим офицером в армии США.

Ли провел значительную часть ночи, наблюдая за "перетаскиванием тяжелых артиллерийских орудий на холм", что само по себе является чудом, если учесть особенности местности. Затем он приказал им сгрудиться в хорошо расположенную батарею на вершине Ла-Аталайи для артиллерийской дуэли, которая должна была начаться утром. Скотт, похоже, решил воспользоваться преждевременной атакой Твиггса, приказав ему штурмовать Серро-Гордо под прикрытием артиллерийского обстрела. В то же время Ли должен был провести одну из бригад Твиггса вокруг "северного фланга" холма и попытаться достичь точки, где, как показала его предыдущая разведка по ущельям, можно было выйти на дорогу в Халапу.

Ранним утром Скотт сам выехал наблюдать за штурмом. Почти сразу же Вторая бригада, которую вел Ли, попала под фланкирующий артиллерийский огонь и разделилась на две колонны: одна, под командованием полковника Беннета Райли, заняла позицию на юго-восточном склоне Серро-Гордо, а другая, во главе с Ли, обошла Серро-Гордо, чтобы атаковать мексиканскую батарею на дороге Халапа. Теперь Ли приближался к самой дальней точке своей разведки с противоположного направления, и его догадка о расположении дороги Халапа оказалась верной. Находясь под непрерывным шквальным огнем, Ли сделал паузу, чтобы собрать мексиканских раненых. Он наткнулся на "мексиканского мальчика, барабанщика или горниста, лежавшего с раздробленной рукой под умирающим солдатом. Рядом лежала маленькая девочка... измученная участью мальчика, но неспособная ему помочь. Из ее больших черных глаз текли слезы, - вспоминал Ли, - руки были скрещены на груди, волосы собраны в одну длинную косу, доходившую до пояса, руки и плечи голые, без чулок и туфель. Ее пронзительный голос "Mille gracias, Señor", когда я поднимал умирающего с мальчика... до сих пор звучит у меня в ушах".

Это не был жесткий тон героя-завоевателя. Подлинный голос Ли звучит в письме к сыну Кэстису, написанном всего через неделю после битвы, с удивительным пафосом, естественным сочувствием и даром достоверных деталей. В тот же день он написал Мэри: "Ты не представляешь, какое ужасное зрелище представляет собой поле битвы", и это чувство он будет выражать снова и снова до того дня, когда, наконец, навсегда "укроет свой меч".

Ли позаботился о раненых мексиканцах, а затем возобновил атаку на мексиканскую батарею, которая быстро капитулировала. К этому времени генерал Шилдс и полковник Райли заняли оба холма слева от мексиканцев и перешли дорогу на Халапу, отрезав мексиканцам возможность отступления. Единственной частью плана Скотта, которая провалилась, была атака генерала Пиллоу на три "пальца", на кончиках которых мексиканцы окопались с батареями орудий, выходящими на американский лагерь. Пиллоу, как и положено, заблудился в ущельях и атаковал не тот палец, средний, тем самым подвергнув часть своей бригады "убийственному" перекрестному огню. Воспользовавшись легким ранением в руку, Пиллоу сдал командование и отступил с поля боя.

Несмотря на многочисленные ошибки в выборе времени и неудачу Пиллоу, Серро-Гордо, как стали называть сражение, стало крупной победой Соединенных Штатов. Более 1000 мексиканских солдат были убиты, 3000 взяты в плен, а также пять генералов, сорок пушек и "тысячи единиц стрелкового оружия". * Санта-Анна бежал на муле, оставив свою карету, лошадей, документы и "сундук с деньгами". Американские потери составили 263 человека убитыми и 368 ранеными. Победа при Серро-Гордо позволила Скотту без существенного сопротивления продвинуться по Национальному шоссе на Халапу, Пероте и Пуэблу, пройдя почти три четверти пути до Мехико.

К сожалению, как раз в этот момент истек срок годичного призыва добровольцев, и почти все они решили отправиться домой, оставив Скотта победителем, но застрявшим в Пуэбле на четыре месяца в ожидании подкрепления, пока Санта-Анна занимался набором новой армии для обороны Мехико.

Победа Скотта при Серро-Гордо была во многом обусловлена смелой разведкой Ли. Он был повышен в звании до бревет-майора. Генерал Шилдс похвалил его за "неустрашимое хладнокровие и галантность". Генерал Твиггс уделил ему целый абзац в своем рапорте, отметив "неоценимые услуги" Ли, а также "его галантность и хорошее поведение в оба дня". Однако наивысшей похвалы удостоился генерал Скотт, который счел "необходимым особо отметить заслуги капитана Р. Е. Ли, инженера. . . . Этот офицер, сильно отличившийся при осаде Веракруса, снова был неутомим во время этих операций, проводя разведку, столь же смелую, сколь и трудоемкую, и имеющую огромную ценность. Не менее выдающимся было его участие в установке батарей и в проведении колонн к своим позициям под сильным огнем противника".

Репутация Ли как героя распространилась по всей армии, и слухи о ней вскоре дошли до дома. Он продемонстрировал свое мастерство в разведке, храбрость, без которой не имеет смысла ни одна другая воинская добродетель, и способность сохранять голову, когда все вокруг, перефразируя Киплинга, теряли ее. В общем, он был идеальным воином. Именно эти качества - наряду с хорошими манерами и джентльменским поведением - снискали его отцу доверие и уважение Джорджа Вашингтона.

Как и вся остальная армия, Ли на время застрял в Пуэбла-де-лос-Анджелес. Пейзаж привел Ли в восторг, и он написал Мэри: "Это была самая красивая страна, которую я видел в Мексике, и она сравнится с любой другой, которую я видел в других местах, [но] я хотел бы, чтобы она находилась в Соединенных Штатах и чтобы я был расположен с тобой и детьми вокруг меня в одной из ее богатых, ярких долин". Даже довольно беспристрастные наблюдатели были поражены как красотой сельской местности, так и удручающей бедностью ее жителей.

Чтобы скоротать время, Ли занялся инвентаризацией мексиканского оружия, хранившегося в Пуэбле, а главное - составил как можно более точную карту страны между Пуэблой и Мехико, уделив особое внимание подходам к столице, которые он узнал от "путешественников и туземцев". Все, с кем он беседовал, подтвердили, что все подступы "сильно заняты и укреплены", и эта проблема осложнялась своеобразной географией местности, которая не претерпела особых изменений со времен Кортеса. К востоку от города Национальное шоссе было окружено с обеих сторон тремя мелкими, но большими озерами * и обширными болотистыми участками, образующими естественный проход, ширина которого в самом узком месте составляла менее пяти миль. Очевидно, что любая попытка взять Мехико с востока, наступая по Национальному шоссе, вряд ли увенчается успехом - это было естественное узкое место, которое мексиканцам было легко оборонять. Что будет лучше - наступать вокруг озера Тескоко на севере и подойти к городу с тыла или обойти озера Чалько и Ксочимилько на юге, - определить было сложно. Первый вариант был самым длинным, и все, кого Ли опрашивал, предупреждали, что дорога вдоль восточного берега озера Чалько - это просто грубая тропа. Путь вокруг двух южных озер был короче и лучше, но в нескольких милях от города он проходил вдоль непроходимого лунного пейзажа из зазубренных черных вулканических пород под названием Педрегаль - древнего лавового пласта, восточная сторона которого образовывала коридор шириной менее двух миль между собой и самой западной оконечностью озера Ксочимилько. Педрегаль с его глубокими расщелинами и острыми как бритва камнями представлял собой грозное препятствие, которое трудно и опасно преодолеть человеку пешком, невозможно для лошадей, а значит, и для артиллерии.

Как бы ни была прекрасна Пуэбла, Скотт недоволен задержкой, описывая свой привал как "затяжной и неприятный". Затяжной она, безусловно, была. После победы при Серро-Гордо армия Скотта почти месяц простояла в Халапе; к концу мая она достигла Пуэблы и простояла там до 7 августа. Даже по меркам середины XIX века это было медленно, но Скотт был занят постоянными спорами с президентом Полком и Конгрессом и в любом случае не мог двигаться вперед, пока не получил подкрепления взамен тех, кто отправился домой. Они прибывали медленно, по каплям - Скотт считал, что в задержке виноват президент Полк, и трудно ему не посочувствовать.

К первой неделе августа у него оставалось около 14 000 человек, из которых более 2500 были больны дизентерией (чумой армий XIX века из-за неадекватных санитарных условий и плохого понимания даже самых элементарных норм гигиены), а еще 600 были ранены. В отчаянии Скотт решил оставить Пуэблу на гарнизонирование больными, собрал оставшиеся войска из Веракруса и Халапы и полностью отказался от линии "связи с домом". Это был один из самых дерзких подвигов в истории современной войны - как выразился сам Скотт со свойственным ему даром драматической фразы: "Нам пришлось отбросить ножны и идти вперед с клинком в руке".

Капитан Ли покинул Пуэблу вместе со Скоттом в сопровождении двух инженерных лейтенантов: П. Г. Т. Борегара, будущего генерала Конфедерации и победителя Первого сражения при Булл-Ран (или Первого Манассаса, как его называют на Юге); и Джорджа Б. Макклеллана, будущего командующего Потомакской армией Союза, который сразится с Ли в кровавой ничьей при Антиетаме (или Шарпсбурге, как его называют на Юге). К 10 августа, когда Санта-Анна решил остаться в Мехико, чтобы укрепить его оборону, войска Скотта без серьезного сопротивления достигли "горного хребта Рио-Фрио". Наконец-то они смогли взглянуть вниз на широкую плодородную долину, в центре которой лежала "великолепная резиденция Монтесумы, ныне столица великой республики", а гора "Попокатепетль, на десять тысяч футов выше, казалось, достаточно близко, чтобы коснуться ее рукой, наполняла разум религиозным благоговением". Что еще более важно, этот первый вид Мехико сразу же подтвердил точность карты Ли, и Скотт принял решение "развернуть сильную восточную оборону города, обойдя его к югу от озера Чалько и Хочимилько", * именно тот ход, который Ли предвидел, составляя карту.

После того как первоначальные сомнения в том, что дорога выдержит артиллерию и повозки, были развеяны смелой разведкой под командованием Ли, армия двинулась к югу от двух озер к Сан-Августину, перекрестку дорог примерно в десяти милях к югу от Мехико. Положение американцев было крайне опасным. По сообщениям, Санта-Анна насчитывал до 35 000 человек, и у него было не менее четырех месяцев, чтобы построить оборону на всех подступах к городу и даже отлить из городских церковных колоколов крупнокалиберные пушки, чтобы заменить потерянные. К этому моменту у Скотта было чуть больше 12 000 человек, и он был отрезан от любой возможности отступления или пополнения запасов и вынужден был жить за счет земли. Более того, у Санта-Анны теперь было преимущество "внутренних линий". Где бы его ни атаковали на периферии Мехико, он мог быстро перебросить туда подкрепления. Хотя Санта-Анна был компетентным военным лидером, ему не хватало гения Скотта в маневрировании и профессионального мастерства. Он был грозным организатором и харизматичной фигурой для своих солдат; однако его главная слабость лежала не в военной сфере: он не имел надежной опоры в коварном зыбучем песке мексиканской политики. Одной из причин затягивания войны стало то, что никто в Мексике не хотел брать на себя ответственность за переговоры о мире.

2. Подход к Чурубуско.

{Роберт Э. Ли, тома 1, 2 и 3, автор Дуглас Саутхолл Фримен, авторское право © 1934, 1935, Charles Scribner's Sons, авторское право обновлено 1962, 1963, Инес Годден Фримен. Все права защищены}.

Дальнейший путь из Сан-Августина был плохо различим. Скотт не мог оставаться там долго, поскольку его животные скоро съедят весь имеющийся фураж, а с каждым часом Санта-Анна будет все больше укреплять город с юга, зная, с какого направления будет атаковать американская армия. Прямое продвижение по дороге на Акапулько к асиенде Сан-Антонио, расположенной в пяти милях от Сан-Августина, было кратчайшим путем к Мехико, но оно было сопряжено с большим риском. Сан-Антонио был сильно укреплен, и американцы не могли маневрировать в стороне от дороги. С одной стороны находились изломанные, острые как бритва скалы лавового поля Педрегаль, а с другой - мягкая, болотистая земля, пересеченная канавами, в которых пушки наверняка утонули бы до ступиц колес. Скотт решил, что если ему удастся обогнуть Педрегаль и продвинуться по его западной стороне вдоль дороги Сан-Анхель, то он сможет подойти к Сан-Антонио. Разведка через Педрегал, как бы опасна она ни была, может обнаружить тропу или дорогу, что сократит расстояние. Он отправил дивизию Уорта вперед по дороге Акапулько, чтобы задержать внимание защитников Сан-Антонио, и приказал Ли переправиться через Педрегал и посмотреть, что он сможет найти. Ли сразу же определил, что вокруг южного края Педрегала есть что-то вроде тропы, "проходимой для пехоты, а при некоторой доработке ее можно сделать пригодной для артиллерии". Тогда Ли двинулся дальше, пока не достиг "возвышенности", известной как Сакатапек, где он "столкнулся с сильным мексиканским отрядом, который обменялся выстрелами и отступил". Ли и его эскорт захватили пятерых пленных, и Ли воспользовался возможностью подняться на вершину Закатапека. Оттуда он смог увидеть, что противник занимает сильную позицию на дороге Сан-Анхель, недалеко от деревни Падиерна. Ли пришел к выводу, что если мексиканцы смогли пересечь юго-западную часть лавового поля по грубой "тропе мулов", то американцы наверняка смогут пересечь ее в обратном направлении и атаковать мексиканские позиции с тыла. Он вернулся в Сан-Августин, чтобы доложить о своих выводах Скотту.

Скотт, по своему обыкновению, провел военный совет, выслушал всех своих командиров, а затем принял решение в пользу предложения Ли: Ли должен был провести отряд пионеров с кирками и лопатами через Педрегал, чтобы сделать дорогу пригодной для артиллерии. К полудню 19 августа Ли проложил тропу настолько далеко, насколько смог - его пионеры попали под обстрел мексиканской позиции над деревней Падьерна на дороге Сан-Анхель, которая, как считалось, насчитывала около 5000 человек и более двадцати орудий и находилась под командованием генерала Габриэля Валенсии, одного из лучших командиров Санта-Анны. Снова выступая в роли своего рода первопроходца, Ли переправился через Педрегаль, нашел генерала Твиггса, с согласия Твиггса повел один полк дивизии Твиггса вперед, чтобы отогнать врага, а затем выбрал место на возвышенности у края оврага и менее чем в тридцати ярдах от мексиканцев для нескольких батарей американской артиллерии, одной из которых командовал лейтенант Томас Дж. Ли оставался с артиллерией во время сильной перестрелки, в ходе которой стоявший рядом с ним офицер, племянник старого друга Ли Джо Джонстона, потерял ногу и вскоре после этого умер от ранения.

Это была, по известному выражению Нельсона, "теплая работа", в ходе которой у Ли было много возможностей продемонстрировать непоколебимое спокойствие под огнем. Физическая храбрость Ли и его безразличие к опасности отнюдь не были чем-то необычным - ведь это были основные требования к военному лидерству в эпоху, когда лечь или укрыться было немыслимо, поскольку войска должны были стоять прямо в строю даже под самым сильным огнем, потому что перезарядить мушкет с таранным стволом длиной почти четыре фута было практически невозможно, только стоя, а офицеры должны были вести их в атаку с мечом наперевес, пешком или, что еще более уязвимо, верхом. На протяжении всей военной карьеры Ли его полное отсутствие заботы о собственной безопасности - даже в качестве знаменитого генерала в Гражданской войне, когда он, верхом на Тревеллере и в своей знаменитой жемчужно-серой шляпе, был одновременно мгновенно узнаваем и представлял собой идеальную мишень, - отмечалось с восхищением или ужасом очень храбрыми людьми. Конечно, в любой армии найдется немало людей, способных "довести свою храбрость до предела", но Ли не принадлежал к их числу: как и у его отца, его храбрость была инстинктивной, естественной и не требовала волевых усилий. Казалось, он вообще не испытывал страха; как и в случае с некоторыми другими мужчинами, мужество давалось ценой отказа от рационального мышления. Он был одним из первых, кто признал, что фронтальная атака на мексиканскую позицию невозможна из-за оврага перед ней, который может быть "завален" мексиканским огнем, и предложил вместо этого использовать слабый путь на север через Педрегаль, который выведет американские войска за Падьерну, пересечет дорогу Сан-Анхель и отрежет генерала Валенсию от любого отступления к Мехико.

К сожалению, по мере прибытия все большего количества американских войск началась беспорядочная фронтальная атака, которая провалилась, как и ожидал Ли, в результате старых ссор и соперничества между генералом Твиггсом и генералом Пиллоу, ни один из которых, очевидно, не обратил внимания на знаменитую максиму Наполеона "Ordre, contre-ordre, désordre". * Атаки на центр генерала Валенсии превратились в кровавый тупик: наступали небольшие отряды, но не было предпринято никаких попыток сосредоточить их для одной большой атаки. Тем не менее, к полудню более 3000 американских солдат незаметно, благодаря Ли, пересекли западный угол Педрегаля и сосредоточились в полумиле к северу, у мексиканских позиций вокруг индейской деревни Сан-Джеронимо. Этот район был отделен (и скрыт) от левого фланга позиции генерала Валенсии оврагом и холмом, поросшим кукурузой и густым подлеском.

Именно в этот момент крупные мексиканские силы, численность которых оценивается в 8-12 тысяч человек, были замечены спускающимися по дороге Сан-Анхель менее чем в миле от Сан-Джеронимо - Санта-Анна, услышав шум битвы справа от себя с другой стороны Педрегаля, перебросил основную часть своих сил с позиций к северу от Сан-Антонио вокруг лавового поля. Сразу стало ясно, что американцы в Сан-Джеронимо могут быть раздавлены между "земляными укреплениями" генерала Валенсии и наступающими силами Санта-Анны. К счастью, наступила ночь, и вместе с ней пришел сильный тропический ливень. К еще большему счастью для американцев, прибыл бригадный генерал Персифор П. Смит, удивительно стойкий человек, чтобы принять командование американскими войсками к западу от Педрегаля. Смита, очевидно, не потряс тот факт, что он был окружен и имел менее 4 000 солдат, чтобы противостоять возможности комбинированной атаки от 13 000 до 17 000 человек на следующий день. Он вызвал Ли, который разведал территорию между Сан-Херонимо и позицией генерала Валенсии и "обнаружил, что она не охраняется", и решил проигнорировать большую группу мексиканских войск на севере и атаковать левый фланг генерала Валенсии с первыми лучами солнца. Очевидно, было бы полезно, если бы американские войска перед Валенсией устроили "сильную демонстрацию утром", но у Смита не было возможности сообщить им об этом, поэтому Ли вызвался ехать ночью через Педрегаль к холму Сакатапек, где он ожидал найти Скотта.

Ли отправился в путь в восемь часов, не имея возможности "наблюдать какие-либо ориентиры" и руководствуясь лишь своим превосходным чувством направления и случайными вспышками молний. Прежде чем подняться на черную лавовую пустыню Педрегала, он столкнулся с большим количеством американских войск, искавших путь к Смиту. Он послал одного из своих сопровождающих показать им кратчайший путь к Сан-Джеронимо, а затем продолжил путь по Педрегалю, пробираясь через зазубренные образования из острых как бритва скал и ожидая вспышек молний, чтобы обнаружить расщелины, по которым можно было бы пробраться. Когда он наконец добрался до Закатапека, "промокший и измученный", то обнаружил, что Скотт вернулся в Сан-Августин. Ли не стал медлить - он прошел еще три мили по Педрегалю; в одиннадцать часов доложил Скотту; в кромешной тьме вернулся по Педрегалю в Закатапек; объяснил Смиту его затруднительное положение и приказы Скотта; повел американские войска на позицию, где стоял двадцать четыре часа назад; а на рассвете вместе с ними открыл сильный огонь по фронту позиции генерала Валенсии в "демонстрации", призванной замаскировать атаку Смита. В течение нескольких минут вокруг Ли падали люди, так как Валенсия сосредоточил свое внимание на угрозе перед ним; Затем Ли увидел, как люди Смита атакуют мексиканские войска с их незащищенного тыла, с примкнутыми штыками, и менее чем за семнадцать минут все тщательно вырытые земляные укрепления генерала Валенсии были разрушены, четыре мексиканских генерала и двадцать орудий были захвачены, 700 мексиканских солдат были убиты, а 800 взяты в плен - победа была настолько быстрой и неожиданной, что она поколебала уверенность более крупных сил Санта-Анны на севере, которые распались, когда выжившие в панике бежали назад с рассказами о своем поражении.

Генерал Скотт назвал переправу Ли через Педрегал "величайшим подвигом физического и морального мужества" за всю кампанию, но заслуги Ли на поле боя едва начались. Несмотря на вес Скотта и его грузную манеру поведения, генерал дал наглядный урок того, как быстро одержать победу. Как только он увидел, что мексиканцы разбиты к западу от Педрегаля, Скотт отвел основную часть своих войск на восток и направил их по дороге на Акапулько для атаки на Сан-Антонио, а тех, кто остался к западу от лавового поля, заставил атаковать на севере - хорошо выполненное движение "клещи", осуществленное, несмотря на истощение людей. Он послал Ли вперед, чтобы разведать дорогу на север. Ли поскакал вперед и обнаружил, что Санта-Анна оставил тщательно подготовленную позицию у Сан-Антонио и занимает энергичную позицию у Чурубуско, примерно в двух милях к северу, в то время как большая часть его дезорганизованных сил отступила в Мехико. Центром мексиканской позиции был сильно укрепленный монастырь к юго-западу от канала Чурубуско, защищавший хорошо спланированный плацдарм, вокруг которого был вырыт "глубокий, влажный ров", почти как ров.

Скотт решил сразу атаковать мексиканскую позицию, а две дивизии направить в атаку к северу от канала, чтобы отрезать противнику путь к отступлению. Он поручил Ли, который выехал вперед и тщательно изучил позицию, возглавить эти две дивизии и выбрать для них позицию, несмотря на то что Ли был всего лишь капитаном инженерных войск. Сам Ли описал последовавшие за этим действия в письме к Мэри: "Обнаружив большую массу пехоты на мосту Чурубуско и опасаясь огня с батарей для защиты тыла, я двинулся в сторону города Мехико, пока не достиг деревушки на мексиканской дороге примерно в трех четвертях мили в тылу моста". На дороге находилась "масса" кавалерии, и поскольку американские войска "образовали линию" под косым углом к дороге, мексиканцы отодвинули свою линию дальше вправо, чтобы не быть обойденными с фланга. "Наши войска теперь были в горячем бою и несколько потеснены, - писал Ли, - я вызвал вперед гаубичную батарею... [которая] очень быстро обрушила орудия на голову колонны с хорошим эффектом".

Тем не менее, американцы "сильно уступали в численности", поэтому Ли поскакал обратно к Скотту, чтобы попросить подкрепления. Он привел их туда, где разгорелся бой, но из-за болотистой местности они все равно не смогли обойти мексиканцев с фланга, и им ничего не оставалось, кроме "лобовой атаки на дорогу", в которой Ли принял участие под непрерывным сильным огнем. Как раз в тот момент, когда американцы достигли дороги, войска, находившиеся к югу от канала Чурубуско, захватили монастырь и плацдарм, и противник был разбит, а оставшиеся в живых отступили в Мехико. Бой у укрепленного монастыря был особенно кровопролитным, поскольку его защищали 204 оставшихся бойца "батальона Сан-Патрисио (Святого Патрика)", состоявшего из дезертиров из армии США, в большинстве своем ирландских католиков, которые считали, что их притесняют и преследуют из-за их религии, и не ожидали пощады, если сдадутся или попадут в плен. Они ее и не получили: пятьдесят человек, выживших в ожесточенных рукопашных схватках внутри монастыря, были повешены, в том числе один, потерявший обе ноги, которого везли на каталке от больничной койки до виселицы.

Ли находился в пешем или конном строю более тридцати шести часов без отдыха, трижды пересекал Педрегаль и участвовал в трех сражениях. Его начальники, в кои-то веки согласные друг с другом, присоединились к восхвалению его "мастерства... и личной смелости" (Смит), его "ценных услуг" (Твиггс), его "мастерства и рассудительности" (Шилдс). Скотт добавил, что Ли "отличался как искусным исполнением, так и наукой и смелостью". Он получил повышение в звании до подполковника. Ни один другой офицер во время Мексиканской войны не получал такой всеобщей похвалы и не завоевывал такого всеобщего восхищения. Легенда о Ли зародилась в Чурубуско и вознесла Ли на самую высокую ступень военной славы - хотя, конечно, не так, как он мог бы предсказать. Кроме того, близкие отношения с обычно неприступным главнокомандующим дали ему редкое понимание требований командования армией, необычное для офицера его ранга.

Несмотря на череду побед, Скотт не решался атаковать Мехико. За последние несколько дней сражения он потерял более 1000 человек, но даже несмотря на то, что один импульсивный американский кавалерийский офицер проскакал до ворот Сан-Антонио, самых южных из укрепленных ворот в городской стене (и потерял руку за свои мучения), Скотт не понимал, как он сможет взять и удержать город с населением почти в четверть миллиона человек со своими истощенными и измотанными силами. Скотт никогда не считал, что цель его кампании - взять и занять Мехико; скорее, цель заключалась в том, чтобы заставить мексиканцев подписать мирный договор, признав окончательную потерю почти трети своей национальной территории. Когда через несколько дней после поражения при Чурубуско они неожиданно попросили о перемирии, Скотт с радостью согласился, полагая, что это первый шаг к миру.

Генерал разместил свою штаб-квартиру в Такубайе, "приятной деревушке, где многочисленные богатые члены английской колонии в Мехико держали летние дома", а участники переговоров долго спорили над предложенным договором, пока через двенадцать дней не стало ясно, что не удастся найти формулу, которая удовлетворила бы президента Полка и мексиканское правительство. Военные действия возобновились 7 сентября. Многие солдаты (и будущие историки) критиковали Скотта за эту задержку, но они недооценили потери Скотта, а также тот факт, что он находился в 280 милях от своей базы, без надежных средств связи и снабжения, и, прежде всего, его веру в то, что его миссия заключалась в "завоевании мира". Ли, который, несомненно, как никто другой был близок к главнокомандующему, не стал с ним не соглашаться.

Своеобразная география Мехико создавала уникальную проблему для любого нападающего. В те времена сам город находился "на слегка возвышенной местности" и был окружен болотистыми полями. Единственные подступы к столице проходили по приподнятым, прямым и узким дамбам. Наступление по любому из них поставило бы войска в положение уток в тире, к тому же они подвергались бы перекрестному обстрелу со стороны укрепленных городских ворот. Американская армия была размещена таким образом, что наиболее удобный подход к городу осуществлялся по трем дамбам, идущим с юга на север. Два пути, подходившие к городу с юго-запада и запада, были еще более сложны тем, что над ними возвышался крутой холм высотой 220 футов менее чем в двух милях от штаба Скотта. Когда-то холм был священным местом для ацтеков, и на его вершине возвышался массивный "неоромантический" замок, превращенный в мексиканскую военную академию. Чапультепек, к которому вела зигзагообразная дорога, поднимающаяся по отвесной скале и окруженная у основания высокой каменной стеной, выглядел грозным препятствием, которое мексиканцы почти наверняка будут защищать с особым рвением из-за его символического значения.

Прежде чем Скотт решил, как лучше взять Мехико, он решил атаковать Молино-дель-Рей, крепкое каменное здание у основания Чапультепека, где, как ему сообщили, Санта-Анна отливал бронзовые пушки. Он хотел, чтобы дивизия Уорта предприняла ночную атаку на него, но после бурной сцены Ли удалось переубедить Скотта. Атака началась при свете дня 8 сентября, но результат оказался неутешительным. Ворт атаковал без достаточной артиллерийской подготовки, захватил здание, в котором не было никаких признаков пушечного литейного цеха, и был почти отброшен назад мексиканской контратакой, которая привела к почти 800 американским потерям в одном из самых тяжелых боев войны. Поскольку американцы сохранили здание, они могли заявить о победе, но она оказалась пирровой и стала предупреждением о том, что мексиканская армия, оказавшаяся буквально у ворот собственной столицы, все еще может сражаться с удивительной храбростью.

Молино дель Рей как ничто другое подчеркнуло ценность дара Ли к кропотливой разведке и тщательной расстановке артиллерии перед атакой. Теперь эти способности были использованы для поиска наилучшего способа нападения на Мехико с юга. В сопровождении двух других инженерных офицеров ему удалось подойти "на расстояние мили с четвертью от города" и понаблюдать за тем, что мексиканцы делают для улучшения обороны. Ли был впечатлен и стал нехарактерно осторожным в отношении возможности штурма Чапультепека, но он был убежден, что город может быть взят хорошо скоординированными атаками с юга. Он провел 9, 10 и 11 сентября в непрерывной разведке, почти без отдыха, ища лучшие места для размещения артиллерии; но на "военном совете" в ночь на 11 сентября Скотт окончательно решил атаковать Чапультепек, убедившись, что хорошо проведенный артиллерийский обстрел может выбить мексиканских защитников из крепости, и что после захвата Чапультепека, с вершины которого открывается вид на западную стену города, Мехико будет открыт для продолжительной атаки. С размещенной на нем американской артиллерией холм будет доминировать над двумя западными подходами к городу, который находился всего в миле от него. Хотя все присутствовавшие офицеры, кроме Борегара (и, в конечном счете, Твиггса), поддержали Ли, выступив против атаки, это показатель уважения, которое они испытывали к Скотту, что они мгновенно согласились с его решением. И здесь Ли кое-чему научился: генерал-командующий всегда должен прислушиваться к мнению старших командиров, но если он принял решение, его нужно слушаться. Как и генерал Скотт, на чей пример он опирался, Ли умел вызывать уважение и даже благоговение у тех, кто с ним не соглашался. Но, как и в случае с предпочтением Ли хороших манер перед прямыми приказами, иногда за это приходилось расплачиваться, как это случилось со Скоттом при Молино-дель-Рей и будет с самим Ли при Геттисберге.

Какими бы ни были его сомнения, Ли в течение следующих сорока восьми часов с головой погрузился в подготовку к атаке на Чапультепек, доводя себя до изнеможения. Под руководством лейтенанта Джорджа Б. Макклеллана он разместил четыре батареи тяжелой артиллерии, работая так быстро, что первые две батареи смогли открыть огонь утром 12 сентября, менее чем через двадцать четыре часа после получения Ли приказа. Огромный труд и опасность были связаны с доставкой 8-дюймовых гаубиц и 16- и 24-фунтовых орудий по мягкой, болотистой местности и установкой их на платформы, которые были вырыты киркой и лопатой, чтобы принять их, и все это на виду у противника и под постоянным вражеским огнем. Как только орудия были установлены, Ли отправился вперед, чтобы более тщательно изучить подступы к Чапультепеку. Он был настолько поглощен своей задачей, что генералу Скотту пришлось послать офицера, чтобы вернуть его в свой штаб в Такубайе. Там Ли застал Скотта в ярости. Он не получил никаких сообщений о том, как бомбардировка повлияла на мексиканцев, удерживающих Чапультепек. Скотт был полон решимости атаковать этим вечером и приказал одной дивизии идти на запад через густую кипарисовую рощу у подножия Чапультепека, а другой - атаковать с юга, прямо по крутой дороге, прорубленной в скале. Добровольцы были сформированы в два "штурмовых отряда", оснащенных лестницами, чтобы возглавить штурм. Ли, как старшему из присутствующих инженерных офицеров и тому, кто ближе всех подошел к Чапультепеку, пришлось уговаривать генерала Скотта отказаться от ночной атаки. Затем Ли было приказано проинструктировать командиров, которые должны были провести атаку - есть вероятность, что Скотт был слишком нервно напряжен, чтобы сделать это самостоятельно, - и в течение ночи войска заняли свои позиции к западу и югу от Чапультепека, а другие устроили "показную демонстрацию" перед южными воротами, чтобы обратить внимание Санта-Анны в неправильном направлении.

Ли провел ночь, осматривая батареи и следя за тем, чтобы повреждения, нанесенные ответным огнем мексиканцев, были быстро устранены. К этому времени он уже сорок восемь часов не спал, но ему было приказано направлять дивизию генерала Пиллоу в ее атаке на западный склон Чапультепека. Он отправился с передовыми отрядами, как только прекратилась бомбардировка, в восемь часов утра 13 сентября, подвергаясь артиллерийскому обстрелу, мушкетному огню и - новинка для того времени - зарытым минам, большинство из которых, к счастью, не сработали. Он наблюдал за тем, как поднимались лестницы, и штурмующие были отброшены назад с большими потерями. Он перегруппировал войска, и вторая попытка оказалась успешной. Ли сам взобрался по крутому склону на террасы на вершине в сопровождении лейтенанта Джеймса Лонгстрита, который будет командовать его корпусом справа в роковой третий день Геттисбергской битвы, и лейтенанта Джорджа Э. Пикетта, чья дивизия предпримет атаку на Кладбищенский хребет - последний акт в этой великой героической трагедии. В какой-то момент штурма Ли был "легко ранен", но ему удалось помочь раненому генералу Пиллоу спастись, а затем подняться на вершину, чтобы увидеть поднятие американского флага. Сама "крепость" оказалась не такой грозной, как опасались. Она была построена как дворец и не давала особой защиты укрывшимся в ней мексиканским солдатам. Огромное здание захватывали комната за комнатой, многие американские солдаты "бесчинствовали, грабили и охотились на беззащитных мексиканцев в отместку за зверства в Молино-дель-Рей", но, зная все, что мы знаем о Ли, мы можем быть уверены, что он был среди тех, кто решительно восстанавливал порядок и дисциплину в войсках. Поскольку он никогда не упоминал об этом, то, вероятно, не был свидетелем действий от пятидесяти до ста (мнения расходятся) курсантов мексиканской военной академии, которые стали знаменитыми мексиканскими Героями. * Шесть из них сражались насмерть, а последний мальчик, Хуан Эскутиа, завернулся в мексиканский флаг, развевавшийся над Чапультепеком, и бросился с парапета навстречу своей смерти, вместо того чтобы позволить ему попасть в руки ненавистных янки. Пока Ли наблюдал за тем, как над Чапультепеком вместо мексиканского флага поднимаются звезды и полосы, пятьдесят пленных солдат батальона дезертиров Святого Патрика, приговоренных к смерти, были повешены, простояв два часа на солнцепеке с петлей на шее, пока шло сражение. Тридцать из них были повешены на виду у всего сражения, каждый из них стоял на заднем сиденье телеги, запряженной мулами, со связанными за спиной руками, а петля уже была прикреплена к огромной длинной перемычке огромной виселицы, построенной для этой цели на вершине невысокого холма, обращенного к крепости. В тот момент, когда американский флаг был поднят над облаком черного дыма вокруг Чапультепека, погонщики подстегнули мулов, и дезертиры упали навзничь под радостные крики своих бывших товарищей по оружию.

Несмотря на множество обычных патриотических картин, изображающих штурм Чапультепека, во всем этом эпизоде присутствует некий гойеский ужас - и в мальчиках-солдатах, и в повешении дезертиров, не говоря уже о штыковой атаке мексиканских солдат, пытавшихся сдаться в плен.

Это, несомненно, подействовало на защитников Мехико, как мгновенно понял Ли, который к тому времени был измотан и даже не сделал паузы, чтобы перевязать свою рану. После победы американцев под Чапультепеком организованное мексиканское сопротивление рухнуло. Он вернулся к Скотту, доложил об ошеломляющем успехе атаки, провел еще одну рекогносцировку местности в направлении ворот Сан-Косме в северо-западном углу города и снова вернулся к Скотту, где в первый и единственный раз в жизни потерял сознание. Он был на ногах или в седле три дня и ночи без отдыха.

Когда он пришел в себя перед рассветом, то узнал, что американские войска уже вошли в город и захватили цитадель, а Санта-Анна бежал. Сам Ли вошел в Мехико с первыми лучами солнца и наблюдал на большой площади, как около восьми утра генерал Скотт в полной парадной форме прискакал сюда, чтобы увидеть, как над Национальным дворцом поднимают американский флаг. После этого Скотт осмотрел войска, когда они подавали оружие, затем сошел с коня, снял свою шляпу с плюмажем и вошел во дворец.

В течение двух дней американские оккупанты были вынуждены вести уличные бои с вооруженными преступниками, которых Санта-Анна выпустил из тюрьмы. Эти выстрелы станут последними, которые Ли услышит в бою до 1861 года. Когда герцог Веллингтон услышал новость о взятии Мехико, он провозгласил Скотта "величайшим из ныне живущих генералов".

Прошел почти год, прежде чем мир был ратифицирован американским и мексиканским конгрессами, и празднование того факта, что Соединенные Штаты увеличились почти вдвое, было приглушено бесконечными склоками между Скоттом и его генералами, а также между Скоттом и президентом Полком. В конце концов Полк отстранил Скотта от командования. Ли никогда не терял доверия к Скотту и жаловался, что генерала "отшвырнули... и выставили умирать, как старую лошадь" - сильные слова Ли. Что касается собственного опыта Ли в Мексике, то он заметил, что "мы издевались над [Мексикой]... ...за это мне стыдно, ведь она была более слабой стороной", - точку зрения Ли разделяют многие американцы. Действительно, редко когда столь великое завоевание приводило к столь плачевным последствиям для победителя.

За участие в штурме Чапультепека Ли был произведен в полковники - высшее звание, которого он достигнет до 1861 года. Что еще важнее, он получил уникальную возможность научиться полководческому искусству под командованием эксперта, который ценил и доверял ему на уровне, намного превышающем его звание. Ли показал себя мастером разведки, он узнал, что такое дерзость в войне и важность смелой фланговой атаки, а также возможности быстрого продвижения за пределы обычных линий коммуникаций и "жизни за счет страны". Снова и снова в своей "второй карьере" на войне он опирался на уроки, полученные от Скотта, и на собственный опыт в Мексике.

Он также узнал много нового о своих сослуживцах, что пригодилось ему во время Гражданской войны. Не менее семидесяти восьми из них стали генералами армии Союза, включая Улисса С. Гранта, Уинфилда Скотта Хэнкока, Джозефа Хукера, Джорджа Мида и Джорджа Макклеллана. Пятьдесят семь из них стали генералами Конфедерации, включая Льюиса Армистеда, П. Г. Т. Борегара, Томаса Дж. ("Стоунволла") Джексона, Джозефа Э. Джонстона, Джеймса Лонгстрита и Джорджа Пикетта. Вряд ли кто-то из высших офицеров обеих сторон Гражданской войны был незнаком с Ли.

Наконец 29 июня 1848 года он вернулся домой, пробыв в отъезде двадцать два месяца. С ним были его кобыла Грейс Дарлинг и маленький белый пони, которого он купил для своего младшего мальчика. В армии он заслужил репутацию, по словам генерала Скотта, "самого лучшего солдата, которого я когда-либо видел в поле".

Пройдет тринадцать лет, прежде чем Ли сможет вновь испытать свою репутацию на поле боя.

Глава 5. Долгий мир – 1848-1860

"Я не могу посоветовать ему идти в армию. Это тяжелая жизнь, и, служа в ней, он никогда не сможет возвыситься".