– Отче, не знаю я, правильно ли мы поступаем. Собрались бы всей ратью, объединились бы с киевлянами, черниговцами…

– Да что ты заладил, зятек, – киевляне, черниговцы? Нешто струсил?! Забыл, что ли, как мы уже поганых татар побили? Где их сила была, где их мощь? Простые степняки – с ними бы и половцы в одиночку справились, коли бы духом покрепче оказались.

Крупный и тучный, с широкой окладистой бородой, делающей его голову еще больше, князь галицкий Мстислав Мстиславич по-медвежьи напирал на своего зятя, князя волынского Даниила Романовича, заставляя того принять свою волю. Однако последний, обычно всей душой расположенный к отцу жены, коего он почитал за собственного (родного ведь сгубили ляхи, когда княжичу всего три годка исполнилось), на сей раз подобрался, не желая уступать Удатному тестю, одно имя которого заставляло трепетать его врагов! Не из того теста был вылеплен волынский князь, в десять лет впервые напавший с мечом на человека, пытающегося разлучить его с матерью – а в двенадцать впервые принявший участие в настоящем военном походе. В шестнадцать же Даниил уже сражался с ляхами во главе собственной дружины, отнимая у Лешека Белого порубежье Волынского княжества… И сейчас уже начавший яриться Мстислав вдруг разглядел в направленном на него прямом и спокойном взгляде зятя не замечаемую им ранее стойкость, отголоски закипающего в ответ гнева – и вызов. Словно Даниил безмолвно вопрошал его: «Что, попробуешь забрать жену мою, свою дочь, как забрал другую дочь у Ярослава Всеволодовича? А хватит ли сил?»

Сил Удатному хватило бы наверняка. Но именно сейчас его галицкой дружине как никогда требовалась помощь крепкого волынского войска, славящегося стремительным копейным тараном да тяжелой броней. А потому князь галицкий (все же в первую очередь князь, а не воевода), принялся плести словесные кружева, стремясь уже не сломить зятя, а убедить его, перетянуть на свою сторону разумными доводами и воззвать, в конце концов, к родственным чувствам:

– Даниил, ну разве не был ты на военном совете? Разве не слышал ты киевского князя: никуда не уйду с берега? Старый пень скорее пустит корни у речного холма, чем примет бой! Да, слова его могут показаться разумными – лучше всего бить татар на переправе, когда только часть степняков перейдет реку, пусть и большая часть. Прижать к воде и перебить, обратить в бегство, не дав разойтись, разгуляться по степи… Да только и татары ведь не дурни, лезть в заранее подготовленную ловушку. Чего им буром переть через реку, на щиты наших пешцев, под удар княжьих дружин? Они степняки – сегодня здесь, а завтра уйдут степью к границам Черниговского княжества, попробуй, поймай! Придется рать делить, а значит, останемся мы без пешцев, с одной лишь конницей – в меньшинстве. Нет, раз уж принимают поганые бой, нужно тем воспользоваться!

Тесть сумел, наконец, обратить разговор в нужное ему русло и подобрать правильные слова. И все же зять предпринял уже заметно более робкую и неуверенную попытку возразить:

– Больше всех Мстислав Черниговский пострадает, коли татары в сторону его княжества пойдут. Однако сам он не желает поддержать наш удар…

Но князь галицкий только свирепо усмехнулся:

– Мстислав не пойдет – пойдет следом за нами Олег Курский! А за его дружиной – и другие черниговские полки… Ты не трусь, зятек, мы все по уму сделаем. Половцы первыми переправятся через реку, их поведет мой лучший воевода, Ярун. Куманы велики числом – они отгонят передовые отряды татар и завяжут перестрелку с основными силами поганых. А пока суть да дело, твоя конная рать пройдет бродом, построится – да незаметно для ворога подберется к половцам, шагом. За спинами кипчаков, глядишь, татарва-то волынян и не увидят… Только копья вверх не задирайте! Ну, а когда с половцами ты сблизишься, Ярун прикажет тем расступиться – и ты клином, стрелой пролетишь сквозь их ряды, доскакав до татар. Подумай сам – на разгоне жеребцы твоих гридей да отроков быстрее степняцких кобыл, не успеют поганые ускакать. А как свяжешь ты ворогов боем, так уж и я своих пешцев на помощь приведу. В ближнем бою лучники-кочевники что с нашими дружинниками да ополченцами сделать смогут, рогатинами вооруженными да ростовыми червлеными щитами защищенными? Ничего! С крыльев же татар половцы обхватят, чтобы бежать поганые не сумели – так и вырубим всех подчистую!

Неверно истолковав молчание зятя, Мстислав пошел в последнюю атаку:

– Да ты не думай, Даниил Храбрый – не одного же тебя с волынянами отправляю. Я же тебе всех своих всадников отдам – удар получится что надо! Вспомни, до того татар сами половцы и били, с посильной помощью наших конных дружин. И пусть поганых было не так много, передовые отряды – разве не сдюжим мы, бросив на ворога все силы?! А уж там, ежели что, конные дружины Олега Курского да Мстислава Немого, князя луцкого, тебя поддержат. Вместе – победим!

На словах план тестя казался действительно вполне разумным, а доводы его справедливы. И не желая портить отношения с тестем из-за киевского князя, не просто так прозванного «Старым» (что подразумевало собой и дряхлость, и немочь, и нерешительность), Даниил Волынский (а ведь прозвище «Храбрый» пришлось ему по душе) решительно тряхнул головой, словно прогоняя какое наваждение и недобрые предчувствия:

– Будь по-твоему, отче. Первым пойду!

Мстислав Мстиславич свирепо и радостно оскалился, после чего крепко хлопнул зятя по плечу:

– Вот это правильно! Побьем сами поганых, без старого хрыча и черниговского труса. И вся слава нам достанется!

При словах о славе глаза Удатного засверкали яростными и какими-то безумными огоньками. Отчего спину Даниила Романовича словно холодом обдало. Увидел бы он эти огни пораньше – так еще бы раз подумал, стоит ли соглашаться на предложение тестя. Но теперь уж князь волынский слово свое дал – а слово князя тверже камня должно быть, крепче стали…

Наутро, с первыми лучами солнца, половцы и галицко-волынские рати первыми начали переправу. Татары сразу заприметили угрозу: поднялись к небу предупредительные дымные столбы, и в лагере поганых начался спешный сбор – уж как отчаянно барабаны загрохотали! Сторожевое охранение вступило с половцами в перестрелку – но куманы с легкостью отогнали врага, ибо были куда многочисленнее.

Все же татары успели изготовиться к бою – лагерь их был расположен далеко от речного берега. Да и не думал Мстислав Мстиславич внезапным ударом уничтожить ворога на стоянке, видел он, что сторожи поганых всю ночь у реки держались… Задрожала земля под копытами тысяч низкорослых монгольских коней, не очень быстрых, но очень выносливых. Пошли две конных тьмы на сближение, взмыли в воздух тысячи срезней!

И сразу стало понятно, отчего татары раньше половцев били – чаще и дальше летят их стрелы, сильнее ранят врагов плоскими, широкими наконечниками. К тому же куманы вперед толпой прут, а вороги, с восхода прибывшие, «хороводы» закручивают с тридцати шагов и бьют прицельно. Стрелы же кипчаков заметно реже забирают жизни агарян.

Это не передовые отряды татарские – по очереди бить, опираясь на дружины русичей!

Но ведь и этим утром половцы не в одиночку на сечу вышли. Переправились вслед за «своими погаными» конная волынская да галицкая рати, шагом повели коней дружинники, скрытые от глаз татар спинами многочисленных кипчаков… Опытный воевода Ярун, возглавлявший удачную оборону Ржева и переживший страшную Липицкую сечу, вовремя подал знак половцам расступиться. И когда по центру разошлась тьма куманов, дав проход галицко-волынской рати, та узким стальным клином устремилась вперед, врезавшись в татарские «хороводы».

Смешались ряды поганых, коих на скаку протаранили гриди-русичи, закованные в дощатые брони. Длинными пиками вышибают дружинники агарян из седел, топчут копытами тяжелых рыцарских жеребцов, разят чеканами да булавами. Подались татары назад, спешно убегая от тяжелых всадников западных княжеств. Безостановочно рубят в спины ворогов волынские вои, смело устремившиеся в бой.

Ломит Русь татар, ломит!

На правом крыле повел вперед своих пешцев Мстислав Удатный, уже практически переправилась на вражий берег дружина Олега Курского. Близка победа – еще чуть-чуть, и добьют союзники агарян с восхода, ликом смуглых, словно в саже перемазанных, да поголовно черноволосых – как смоль.

Но не знал того Мстислав Мстиславич, князь галицкий, что столкнул его злой рок с одним из самых грозных полководцев Чингисхана – Субэдэем…

Не только легкая и многочисленная половецкая рать скрыла собой бронированные рати тяжелых русских всадников. На левом крыле татарских тумен встал батыр Джэбэ с отборными панцирными батырами-хошучи и бронированной гвардией Чингисхана – копейщиками тургаудами и лучниками-хорчинами. Ярко сверкают на солнце стальные пластины худесуту хуяг (сплошных монгольских панцирей) да наконечники и крюки копий-чжид… Имея приказ Субэдэя, подготовившего засаду для орусутов и кипчаков, атаковать на свое усмотрение, многоопытный Джэбэ выбрал лучший момент для удара. Батыр хладнокровно дождался, когда замедлились, выбились из сил жеребцы русичей, до последнего преследовавших бегущих лубчитен, татарских конных лучников. Дождался, когда разделилась русско-половецкая рать, и увлеченные погоней кипчаки заметно оторвались от галицко-волынских дружин… А после бросил тургаудов в бой, всей массой тяжелых бронированных нукеров ударив по правому крылу растянувшихся клином орусутов.

Поздно заметили дружинники нового врага, до последнего державшегося за спинами простых степняков… А когда поворотили коней навстречу поганым, уже не осталось времени ни на собственный разгон, ни сил у жеребцов – и главное, Даниил Романович уже никак не успевал перестроить клин!

Монголы ударили цельным кулаком, сминая тонкую цепочку повернувших навстречу ворогам дружинников…

Отчаянно заржали раненые срезнями хорчинов жеребцы смельчаков-орусутов, все же попытавшихся взять разгон для рыцарского куширования. А следом на дружинников Галича и Волыни штормовым валом обрушились многочисленные хошучи и тургауды!

Татары не пытались таранить – но, сблизившись с русичами, с силой, на скаку кололи чжидами или стаскивали гридей из седел, зацепив крюками. Прямо в лица отроков младшей дружины полетели страшные монгольские срезни, метко бьющие с десяти шагов, жутко засверкали на солнце стремительно рубящие сабли степняков да палаши чжурчженей…

А главное – главное, что тургаудов оказалось едва ли не вдвое больше!

Отчаянно рубился потерявший копье Даниил Романович позолоченной княжеской секирой, в своей крепкой дощатой броне и сам похожий на разъяренного медведя. Окружили своего князя волынские бояре, грудью встав на пути поганых – но то один, то другой падал под верткой степняцкой саблей…

Иль тяжело рухнул под копыта коня, стащенный чжидой из седла.

Сильный укол вражеского копья стальные пластины княжеского панциря выдержали. Но когда рухнул сверху крюк монгольской чжиды, то вонзился острием в стык пластин, пробил звенья кольчуги – и неглубоко вошел в правое плечо Даниила… Сгоряча не почувствовав, что ранен, князь с силой рубанул секирой по древку вражеского копья, обезоружив татарина. А сблизившись с ворогом, нанес страшный удар чекана такой силы, что узкое лезвие топора буквально вмяло стальные пластины брони вскричавшего тургауда в его же плоть!

Сразив противника, оглянулся Даниил Романович по сторонам – и не смог удержать горестного клича: от дружины его остались лишь два островка еще бьющихся гридей. Но по центру поганые уже опрокинули русичей. И что того страшнее – побежали половцы, побежали, вытаращив глаза и не слыша приказов ханов да воеводы Яруна. Побежали, потому как ударил им навстречу второй, более многочисленный отряд легких татарских всадников под началом самого Субэдэя. Те же поганые, кого половцы до того преследовали, разошлись в стороны, развернули двужильных монгольских кобыл – и атаковали с крыльев, окружая, давя половцев.

И те побежали…

Мстислав же Удатный, увидев удар главных сил татар, потерял выдержку и бегом бросил своих пешцев на помощь зятю, своим верным гридям и галицким боярам. Но если сбившись в «ежа», ощетинившись копьями и прикрывшись ростовыми червлеными щитами лучших воев, вставших в первый ряд, ополченцы еще могли остановить вражий натиск, то на бегу они мгновенно растеряли все свои преимущества перед тяжелыми всадниками татар. И когда уже отряд воев сильно растянулся, по галицкому полку ударили тургауды и хошучи, развернувшие своих коней навстречу новому противнику. Ударили и с головы, и с правого бока, в одно мгновение смяв пешцев.

И все же жертва галичан, отвлекших на себя часть лучших татарских батыров, спасла Даниила Романовича да горстку его уцелевших гридей и бояр. С великим трудом – но смогли они вырваться из кольца окружения! И то лишь потому, что конные дружины Олега Курского да Мстислава Немого, не более шести сотен ратников общим числом (!), смело врубились в левое крыло монгольской гвардии.

Разогнавшиеся на скаку витязи клином вонзились в толпу поганых, буквально сметя длинными пиками первые ряды врага. Будь курских и луцких дружинников числом поболе – может, и иначе сложился бы ход боя… Но углубившись в ряды лучших батыров Джэбэ, немногочисленный клин русичей застопорился – и сгинул, окруженный со всех сторон. Сгинул в яростной сече, не отступив и шага!

Хлынули назад разбитые кипчаки, ошалело выпучив глаза и ничего не замечая от охватившего их ужаса. Хлынули в сторону брода, прямо на пеший полк Курска! И встать бы северянам нерушимой «стеной щитов» перед половцами, как когда-то под Сновом, встретить трусливых степняков градом стрел, принять их на тяжелые, массивные рогатины. Но не из того теста сделаны русичи, чтобы бить соратников, союзников – пусть и бегущих. Решили расступиться, дать проход – и на том берегу Калки, видя это, также начали расступаться и черниговцы.

Вот только северяне не успели завершить перестроение. И в разбредающихся, но не успевающих разойтись ополченцев врезались на полном скаку половцы, подстегиваемые страхом и страстным желанием выжить – во что бы то ни стало выжить! Мало кого из них беспокоило, что разгоряченные яростной скачкой лошади сбивают русских пешцев, что копыта их топчут союзников, только что подаривших им возможность уцелеть.

А вместе с половцами скакали оставшиеся волынские и галицкие дружинники, ведомые Мстиславом Мстиславичем и Даниилом Романовичем. Скакали по телам раздавленных степняцкими кобылами курских воев, чья дружина совсем недавно спасла их. Скакали, забыв о воинской чести и мужестве. Скакали, увлеченные общим страхом, поддавшись первобытному инстинкту, призывающему бежать от сильного врага.

Не глядя, не видя ничего перед собой, пролетели до Днепра дружинники Залозным шляхом – и только бросившись к воде и начав судорожно глотать студеную речную воду напрочь пересохшим ртом, Даниил Романович вдруг понял, что ранен. А когда он, наконец, утолил свою жажду, то услышал страшный приказ почерневшего от горя и усталости, разом постаревшего лет на десять Мстислава:

– Рубите днища ладьям. Всем, кроме наших, – рубите!

Немного пришедший в себя Даниил возмутился, попытался образумить, как кажется, обезумевшего тестя:

– Отче, что ты творишь?! Как прочие русичи смогут домой вернуться, если мы потопим все суда?

– Молчи, щенок! Некому будет возвращаться, все в землю лягут. А если не порубим мы ладьи – татары догонят нас, всех перебьют. Слышали меня? Рубите!

Никогда еще не видел волынский князь галицкого таким истерично свирепым, с совершенно безумным, горячечным взглядом. Вдруг понял он, что если и дальше будет противиться – то тесть его просто убьет. Оглянулся Даниил по сторонам – и понял, что волынских дружинников совсем немного подле него осталось, а Мстислав с верными телохранителями даже в бою не был. И что сила сейчас – за ним.

И тогда князь волынский струсил, позволив свершиться в тот черный день очередной подлости и бесчестью.

…Уже много позже Даниил Романович узнал, что суматошное бегство половцев сквозь ряды пытающихся пропустить их северян смешало порядки черниговского и курского полков. И что наседающие им на плечи татары с ходу ударили по русичам, не дав выстроить «стены щитов». Ополченцы городских полков и боярских дружин приняли страшный бой в рассеянном строю – и были разбиты.

Однако многие из них бежали – бежали к ладьям на Днепровском берегу. И черниговские, и смоленские ратники, преследуемые на Залозном шляхте татарами. Под прикрытием бросившихся наперерез поганым конных дружин Смоленска и Чернигова, пешцы уже в степи построились «ежами», окружив себя «стеной щитов» и копьями. Медленно побрели они к вожделенному берегу, поминутно теряя соратников и родичей от частых и метких монгольских срезней. Множество раз наскакивали на орусутов поганые, пробуя на прочность стену русских щитов. И каждый раз откатывались с потерями.

Но когда добрели вои до берега, многоголосный стон горя исторгли их уста! Ибо нашли они свои ладьи порубленными, подтопленными – и такое близкое спасение, как многим из них казалось, обернулось очередным страшным испытанием. Воям предстоял пеший путь до самой границы русских княжеств, десятки верст под палящим солнцем – и татарами за спиной!

Стоит ли говорить, что вернулась домой лишь жалкая горстка черниговских и смоленских воев? И ведь с тех пор доселе крепкое Смоленское княжество стало уступать воинственным литвинам, не имея сил сдерживать натиск разоряющих порубежье разбойников.

Никогда уже более оно не восстановит прежней ратной силы…

Схожая участь постигла и Киевское княжество. Князь Мстислав Романович Старый собрал весьма мощную рать в семь тысяч воев. И в отличие от прочих князей он не пренебрег поражениями ясов и половцев, да смутными, но страшными слухами из далекого Хорезма о новом могучем враге. Также не купился Старый на относительно легкие победы над передовыми отрядами татар – а потому и не пытался искать победы в открытом поле. Еще перед битвой он поднял дружину и ополчение на каменистый кряж, возвышающийся над рекой, окружив свой лагерь стеной из телег.

А где было возможно – приказал ставить и надолбы.

На глазах киевлян татары последовательно разбили половцев, галицкую и волынскую рати, смяли, сокрушили черниговские и смоленские полки. Прийти на помощь соратникам Мстислав Романович не захотел – а может быть, просто и не успел, не смог…

Но оставшись в одиночестве, киевляне три дня продержались под натиском татар. Густые обстрелы лубчитен они пережидали, спрятавшись под телегами или прикрывшись щитами. А после – отчаянно отбивали штурмы спешившихся степняков, остервенело рубя их секирами на длинных рукоятях и сбрасывая поганых со стен гуляй-города ударами палиц и копий. Татар, пытающихся поджечь телеги, разили сулицы, метко и ловко метаемые русичами, и стрелы отроков младшей дружины да черных клобуков.

Однако какую же страшную муку испытывали киевляне, глядя на воды влекущей их Калки – такие близкие, но такие недосягаемые…

Поняв, что победить силой не выходит, Субэдэй пошел на хитрость: он отправил к Мстиславу Романовичу воеводу бродников Плоскиню, пообещав ему, что если русичи сдадут оружие, то татары не прольют и капли их крови. Плоскине, присоединившемуся к агарянам со своими бродниками, еще когда те сражались с половцами, пришлось выполнять требование нойона – но он не лукавил, целуя крест на том обещании, что дал ему хитрый монгол.

Субэдэй не обманул – сложивших оружие киевлян не рубили, а начали давить, пируя на их спинах! И именно в момент расправы над киевлянами к Калке подошел отряд богатыря Александра Поповича, в числе дружинников которого были и его щитоносец Тороп, и рязанский богатырь Добрыня Золотой Пояс, и славный Еким Иванович, и прочие рязанские да владимирские ратники… Числом их было всего семь десятков витязей.

И все семьдесят смело ударили по татарам, не ожидающим появления врага и беснующимся над безоружными русичами. Стрелой вонзился богатырский клин в самую тьму ворогов, и едва ли не прорвался до ставки темников. Но теряя ратников с каждой пядью пройденной ими земли, все до единого богатыри пали в схватке с тургаудами…

Киевское княжество, потеряв большую часть своих ратников, так и не возродило былую мощь, повторив сим судьбу Смоленска.

Субэдэй повел заметно поредевшие после Калки тумены в земли Черниговского княжества, откуда ему пришлось спешно уходить: с северо-востока к стольному граду княжества подошло сильное владимирское войско (включая рязанскую дружину). К сбору ратей юго-западных княжеств владимирские вои не успели – на свое счастье! И счастье жителей Чернигова. Татары не решились еще на одну большую сечу – а вскоре и вовсе были разбиты булгарами в Бараньей битве. Но то уже совсем другой сказ…

Даниил же Романович, в душе сильно корящий себя за собственное малодушие, трусость и подлость, с тех пор сильно ожесточился, огрубел сердцем в борьбе с голосом совести в своей душе. И ему удалось его победить – не иначе как позабыв про жалость и сожаления…

Но с тестем с тех пор у него не было мира. Пусть не сразу, но после катастрофы на Калке Даниил Волынский и Мстислав Удатный начали вражду, длившуюся едва ли не до самой смерти Удатного. Под конец же своей жизни последний принял схизму в попытке замолить многочисленные грехи – и оправдаться за десятки тысяч сгинувших по его вине русичей у урочища Липицы да на Калке, да в прочих междоусобных войнах…

То, что Русь заметно ослабела к появлению Батыя у своих границ, во многом заслуга именно тщеславного и необычайно гордого Удатного.

…Все эти воспоминания промелькнули перед глазами Даниила Волынского после того, как он услышал предложение Михаила Черниговского, переданного галицким боярином Гордеем:

– Помоги мне в борьбе с сынами Всеволода Большое Гнездо – и я отдам тебе Галич. А татары помогут нам в сече!

При упоминании о татарах, воскресившем в памяти Даниила Романовича кошмарные картины разгрома на Калке, князь едва сдержался, чтобы не дать гневной отповеди боярину. Но, во-первых, Гордей Твердиславич был одним из немногих, кто пытался поддержать Даниила три лета тому назад. В те черные дни, когда прочие галицкие бояре после разгрома князя под Торческом изгнали его из града, переметнувшись под руку Михаила Всеволодовича – бывшего врага, предлагающего ныне союз. А во-вторых, Даниил считал Галич своей родовой вотчиной и страстно желал собрать воедино Галицко-Волынское княжество. И ведь пятью годами ранее он сумел разбить венгров и освободить заветный град, возродив могучее княжество, созданное еще отцом…

Эх, если бы могучий отец остался жив, если бы не начал пустой вражды с ляхами, из-за которой так глупо и внезапно погиб… Кто знает – быть может, сегодня старший сын Романа Мстиславича не о подачках вчерашнего врага размышлял, а привычно примерял на голову венец ромейского базилевса.

Сын порфиророжденной принцессы Анны и внук императора Исаака II Ангела, Даниил ведь имел законное право на Цареградский престол. А отцу, основавшему самое могучее в западной Руси княжество, силой забравшего Киев, много раз громившего половцев, в том числе и во Фракии (помогая ромеям), наверняка хватило бы верных воев сокрушить безбожников-латинян и поднять над Святой Софией православный крест.

Особенно после того, как франкские рыцари-крестоносцы потерпели жестокое поражение от болгарского царя Калояна.

Несбыточные мечты…

– Михаил, что же, из ума выжил? Или князю Черниговскому память отшибло, что Калку позабыл? Звать на помощь татар… Все равно, что лису прямо в курятник впустить!

Гордей, рослый и еще крепкий муж, хоть и заметно потучневший за последние годы, и сам неплохо помнил Калку – ибо был со своими воями подле Даниила в той страшной сече. Но сейчас он только хитро сощурил зеленые кошачьи глаза, да улыбнулся в рыжую бороду:

– Поганые сами ищут нашего союза. А разве остались бы они в большей силе, то обратились бы к Мстиславу Всеволодовичу, смиренно прося о мире и помощи? Да, царь агарян Батый пришел к Итилю с великим войском, раз разгромил Булгар и многочисленных союзников да прогнал половцев из степей. Но и потери в войне с булгарами и кипчаками какие понес? Зимой напал на Рязань – но постоял под ее стенами не солоно хлебавши и ушел, убоявшись владимирской рати. А уж летом, как примирились Юрий с Ярославом, взбунтовавшимся было против новоявленного базилевса, так Всеволодовичам и вовсе хватило ратников сокрушить поганых в самом Булгаре!

Чуть переведя дух, боярин продолжил – да горячо, страстно, убежденно:

– Нет уже у татар той силы, чтобы против всей мощи братьев выступать, нет – они сами то и признали, прислав в Киев гонцов с прошением о мире и союзе.

Даниил Романович согласно кивнул, вынужденно признавая здравое зерно в словах Гордея, после чего показно равнодушно ответил:

– Меня уже как-то звал на помощь один галицкий князь… Того раза мне на всю жизнь хватило, посейчас Калку позабыть не могу! Что плохого мне сделали Всеволодовичи? Отец мой был дружен с их отцом, вражды меж мной и Юрием да Ярославом нет. А вот Михаил Черниговский как раз мой враг. Пусть он татарам помогает, мне до того какое дело?

Гордей покачал головой, после чего с жаром воскликнул:

– До седин дожил, княже, а разума, выходит, и не нажил! Ты знаешь, что Юрий себя базилевсом прозвал, словно на Царьградский престол сел? Что князья земли рязанской и муромской первыми ему присягнули еще зимой – за помощь против татар. А новгородцы и Ярослав – за поддержку против крестоносцев германских. Причем новгородское вече распустили, вечевой колокол вывезли – когда такое было?! Александр же Ярославич, прозванный за победу над свеями «Невским», громит теперь литовскую чудь на севере. Полоцкое княжество он в царство Всеволодовичей уже привел, побив литовцев и женившись на Параскеве, дочери Брячислава Васильковича. Ныне же вступил и в Смоленские земли. А присягнувший базилевсу Мстислав Глебович, князь Новгорода-Северского, за помощь против татар получил от Юрия Всеволодовича Чернигов. Чернигов, принадлежавший до того Михаилу! Да вся Русь уже под Всеволодовичами, осталось только Киев забрать с Переяславлем, да Туров. И твое княжество последним останется, Даниил. Думаешь, собрав воедино все вотчину Владимира Святого, от Червонной Руси Юрий откажется? Червенские города – лакомый кусок, одни солеварни чего стоят!

Хитрый Гордей умело направил разговор в нужное русло, подразумевая, что Червенские города уже под рукой волынского князя, включая и земли Галича… А кроме того, наудачу (а то и с умыслом, боярин-то прозорлив!) надавил на больную мозоль – ведь Даниил Романович никогда не забывал, кто его мать и дед по матери. Видя, что князь молчит, размышляя над его речами, посланник Михаила Черниговского спешно продолжил:

– Подумай, княже, вот и еще о чем: как так за одно лето и свеи, и германские рыцари, и литвины вдруг всем скопом ударили по Новгороду, Пскову, Смоленску да Полоцку, а?

Тут Даниил только хмыкнул:

– Сговорились, как же еще.

– Сговорились… Только везде, где ворог ударил, там дружины Всеволодовичей его дожидались. Невский разбил свеев, внезапно ударив по стоянке их в устье Невы. Братья, напоказ враждовавшие, не только без крови миром разошлись – вспомни Липицу! – но объединившись, как снег на голову обрушились на крестоносцев, не успевших даже из-под Пскова бежать. Да походя привели к присяге непокорное Новгородское вече и стоящее за ним боярство. После чего повернули на полудень и также вместе дошли до Нижнего Новгорода. Где уже ждали их ладьи ушкуйников. И ударили по татарам в Булгаре одновременно с выступившими в поход рязанцами. Ты сам-то веришь, княже, чтобы так складно могло получиться все у базилевса-то, а? Особенно учитывая, что и Мстислав Глебович привел рати северян аккурат к началу общего похода. Ну разве так бывает?

Так не бывает, так никогда и не было…. Даниил Романович прекрасно помнил, как сыновья Всеволода Большое Гнездо (при посильном участии Удатного тестя) устроили под Липицей бойню по заметно меньшему поводу – пусть тогда Юрий и Ярослав объединились против старшего Константина. Но сейчас повод для ссоры братьев был серьезней некуда – один назвал себя ни много ни мало базилевсом (!), второй отказался присягать. Однако же то, что германские рыцари осадили Псков, вполне могло стать причиной примирения. И до недавнего времени волынский князь, пусть и с опаской, наблюдал за кратным усилением Владимира, но помня татарскую мощь, не спешил с выводами. Да и вроде не так близко к его землям было вновь образованное царство… А теперь гляди-ка – через Полоцкое княжество уже и граничат.

– Значит, Михаил считает, что Всеволодовичи есть большая угроза, чем татары?

Гордей аж поперхнулся, услышав подобный вопрос:

– Сам-то не видишь, княже? Базилевс с братом такую силу набрали, что агарян в Булгаре бьют, Русь едва ли не целиком под себя подмяли! Со времен Ярослава Мудрого кому такое удавалось?!

Даниил согласно кивнул:

– Хорошо. Допустим, я приму его предложение… За Галич. Но в его руках, помимо Галицкого княжества, есть и все Киевское. Зачем Михаилу еще и волынские вои, коли у него есть татары в союзниках?

Боярин хитро ухмыльнулся:

– Целуй крест, княже, что все, что впредь я тебе скажу, между нами останется, – коли ты откажешься от предложения Михаила Всеволодовича.

Немного поколебавшись (и поняв, что ему не стоит упреждать Всеволодовичей, даже если откажется – уж действительно больно быстро прибирают братья к рукам прочие княжества), Даниил достал нательный княжеский крест из чистого золота, после чего, торжественно перекрестившись, поцеловал. Гордей же, довольно хмыкнув (словно мысли сына Романова прочел!), жарко зашептал:

– Михаил пропустит поганых галицкими землями, в обход Поросской засечной черты и Киева. Мало ли в бывшем княжении у Ярослава соглядатаев осталось? Сам же Михаил с дружиной еще раньше к Чернигову выступит, да Мстислава Глебовича в нем осадит. Всеволодовичи, про то прознав, Мстиславу помощь пошлют обязательно. А вот когда дружины владимирские и рязанские под Чернигов пойдут, так их по пути татары-то и встретят!

Сдавило сердце волынского князя при этих словах – не продохнуть! Но быстро себя взял в руки Даниил Романович – мало ли в извечных усобицах пролито крови русичей? В том числе и его руками. Но все же ответил он угрюмо, не сдержав охватившей его горечи:

– Тогда зачем Михаилу волынская дружина?

Боярин ответил уже холоднее, и улыбка его сама собой сползла с губ:

– А сам-то не смекаешь? Во-первых, чтобы ты в спину не ударил, покуда он под Черниговом стоит. Во-вторых, потому как узнав, что объединились вы, Юрий Мстиславу большую помощь отправит – и большая рать врагов наших сгинет, ослабив базилевса и его брата.

Еще сильнее нахмурившись, Даниил довольно резко бросил:

– А хватит-то поганым силы с дружиной Всеволодовичей схлестнуться? Разве не сам ты, боярин, только что говорил, что агарянам они не по зубам оказались?

Гордей мотнул головой:

– Не по зубам, покуда последние все больше в городах, за стенами крепостными отсиживались, да набегами мелкими рать татарскую клевали. К тому же в Булгаре братья и сами воев немало схоронили… В то время как большая часть поганых на полудне били ясов и касогов, да последние половецкие кочевья в степях разоряли. Даже сейчас сил у царя Батыя будет вдвое больше, чем на Калке.

– На Калке и Михаил Черниговский с погаными бился! Нешто не помнит их силы? Нешто не помнит их коварства? Как же можно теперь их на Русь-то самим звать? И не задумывался ли о том Михаил Всеволодович, что разбив базилевса, татары уже на его княжество обрушатся, его самого на землю сырую уложат, да сверху досками обложив, пировать станут?!

Не смог сдержать гнева волынский князь при очередном упоминании Калки. Да и боярин сам также почернел лицом… Но ответил он уверенно, без всяких колебаний:

– А разве те же половцы – не поганые? Но сколько князей их звало на Русь, в свои усобицы вовлекая? Не ты ли и сам с ними союзы заключал?

Даниил горячо возразил:

– Лишь один раз – и то для того, чтобы удержать Каменец! И не я тогда позвал Котяна на помощь – его вороги мои привели, Ростислав Пинский и Владимир Киевский. Я же заключил с Котяном ряд, чтобы он половцев с моей земли увел… И на Калке я вместе с кипчаками не против русичей дрался, а с татарами. Или ты забыл, Гордей, про брань мою с куманами под Торческом, где дружину верную разбили, где сам я едва уцелел? Там ведь и твой сын пал, Гордей – твой Никитка. Али про то забыл?

Какой же яростью вспыхнули глаза боярина при упоминании о погибшем старшем сыне. Князю волынскому оттого не по себе стало – но вместо вспышки гнева Гордей неожиданно спокойно, как-то даже устало ответил:

– Я ничего не забыл, княже. Как и про то, что у меня еще трое сынов имеются и две дочери… Но я тебя в Галиче тогда только и поддержал – из-за сына. Не хотел идти под руку Михаила, на рать твою поганых натравившего… Но времена меняются. Быстро меняются, Даниил. Мне, чтобы сохранить двор и достаток для семьи, пришлось принять руку врага – так меня вроде и не задвинули, а наоборот, обласкали, привечая… И не ты ли сам тогда с войском на Чернигов пошел, первым ударив? Чем твои вои-то лучше поганых, коли не хуже половцев кровь русичей проливали, не скажешь? Молчишь? Ну молчи, княже, молчи, вижу, что нечего тебе сказать… А мне есть что. Первое: пусть царь Батый и царь Юрий друг друга режут, хоть все рати свои изведут – Михаил же в стороне окажется. И когда кончится промеж царей война, тогда сил ему хватит устоять хоть перед первым, хоть перед вторым. И второе: коли ты откажешься, Михаил Батыя на Волынь пропустит – врага оставлять за спиной князь не станет в любом случае. Всеволодовичи помочь тебе никак не успеют – татары уже едва ли не к границам Галицкого княжества откочевали. Откажешь – и первыми на тебя пойдут. А дальше Михаил Всеволодович хоть и вместе с погаными на Чернигов пойдет. Это не в передачу тебе было, княже, это мои собственные слова.

Даниил пораженно замер, а боярин, словно не замечая того, продолжил свою черную речь:

– Знаю я, что среди волынских бояр есть те, кто переметнутся под руку твоего врага, как только татары у стен града покажутся. Ты ведь тогда все потеряешь, Даниил. Побитым псом к Всеволодовичам поскачешь, коли в живых останешься, будешь сапоги их целовать да милости просить. Ну, так они великодушны – смилостивятся. Дадут крошечный городишко какой на прокорм, в нем и доживай свой век, княже… Не надейся, Михаил под стены Чернигова обманом рать владимирскую выманит с твоей помощью, сразу бы так и поступил… Ну, что скажешь?

Даниил Романович хотел много чего бы сказать в ответ: и про иуд, призывающих поганых на Русь, и про их вероломство. Про то, что татары такой силой заставят самого Михаила Всеволодовича себе подчиняться, что царь Батый – это не половецкие ханы, он придет не грабить и наживаться на распре княжьей, а завоевывать. А потому первыми на сечу пойдут вовсе не татары – а волынские и галицкие дружины, покуда агаряне своего часа станут ждать… Да с усмешкой смотреть на убивающих друг друга русичей.

Но вместо этого он лишь тряхнул головой и, открыто, благодарно улыбнувшись Гордею, воскликнул:

– Кто же в таком случае от предложения Михаила откажется? Передай великому князю киевскому, что волынская рать вместе с его выступит на Чернигов. Но прежде пусть он явно подтвердит переход Галича под мою руку, да галицкий полк мне отдаст… Тебя воеводой и поставлю.

Гордей, что-то такое прочитавший в глазах князя, на миг задумался, замер, желая спросить о своей догадке, предостеречь… Но вспомнив Калку и погибшего сына, только коротко бросил в ответ:

– Твоя воля, княже. Твоя воля… Все в точности передам.

Всегда задавался вопросом, почему любовные романы пишут только до того момента, как влюбленные герои поженились.

Догадок имелось множество, но основных две. Первая: для авторов свадьба есть положительный и единственный адекватный финал романтических отношений. Вторая: авторы считают, что за границей брака любовь без вариантов вытесняется бытовухой и постылой привычкой друг к другу.

Кстати, возможны и различные комбинации этих двух вариантов…

Но вот теперь, пожив немного с собственной семьей, пришел я к тому выводу, что писать красиво о семейной жизни, именно о ее быте, люди просто не умеют. Или, по крайней мере, не могут так же интересно и интригующе рассказывать, как про историю влюбленности.

Что же, последнее написать действительно гораздо проще, чтобы расписывать прелести супружеской жизни…

Вспомнить для примера хотя бы нашу с Ростиславой историю. Первый взгляд, брошенный друг на друга – мой открытый, прямой, восхищенный, жадный… И ее встречный, что был дерзким, немного недоумевающим и также немного восхищенным, а главное – заинтересованным. О первой симпатии можно было прочесть в глазах обоих – и именно глазами мы тогда вели немой, но такой красноречивый разговор… Мои говорили: «Ты настоящая красавица, я просто физически не могу отвести от тебя взгляда… кто ты, прекрасное создание?» В то время как ее отвечали: «Дерзкий дурень, тебя же накажут за столь срамные разглядывания, я ведь княжья дочка. А впрочем, коли не побоишься – смотри, любуйся… Покуда смелости хватает!»

Смелости смотреть на нее – хватало. Ловить взглядом каждый ее шаг, ласкать глазами, представляя, как подойду со спины, легонько коснусь ладонями узких девичьих плеч, как чуть привлеку к себе – только лишь для того, чтобы вдохнуть аромат волос и почувствовать, как кружится от него голова. Но вот подойти к ней, заговорить, услышать ее голос во время разговора – а не редкие, звонкие команды личным телохранителям, отданные княжной на пути вдоль Прони… На все это мне смелости не хватало. Даже скорее не смелости, а веры в себя. Ну где я, простой ратник-порубежник, а где цельная княжна Пронская? Между нами, как мне казалось, была огромная социальная пропасть, не позволяющая даже мечтать о Ростиславе…

Точнее, мечтать мне никто не запрещал, кроме меня самого. А все потому, что мечты о столь далеком объекте вожделения, находящемся в тоже время столь близко – это очень болезненные мечты… И если ты все же позволяешь своим мыслям уносить тебя в этом направлении, то в конце концов ты можешь решиться на глупость, что будет стоить тебе жизни.

А главное – твоей цели.

И потому я продолжал лишь смотреть – ловя в ответ холодные, замораживающие взгляды, в коих читалось только презрение и собственное превосходство. Конечно, они здорово отрезвляли, словно ледяной водой выбивая из души остатки романтического похмелья.

Но изредка уже я ловил на себе ее тайные, украдкой брошенные взгляды, порой не дающие мне спать. Потому что в те мгновения, когда Ростислава думала, что я ее не вижу, в ее глазах читались и сильное волнение, и немой вопрос, и сожаление – и чисто женская сердитость: мол, когда ты наконец-то все поймешь? Эти взгляды открывали мне истинные чувства княжны, так что в какой-то момент стало ясно: девушка сознательно пытается оттолкнуть меня, не хуже моего понимая, какая пропасть нас разделяет.

Но сердцу – сердцу ведь не прикажешь…

Однако вся пропасть и все отчуждение исчезли в тот самый миг, когда Ростислава горячо вступилась за меня перед князем Всеволодом, совершенно не заботясь об отцовском гневе. Это уже были не украдкой брошенные взгляды, в коих все же можно сомневаться. Это было прямое доказательство того, что гордая красавица в самом деле испытывает ко мне чувства, что я ей отнюдь не безразличен. Именно тогда я вновь увидел перед собой не безмерно далекую княжну, а умеющую страстно бороться за близкого ей человека девушку – и близким ее оказался именно я.

Наказание за дерзость от ее отца – и тут же последовавший за тем немыслимый взлет, поддержка рязанского князя, принявшего мой план, невероятное воодушевление от того, что у меня появился реальный, теперь уже действительно реальный шанс переписать историю вторжения Батыя… Это в один миг разрушило все преграды в моей голове – и я начал действовать нагло и решительно, буквально в лоб! Просто потому, что обхаживать княжну, шаг за шагом располагая ее к себе, обращая на себя ее внимание, вызывая улыбку на губах искрометной шуткой или как бы невзначай касаясь ее, хотя бы кончиков пальцев, намекая, что мечтаю о гораздо более долгом прикосновении, – времени не осталось.

И действовал я по принципу – пан или пропал. Все одно ведь двум смертям не бывать!

К моей великой радости, во время топорного и неуклюжего, прямолинейного натиска Ростислава едва ли не в открытую заявила об ответных чувствах. Иначе как еще было понять ее согласие на ночное свидание, сопряженное с огромным для княжны риском? Узнай кто о нем – и девушку могли отправить в монастырь, даже если бы между нами ничего не случилось…

Отправить за то, что обесчещена и опозорена – а ведь позор княжны распространяется и на весь ее род, на всю княжескую семью. И выдать в этой ситуации скомпрометированную княжну за простого порубежника, пусть и рванувшего в сотники – это все одно позор. Едва ли не больший позор…

И вот, случилось невозможное – мы оказались один на один в ночи, и свидетелями нашей встречи стало лишь безмолвное небо, мерцающие вдали звезды да луна. Влюбленные – и совершенно не знающие друг друга, невесть что напридумывавшие про объект воздыхания за время пути, но совершенно не готовые даже к простому разговору. А когда заговорили, то речь о будущем браке зашла едва ли не с самого начала – просто потому, что ни на какие ухаживания жизнь не оставила ни времени, ни возможности. И при всем при этом, рискуя безусловным позором и отправкой в монастырь, горячая натурой и порывистая в действиях княжна все-таки согласилась на близость… Потому что даже угроза потерять практически все, включая положение в обществе и в семье и уважение родных, не перевесили для Ростиславы страстного желания познать любовь! Любовь с человеком, ради нее – и всего княжества – засунувшего голову в пасть страшного монгольского льва.

Что же, о таком действительно можно написать книгу, заставив трепетать сердца юных читателей, еще не познавших любви, но страшно желающих ее познать, погрузив их в атмосферу романтического флера. Да, впрочем, и не только юных – ведь и вполне себе взрослые люди, состоявшиеся в браке, любят порой ознакомиться с подобным романом, вместе с книжными героями переживая их влюбленность – и вспоминая собственную.

Но что бы я сам написал о браке такого, чтобы заинтересовать читателя?

Хм-м-м, кому-то может и покажется это странным, но прежде всего на ум приходят теплые, уютные вечера, проведенные с семьей – когда тьма за окном терема, укрытым резными ставнями, накрывает детинец, а мерцающий свет дает лишь лампадка у святых образов. Особенно врезались мне в память мгновения, когда супруга, досыта накормив молоком нашего малыша, радостно агукающего и что-то совершенно неразборчиво, но так сладко воркующего на руках мамы, наконец-то укладывает его в подвешенную к потолку люльку. Тихонько покачивая в ней младенца, она едва слышно напевает – тягуче, но очень мелодично, и почему-то на ум приходит сравнение с кошкой, мурлыкающей своему котенку.

А вот после… После приходит время супружеской близости.

Когда все случилось между нами впервые – это было очень быстро (каждый раз быстро), тесно (мы оба сдавили друг друга в объятьях так, что невозможно было их расцепить), жарко – и страстно до полного беспамятства. В память врезались отдельные яркие моменты близости – но общей картины восстановить по ним невозможно.

Теперь же – теперь же все иначе. Когда супруга устраивается на ложе подле меня, она никогда не действует первой – но согревая ласковым взглядом горящих очей, она в то же время дразнит игривой улыбкой полных губ. И именно к губам я устремляюсь в самом начале, по первости искусственно робко касаясь их своими – но после целую уже жарче, нетерпеливее, легонько покусывая их. И наконец проникаю сквозь уста возлюбленной внутрь, щекоча языком ее язык, поглаживая самым кончиком ее небо… Такой поцелуй на Руси называют «половецким», и с любимой он сладок, словно глоток хмельного меда – вот только сердце от него начинает стучать еще быстрее и сильнее, разгоняя по жилам кровь.

Не отрываясь от губ, я начинаю гладить любимую – вначале довольно целомудренно, по шелковистым, мягким и густым волосам, пахнущим чем-то цветочным… Затем по покатым плечикам, еще не обнаженной спине… Но затем мои ладони устремляются к распашному вороту ночной рубахи. Она очень удобна для кормления, потому как в ней легко освободить от одежды заметно более пышную и высокую, чем до беременности, грудь. Прикосновения к ней поначалу кажутся просто обжигающими. И от них по всему телу словно расходятся электрические разряды…

А затем вниз по тонкой девичьей шее к пахнущей сладким молоком груди устремляются и мои губы.

Наконец, вдоволь наласкавшись (когда меня самого уже начинает аж потряхивать от сумасшедше-сладких мгновений близости), я вновь припадаю к устам жены, дразнящей меня шалым и одновременно с тем счастливым взглядом. В то время как руки мои начинают поднимать вверх полы ночной рубахи, скользя по гладкой, бархатистой коже стройных женских ног… Скользят вверх, пока не задирают ткань уже выше пухленьких, также заметно и приятно округлившихся после беременности ягодиц – столь ладно ложащихся в мои ладони, что их просто невозможно не стиснуть, прижимая к себе жену!

Не отрываясь от губ любимой половецким поцелуем, я привлекаю ее к себе – и каждый раз наслаждаюсь тем, что у меня впереди столь много времени (целая ночь!), что я могу позволить себе не спешить, выждать, когда супруга окончательно расслабится и сама чуть подастся вперед, словно бы говоря – «пора».

А затем мы становимся единым целым – и теперь в моей памяти отпечатывается каждый миг совершенно волшебной, сказочно сладкой близости, освещенной мерцающим огоньком лампады.

Как же восхитительно прекрасно дарованное нам Господом таинство продолжения рода!

Впрочем, понести еще одного малыша, пока женщина кормит, практически невозможно – по крайней мере, месяцев до шести точно. Поэтому пока мы просто жадно наслаждаемся друг другом… Когда это возможно.

Удивительная это штука – большие посты и постные дни. У подавляющего большинства моих современников постящиеся люди вызывают лишь снисходительные усмешки, а супружеский пост – и вовсе скабрезные шутки. Но не все так однозначно, как кажется на первый взгляд.

На самом деле Церковь во время поста призывает к посильному воздержанию (обязательному перед причастием), но отнюдь не запрещает близость в принципе. Понятное дело, что, к примеру, после разлуки, вызванной теми или иными причинами, супругам воспрещать быть друг с другом просто глупо. А порой бывает и так, что долгий, длительный пост вроде Рождественского и Великого порождает такую страсть, что лучше притушить ее супружеской близостью, чем изводить томящегося мужа (или жену) воздержанием… Но, естественно, не в первую неделю Великого поста и не в Страстную седьмицу – и, конечно, не в канун двунадесятых праздников вроде Воскресения Христова или Рождества.

Но вот что я скажу по личному опыту. Когда я вернулся из Булгара, мы с женой несколько дней не отрывались друг от друга. Однако чем чаще между нами случалась близость, тем более блеклой на эмоции и ощущения она казалась. И когда на следующей седьмице Ростислава попросила все же выдержать пост вечером вторника и четверга, я вдруг обратил внимание, что короткое воздержание возвращает близости былой накал чувств.

А ведь длинные посты, как видно, и вовсе делают ее необыкновенно желанной и практически столь же яркой на эмоции, словно и в первый раз. Заодно тренируя и силу воли…

И хотя я прекрасно понимаю, что измены и следующие за ними разводы случаются по совершенно разным причинам, все же, как мне видится, это происходит чаще всего из-за пресыщения супругов друг другом. Этим же пресыщением можно объяснить и то, что супруги привносят в свою жизнь всяческие извращения – когда безобидные с виду, вроде «неестественной близости» (хотя такой грех, к примеру, может стать причиной бесплодия) или покупок всяких там «игрушек». И до откровенно страшных грехов, кои совершают так называемые «свингеры», одним махом разрушая всю духовную жизнь супругов и все настоящие чувства.

Собственно, измена, в какую форму она бы ни была облечена, по сути своей аннулирует брак. Именно измена является первым и главным условием для развенчивания – иными словами, впав в грех блуда, один из супругов в буквальном смысле разрушает брак, подорвав духовный фундамент супружества, изначально строящегося на любви.

Тем-то и хорош пост, что за время его муж и жена успевают очень сильно друг по другу соскучиться. А это, по сути, возвращает их отношения на тот этап, когда будущие супруги только встречались, и еще ни разу не успели побыть вместе – а только мечтали о том, не гася, а лишь разжигая страсть долгими поцелуями и объятьями.

А ведь я еще не говорил о духовной составляющей поста, самой главной и важной! И к слову, на Руси в пост многие причащаются едва ли не каждую седьмицу, или хотя бы через одну… Еще не сказал я и про общую полезность поста для очистки организма, что признают даже мои современники. Правда, из-за этого многие начинают воспринимать пост лишь как своеобразную диету.

Что еще ярко отпечатывается в памяти, о чем хочется рассказать, когда говоришь о семейной жизни? От созерцания общения матери и младенца я просто млею – но так же увлеченно играть с малышом у меня не получается. Впрочем, сейчас я рад и тому, что беря сына на руки, я не вызываю его негодующих криков и слез. Я безумно рад его первым улыбкам – именно в мгновения нашего с ним общения. Пробовал и я по-своему играть с младенцем – так, например, шел ладонью к его пяточкам на указательном и среднем пальцах, приговаривая про «рогатую козу», а после щекотал, дожидаясь первой улыбки и радостного агуканья. Потом сын начинает пяточку убирать – а после вновь подает, мол, щекочи еще.

Еще в память врезалось, как я целую младенчика в пухлые щечки, и как он каждый раз открывает рот в широкой улыбке, а потом уже и тянется с открытым ртом навстречу мне. То ли поцеловать в ответ хочет, то ли съесть надоедливого папаньку. Или же, когда мамка отошла, и я остался с Севкой один, а он вознамерился заплакать, я начал аккуратно дуть ему в лицо. Он раз отвернулся, два, три – а потом уже и с улыбкой, и вновь понятно, что он играет со мной. А после малыш и сам забавно надул щечки и попытался дунуть в ответ, заплевав неосторожно приблизившегося папку.

О чем еще бы я рассказал на страницах книги? Сам не знаю. Конечно, в супружестве уже нет той загадки, интриги, волнения чувств и томящей душу неопределенности, кои так легко описать в любовных романах. Конечно, когда ты живешь рядом со своей женой, помимо ярких эмоций есть и много быта – и детских коликов, и ночного плача малютки, и плохого настроения невыспавшейся, уставшей жены. Это перед тем, как пожениться, влюбленные зачастую проводят вместе только досуг, стараясь именно отдохнуть поярче и поинтереснее. А тут, как ни крути – совместная жизнь.

И одним из ярких ее моментов для меня является готовка.

Моя красавица, увы, готовить особливо не умеет. Княжна, все дела… Хотя вышиванием княжон с самого детства запрягают, но готовка – это вроде как дело челяди. И нет, мужики здесь сами себе не готовят, в отличие от дружинников – но и те только в походе.

Но ведь и я не совсем обычный дружинник – гастрономические пристрастия у меня для местных довольно необычные. И хотя я привык к местной кухне (далеко не все так плохо и однообразно – по крайней мере, у воинов), все же захотелось мне как-то шашлычка. Самого обычного, свиного шашлычка, замаринованного с луком, солью и перцем, да вылежавшегося в горшке хоть пару-тройку часов, чтобы напитался вкусом. Местный аналог, «верченое» на вертеле мясо – это, как правило, тушка целиком, посоленная лишь сверху и ни капли не замаринованная – шашлыку, ясен перец, проигрывает во всем.

Мангалов у русичей нет – но соорудить эрзац-мангал из камней или даже саманного кирпича дело недолгое и нехитрое. Но для начала нужно было найти мясо – а где его искать? Правильно – там, где его готовят.

А готовят не на кухне, а в смежной с нашей горнице, располагающейся, в свою очередь, над подклетом, в котором хранятся все запасы. Так вот, оказавшись на «кухне» (все-таки буду так именовать ее по привычке), я попросил раздобыть мне свиной шеи добрый кус – и много репчатого лука. Но во время разговора я невольно обратил взгляд на большую русскую печь – и все в голове моей сошлось.

Чем, ё-моё, это не тандыр?!

Нет, в классическом понимании их равнять нельзя – потому как печь заметно более удобна и функциональна. Мне всего-то и потребовалось заранее уложить внутрь ее пару примерно одинаковой высоты камней у дальней стенки и у самого зева, дождаться, когда угли прогорят до состояния ярких и мерцающих – после чего уложить сверху нанизанные на толстенькие заостренные ветки куски замаринованной шеи. Правда, в печи шашлык готовится практически в два раза быстрее – но так я же это учел, понимая, что жар идет не только от углей, скворчащих при падении на них жира, но и от накалившейся печи.

Так что в тот памятный вечер я и моя супруга наконец-то насладились таким родным мне и совершенно неизвестным у местных яством (как мне тогда казалось), заодно сняв все вопросы типа «А что мужик делает у печки?»

Однако же моим кулинарным «чудачеством» заинтересовался сам князь рязанский Юрий Ингваревич, в чьем тереме мы, собственно, с Ростиславой и квартируем. Князь вкусно откушать тоже не дурак! Так вот, когда он попробовал приготовленный на бис шашлык, то я с некоторым удивлением от него узнал, что у ромеев есть схожее блюдо, приготовленное из замаринованной свинины. Только нарезают его меньшими кусочками. После чего Юрий Ингваревич решил удивить меня ромейскими изысками – и на очередной трапезе с князем меня угостили традиционным византийским (ну, то есть греческим, нет здесь такого понятия, как «Византия») блюдом «крео какавос». В нем были те самые кусочки маринованной с луком и специями «верченой» свинины, политые сверху кисло-сладким соусом из винного уксуса и меда. А еще нут – вареный, а после обжаренный в оливковом масле с мелко нарезанным укропом. Очень редкое в здешних местах бобовое, известное на Руси как «грецкий горох».

Так вот, если мясо мне просто понравилось (действительно, весьма недурной аналог местного шашлыка), то нут… Ну кто бы мог подумать, что вкус молодой картошечки так точно повторится в «крео какавос»? А ведь я же из еды более всего тосковал по родной картошечке!

Откушав нута и загоревшись распотрошить и так невеликие княжьи запасы «грецкого гороха», я решил сразить его блюдом, уже стопроцентно никем не изобретенным в тринадцатом веке. А заодно еще раз удивить супругу кулинарным изыском, так и напрашивающимся на готовку при виде русской печи.

Ради такого дела я даже выгнал всю челядь с «кухни», желая до поры до времени сохранить рецепт втайне.

Итак, взяв в руки классический чугунок, первым делом я неспешно, под треск горящих в печи полений нарезал подчеревочное сало. Максимально тонкими полосками (как получилось, понятное дело) – и максимально острым ножом. Выстлал ими дно чугунка и как смог – стенки. После чего мелкими полукольцами покромсал две головки репчатого лука, уложив их сверху сала. Следом отправилось несколько средних, чуть меньше шашлычных, кусочков говяжьего костреца, кои я еще и чуть примял кулаком…

Телятину здесь не едят, к сожалению. По вполне, впрочем, понятным причинам – начав забивать молодняк, люди сильно проредят и так невеликое у местных поголовье коров. Правда, со временем практический запрет перешел в устоявшуюся и нерушимую традицию.

Но в моем блюде что говядина, что телятина – все едино. Мясо растушится едва ли не в ноль! Следующим слоем вновь лег лук, следующим – вновь говядина, и вновь лук, и вновь говядина… И вновь лук. Сверху я все густо посолил не менее чем четырьмя крупными горстями (примерно на столовую ложку) соли – и вывалил кучу сливочного коровьего масла, нарезанного брусками. По моим ощущениям – две стандартные пачки из моего будущего. Обязательного для рецепта сахара на Руси нет. Поэтому следом отправилась жгучая смесь из примерно четырех ложек кисло-сладкого соуса (винный уксус и мед напополам), мелко нарезанного чеснока (целой головки), воды (не больше половины кружки), а сверху я все посыпал дробленым в ступке черным перцем.

После чего закрыл крышку чугунка и специальным ухватом отправил его в печь – к хорошим, жарким углям, запечатав печку заслонкой.

Томиться в печи «мясу по-кремлевски» не менее двух, а лучше и все три часа, учитывая, что все же говядина.

И вот именно в тот самый миг, когда я достал дрожащими от возбуждения руками чугунок (с помощью ухвата, понятное дело), открыл крышку, и мне в нос ударил просто дикий аромат томленого мяса, когда я увидел уже колечки аппетитно-коричневого, словно бы зажаренного (на самом деле тушеного) лука и чуть покрывающий его сверху сливочно-мясной сок…

В этот самый миг в горницу буквально вбежал отрок из младшей дружины Первак, взволнованным голосом воскликнув:

– Воевода, тебя князь кличет!

По одному только внешнему виду дружинника, его бледному лицу и горящим лихорадочным возбуждением глазам (вой сей из недавнего пополнения, единственный свой бой принял на стенах Рязани во время осады татарами) я понял, что случилось нечто экстраординарное.

Отправленные в степь дозоры обнаружили возвращающихся с Кавказа татар?

– Беда, воевода! Михаил Черниговский в союзе с Даниилом Волынским на Чернигов пошли, Мстислав Глебович рязанцев на помощь кличет.

Бату-хан с обманчиво отчужденным выражением лица смотрел на то, как мимо холма, на который он напоказ лихо взлетел на белоснежном арабском жеребце, неспешно следует все еще весьма многочисленная конница монгольских тумен. Теперь, правда, сильно разбавленная покоренными касогами (их меньше всех), асутами и грузинами. А также уцелевшими после разгрома последних очагов сопротивления половцами – и бродниками, силком поставленными в строй. Выбора у последних не было – как, впрочем, и у покоренных…

По-разному сложилась военная судьба темников прошедшим летом. Так, еще при приближении Бучека к владениям асутов, многие мелкие нойоны этой земли поспешили склонить головы перед чингизидами. По совету отправившегося вместе с Бучеком Байдара, чей тумен потерял большую часть нукеров под Переяславлем (и остатками которого усилили тьму сына Толуя), темник решил обласкать поддержавших его нойонов и поберечь их нукеров. А потому переметнувшиеся асуты сражались с соплеменниками не в одиночку, но вместе с кипчакскими конными лучниками и даже с батырами-хошучи, скрепляя воинское братство с монголами.

Часть нойонов асутов, впрочем, сумели объединиться перед лицом новой опасности и мужественно бились за свою землю, отступив, в конце концов, в горные крепости. Львиная доля врагов укрылась в Магасе – отлично защищенном скалами и каменными стенами стольном граде. Но большинство родов асутов или погибли, сражаясь и умирая в одиночку, так и не переступив через гордость и неприязнь к соседям, или же отдали уцелевших батыров в монгольский тумен.

Правда, добить запертого в своем логове асутского барса не удалось – умница Байдар, коему поручили сокрушать крепости горцев, только начал разворачивать осадные орудия перед мощными стенами Магаса, как до Бучека дошла страшная весть о разгроме ларкашкаки в Буларе. Сын Толуя тут же поспешно вывел свой тумен из земель асутов, вернувшись в степь. И включив в свою рать две тысячи отборных батыров асутов в сверкающих на солнце пластинчатых панцирях. Кроме того, грузинские мтавары, пережившие очередной удар монголов три года назад, по приказу Байдара спешно прислали полторы тысячи конных батыров-азнаури. Прислали бы и больше – но темник действительно очень спешил, а потому ушел в степь, не дожидаясь оставшихся подкреплений.

Заметно сложнее обстояло дело с покорением касогов у Гаюка и Шибана. Гаюк, в сущности, проиграл первое сражение при переправе через Кобан, что сбило спесь с сына кагана и заставило действовать с тесной спайке с Шибаном.

А вождь касогов Тукар дал захватчику еще две тяжелые битвы. В одной он подловил следующий впереди тумен Гаюка в ловушку, перегородив ущелье, в которое втянулась тьма, искусно укрытыми ямами с кольями. А когда «змея» походной колонны монголов уткнулась в эти ямы и замерла, потеряв на окровавленных кольях несколько десятков кипчаков, заросшие лесами склоны ущелья взорвались диким волчьим воем!

Пешее ополчение – фэкъолы, батыры-уорки (родовая конница мелких касожских нойонов) и отборные всадники Тукара, закованные в пластинчатую броню по типу аланской – все они яростно обрушились на тумен. Касожская конница стальными клиньями разрезала запертую в ущелье монгольскую «змею», в то время как пешцы, окружив всадников, принялись истреблять их, давя со всех сторон. Но и окруженные татары рубились храбро – не важно, монголы или покоренные. Никто из них не рассчитывал на милость горцев, да и вера в помощь тумена Шибана не покидала сердца нукеров…

И младший брат Батыя не подвел.

Поняв, что впереди идущий тумен попал в засаду, Шибан не растерялся: к голове он отправил всех батыров-хошучи, имеющих хоть какую-то броню, пусть даже легкую – а также уцелевших хорезмийских гулямов, переданных под его начало. Лучников же он частью спешил, частью и вовсе отправил конными в лес, растущий по обе стороны от дороги. В нем, как оказалось, можно укрыть целое касожское войско.

Удар бронированных татарских всадников спас Гаюка от разгрома, а когда монгольские и кипчакские лучники обстреляли фэкъолов со спины, атаковав из леса, то последние и вовсе дрогнули, поверив, что их окружили. Именно мощные составные луки степняков и их скорострельность выиграли эту битву – уж больно убийственным оказался первый же залп, обрушивший тысячи срезней на незащищенные спины касогов. Целиться татарам не было никакой нужды – горцы, окружившие нукеров Гаюка, стояли столь плотно, что ни одна стрела не пропала даром.

Тукар, видя, что разбить монгольские тумены поодиночке не вышло, вывел из схватки своих лучших воинов, за ними начали разбегаться ополченцы – а нойоны касогов принялись прорываться во главе остатков своих дружин. Но четыре нойона пщы остались со своими батырами уорками в этом ущелье навсегда, прикрыв собой отход собратьев.

Огромные потери понесли обе стороны…

Тумен Гаюка сократился на три пятых, пал в схватке Кюльхан, сын Чингисхана, пришедший на выручку племяннику во главе гулямов и хошучи: случайная касожская стрела погасила свет в его глазах.

После боя Шибан был готов развернуть оставшихся нукеров и покинуть эту неприветливую и непокорную землю, жители которой предпочитали сжигать свои селения и прятаться в лесах и горных долинах. Но Гаюк, по сути потерпевший поражение и будучи не в силах справиться с унижением, упросил Шибана продолжить поход и добить остатки войска Тукара. Тем более, что и последний потерял не менее половины своих людей – и как удалось монголам узнать, касожский вождь был вынужден идти достаточно медленно, прикрывая бегство своего народа в горы. Огромный обоз растянулся на многие версты по ущельям, женщины, старики и дети выбивались из сил, чтобы оторваться от страшного преследователя, но обоз с их пожитками, а главное, запасами еды, очень сильно замедлял беженцев. И монголы то тут, то там встречали множество сброшенных с троп и разбившихся о скалы телег, от которых просто избавлялись в случае поломок.

Шибан поддался на уговоры сына кагана – и тумен чингизидов нагнал косогов в долине горной реки, именуемой местными Сусан. Здесь Тукар дал захватчику последний бой.

Вождь касогов уже не прибегал к уловкам – выстроив пешее ополчение в горловине ущелья, по которому уходили беженцы, он просто прикрыл фэкъолов всеми уцелевшими лучниками, поставив родовую конницу уорков на крыльях своего войска. Позади же пешцев замерла гвардия Тукара, став последним рубежом обороны касогов – и одновременно с тем перекрыв ополченцам путь к бегству.

Битва началась с продолжительного обстрела касожской рати татарскими «хороводами». Неизвестно, сколько срезней оставили в той схватке кипчакские и монгольские лучники, перебив всех до единого касожских стрелков и понеся при этом сравнительно небольшие потери, – но чтобы проломить строй измученных обстрелом фэкъолов, чингизидам пришлось бросить в схватку хорезмийцев. И клин бронированных хасс-гулямов действительно сумел развалить довольно густой строй ополченцев, все же не умеющих грамотно противостоять тяжелой коннице. Но атаку едва ли не лучших батыров монгольских тумен остановил встречный удар гвардии Тукара.

И дикая сеча продолжалась, как кажется, несколько часов…

Но когда уже монгольские хошучи, вдвое расширив прорыв хорезмийцев, начали плечом к плечу с гулямами теснить уцелевших телохранителей Тукара… Когда последние конные уорки, не выдержав пытку бездействием и обстрелом, что продолжился на крыльях, бросились в самоубийственную атаку – и пали в неравной схватке с татарами… Когда дрогнули уцелевшие фэкъолы, уже окруженные со всех сторон врагом и скалами… Тогда вождь касогов вскинул руку в прощальном жесте, подавая соратникам сигнал, и сверху на узкое горло ущелья обрушился вал бесчисленных камней, летящих с отвесных скал! Хороня и последних гвардейцев Тукара, и сражающихся вместе с ними гулямов и хошучи…

Как видно, вождь касогов придумал это заранее – но не успел вовремя устроить обвал в ущелье. И чтобы выиграть время своему народу, он пожертвовал и собой, и войском – и спас-таки женщин и детей!

Похоронив под камнями и монгольскую победу над касогами…

Три тысячи нукеров пало в упорной схватке. И едва ли не треть – во время обвала. Лишившийся практически всех тяжелых всадников, Шибан был готов растерзать Гаюка, но сын Угэдэя и так сломался от позора и разочарования. После ущелья горной реки Сусанн он буквально потерял веру в себя – и когда Батый явился с остатками нукеров из Булара, то Гаюк даже не попытался оспорить его право быть ларкашкаки похода.

В отличие от Мунке.

Старший сын Толуя и брат Бучека действовал не менее успешно, чем последний. Гоня кипчаков до полуострова Таврика (именуемого так греками), он свободно провел свой тумен узким перешейком, омываемым водами двух морей. Уцелевшие половцы дали решающий бой в ущелье Таткар – но куда им было до мужества касожских волков! Боевой дух когда-то смертельно опасных кочевников был уже давно сломлен, а времена, когда они громили торков и печенегов, остались далеко в прошлом… И даже наличие в их отрядах бронированных всадников, перенявших боевые традиции орусутов и асутов, не спасли кипчаков от чудовищного разгрома!

Особенно отличились в той схватке бродники, действующие на острие тумена Мунке, – они питали к половцам давнюю ненависть и страстно желали своей храбростью заслужить милость чингизида. Что же, темник был не против поощрить верных союзников, отдав им богатую долю добычи и половецких женщин на утеху, но отпускать от себя бродников он не собирался.

Уцелевшие половцы были насильно включены в тумен.

И лишь горстка выживших непокоренных вместе с семьями была блокирована татарами на безымянном горном плато. Там они все и остались… Умерев кто от бессилия, кто от голода и жажды. А кто-то решился пойти и на прорыв – но сгинул в последней неравной схватке.

Именно Мунке, доведший свой тумен до полной численности за счет отправившихся с ним бродников и покоренных половцев, вознамерился оспорить право Батыя быть ларкашкаки, главой Западного похода. Тем более, что он рассчитывал на поддержку брата Бучека, также добывшего победу и собравшего полную тьму!

Вот только старший брат переоценил свое влияние на младшего – и наоборот, сильно недооценил здравого и рассудительного, к тому же весьма образованного Байдара. Узнав о поражении и гибели Субэдэя, Орду, Берке и Аргасута в Буларе, последний пришел в весьма сильное волнение. В голове Байдара долго не укладывалось, что орусуты смогли переиграть Старого лиса, что они решились ударить по Булару – и что сделали это так быстро, да еще такой великой силой! Но приняв смерть истинного вождя орды, к слову которого прислушивались все без исключения чингизиды, сын Чагатая высоко оценил северного врага… И обсуждая все свои переживания и мысли с Бучеком, он сумел убедить его, что сейчас любая распря смерти подобна – и что орусутов теперь необходимо победить любой ценой. Ибо они смогли не просто отразить татарский натиск – но и разбить монголов в нескольких битвах. И ныне выиграть у столь мощного врага возможно, лишь объединив все усилия, все тумены под единым началом…

А этого не случится, если внуки Чингисхана устроят распрю. Ведь кто бы ни решился оспорить права Батыя на его положение ларкашкаки, Шибан обязательно поддержит родного брата!

Так оно и случилось. Но в итоге на малом курултае уцелевших чингизидов гордые слова Мунке, обвиняющего Бату-хана во всех бедах орды, не нашли поддержки ни у сильно осунувшегося, едва ли не растоптанного собственными неудачами Гаюка, ни у задумчиво и тяжело смотрящего на старшего брата Бучека. Сам Батый молчал – зато вскинулся Шибан, схватившись за саблю! А Байдар, самый вдумчивый и миролюбивый среди родни, мягко удержал Шибана, положив свою ладонь на сжимающую саблю кисть двоюродного брата, после чего спокойно и рассудительно ответил старшему сыну Толуя:

– Бату не виноват ни в том, что мы не смогли одолеть орусутов зимой, ни в том, что им удалось нанести ответный удар летом – и победить. Именно Субэдэй‑багатур предложил напасть на землю северных воинов только после того, как лед покроет их реки и станет дорогой. Именно Субэдэй настоял на том, чтобы мы разделили тумены и разбрелись в стороны, отдалившись друг от друга на такие великие расстояния, что уже никак не могли прийти на помощь терпящему бедствие брату. Но за это Старый лис уже понес свое наказание, приняв честную смерть в схватке с орусутами. Однако же, обвиняя Бату-хана в трусости, Мунке, ты тем самым прямо говоришь, что лучше бы ларкашкаки похода принял смерть от рук нашего врага. Тем самым позволив кагану Юрги насладиться всеми гранями победы над монголами, насладиться смертью нашего вождя… Ты представляешь, Мунке, как смерть Бату вдохновила бы всех наших врагов? Каким плевком она стала бы для всех потомков Чингисхана, чем обернулась бы для Угэдэя, нашего кагана?!

Мунке замолчал, удивленно и даже несколько растерянно смотря на родного и двоюродных братьев, а между тем взял слово и Бату, дождавшись нужного мгновения:

– В тебе, сын Толуя, говорит гордость и злость. Но я понимаю твою злость, я и сам очень зол на нашего с тобой общего врага. И согласен с Байдаром – мы должны отомстить орусутам за поражение!

Немного помолчав, Бату продолжил:

– Мои лазутчики успели донести мне перед самым ударом врага, что каган Югри начал объединять всех нойонов под своей рукой. Это делает его очень опасным для нас противником, и я сам успел познать его мощь в Буларе… Но далеко не все нойоны орусутов согласны объединяться и служить Югри. Мы должны этим воспользоваться! Мы заключим с этими нойонами союз, придем в их земли – и вместе дадим бой нашим общим врагам. И пусть орусуты режут орусутов у нас на глазах, пусть наши нукеры сохранят свои жизни – когда настанет наш час, мы сметем и победителей этой войны, и проигравших. И тогда земли орусутов познают монгольскую ярость – мы уничтожим саму память о тех, кто отнял жизнь Субэдэя и его батыров!

Такой призыв невозможно было оставить без внимания – и все присутствующие, даже Мунке, единодушно отозвались на него древним кличем:

– Хур-р-р-р-а-а-а!

Понимая, что уже практически победил, Бату приблизился к Мунке – и с легким нажимом закончил свою речь:

– Меня назначил ларкашкаки похода наш великий каган, Угэдэй. Только он вправе изменить это решение – а разве ты готов идти против воли кагана, Мунке?

…Старший сын Толуя не был готов – и потому отступил. Тогда… Впрочем, после попытки перехватить власть над уцелевшей ордой, Мунке с тех пор ни разу не проявлял неуважения к Бату и не пытался тянуть на себя одеяло.

И это было вовсе неплохо… Хотя еще как настораживало!

…Бату-хан, после стремительного бегства из Булара вновь привыкший к седлу и практически позабывший о роскошном походном шатре, смотрел на свое разношерстное воинство с высоты возвышающегося над местностью кургана. Тридцать тысяч нукеров, три полноценных тумены, львиную долю которых составляют кипчаки – вчерашние враги, ненавидящие их бродники, ненавидящие друг друга асуты, собранные Бучеком из разных родов, грузины, тюрки, остатки хорезмийцев и китайцев… И сами монголы, связующее звено, едва ли не скелет такого сложного организма, как кочевая орда.

Так вот, пока они идут землями нойона Михаила, прозванного орусутами «Черниговским», и вынуждены делать вид, что татары для нойона есть лучшие, самые добрые и надежные союзники… Также под страхом смертной кары ларкашкаки запретил нукерам грабить, насиловать и убивать местное население. И если исправно поставляемой Михаилом еды не хватает – то покупать за золото и серебро, если есть. Или же выменивать…

Но это только пока татары ведут себя тихо, стараясь не насторожить внезапного союзника. Сил у того немного, не более шести тысяч батыров Киева и Галича, да еще три с половиной привел с собой другой нойон, Даниил. Десять тысяч – совсем немного против Югри! Но вполне достаточно, чтобы выманить русского медведя из лесной берлоги – и разбить его рати по частям…

Вот только Михаил сильно заблуждается, рассчитывая, что втрое превосходящее его рать монгольское войско выиграет все битвы едва ли не в одиночку, теряя нукеров в схватках с упорным и стойким врагом. Нет, не ему приказывать ларкашкаки Бату-хану! И потому, когда дело дойдет до сечи, то вперед помчит как раз дружина «союзника»… А когда сечь закончится и обе стороны уже не смогут оказать татарам сопротивления – вот тогда они и познают на себе всю ярость монгольского возмездия!

…– Славные мужи путивльские! Знаю я, что многие ваши ратники не вернулись из похода в Булгар. Знаю я и то, что вы не желаете терять воев в княжеских усобицах. Знаю также, что Мстислав Глебович уже посылал за помощью в ваш град, и малая дружина с князем отправилась в Чернигов… Но если среди вас есть еще те, кто желает пойти вместе с нами на выручку стольного града, кто имеет коня или же обучен верхом ездить, тот пусть вперед выходит! Лошадей у нас заводных много, всем желающим по коню достанется.

Глядя на то, как из действительно небольшой толпы мужей, явившихся на вече по призыву Коловрата (поставленного Юрием Ингваревичем первым воеводой рязанской рати), выходит вперед горстка воев, я подумал, что нужно было замутить хоть небольшую рекламную акцию. Типа – у кого конь выживет, тому его оставим! Но тут же я прикинул, что пошедшие в нашу дружину ради коней ратники будут их очень беречь, и такое пополнение выйдет не особенно боеспособным.

На призыв Мстислава Глебовича Юрий Ингваревич откликнулся без промедлений. Однако учитывая потери дружины в Булгаре, а особенно – в бою с туменами Субэдэя и гвардией тургаудов, большого войска князь отправить в Чернигов уже не смог. Всего тысячу ратников дал нам княже – ровно половину отряда своих гридей. Семь сотен отроков младшей дружины, конных стрелков в кольчугах, через одного новичков – как Первак. Да три сотни тяжелой боярской конницы, обученной кушировать не хуже ливонских рыцарей. Но тут также стоит понимать, что более половины этого отряда – снаряженные боярами вои, чье вооружение, и прежде всего броня, уступает пластинчатым панцирям старших дружинников.

Обоза мы не стали собирать в принципе, чтобы как можно скорее явиться на помощь Мстиславу Глебовичу, не ограничивая себя скоростью движения часто ломающихся телег. Хотя и сентябрь, и бездорожья еще нет – но рисковать не стоит. Не без моего посильного участия князь разрешил нам взять как можно больше заводных коней (благо, что в трофеи нам досталось немало монгольских и половецких кобыл), повесив на них торбы с ржаной мукой и овсом да солониной.

Но коней мы набирали с избытком также и для того, чтобы их есть. На роль «живой консервы», естественно, отбирались самые невзрачные лошадки. Все по заветам князя Святослава! Встали на привал – и если солонина кончилась, забили одного коня десятка на три воев, нарезали кусками, желательно потоньше. Ломти мяса нанизали на прутья – и вперед, жарить на костре! После раскрыли горлышко мешка с мукой, сделали в нем углубление и залили в него немного воды – прямо в мешок. Посолили сверху, помешали получившееся тесто, сделали комок. Немножко сухой мукой обсыпали, растолкали до лепешки толщиной примерно полсантиметра, может, чуть больше – и на угли сверху бросили, как те белесым пеплом покроются.

К моему удивлению, лепешки получаются очень даже недурственными на вкус и весьма похожими на гренки. Как если мякиш свежего черного хлеба обжарили бы на сковороде – внутри тесто пропекается и остается мягким. А сверху аппетитно хрустит на зубах…

Но вот эрзац-шашлык в форме тонких слоев мяса оставляет желать лучшего. И потому я как-то рискнул и пошел дальше – за эрзац-стейком! Правда, тут многое зависит от мяса, что тебе досталось – но, нарезав для себя относительно равный по толщине кус (сантиметра полтора – и я, кстати, так и не смог понять, что именно мне досталось!), я все же как-то рискнул и кинул его на угли к лепешкам.

Готовил минут по пять примерно с каждой стороны – причем ведь мясо-то особо и не пригорело. Наоборот, на стейке образовалась вполне себе аппетитная золотистая корочка. Сняв получившееся «блюдо» с углей, я посолил его и запечатал лепешками с обеих сторон, подождал минут пять.

Получилось…

Получилось повкуснее эрзац-шашлыков. Но, конечно, очень далеко до полноценных стейков! Мне явно не хватало сливочного масла с чесноком, обтереть сверху, как только пожарится – да и от выбора мяса зависит ведь очень многое. Так что вышло жестковато – но зато кусочек неплохо пропекся, да и сока в нем оказалось достаточно. А уж какими вкусными получились лепешки, напитавшиеся им! М-м-м… Я остался доволен экспериментом.

А показателем того, что он действительно удался, стал тот факт, что гриди принялись таким же образом готовить свое мясо. Буквально за пару дней рецепт разошелся по всей дружине – это ли не кулинарный успех?!

Н-да, «мясо по-воеводски» действительно быстро пошло в народ…

Впрочем, стейки стейками, но когда хватает воды, то есть останавливаемся мы на берегу реки или озера, то покушав конины на углях перед сном, на ночь мы ставим вариться кости животин с оставшимися на них кусками мяса. Дозоры поддерживают огонь в кострах всю ночь, и утром мы наслаждаемся пусть не шурпой – но вполне себе жирным и наваристым, густым маслянистым бульоном. Особенно отлично согревающим после уже довольно-таки промозглых ночей.

Так что, как оказывается, верховыми можно путешествовать и без обоза. Особенно когда движешься по земле собственного княжества или союзника – и при любой удобной возможности покупаешь у местных свиней, овец или бычков, а также зелени и круп, разбавляя меню с поднадоевшей кониной…

Понимая, что тысяча воев – подкрепление не самое маленькое, но в то же время явно не решающее, из пятисотенного отряда владимирских воев, стоящего в Рязани, Юрий Ингваревич также отдал нам всех конных, триста гридей. Вообще, после победы над Булгаром, княжеские рати пришлось распускать: люди устали, выжившие сильно истомились разлукой с семьями – а ополченцам-крестьянам еще и сбор урожая предстоял. Причем вои понимали, что просто обязаны помочь семьям тех, кто в сечах отдал свою жизнь. А потому князья земли Рязанской, обновив личные дружины проявившими себя молодыми воями, оставили подле себя только гридей да относительно небольшие отряды владимирских ратников в самых крупных городах. Относительно небольшие еще и потому, что даже лишних пятьсот ртов – это, как ни крути, дополнительная нагрузка на и так поредевших крестьян, кормильцев наших.

Собственно, с Мстиславом Глебовичем в земли северян также ушло пять сотен дружинных Владимира – подкрепление от базилевса, поддержавшего «своего» князя на Черниговском престоле. К слову, с занятием стольного града у бывшего князя Новгорода-Северского никаких проблем не возникло: вернувшись из похода со всем войском, он подступил к граду, не отпуская от себя дружины соратников и родичей. Намек черниговцы поняли и послушно приняли Мстислава Глебовича, только после вокняжения распустившего удельных князей-вассалов.

И теперь вои Юрия Всеволодовича в землях северян выполняют сразу две важные функции. С одной стороны, они являются неслабой военной поддержкой Мстиславу. Можно даже сказать, они стали его «варангой» – этакой императорской гвардией на манер ромейской, не способной на предательство. Но с другой – владимирцы демонстрируют всем (в том числе и новоиспеченному князю), что Чернигов ныне под рукой базилевса. Типа оккупационный гарнизон – чтобы никто не забывал, что северяне вошли в его царство…

Однако же Михаил Всеволодович, сидящий на текущий момент в Киеве, предупреждения не понял. Точнее, понял – но по-своему, собрав весьма могучую рать для штурма первоклассной Черниговской крепости.

Жизнь дураков ничему не учит… Ну ничего – мы будем очень стараться быть хорошими, даже отличными учителями!

Наша дружина, насчитывающая всего тысячу триста ратников, пошла в Чернигов порубежьем, вдоль границы княжеств. По дороге удалось заскочить и в Елец, повидаться с матушкой Егора, передать ей дорогих гостинцев да расшитый руками невестки шелковый платок… Ох уж и слез было, и причитаний, и расспросов! Насилу вырвался…

Повидался я и с Микулой. Верный соратник и настоящий друг, после похода в Булгар наконец-то вернувшийся к семье с прочими елецкими ратниками. Причем северянин вырос до сотника-воеводы, заменив собой павшего еще зимой предшественника, Твердислава Михайловича. А потому в этот поход старого соратника (и настоящего друга) я уже взять не смог – к своему вящему сожалению…

А вообще, Юрий Ингваревич разрешил нам набирать в дружину воев, стоящих в малых, но довольно многочисленных пограничных крепостцах. Правда, не более четверти от общей численности. Но учитывая, что вернувшись из Булгара князь в полтора раза усилил гарнизоны порубежных крепостей и застав собственными младшими дружинниками и бывалыми ополченцами-порубежниками, коих он также привлек на службу, нам удалось собрать еще четыре сотни опытных «погранцов». Не нарушая при этом службы регулярно меняющихся в степи сторож, чья задача – вовремя разглядеть приближение татар, возвращающихся с Кавказа, да успеть упредить жителей и князя.

К слову, летом и осенью поганым на Руси будет едва ли не сложнее, чем зимой: крестьяне смогут найти себе убежища в дремучих лесах, пережидая пришествие агарян. При этом не рискуя замерзнуть и быть съеденными волками, сбивающимися в стаи именно зимой. А съестные припасы, что не удастся взять с собой, вполне возможно без промедления закопать в незамерзшую землю за околицей собственного дома… Ведущие же к столице дороги можно множество раз перекрыть засеками, изматывая врага регулярными засадами лучников. Один в один, как эрзя Пургаса в своих лесах выбивала нукеров Орду-Эджена, успешно замедляя движение монгольского тумена.

По разработанному и обговоренному заранее плану обороны дружина княжья и городской полк не станут покидать Рязани. Наоборот, к стольному граду стянутся гарнизоны порубежных крепостиц, дружины удельных князей и ополчение из беженцев, отступающие от поганых. Благо, что с добытыми в Булгаре трофеями воев вполне можно будет и вооружить, и раздать какую-никакую броню.

И кстати, моя идея с импровизированным юшманом также пошла в массы. Многие вои, как я успел заметить, ныне щеголяют в смешанной кольчато-пластинчатой броне.

Так вот, сев в осаду с большой ратью в стольном граде, чьи стены уже успели обновить, Юрий Ингваревич вполне сможет выдержать несколько татарских штурмов. Даже с учетом того, что китайские пороки вновь разрушат стены – пороха у монголов теперь нет однозначно! А как без него бороться со «стеной щитов» русичей спешенным степнякам?

Переждав же несколько штурмов, рязанцы дождутся, когда из Владимира подойдет по Оке судовая рать и многочисленное конное войско братьев Всеволодовичей, следующее берегом реки. Причем даже если владимирская конница и не станет приближаться к осаждающим град татарам, встав в Переяславле-Рязанском, то пехота запросто причалит к пристаням стоящего у самой реки града. Между прочим, новгородская дружина, включая и балистариев, и отряды пеших бояр-секироносцев, целиком осталась в столице царства и ее окрестностях. Благо, что на севере у нас теперь нет сильных врагов – а владимирская земля богата хлебом, и в отличие от рязанской, татары до нее не дошли.

И кстати, водным путем можно будет также эвакуировать и гражданское население града. Но это все преимущества обороны летом – ну и теперь уже осенью.

…Добравшись до земель Чернигова, мы развернули свой отряд до двух с лишним тысяч ратников, с учетом присоединившихся к нам ковуев, расселенных в Посейме, и небольшого отряда дружинников из Курска. Потом рать разбавили подкрепления из Ольгова, Рыльска, Выри и Зартыя – и вот, наконец, мы прибыли в Путивль. Призвать добровольцев, точнее, «охотников», как их здесь называют. Да дать отдохнуть хотя бы полдня людям и животным, поесть горячей еды и подковать коней.

Вряд ли наша рать уже вырастет значительно больше: чем ближе к Чернигову, тем меньше становится «охотников» – ибо большинство здешних ратников Мстислав Глебович успел призвать на защиту стольного града. Но под нашим с Коловратом началом и так уже ходят две с половиной тысячи конных воев – считай, вдвое больше, чем выступило из Рязани.

Без обозов мы двигаемся весьма ходко, делая большие переходы каждый день, и вполне можем успеть в Чернигов до того, как его осадит Михаил Всеволодович.

А даже если и нет – невелика беда. Ибо стольный град княжества всяко будет защищать городской полк, примерно две с половиной тысячи воев. А у самого Мстислава Глебовича с учетом владимирского подкрепления наберется сотен восемь дружинников. Кроме того, Мстислав заранее отправил гонцов за помощью ко всем удельным князьям северян. И даже с учетом булгарских потерь, еще примерно тысячу конных гридей и столько же пеших ополченцев из окрестных городов успеют прийти на помощь Чернигову. А значит, в распоряжении князя по всем подсчетам должно оказаться не менее пяти тысяч воев. Вдвое меньше, чем у противника (по слухам, враги собрали около десяти тысяч воев), но штурмом стольный град владыки западной Руси не возьмут, силенок не хватит.

Конечно, у Михаила Всеволодовича немало сторонников в самом Чернигове – но Мстислав не дурней меня, и этот фактор учтет. Достаточно будет завалить все подземные ходы, ворота отдать под охрану владимирских ратников, а в боевые башни-вежи посадить собственных дружинников (оставив подле себя небольшой резерв), чтобы исключить попытку успешного предательства.

И если враг действительно поспеет раньше нашего – что же. Пусть пробует штурмовать Чернигов, покуда мы перехватываем его обозы! Скорее всего, Михаил будет вынужден или снимать осаду, или делить рать, отправляя в поиск за нами большую часть своей конницы. Но как же ему это сделать, если у Мстислава Глебовича солидный гарнизон, при случае способный не просто на вылазку сходить, но и сокрушить оставшиеся силы осаждающих? Так что с нашим приходом нынешний киевский князь окажется перед тяжелым, сложным выбором – или снимать осаду (коли он успеет дойти до Чернигова первым), или разворачивать свою рать восвояси, даже не пытаясь штурмовать.

Это если мы успеем влиться в гарнизон…

А в крайнем случае, можем рискнуть испытать свои силы и в полевом бою – в конце концов, число воев примерно сопоставимо, и шансы на успех в сече у нас есть. Особенно, если удастся атаковать лагерь противника на рассвете – и, дождавшись вылазки северян из крепости, окончательно разбить врага, как когда-то темника Кадана под Пронском.

Правда, это все же крайний и худший вариант для всех. Во-первых, мне претит сама мысль сражаться с русичами (хотя княжеские усобицы – дело такое, тут русская кровь иной раз льется рекой, как у Липицы). Во-вторых, не хочется вот так глупо ослаблять и рязанскую, и черниговскую рати накануне решающей схватки с татарами!

Но я практически уверен, что нам удастся вынудить Михаила Всеволодовича снять осаду. После пары неудачных штурмов, сильно затратных в плане людских потерь, у князя просто не останется другого выбора, как воротиться восвояси. Ведь он точно лишится подвоза продовольствия – с нашей посильной помощью.

– Четыре десятка «охотников» я отобрал. Остальные или сильно увечные, или старые, или, наоборот, молодые. Негусто. Но как говорится – вода камень точит, а курочка по зернышку клюет.

Я согласно кивнул «старшему» воеводе, коему достался в качестве «младшего» товарища. Хотя на самом деле у нас теперь у каждого по тысяче с лишним дружинных – выходит, равны.

Между тем Коловрат, посмотрев на начавшее стремительно сереть небо, глухо пробормотал:

– К дождю…

После чего уже громче добавил:

– Эх, плохо, если дороги раскиснут! Сильно замедлимся… Да и как ночевать без шатров под открытым небом и дождем – сколько воев потеряем хворыми?

Зябко передернув плечами, тут же представив обрисованные Евпатием перспективы, я сердито ответил:

– Что нам остается? Не хуже тебя понимаю… Но до Чернигова – меньше пятой части проделанного пути. Значит, на стоянках будем городить навесы и кучками под них забиваться. Какая-никакая, но защита от дождя. А костер рядом разводить. В пути же плащами укрываться. Дружинные все же не дети – сдюжат.

Боярин как-то рассеянно кивнул в ответ, после чего вдруг едва слышно спросил:

– Как сны твои, Егор? Не видел ли ничего нового о татарах? А о Михаиле Всеволодовиче? И о Мстиславе Глебовиче да Чернигове?

Я отрицательно мотнул головой, после чего ответил, не сдержав прорвавшегося в голос огорчения:

– После Булгара снов не вижу вообще, никаких. Видать, теперь уже сами должны справиться…

Евпатий Львович согласно склонил голову – но я успел разглядеть в его глазах отголосок собственного разочарования. Волнуется за семью, оставшуюся в Рязани, Коловрат – да разве сам я не волнуюсь? Коли гонец от Юрия Ингваревича придет – ни на секунду не задержусь в землях северян! Каким бы это не стало предательством по отношению к Мстиславу. В конце концов, отбиться ему ратников должно хватить. А вот рязанцам против татар будет нужен на стены каждый ратник…

От тяжелых, неприятных размышлений меня отвлек запыхавшийся Первак, коего я взял к себе в качестве ординарца:

– Евпатий Львович, Егор Никитович – гонец к вам! Воевод видеть желает, говорит, что пришел от князя Даниила Мстиславича Волынского!

В гриднице терема, выделенного нам с Коловратом на постой, сидит за широким, сбитым из крепких досок столом сильной осунувшийся дружинник с запавшими от усталости глазами. При нашем появлении он даже не повел головы в сторону, жадно поглощая моченые яблоки из полной кадки. И только когда Евпатий, сурово сдвинув брови, предупреждающе хмыкнул (получилось больше похоже на рык), незнакомец выпрямился – и тут же его пошатнуло:

– Простите бояре, три дня в седле провел, двух коней загнал… Если бы не княжье серебро, то и вовсе до вас бы не добрался. Так хоть удалось поменять лошадей…

Ну, судя по внешнему виду гонца и жутко запыленному плащу гридя, сейчас свернутому и стыдливо задвинутому на другой конец лавки, он явно не лукавит.

– С чем же ты пожаловал, гонец князя Даниила Романовича Волынского? Что нам господин твой передать хочет – поясной поклон? Или же пугать будешь вашим «несметным воинством» и убеждать, чтобы разворачивали мы коней по добру по здорову? Пока клочки по закоулочкам не полетели?!

Не удержавшись от подколки, я послал волынскому дружиннику насмешливую ухмылку – но после его ответа она сама собой сползла с моих губ:

– Зря зубоскалишь, боярин. Рать у твоих ворогов действительно несметная. Потому как Михаил Всеволодович привел на Русь поганых… Татар царя Батыя. И нет их тьме числа… На каждого русича в нашем войске по три агарянина приходятся, не меньше.

Первым от страшной новости в себя пришел Коловрат:

– Врешь! Ежели бы татары сюда шли, так уже по всей земле северян слух бы разошелся о поганых!

Невесело усмехнувшись, гонец в бессилии опустился на лавку:

– Некому его распускать. Поганые, разделив силы надвое, сюда изгоном идут, прихватив также всех конных княжеских гридей. А впереди себя татары пустили сотни мелких разъездов, в основном половцев. Всех, кого встретят – рубят без жалости, хоть стариков, хоть баб, хоть деток. Они вас перехватить желают, ратную помощь из Рязани да Владимира. В этом замысел царя Батыя: выманить рати базилевса Юрия на помощь Чернигову, поодиночке разбить их, чтобы Рязань и Владимир защищать уже некому было.

Евпатий недоверчиво вскинулся, сжав руки в кулаки от негодования:

– Сам? Сам привел татар в свой дом?! Да нешто ему все равно на людей своих, от сабель поганых гибнущих?

Гонец только пожал плечами, устало поведя головой:

– Так сколько раз половцев князья в свои же княжества приводили? У меня вон дядька по матери в Киеве сгинул, когда град половцы грабили – князь Рюрик с собой поганых привел. И им же его отдал после штурма на откуп. А было то всего тридцать пять лет назад.

Сделав секундную паузу, гонец горько усмехнулся, в то же время с жадностью и вожделением посмотрев на недоеденное яблоко, но стоически удержал себя в руках и продолжил:

– Что же касается людишек… Жалко их ему. Наверняка жалко. Но сейчас идти против поганых, коих он же сам и позвал на помощь, Михаилу не с руки. Да и сил просто не хватит. И потом, татары рубят только встречных на дороге, кто прячется в весях да городках, покуда не трогают. До поры… А вот как татары вас разобьют, так он в Чернигов посланников своих отправит и предупредит, что земли всех удельных князей и родичей Мстислава Глебовича, кто сейчас же не переметнется под его руку, отдаст «на прокорм», то есть разорение поганым. И самих черниговцев предупредит – чтобы открывали ворота, коли желают уцелеть.

Немного помолчав, гонец добавил:

– Михаил, быть может, пощадил бы и Глебовича, двоюродного своего брата. Но тот первым принял руку базилевса, первым стал собирать дружины для похода в Булгар. Поганые о том ведают и требуют его голову.

Новости, мягко говоря, меня шокировали. Показалось даже, что от всего услышанного гридница будто бы поплыла, зашаталась, как палуба ладьи. Чувствуя, что на самом деле это просто ноги стали ватными, я неуклюже сел на лавку, жестом указав гонцу на моченые яблоки:

– Да ты ешь, ешь… Сейчас кликнем, тебе и каши приготовят, и меда хмельного… Как тебя звать-то?

Благодарно кивнувший дружинник уже потянулся к яблоку:

– Яромиром нарекли, боярин.

– А в крещении?

– В крещении я Александр.

Ненадолго в гриднице повисла напряженная тишина, разбавляемая лишь раздражающе бодрым хрустом яблок. Прервал ее Коловрат, опустившийся на лавку рядом со мной:

– А что же, Александр, твой князь решил предупредить нас? Разве не союзник он Михаила Всеволодовича? И как ты миновал татарские разъезды, коли они всех перехватывают?

Гонец начал ответ со второго вопроса:

– Даниил Романович отправил меня с разъездом дружинников, вроде как поганым в помощь. Те и не тронули нас, хотя раза три до сечи дело едва ли не дошло. Но у них дозоры более трех десятков всадников не превышают, и нас две дюжины было. Захотели бы – перебили, обложив, словно псы медведя, словно волчья стая. Однако же обошлось. Потом, как удалились уже от агарян, мое сопровождение развернулось в обратную сторону, а я вот к вам поскакал, упредить…

Сделав небольшую паузу – вновь откусив яблоко и быстро прожевав – Яромир продолжил держать ответ:

– Мой же князь почитает татар своим врагом, помня Калку. На Волыни ее никто не забыл. И Михаил Всеволодович для него – тот же враг, силой и предательством забравший Галич. Но бывший черниговский князь предупредил Даниила, что коли он не присоединится к его походу, то пропустит татар на Волынь. Так что…

В гриднице ненадолго повисла тягостная тишина. Описывать, что случилось бы в случае отказа Даниила Волынского, не пришлось – каждый додумал сам ту удручающую концовку вторжения поганых, что пришла на ум.

– Да, и еще забыл сказать! Князь мой рассчитывал забрать себе хоть галицкий полк, раз уж Михаил ему пообещал после похода вернуть Галич. Но Всеволодович твердо отказал. Выходит, что у Даниила Романовича сил – не много больше вашего. И если до сечи дело дойдет – вас он не поддержит, он с вами биться станет. Потому как нет у него иного выбора. Все, что он сумел сделать, – это меня отправить к вам навстречу, предупредить, чтобы в ловушку татарскую не совались. Да знайте: поганые уж к Путивлю повернули, прознав, что вы порубежьем княжества идете. Так что уходите отсюда. Как можно скорее уходите!

Я остро посмотрел в глаза Евпатия, предостерегая соратника от последующих расспросов, сам же уточнил лишь про татар:

– Сколько же дней пути до их разъездов от Путивля?

Гонец пожал плечами:

– Когда мы оторвались, было пять дней. Но три-то я скакал! Впрочем, поганые не станут загонять лошадей – значит, примерно один день я выиграл. Выходит, не больше трех.

– А что же, сильно оторвались их разъезды от основных сил, на Путивль идущих?

– Да почти на целый день.

Я вновь кивнул Яромиру, после чего решительно встал, немного отойдя от первого шока:

– Ешь и пей, гонец, сейчас покличу, чтобы попотчевали тебя с дороги как следует, да отдыхай. А нам с воеводой ныне потребно обсудить все, что ты нам поведал.

Дружинник, также успевший чуть перевести дух, поспешно встал и поклонился в пояс. Ну, а мы с Коловратом вышли на гульбище терема, предварительно попросив кухарок накормить гонца с дороги.

– Думаешь, врет?

Я только пожал плечами на вопрос товарища:

– Это может быть хитрость, чтобы мы повернули назад. Но все это ведь несложно же было бы проверить. Так что, думаю, гонец не соврал. Тем более, что использовать врага своего врага – это прям истинно по-монгольски! А раз так – нужно действовать.

Евпатий согласно кивнул, ненадолго замолчав. Но животрепещущий и явно назревший извечный русский вопрос было необходимо озвучить – и первым его озвучил именно мой соратник:

– Что же делать-то будем, Егор? В Путивле сядем и отбиваться будем?

Я только усмехнулся:

– Забыл, боярин, как пороки поганых крушат деревянные стены? Останемся в Путивле, обречем жителей его на погибель – и сами в ловушке окажемся. Нет, нужно действовать – действовать быстро, обмануть поганых, покуда те ищут нас.

Взяв секундную паузу, невольно собираясь с духом, я твердо произнес – практически приказал Коловрату:

– Ты возьмешь всех наших порубежников и тем же путем, коим мы явились в земли северян, отправишься назад, в Рязань. Где есть возможность – рубите засеки, предупреждайте местных…

– Да ты чего, Егор, умом тронулся?!

Ну, примерно такую вот горячую реакцию резко перебившего меня Евпатия, выпучившего глаза от возмущения и, как кажется, только в последний миг удержавшего себя от того, чтобы схватить меня за грудки, я и ожидал… А потому, твердо посмотрев в васильковые глаза соратника, жестким, не терпящим возражения тоном ответил:

– Князя необходимо предупредить. Северян необходимо предупредить. А на дорогах, ведущих из Чернигова к Рязани, необходимо начать рубить засеки. Но главное – необходимо, чтобы татары поверили, что дружина наша уходит на восток. Вся дружина! И потому обманка должна выглядеть убедительно – а раз так, то ты обязан повести за собой действительно крупный отряд. И… Евпатий, позаботься о том, чтобы моя мама успела уйти из Ельца.

Боярин еще помолчал некоторое время, обдумывая мои слова, после чего прямо сказал:

– Я первый воевода, мне поручили рязанскую рать. Почему же мне уходить в Рязань? Бери ты порубежников, а уж я…

Тут первый воевода замолчал, не зная, что еще сказать. И я пошел в наступление – голос аж лязгнул сталью:

– А что ты? В Путивле закроешься, обрекая и себя, и дружину, и горожан на гибель? Нет! Вот ты, Евпатий, и уйдешь в Рязань – потому как задаешь вопрос «Что делать?», когда я уже знаю на него ответ.

Коловрат аж дернулся от обиды – но тогда я спросил его уже чуть более мягким, примирительным тоном:

– Ну, а сам-то не хочешь поинтересоваться, чего я измыслил?

Немного поколебавшись, соратник все же сменил гнев на милость, после чего ответил:

– Говори.

И я чуть сбивчиво, несколько поспешнее, чем хотел, заговорил о том, что успел выдумать за столь короткое время:

– Смотри. Всех наших северян и ковуев делим на полусотни, после чего отправляем вперед, навстречу татарам. О приближении поганых, пока от Путивля не отойдут, они знать не должны.

Евпатий недоверчиво прищурился:

– Ты что, выходит, на убой их отправляешь?

Я мотнул головой:

– Отправляю родную землю защищать, что они и должны исполнить. А ежели сейчас объявим о приближении поганых, то все по домам разбегутся, к семьям. Да только этим они близких не спасут. Все, что реально спасти их семьи может – это ежели они успеют схорониться по лесам. Или бежать. Вот потому ты и пойдешь на восток, предупреждая население о приближении татар – да поведешь поганых за собой самыми неезженными дорогами, самыми лесистыми и безлюдными землями. Замедляя их продвижение засеками. И чем быстрее идти будешь, тем меньше у поганых будет времени местных грабить да истреблять.

Коловрат призадумался – после чего все же согласно кивнул:

– Хорошо. А что же ты?

– Смотри. Ратников-северян у нас немало. Разъезды в бой вступят, полусотнями немало поганых похоронят прежде, чем те всей мощью навалятся. Этим мы замедлим поганых, не дадим проследить свое движение. А все дружинники, кого в полон возьмут, в один голос скажут, что мы с тобой и дружиной все еще в Путивле пребываем. В свою очередь, горожан путивльских мы предупредим, что татары идут, ратников их в граде оставим. Даст Бог, ворота закрыв и дары богатые отдав, да указав на наш след, они уцелеют. Хотя бы сейчас уцелеют. А мы с тобой вместе пойдем – полдня проследуем в сторону Рязани. Но после разделимся у ближайшей реки. Дружину я проведу по воде, у самого берега, хоть пару верст, чтобы следов не оставлять. Затем же по кругу Путивль обойдем – и двинем в Переяславское княжество.

Евпатий остро посмотрел мне в глаза:

– Будешь помощи просить? Нет же сейчас в Переяславле князя, последний – Святослав Всеволодович – ныне в Суздале княжит.

– Зато есть епископ Симеон, к которому я обращусь от лица князя с призывом помочь нам против татар. Применю все свое красноречие! Да и не обману я его, а скажу как есть – татары страшный враг, а приведшие на Русь поганых агарян князья еще сами не знают, с кем столкнулись. Объясню, что ежели помощи не даст, то погибать нам все одно – но только уже по отдельности. Надеюсь, что даст воев. Все-таки княжество Переяславское сколько было южным щитом Руси? Вои все опытные, один троих поганых в схватке стоит. К тому же позову и ратников Посульской линии – чего им на юге сторожить, коли враг уже на север явился?

– Ну, пускай так. Думаешь, переяславским войском с татарами один на один сдюжишь?

Я покачал головой:

– Не только с ним. Во-первых, как войдем мы в княжество, то тут же отправлю гонца в Смоленск, к Александру Ярославичу с просьбой о помощи. Князь смел и горяч, еще грезит ратной славой после Невской победы – и наверняка решится помочь, не оглядываясь на отца и дядю. У него под рукой не только собственная дружина, но и ратники Полоцка и Смоленска – коим ныне уже ничто не угрожает. Насколько мне известно, Невский литовцев крепко бьет, умело! А значит, сможет прийти на помощь под Чернигов. Главное – чтобы решился… А уж там гонцами свяжемся, сумеем договориться о совместных действиях.

Коловрат задумчиво покачал головой:

– Думаешь, что Чернигов до того момента продержится?

На этот вопрос мне осталось только развести руками:

– Не знаю. Но попробовать успеть на помощь мы просто обязаны! В конце концов, еще неизвестно, что решат горожане – а ежели даже и предадут Мстислава Глебовича, то ему-то самому татары не оставили выбора. Равно как и владимирским гридям. Старый детинец каменный, в нем можно сесть и малой дружиной из воев базилевса да самых преданных дружинников – и долго продержаться.

Чуть помолчав, я продолжил:

– Подумай и вот еще о чем – татары разделили силы, но не отправят же поганые нам на перехват войско с осадным обозом? Нет, им еще предстоит крушить каменные стены детинца. А значит, что? Татар под Черниговом будет не так и много – это раз. И два – пороки и китайские умельцы осадного дела останутся под стенами града. Сумеем перебить их и пожечь камнеметы – считай, выиграли войну! По крайней мере, без пороков Батыю уже нечего будет делать под стенами Рязани. Да к тому же гонца Яромира я покуда при себе придержу, охрану дав ему надежную. И чтобы защищали – и чтобы доглядывали. Коли волынский князь рискнул с нами связаться и Михаила Всеволодовича ненавидит, то прознав, что мы идем с запада с сильной ратью, может, и рискнет нам в сече помочь. Вот такая вот у меня задумка… На словах хороша – а как на деле пойдет, никто сказать не сможет, одному Богу известно.

В этот раз настал черед качать головой Коловрату:

– Н-да, Егор, соображаешь ты быстро, куда мне до тебя… Вот только если татар все одно будет больше, чем у тебя воев, коли даже с помощью Даниила Волынского вам не победить, – то что тогда?!

– Тогда постараемся приблизиться тайно с запада, перебив дозоры, и ударим на рассвете… Нам главное – прорваться к порокам. А там уж и сгинуть можно! На миру и смерть красна, как говорится… Особенно когда знаешь, что лишил поганых главного их оружия. И что твоя кончина наверняка послужит спасением твоим родным…

На это Евпатий уже и не нашелся, что возразить, – а я поймал себя на мысли, что есть у меня в рукаве еще один козырь.

Михаил Всеволодович Черниговский.

Да, он никак не проявил себя во время вторжения Батыя, отказавшись помочь рязанцам. Но тут, возможно, сыграл не только тот факт, что рязанские вятичи не сражались с северянами на Калке. Возможно, реальной причиной отказа послужило недавнее разорение черниговских земель Ярославом Всеволодовичем (когда тот вел рать на Киев в 1236 году). Ибо рязанцы, как ни крути, долгое время шли в фарватере Великого княжества Владимирского – и тем более, они также послали за помощью к Юрию Всеволодовичу.

И уж точно Михаил Всеволодович не знал реальной мощи пришедшей с Батыем орды – думаю, он был уверен, что рязанцы и сами отобьются с помощью Великого князя… А потому и не захотел терять своих воинов в чужой войне.

Но ведь ничего не знал о численности татар и Юрий Ингваревич, вышедший рубиться в поле с войском, в пятнадцать раз большим, чем его рать. Как не знал об осадном обозе поганых и великий князь Юрий Всеволодович, рискнувший оставить всю свою семью во Владимире, рассчитывая, что сильная крепость продержится до его возвращения с севера княжества.

Знай все трое реальные возможности татар – и каждый действовал бы иначе.

То, что Михаил Всеволодович не пошел с дружиной защищать Чернигов, можно объяснить опять-таки разными причинами. Может быть, и струсил – но не того, что его побьют татары, а оставить Киев, который тотчас бы захватили. Тот же Даниил Романович Волынский вполне мог! А может, уже и не было у него дружины, способной противостоять монголам… Ведь осенью и зимой 1238–1239 годов Михаил Всеволодович организовал поход против литовцев, сильно наседающих на Смоленск и Полоцк. Возможно, этот поход был даже как-то согласован с действиями против литовцев и Ярослава Всеволодовича, в то же время отбившего Смоленск. Так или иначе, поход против общего врага северо-западной Руси вышел явно тяжелым, так как в нем погибло двое участвующих в боях князей.

Не ко времени начавшаяся война с литовцами подорвала военные силы князя.

Наконец, вполне может быть и так, что Мстислав Глебович собрал рать на помощь осажденной столице княжества как раз с помощью двоюродного брата. Михаил мог и хоть сколько-то воев отправить на помощь, и прочим удельным князьям северской земли приказать Мстислава поддержать. Учитывая, что формально они подчинялись именно Михаилу Всеволодовичу, но объединились вокруг князя Новгорода-Северского против монголов. Эта версия вполне жизнеспособна.

В конце концов, летописи многое до нас не донесли.

И главное: совершенно точно известно то, что бросив Киев спустя год после гибели Чернигова, Михаил отправился к венгерскому королю Беле IV c просьбой оказать ему военную помощь в борьбе с татарами. И да, город он оставил еще до того, как возникла угроза штурма. Бегство было связано именно с политическими причинами – а точнее, с союзом монголов и его соперников, Даниила Романовича и Владимира Рюриковича. Поганые ведь обещали Киев Даниилу… И вновь вспоминаем про поход на Литву. Не было, значит, своего войска у Михаила Всеволодовича Киев защищать! Рассчитывал получить военную поддержку у венгров – и не ожидал, что татары вдруг обрушатся на якобы переданный Даниилу стольный град.

Таким образом, вся история Михаила Всеволодовича Черниговского, которого так легко осуждать со стороны, отнюдь не так однозначна. И главный аргумент именно в его пользу – это мученическая кончина в 1246 году. Разве трусливый, подлый и низкий человек рискнул бы собой, наверняка осознавая, что вызовет гнев хана отказом поклониться идолам? А Михаил Всеволодович не просто рискнул – он сделал сознательный выбор. Прекрасно поняв, что за его отказом поклониться идолищам поганых последует смерть. Но он сознательно пошел на нее. Просто потому, что не мог отказаться от православной веры. Потому что не мог предать Бога.

Да, согласившись на предложение Батыя о помощи против базилевса, он явно недооценил татарскую мощь. Да, он не может знать того, что монголы всегда используют врагов своих противников для получения победы, когда не хватает собственных сил – так они покорили три государства Китай… Да, он наверняка принял татар за очередных степняков, подобных половцам, недооценив чингизидов после их поражения в Рязанской земле и в Булгаре. А Даниила с разорением Волыни, как я думаю, он просто припугнул.

Но теперь, после того как агаряне начали губить его собственных подданных, – теперь, как я думаю, в сознании Михаила Всеволодовича многое изменится.

И если, получив мое предложение, он последует за своим сердцем – а каким может быть сердце человека, сознательно выбравшего мученический венец?! – то под стенами Чернигова у меня будет уже не один союзник.

А двое – с ратью в десять тысяч русичей.

Лишь бы Мстислав Глебович продержался подольше…

Михаил Всеволодович Черниговский с непроницаемым лицом наблюдал за тем, как китайские осадные инженеры возводят пороки у городских стен. Покрикивая на непонятливых бродников, не разумеющих чужого языка и общающихся с мастерами через толмачей, поганые все же довольно быстро организовали возведение осадного тына вдоль городских стен Чернигова. А ныне, уже не боясь вылазки, деловито строили пороки.

– Ну, стройте, стройте…

Безусловно, такая сноровка и прыть от татар сильно изумила Михаила Всеволодовича. Он уже встречался с ними на Калке – но что он мог тогда увидеть? Толпу поджавших хвосты и завывающих от ужаса бегущих половцев, смявших ряды черниговского полка и потоптавших при том многих воев – и врезавшихся в них следом татар? Таких же, по сути, степняков – разве что ликом иных, сильно смуглых, с иным разрезом глаз. Ну да, рубились они яростнее и ожесточеннее, луки их били сильнее и дальше, чем половецкие… Но на этом все. Атака конных дружинников задержала поганых, истребляющих поддавшихся панике пешцев. И будь конных гридей побольше – глядишь, и вовсе опрокинули бы татар в воды Калки.

Но тогда еще и собственные разбегающиеся вои-ополченцы не дали взять разгон да как следует протаранить треклятых степняков.

После было страшное отступление от преследующего ворога под палящим степным солнцем в пешем строю. Уцелевшие бояре, гриди старшей и младшей дружины – все в конце концов встали в общий строй, отдав коней на пропитание воям. Не был исключением и князь, прошедший весь путь от Днепра, где изможденные преследованием русичи обнаружили лишь потопленные ладьи, до владений Переяславского княжества. Еды было очень мало, но была вода – шли ведь вдоль реки. Без нее бы никто не вернулся на Русь…

И все же за время того страшного отступления князь, сплотивший вокруг себя горстку воев, так и не увидел в поганых ничего необычного. Простые степняки на мелких коньках-заморышах, вооруженные луками да саблями, в большинстве своем без доспехов. Больно широкие наконечники срезней, сильнее бьющие луки, да «хороводы», что татары крутили, преследуя русичей, – вот и все их отличия от половцев, если не говорить о внешнем облике. В поражении же на Калке сам Михаил Всеволодович винил, прежде всего, побежавших трусов куман, да Мстислава Удатного с Даниилом Волынским, по глупости купившихся на избитый прием степняков с ложным отступлением… Шли добывать славу – а обрели бесчестие, бежав с выпученными глазами да порубив ладьи, обрекая союзников на гибель.

Глупость, трусость и тщеславие Удатного – но отнюдь не боевые качества татар принесли им победу на Калке.

Вот как думал о том Михаил Черниговский.

И мнение его только утвердилось после Бараньей битвы, в ходе которой булгары разбили возвращавшихся с Руси поганых.

…Прошло четырнадцать лет, позабылся позор Калки, зажили старые телесные и душевные раны, уступая новым, полученным в ходе извечных усобиц на Руси. Вернулись татары, сокрушили Булгар – ну и что? Булгар не раз побеждали и русичи, походы муромских и ростово-суздальских князей на восточного соседа были отнюдь не редкостью. А что с Рязанью татары ничего сделать не смогли, только укрепило Михаила Всеволодовича в его догадках.

Он и помощи Юрию Ингваревичу на деле не оказал, потому как прознал уже, что Юрий Всеволодович собирает для рязанского князя войско. Так чего же тогда его дружинникам гибнуть там, где соседи и сами с погаными справятся? Особенно после того, как прошел по его земле Ярослав Всеволодович, следующий на Киев с владимирскими и новгородскими ратниками, разоряя все на своем пути, да откупы беря с городов.

А что про несметную рать боярин Евпатий Львович, рязанский посланник, вещал – так у страха глаза велики, вон и на Калке казалось, что татарам несть числа. И добытый сторожей порубежников половец, невежественный и глупый, только убедил Черниговского князя в переоценке сил татар.

Но только увидев пришедших с полудня татар, князь Михаил Всеволодович осознал, насколько же велика разница между новыми погаными и давно уже привычными половцами, с коими начали даже родниться, коих стали крестить…

Для начала, явившееся с полудня войско оказалось просто огромным. По наивности души ныне правящий в Киеве князь предполагал, что понеся значительные потери в Булгаре (завоевывая его и получив ответный удар русичей), в Рязани, в сечах с половцами, ясами и касогами, татары приведут в лучшем случае столько же воев, сколько и сам Михаил сумел собрать. С учетом полков Галича и Волыни.

Но как же он ошибался!

Татар не менее, чем трое против одного к его войску. Да такую рать на Руси мог выставить в поле только Великий Владимир – и то, собрав едва ли не подчистую не только всех ратников, но и боеспособных ополченцев.

Однако же и вои Юрия Всеволодовича не могли не понести потерь прошедшей зимой и прошедшим летом. А значит, войско базилевса однозначно уступает татарскому.

И ведь это стало только первым взволновавшим душу открытием. Но очень скоро, во время совместного движения к Чернигову, уже искушенный во множестве битв князь вдруг понял, что в орде поганых порядка больше, чем в его дружинах. Что татары четко разделены на десятки, сотни и тысячи, что приказы монгольских командиров – закон не только для единоплеменников, но и для воев покоренных народов. Причем любое непослушание карается весьма строго – вплоть до показательной казни.

Другим неприятным открытием оказалось и то, что агаряне лучше управляемы их воеводами и в дороге, и, очевидно, на поле боя. В какой-то миг Михаил Всеволодович осознал, что для передачи разных команд в движении, татары пользуются не только гонцами, но также и различными звуковыми сигналами. Как, например, определенное число ударов била по барабану или определенное число звуков рога. И что важно, все поганые понимают эти команды, знают, что они означают, знают, как нужно при них действовать. В русской рати такого не было и в помине – сигнал рога мог быть только условным и передавать один определенный приказ. Как, например, сигнал к атаке – или к отступлению.

А ведь какие-то сигналы подавались погаными также и черными да белыми полотнищами на древках.

И еще одно откровение. Как оказалось, среди татар, подавляющее большинство которых воюет в легкой стрелковой коннице (причем более чем наполовину – половецкой), все же хватает и всадников в бронях. Пусть десять к одному – но все же… На Калке Михаилу Всеволодовичу не довелось столкнуться с тяжелой монгольской конницей. Но увидев всадников-хошучи в сплошных долгополых панцирях, опускающихся ниже колен и защищающих руки до локтей, да собранных из длинных железных полос или же небольших пластин по типу дощатой брони, он весьма впечатлился.

Как впечатлился и от сплошной конской брони…

А ведь отдельным корпусом в составе орды следуют и ясские катафрактарии, и грузинские азнаури, очень близкие по вооружению и броне к дружинникам русичей. Тех примерно столько же, сколько и хошучи – а если брать общую численность всей тяжелой конницы у поганых, то ее окажется вдвое больше, чем в дружинах Киева, Галича и Волыни, вместе взятых. И как-то сразу стало понятно, что использовать царя Батыя в своих целях, посылая его нукеров на своих противников и оставаясь притом в стороне, уже не получится. Как бы наоборот не получилось…

Да собственно, хан уже сумел включить в войско, отправившееся встречать следующую на помощь Чернигову рязанскую рать, всех дружинников Михаила Всеволодовича и Даниила Романовича. И вроде бы Батый еще не приказал князю – вроде нет. И даже не требовал – а просто сказал, что союзники должны встретить врага вместе.

И ведь не поспоришь…

Но почему-то киевский князь был уверен – когда дело дойдет до сечи, дружины западных русичей первыми пойдут в бой, пробивая поганым путь.

Бедные рязанцы!

Запоздалое раскаяние уже не раз посещало Михаила Всеволодовича, подталкивая его к тому, чтобы отправить следующей на помощь Чернигову рати базилевса гонца – предупредить о татарах да призвать поворачивать назад. Но помешали князю старая обида на Ярослава Всеволодовича и нежелание признавать его старшего брата базилевсом – а ведь признать придется, если Юрий все же победит татар.

Да ведь и рязанцы сейчас, как ни крути, – враг. Ведь как иначе-то называть тех, кто идет сражаться именно с тобой (еще не зная о поганых!), за твой же город?

Одним словом, промедлил князь киевский с решением, предупреждать ли врага или нет – а после уже и поздно стало…

Но сейчас, взирая на хлопоты возводящих пороки поганых с высоты небольшого холма, Михаил Всеволодович окончательно понял свою неправоту, свою ошибку. Осадное искусство татар – вот самое страшное открытие, кое пришлось князю сделать за последние пару седьмиц. А ведь с устройством камнеметов бывший князь Чернигова был знаком не понаслышке.

Еще Андраш II Крестоносец, король Венгрии, несколько лет назад прислал в Чернигов своему временному союзнику мастера осадного дела Борислава. Выделив тому небольшой отряд помощников… Венгр же оказался действительно умельцем, способным строить камнеметы и стрелометы – и Михаил Всеволодович, не жалея средств, приказал укрепить оборону стольного града своего княжества пороками. И ныне за кольцом внешних стен встали мощные катапульты, метающие камни через городни на полтора перестрела, а в башнях расположились дальнобойные стрелометы.

И главное, что с поля-то их, поганым, не видно…

Правда, крепость покуда молчит, не спеша огрызаться тяжелыми булыжниками и сулицами, способными уже сейчас наказать поганых за беспечность. Вон, знакомые метки в поле, по которым пристреляны черниговские пороки. И хлопочущие китайцы как раз на их линии свои камнеметы ставят. Но у молчания защитников стольного града есть много объяснений: например, они надеются на внезапность, на то, что когда начнется штурм или хотя бы обстрел, они сумеют нанести врагу куда больший урон, чем сейчас.

Или же ждут начала переговоров…

Изначально Михаил Всеволодович рассчитывал, что дождавшись разгрома следующей из Рязани рати, он выставит перед стенами уцелевших пленных и пригрозит, что в случае сопротивления отдаст татарам на разграбление земли запершихся в граде князей. Таким образом, он рассчитывал обойтись без пролития крови северян – даже двоюродного брата Мстислава надеялся выкупить у поганых за счет даров склонивших голову горожан. Однако теперь, наблюдая за приготовлениями агарян к штурму, в душе князя зрела уверенность – татарам будет мало даров откупающегося града, мало крови владимирских ратников и даже Мстислава Глебовича. Пусти их в Чернигов – и ограбят подчистую, да хорошо, если только ограбят! Сумеет ли Михаил отстоять стольный град от монгольского погрома, если Батый вдруг скажет, что желает получить его в качестве подарка, залога крепкой дружбы, в награду за пролитую нукерами кровь – или по любому иному надуманному поводу? Вон, когда Рюрик Ростиславич Киев взял – отдал половцам на жестокое разграбление. Так те даже монахов и монахинь не пощадили, всех слабых и старых перебили, а здоровых угнали в полон.

И что-то подсказывало Михаилу Всеволодовичу, что татары поступят еще хуже. А еще он точно знал, что ему не хватит сил тягаться с Батыем. Особенно теперь, когда его дружина ушла по полудень, драться с сородичами русичами.

А может, и ничего? А может, и обойдется?

– А-а-а-х!

Ярясь на собственную глупость и малодушие, князь схватил себя за густые космы, крепко сжав их в руках от бессильного гнева. Что делать, что?!

Поскакать вперед и предупредить поганых, что ставят камнеметы в пределах досягаемости крепостных пороков? Но тогда татары будут знать о тайном оружии северян и наверняка сумеют снизить свои потери при штурме, легче возьмут град. Да и поперек сердца князю этот выбор – уже хотел было направить коня вниз, да будто прирос к седлу!

А оставь все как есть – и первый же выпущенный черниговцами камень, что убьет кого из татарских нукеров, станет первой пролитой меж ними кровью. И тогда Батый уже точно не откажется от платы за нее – любой платы, которую пожелает. Впрочем, первая кровь ведь уже пролилась. Пролилась тогда, когда поганые пошли изгоном к стольному граду, желая внезапно ударить по рязанцам. И убивали всех, кто встретится им на пути – против воли князя черниговского, коего никто о людях-то и не спросил.

Вот и теперь татары могут, ни о чем не спрашивая, разграбить Чернигов до тла.

Но если штурм состоится – то ведь его же ратников и отправят первыми на стены его же града! Не случайно Батый оставил здесь пешцев «союзника». А выйдет так, что его, Михаила Всеволодовича, вои проложат татарам путь за стены, своей кровью оплатят открытые ворота – и разграбление, гибель города.

Так что делать, что?!

Не думал никогда князь, что окажется в подобной ловушке, в которую сам по глупости себя загнал, из которой, как кажется, и выхода нет. Если только…

…Если только прямо сейчас, еще до того, как Чернигов огрызнется ударом камнеметов (что может случиться в любой миг), не обратиться к горожанам с теми самыми требованиями, кои он собирался выдвинуть чуть позже, имея на руках пленных рязанцев и явив защитникам стольного града всю мощь орды.

И того, что сейчас северяне видят, должно хватить. Убоятся удельные князья, убоятся, наверняка переметнутся под его руку. И простой люд должен последовать за ними, приняв истинного князя. Наверняка ведь последует!

Михаил Всеволодович уже было тронул коня, желая послать его к городским воротам – но тут все его нутро сжало в узел при одной только мысли: а если народ не последует? Если не примут гордые черниговцы князя, приведшего поганых в свой дом? Если встанут они горой за прямого и честного Мстислава, водившего их летом на этих вот самых татар?

А еще страшнее, что Батый в любой миг может об этом вспомнить – особенно, если город сдастся без боя. И если захочет тогда свирепый царь покарать не только двоюродного брата Мстислава Глебовича, но и всех его ратников? На самом деле, просто желая забрать Чернигов на разграбление.

Что тогда?!

– Господи, Господи, спаси и помилуй, Господи, грешен! Господи, вразуми, научи меня, как мне поступить? Господи, подскажи… Ангеле Божий, Хранителю мой Святый – дай мне разума, дай чистого сердца понять мне, что делать, да вознеси мольбу мою к небесам!

Горячо, искренне взмолился Михаил в отчаянии, прося Божьей помощи, истово закрестился да поклонился в пояс, с седла. А когда поднял глаза, то взгляд его вдруг уткнулся в ханский шатер, перед входом которого волхвы поганых выставили идолища бесовские. Теперь каждый, кто входил в шатер помимо хана – будь то его гонец или воевода, или знатный батыр – то обязательно кланялся идолам, да еще и переступал через священный для язычников огонь.

И словно почувствовал князь, как от идолищ бесовских чем-то темным веет, страшным, поганым. Почувствовал вдруг что-то такое, отчего по спине его словно холодом обдало – каким-то могильным холодом… И еще тревожнее стало на душе Михаила Всеволодовича – как тревожно бывает тем воям, кто чувствует свой скорый конец.

Но одно вдруг очень четко понял нынешний князь киевский – и бывший черниговский. Понял, что верна его догадка насчет стольного града, понял, что хан поганых Батый не отступится от него, каким бы образом тот ему не достался: хоть после переговоров, хоть после штурма.

– Благодарю тебя, Господи, что вразумил… Благодарю, ангел мой хранитель, что помог…

Да, князь загнал себя в ловушку согласием на союз с татарами. Да, он не разобрался в своих чувствах, не успел решиться упредить рязанцев о татарах… Но еще ничто не кончено. Еще ничто не решено…

Впервые за последние дни голова князя прояснилась, а мысли его стали четкими, емкими, верными.

Да, сил у него немного – но и татары половину орды своей от стен града отправили на полудень. Ежели ночью ударить… Ежели ночью ударить, сколько поганых удастся побить? Многих, очень многих – хоть те на стоянку и отдельно становятся, обнося ее возами. Все же прорваться к ним удастся. Да к ханскому шатру.

Нет… Это лишнее. Батый и его верные чингизиды наверняка успеют бежать. Лучше по порокам. Да, лучше по порокам ударить, пожечь все камнеметы татарские – вот это великое дело! И Мстислава Глебовича предупредить – нужно его предупредить заранее. Хоть и завалил двоюродный брат все ходы подземные… Но если написать послание на выделанной коже, написать, что русичи по татарам хотят ночью ударить – так его можно и через стену стрелой переправить. А уж там коли поверит ему Мстислав и решится помочь, то поведет рать на вылазку. Ежели не поверит… Что же, увидев настоящую сечу – поверит! А там или в сече поможет, или хотя бы отступающим к граду ратникам ворота откроет.

К воеводе же, боярину Святославу, что повел гридей с татарами на полудень, гонца потребно направить. Коли еще не схватился с рязанцами хан Шибан, поставленный Батыем во главе поганых, то Святославу стоит в будущей сече по татарам ударить. Глядишь, если вместе на агарян навалятся, сдюжат русичи – и восточные, и западные, рубясь плечом к плечу с иноземцами.

А ежели случилась уже сеча, то тогда уцелевшим воям следует ночью подняться, коней на выпасах своих разобрать, а по выпасам поганых ударить, оставив тех без лошадей. И увести табуны татарские – хоть через то же Переяславское княжество, в Киев. Уж пешие степняки-то не так страшны, как конные.

Решено. Этой же ночью отправит Михаил гонца к Святославу, а стрелой – послание к Мстиславу, в осажденный Чернигов. Следующей же русичи ударят по татарской стоянке – даст Бог, вместе ударят!

Осталось только с Даниилом Волынским все обсудить. Хоть и враг он Михаилу, но ведь одновременно с тем – дальняя родня. Сестра-то Данилова, Олена Романовна, женой Михаилу приходится. Ее именем и будет просить князь о помощи. Галич за то отдаст, не раздумывая, хоть и всех галицких ратников под руку шурина прямо сейчас отдаст.

О том, что будет, если Даниил Романович при личной встрече ответит отказом, выслушав предложение Михаила, князь старался не думать. Только рука его при этом невольно касалась меча. Но Михаил Всеволодович зря опасался насчет Даниила Волынского. Тот идею зятя поддержал сразу, как только посмотрел в его горящие огнем скорби и надежды глаза, и сердцем понял – не врет князь киевский. И тогда уже волынский князь сгоряча открыл правду о гонце к рязанцам – чем вызвал не порицание, а только настоящий, непритворный восторг зятя.

Да только невдомек было обоим князьям, что Батый оцепил Чернигов густой цепью своих разъездов. И когда новые гонцы их вместе отправились к воеводам (Святославу и Дмитру, преданному боярину и тысяцкому Даниила), то перехватили их поганые вместе с посланиями…

И утром следующего дня, когда русичи еще только готовились к внезапному для татар ночному бою, Батый уже знал об измене орусутов и готовящемся нападении.

– Бешеные собаки! Трусы! Лживые предатели! Да я сейчас же прикажу уничтожить всех орусутов, вырезать до единого! Захотели руку хозяина укусить, псы – ну так познайте теперь его ярость!

После того, как гонцы князей, претерпев великие муки, все же выдали планы Даниила Волынского и Мстислава Черниговского, хан Бату разъярился не на шутку, желая сей же миг покарать изменников. Но оставшийся с ним Байдар, приближенный к ларкашкаки после противостояния с Мунке и присутствовавший при допросе, чуть насмешливо бросил, выгнув бровь:

– Усмири свой гнев, великий хан, если желаешь не только наказать предателей, но и одним ударом захватить Чернигов.

Батый, уже жестом руки подозвавший туаджи, с интересом и легким недоверием посмотрел в довольные глаза двоюродного брата – после чего резко бросил:

– Говори!

Легкая полуулыбка сползла с губ «темника» осадного обоза – резкий окрик не на шутку разошедшегося ларкашкаки ему не очень понравился. Однако же, понимая причины этой резкости, Байдар просто смирился с гневом хана и спокойно объяснил свою идею:

– Орусуты наверняка сумели связаться с осажденными и рассчитывают на вылазку из крепости. А даже если и нет – то после ночного боя они все одно надеются отступить в город через ворота. Также вряд ли возможно, что в связи с этими причинами они решатся на бой глубокой ночью – скорее уж пойдут на нашу стоянку в предрассветных сумерках. Что предлагаю я. Ночью скрытно вывести со стойбища часть нукеров, разделив их надвое. Хошучи и прочие батыры пусть обойдут лагерь орусутов – и спрячутся за осадным тыном, встав ближе к городским воротам. Когда они откроются, чтобы выпустить подкрепление на помощь сражающимся сородичам или уже впустить убегающих, наши нукеры стальным клином ударят по врагу, топча его. И на плечах бегущих они ворвутся в Чернигов!

Бату-хан, внимательно слушающий Байдара, поменялся в лице на глазах, и выражение его стало более благодушным. Между тем, двоюродный брат его продолжил:

– Второй отряд простых конных лучников встанет вблизи нашей стоянки, отступив к лесу. Остальные же нукеры останутся в лагере. Мы выставим усиленные дозоры, чтобы враг не сумел ударить внезапно, часть стрелометов поставим на возы. А когда орусуты приблизятся к заграждениям, их встретят срезнями спешенные лубчитен.

Хищно оскалившись, Байдар продолжил рассуждать с довольной ухмылкой:

– Могу представить себе ужас орусутов, когда на них неожиданно обрушится град практически невидимых срезней. А уж когда в их ряды ударят дротики стрелометов, то можно не сомневаться – они дрогнут, первые ряды их покажут спины. Но чтобы нукеры врага окончательно превратились в трусливых баранов, поджавших хвосты и бегущих к воротам, достаточно будет того, чтобы наши всадники, спрятавшиеся у леса, ударили им в тыл. Что же, это несложно: подадим сигнал китайским фонарем, в сумерках он будет вполне заметен. Враг поймет, что угодил в засаду и окружен, и потеряет всякое мужество.

Сделав короткую паузу в своей речи, Байдар продолжил:

– Но если ты решишься атаковать сейчас, ларкашкаки, то боюсь, что при свете дня орусуты станут драться яростнее и нанесут твоим батырам гораздо большие потери. Не говоря уже о том, что осажденные вряд ли рискнут на вылазку. А значит, шанс захватить Чернигов без штурма мы теряем.

Батый чуть прищурил глаза, в упор разглядывая умника Байдара – после чего насмешливо бросил:

– Вижу, что Тенгри не обделил тебя мудростью, мой брат! Но быть может, он поскупился на внимательность? Скажи, ты действительно считаешь, что орусуты не возжелают сжечь пороки?

Однако начальник осадного обоза ничуть не смутился (разве что на мгновение) – и тут же вернул усмешку ларкашкаки:

– Я не успел поведать о том, мой хан. Однако я не скажу большего, чем сказал ранее: тех орусутов, кто сунется к камнеметам, также встретят практически невидимые в предрассветных сумерках срезни и дротики стрелометов. Да еще, пожалуй, также камни вихревых катапульт, что будут готовы к концу светового дня. Ведь в темноте мы сможем незаметно усилить охрану машин тысячей, а то и большим числом лучников. Этой ночью город падет, хан. И останутся лишь те орусуты, кто ушел вместе с Шибаном.

Бату-хан хищно оскалился:

– Не бойся, брат мой. Туаджи уже отправился к Шибану. На подлость эмира Михаила мы ответим тем же – его батыров перебьют спящими, перерезав тем глотки в ночи.

…– Волы-ы-ынь!

Князь Даниил Романович устремился во главе небольшой дружины ближников вперед, к горящим порокам, безостановочно повторяя боевой клич ратников своей земли. Его тут же подхватывают гриди, заставляя уже подавшихся назад ополченцев оборачиваться – и, заметив малый клин дружинных с княжеским стягом (вытканным на красном полотнище ликом Спасителя), остановить свой бег. Многие, воодушевившись, уже устремились назад, вслед за старшей дружиной волынского князя, вразнобой подхватывая:

– Во-лы-ынь!

Или же просто, безостановочно крича:

– А-а-а-а-а!

…Град стрел, жестко хлестнувший по воям Даниила Романовича, полетевшие следом стальные дротики или сулицы, заряженные в стрелометы, булыжники вихревых катапульт – все это в одночасье лишило воев мужества несколько минут назад. Рассчитывая на внезапную и успешную атаку, на короткую рубку с охраной пороков, ополченцы надеялись на легкую победу. И тут вдруг оказалось, что враг все о них знает, что готов к встрече. Большинство ратников тут же подумали про засаду – да и сам князь дрогнул, не верящим взглядом смотря на гибнущих мужей.

Но когда черниговцы, ожидавшие штурма и до поры прятавшие пороки (рассчитывая перебить как можно больше поганых) поддержали волынцев, князю Даниилу вернулось мужество. В сполохах пламени он разглядел, что татар не столь много, как показалось ему в сумерках. И видя возможность победить в схватке с ними да пожечь все осадные машины, он не колебался более ни мгновения, бросив коня вперед! Чутьем бывалого воина и полководца уловив миг, когда чаша весов боя качнулась в пользу русичей.

Вихрем пролетели гриди к порокам, обогнув слева волынский городской полк. Дружинников встретил настоящий град срезней, ранивший нескольких коней (часть которых пали вместе с наездниками), трех воев они выбили из седел… Две стрелы ударили и в щит-торже Даниила Романовича, еще один срезень звонко щелкнул по остроконечному шелому, срикошетив от него в сторону. А после крупный вороной жеребец влетел вместе с князем в плотные ряды татар. И вонзив в грудь одного из них копье, князь, не мешкая, вырвал из ножен меч, в душе безмерно радуясь тому, что обратил клинок против истинного врага. Ударили кровавые брызги из рассеченного плеча рухнувшего под копыта коня поганого – а Даниил уже бросил скакуна вперед, с головой погружаясь в хаос схватки.

Все, что он мог сделать как полководец – он уже сделал, вернув людей в сечу личным примером.

И ведь ополченцы действительно последовали за князем, удачно воспользовавшись заминкой вражеских лучников, обстрелянных со стен. Выставив перед собой круглые или ростовые червленые щиты, они побежали вперед, к агарянам, отчаянно надеясь проскочить простреливаемый срезнями участок и схлестнуться со степняками…

Многим смельчакам так и не удалось исполнить свое желание – осознавшие опасность поганые били из тугих составных луков, стрелометов и катапульт столь часто и плотно, сколь вообще могли, ранив и сразив наповал многих воев. Но гораздо больше мужей все же достигли рядов противника. И вот тут, в хаосе сечи вдруг оказалось, что русская боевая секира и деревянный щит ничем не уступают верткой степняцкой сабле. И плетеному ивовому щиту у тех поганых, у кого он вообще имеется.

Скорее, наоборот – такие щиты ударов секир как раз не выдерживают!

Воодушевленные, поверившие в свою победу русичи начали медленно, но верно теснить ворога к горящим или еще бьющим по ним порокам, местами развалив татарский строй и прорвавшись к камнеметам. Обслуга исправных была немедленно истреблена, и топоры волынских мужей обрушились на дерево и канаты пороков. Менее же горячие и более вдумчивые мужи принялись их поджигать.

Но ни Даниил Романович, исступленно рубящий поганых, все норовя вырваться вперед гридей, ни кто-либо из его дружинников и ополченцев не видели, что нацелившись на хвост и бок волынского полка, уже стронулся с места клин монгольских хошучи.

Укрывшихся до поры батыров вел Гаюк.

Главный соперник Бату-хана за положение ларкашкаки, сын великого хана Угэдэя, надломленный неудачами в боях с царем касогов Тукаром, молча принял то, что Мунке и Бучек отправились вместе с Шибаном каждый во главе своего тумена (правда, имеющих только половину нукеров в своем составе). И оценив это, Батый разделил между ним, Берке и Гаюком оставшихся нукеров, отдав Байдару мастеров осадного дела и присовокупленных к китайцам бродников. Когда же ларкашкаки решил собрать воедино всех хошучи, то Гаюк, почувствовавший, как понемногу возвращается ему вера в самого себя, вызвался их возглавить. Ведь несмотря на то, что чингизиды никогда не находятся в первых рядах и не ведут нукеров в бой, сын Угэдэя остро желал смыть позор неудач с касогами кровью орусутов – и обрести славу покорителя Чернигова. Ведь именно его батырам суждено было первым ворваться в открытые ворота града.

Однако бой начался и шел уже какое-то время – но городские ворота оставались наглухо закрытыми. Зато яростная сеча у пороков начала стремительно клониться в сторону орусутов! И осознающий опасность потери пороков Гаюк, плюнув на славу «покорителя Чернигова», одним взмахом руки отправил в схватку две тысячи хошучи, закованных в тяжелые стальные панцири худесуту хуяг. И еще более тяжелые кожаные хуус хуяг, дающие защиту, едва ли уступающую железной броне.

Сын Угэдэя не мог знать, что черниговские ворота были надежно заложены изнутри камнем. И что для разбора их требовался немалый запас времени.

Большой загадкой для северян стало то, что поганые устанавливают свои пороки в пределах досягаемости крепостных камнеметов, о чем не мог не знать бывший князь, как раз и приведший татар в свой дом. Не понимая происходящего и предположив, что возводимые погаными стенобитные орудия ненастоящие, что это какая-то изощренная уловка, князь Мстислав Глебович так и не отдал приказа обстрелять их. Вместо этого он предпочел до поры поберечь не такой и великий запас камня и горшков с зажигательными смесями… Посланию Михаила Всеволодовича, доставленного стрелой в город, он также не поверил. Но решил поберечься – и к концу ночи вывел на стены всех защитников града, способных драться, оставив в каменном детинце лишь владимирских гридей. Также Мстислав Глебович все же приказал полутора тысячам дружинников северской земли сесть в седла и приготовиться к вылазке.

Хоть и очень сомневался на ее счет…

Но именно из-за княжеских сомнений (весьма справедливых!) камень у ворот никто не разбирал. И только когда русичи на стенах увидели, как заработали стрелометы поганых и китайские вихревые катапульты, обстреливая дрогнувший было волынский полк, Мстислав Глебович отдал приказ ударить по порокам поганых. А после, подождав еще чуть-чуть и разглядев непритворную сечу волынян и татар, князь наконец-то велел разбирать камень, а дружинникам садиться в седла.

И ни чингизид, ни действующий черниговский князь не могли также знать о том, что галицкий боярин Гордей, поставленный старшим над обозом, рискнет действовать на свой страх и риск. Точнее, ведомый именно страхом и ясно уловивший, что бой складывается далеко не так, как рассчитывали князья, он рискнул повести обоз к черниговским воротам сразу после того, как крепостные пороки огрызнулись по татарским осадным орудиям. Уже вдоволь навоевавшийся боярин, и на Калке бившийся отнюдь не в молодых летах, всем своим нутром почуял, что единственное безопасное место здесь и сейчас находится за кольцом внешних стен Чернигова. И что вокруг, наоборот, становится смертельно опасно! По его приказу еще с вечера готовые возы, груженные солониной, зерном и свежей убоиной, а также весь имеющийся у русичей скот медленно двинулись к воротам. Боярин очень надеялся, что осажденные поверили в искренность намерений Даниила Романовича и Михаила Всеволодовича, и что хотя бы обоз, который северянам важен и крайне нужен при любых раскладах, в город впустят.

Но сам того не зная, боярин Гордей вывел обоз прямо на клин бронированных хошучи, двинувшийся вперед – и уткнувшийся в возы, преградившие монголам путь.

Пытаясь спастись, боярин в итоге погиб одним из первых, в стремительной и короткой схватке пали возницы из числа младших дружинников. Но татары потеряли время, скорость и разгон. И пока по приказу разъяренного Гаюка нукеры его растащили в сторону несколько груженых телег, освободив дорогу хошучи, по сгрудившимся у преграды батырам ударили пороки орусутов. Ударили тяжелыми камнями, проламывающими любые щиты и шлемы, ударили сулицы, с чудовищной силой пронзая монголов насквозь. Закричали тяжелораненые – и словно в ответ им над Киевской воротной башней гулко загремел княжий рог Мстислава Северского. Вслед за тем распахнулись створки ворот, опустился подъемный мост. И дробно застучали по нему копыта устремившихся в атаку дружинников Черниговского княжества:

– Се-е-ве-е-е-еррр!!!

Сын Угэдэя замер всего на мгновение, мучительно размышляя – отступить ли перед атакой орусутов, весьма сильных в копейном таране, или же воспользоваться шансом, подаренным самим Тенгри? Чингизид не мог знать, сколько всадников пошло на вылазку – но был уверен, что не больше, чем у него. И Гаюк рискнул, разворачивая навстречу северянам хошучи, последних еще уцелевших монгольских батыров. Рискнул, надеясь перехватить врага как можно ближе к воротам. Ведь вблизи их орусуты не сумеют перестроиться и ударить уже кулаком, единой дружиной ощетинившихся копьями гридей.

Пока же северяне вытянулись узкой колонной по ширине воротного проема и перекидного моста. И пусть удар ее хоть и страшен на острие – но даже глубоко пронзив ряды поганых, словно стрелой, русичи неминуемо завязнут в ближней схватке с монголами. А подкрепление из крепости уже не сумеет разогнаться для таранного удара – и будет вынуждено сойтись с татарами лоб в лоб в ближнем бою, где хошучи не уступают, а где-то даже и превосходят гридей.

Гаюк сумел это быстро понять, сумел вовремя сориентироваться – и все пошло именно так, как он и предполагал. Ну, или практически так – чингизид все же не учел, что стрелометы со стен и стоящие за городнями камнеметы начнут целенаправленно выбивать вынужденно столпившихся и замерших напротив ворот нукеров, оказавшихся в пределах досягаемости русских пороков.

А вот монгольские осадные орудия все больше разгорались, все чаще заваливались наземь, яростно изрубленные воями Даниила Романовича.

Но если от удара хошучи Гаюка волынян спасла жажда жизни боярина Гордея и вылазка северян, то нападение конных стрелков-лубчитен увлекшиеся схваткой князь и его ополченцы пропустили.

Татарские легкие всадники, просто обогнув медленно пятящиеся «ежи» киевлян и галичан с двух сторон (щедро обстреляв русичей на скаку), по приказу разъяренного Батыя устремились на помощь охране пороков. Град срезней, выпущенных степняками при сближении, ударил в незащищенные спины русичей, в одночасье забрав несколько сот жизней. А когда пусть и невысокие, и не столь и тяжелые лошади кочевников все же врезались в растерявшихся пешцев, буквально сшибая их и топча копытами, чаша весов боя стремительно качнулась в сторону поганых.

В свою очередь, нукеры Бату-хана, до того бывшие на стойбище, начали преследовать «ежи» ратников Михаила Всеволодовича – кто пешим, а кто уже и конным. Они не стремились вступить с орусутами в ближний бой – вместо этого на головы и плечи ополченцев городских полков смертельным градом обрушился рой срезней. И хотя ополченцы догадались поднять щиты над головами и даже сцепить их края, где то было возможно, каждый залп поганых забирал несколько десятков жизней русичей. Ведь багровый шар солнца уже показался над земной твердью – и татары принялись бить прицельно. И стоило пасть хотя бы одному ратнику, открыв брешь в «стене щитов», как к ней тут же устремлялось едва ли не под сотню стрел!

И все «ежи» киевлян и галичан пятились, пятились назад, пусть и теряя воев с каждым шагом – до спасительных ворот было уже не столь и далеко, не столь и много оставалось пройти под смертельным ливнем…

Когда же солнце окончательно поднялось над Черниговом, оно осветило жуткую, неприглядную картину утреннего побоища. Сотни, тысячи тел русичей, усеявших весь путь воев князя Михаила от стенки гуляй-города и до Киевской воротной башни. И страшный вал тел, и обугленные остовы большинства татарских пороков на том месте, где поганые подчистую вырубили волынский полк. Сам Даниил Романович чудом вырвался из кольца замкнувшегося окружения – а из полусотни его гридей, прорубивших для князя узкий спасительный ход в толпе стрелков-лубчитен, уцелело лишь шестеро ближников.

Хошучи не смогли прорваться в город, но и не позволили северским дружинникам прорубиться к обозу. Тяжелые всадники с обеих сторон были вынуждены яростно драться на одном месте, не в силах потеснить друг друга – и обе стороны понесли тяжелые потери. Но все же, когда до места схватки русских витязей и монгольских батыров добрались «ежи» сохранивших строй ополченцев, когда начали они упрямо теснить нукеров копьями и рогатинами, не считаясь с собственными потерями, Гаюк не выдержал и отвел хошучи. И сделал он это вовремя – обстрел Черниговских пороков раза в полтора увеличил монгольские потери: после боя чингизид не досчитался более чем шести с половиной сотен батыров. И это против без малого четырехсот павших в рубке дружинников…

От двух же тысяч защитников пороков, упрямо умиравших на месте под русскими секирами, но так и не побежавших (ведь бегство перед лицом ларкашкаки также обернулось бы смертью трусов), осталось всего-то пятьсот спешенных лучников. Но от волынского полка уцелело и вовсе не более сотни мужей, проскользнувших сквозь надолбы осадного тына и спрятавшихся в крепостном рву.

Под градом татарских срезней киевский и галицкий полки потеряли, почитай, половину воев – в город вошло менее двух тысяч ополченцев, от преследования которых поганые отказались только под огнем стрелометов. Но все же дружина Михаила Всеволодовича спасла пешую рать, дав ей время сбиться в спасительные «ежи» – и порубив в короткой, яростной сече больше трехсот татар.

…Киевский князь с трудом пришел в себя после того, как в лицо ему плеснули ушат холодной речной воды. С трудом разлепив запекшиеся от крови глаза и поморщившись от головной боли, он увидел поганых вокруг себя – и не смог сдержать стона разочарования.

– Как ты, княже?

Знакомый голос боярина Феодора, раздавшийся над правым плечом, заставил Михаила Всеволодовича вздрогнуть и обернуться. Это действительно был Феодор, коего князь отослал от себя, втайне надеясь спасти. Из рубленой раны на щеке боярина все еще текла кровь, еще один удар обезобразил рот, разорвав его губы; волосы верного соратника слиплись от запекшейся крови. Сердце Михаила сжалось от разочарования и скорби при виде изувеченного друга, так же, как и он, сидящего на земле. Но в то же время князь был безмерно рад тому, что среди поганых есть хоть кто-то близкий!

– Ты как здесь оказался, Феодор?

Боярин горько усмехнулся, чуть прищурив глаза:

– Да как же я мог тебя оставить умирать одного, княже? Исполнил я все по твоему слову, предупредил тысяцких наших ратников, успели вои сбиться в «ежи» и отступить в Чернигов. А сам к тебе на выручку отправился – Господь меня вел через Ангела-хранителя, не иначе! Аккурат к тому моменту, когда тебя с коня свалили ударом палицы, я к тебе пробился – и рубился над твоим телом, покуда с коня не стащили петлей. Да поняли агаряне, что не просто так я тебя защищаю, с места не сойдя. Пленили нас обоих – и к ханской чади направили. А те уж тебя признали…

Горько стало от слов боярина Михаилу Всеволодовичу. Лучше уж было в сече пасть, где смерть быстрая и забирает в тот миг, когда и понять ничего не успеваешь. Теперь же, по всему видать, за измену Батыю придется князю принять лютый, жуткий конец. И в то же время не мог не оценить Михаил, не мог не умилиться такой верности и преданности, с коей служил ему Феодор, без колебаний пошедший за князем на смерть. Разлепив разбитые губы, Михаил Всеволодович произнес столь мягко и признательно, сколь был способен:

– Храни тебя Господь, Феодор. Никто из других князей русских не знает и не знал подобной преданности.

Счастливо улыбнувшийся боярин уже не успел ничего ответить: обоих русичей рывком подняли на ноги и повели к ханскому шатру. К тем самым идолищам, на которые Михаил Всеволодович взирал позавчера, принимая решение, как ему быть. Когда же до идолов осталось всего несколько шагов, навстречу полоняникам вышел волхв поганых, свирепо уставившийся на русичей и что-то грозно закричавший на своем языке. Речь его тут же перевел половецкий толмач:

– Падите ниц перед могилой великого кагана Чингисхана, обратившись на полудень! А после поклонитесь очистительному огню, пройдите через него и поклонись нашим богам – и тогда хан Бату примет вас в своем шатре и выслушает твои мольбы о пощаде, князь.

Батый по совету Байдара, на которого сегодня утром обрушился весь гнев ларкашкаки, действительно предложил даровать изменнику жизнь. От последствий кровавого ночного боя – погибло в общей сложности чуть менее двух с половиной тысяч нукеров, и была сожжена львиная доля пороков – двоюродный брат, однако, сумел откреститься. Ибо он действительно не мог знать, что в Чернигове есть собственные камнеметы и стрелометы. Не мог предположить и того, что Гаюк так неудачно введет хошучи в бой. Ведь вместо удара в хвост отряда северян, пошедших на вылазку, сын Угэдэя бил черниговских батыров лоб в лоб. Чуть поостыв, Бату был вынужден признать правоту двоюродного брата. А Байдар тут же напел ему, что сохранив жизнь Михаилу и даже простив его предательство (хотя бы для вида), еще можно попытаться воспользоваться князем!

Например, обратиться через него к горожанам, предложить откупиться, чтобы монголы не осаждали Чернигов и ушли в степи, оставив княжество в покое. Да в конце концов, пригласить на переговоры вождей орусутов! При этом весьма важно, чтобы и сам Михаил поверил в обещания монголов – и мог поцеловать на том крест. А уж когда посольство выберется за стены града, когда откроются ворота Чернигова – тогда и ударить по ним, перебив верхушку осажденных, и на плечах убегающих ворваться в крепость.

Что же, Батый, к коему вернулась способность мыслить трезво, предложением Байдара проникся. Ведь учитывая, что в бою были уничтожены многие важные детали осадных машин, включая сгоревшие кунжутные канаты, оплавившиеся или погнутые ударами топоров железные шестеренки, новый штурм был бы чрезвычайно тяжел. Так что хан действительно пригласил выжившего князя в свой шатер.

И вот Михаил Всеволодович предстал перед шатром ларкашкаки. Но выслушав волхва, он спокойно и даже как-то отрешенно ответил, не выказывая и намека на страх перед Батыем:

– Я христианин. А христианин должен поклоняться Творцу, а не твари.

Феодор лишь согласно кивнул, поддерживая князя – зато шаман, услышав от толмача ответ, исказился в лице от гнева. После чего он без промедления ринулся в ханский шатер.

Выслушав же обвинения жреца, только-только остывший ларкашкаки вновь вспыхнул яростью – и буквально выбежав из шатра в сопровождении свиты багатуров, он гневно закричал:

– Подлый изменник, собака! Ты или поклонишься богам моего народа, солнцу и кусту, могиле Чингисхана и очистительному огню – или примешь свою смерть прямо здесь, орусут!

Но Михаил Всеволодович на то лишь пожал плечами:

– Я готов поклониться тебе, хан, раз уж Сам Бог передал меня в твою власть – но я не могу исполнить того, что требуют твои жрецы.

После чего чуть тише добавил так, чтобы услышал его лишь стоящий подле Феодор, готовый разделить с князем любую судьбу:

– Не погублю души моей… Прочь, слава тленного мира!

При этом князь киевский спокойно и прямо посмотрел в глаза Батыю. И от этого спокойного, прямого взгляда человека, стоящего на краю смерти, но не боящегося ее, не боящегося ни татар, ни их ларкашкаки, сыну Джучи стало не по себе. Хан ясно понял, что этот человек все для себя решил и ни под каким предлогом не пойдет на предательство – а удастся ли его обмануть?

Может быть, и удалось бы – но прилюдного унижения Бату, конечно, не мог стерпеть. Ведь в гневе потребовав от Михаила Всеволодовича Черниговского выбора между смертью и поклонением чужим для него идолам, хан не оставил выбора ни ему, ни себе. К тому же Батыя сильно взъярило то, что даже после поражения и полона воля орусута оказалась не сломлена, что он так крепко стоит за свою веру и за своего Бога. Уже ни о чем не задумываясь и никого не жалея, ларкашкаки гневно выкрикнул:

– Убейте их!!!

И багатуры, цепные ханские псы, ринулись вперед.

Михаил Всеволодович успел еще обернуться к Феодору и ободряюще кивнуть боярину, мягко улыбнувшемуся в ответ. Успел прежде, чем обоих русичей повалили на землю и стали жестоко избивать кулаками, палками, топтать ногами. Наконец, обоим мужам отсекли головы – но прежде князь успел еще звонко воскликнуть:

– Я христианин!

И крик этот словно хлестнул Бату-хана, заставив того сморщиться от неприязни и ненависти к орусутам.

Князь псковский Александр Ярославич по прозвищу Невский осадил коня, жестом призвав верных переяславльских и суздальских гридей, своих ближников и телохранителей, остановиться. В то время как сразу три клина дружинников передового полка, полков правой и левой рук врубились в хвост отступающей литовской рати. Псковичи, избравшие его князем (против чего не возражал ни грозный отец, ни царственный дядя), вставшие слева. Полочане под предводительством Якова (отличившегося еще в сече со шведами княжеского ловчего, назначенного ныне тысяцким), атакующие справа. И наконец, пять сотен смоленских дружинников князя Всеволода, держащиеся посередине. Все они разом вонзились в прикрывающий отступление литовской рати отряд всадников, разом пронзив его насквозь и разорвав, разметав на скаку! Легкие литовские всадники, вооруженные сулицами, и конные дзукские лучники, в большинстве своем облаченные в кольчуги, они не могли противостоять разогнавшимся бронированным гридям, в одно мгновение рассеявшись от тарана русичей. Лишь немногие вороги успели разойтись в стороны, осыпая гридей стрелами и дротиками, порой даже выбивая кого-то из дружинных из седел. В то время как их менее удачливые соратники были стоптаны на скаку, пали под копыта тяжелых жеребцов гридей, пронзенные копьем или сокрушенные ударом булавы.

Пытаясь остановить – или хотя бы замедлить – удар Александровой рати, на пути ничуть не замедлившихся клинов гридей выросла «стена щитов» воинов племени судовия, жемайтских секироносцев, вооруженных двуручными топорами и закованных в броню, и литовских копейщиков, из защиты имеющих лишь щиты да шеломы – и иногда кольчуги. Но командовал ими редкой храбрости муж – не иначе именно потому, когда дружинники врубились в «стену щитов», литовцы побежали не сразу, а еще какое-то время исступленно дрались, пытаясь подороже продать свои жизни.

Клин всадников – лучшее построение для того, чтобы проломить ряды пешцев. И пусть часть их выставили перед собой копья, а другие крепко сцепили щиты – но копья ломаются под тяжестью первого же рухнувшего на них боевого жеребца, в чью грудь они впились (если еще сумели пробить нагрудник из дощатой брони!). А «стену щитов» невозможно удержать, когда в нее врезаются не люди, а могучие кони, да на скаку, да клином, чья глубина в точке прорыва в несколько раз превосходит число изломанных шеренг пешцев. Но все же свою задачу лучшие, самые стойкие литовские вои выполнили, задержав клинья русичей, вынужденно расстроивших свои ряды в ближней схватке. И длиннодревковые двуручные секиры жемайтов выбили из седел немало всадников прежде, чем практически все они были переколоты пиками, зарублены мечами и чеканами. Когда же, наконец, пал храбрый вожак литовцев, уцелевшие пешцы в одночасье показали спины, повернув к виднеющемуся вдали лесу и пытаясь найти спасение в бегстве по примеру соратников.

Вот только подарив им шанс на спасение, сами они его потеряли – не убежать пешему от коня, пусть даже и несущего на себе бронированного дружинника!

Само по себе литовское войско весьма слабо. Крепких воев в кольчугах и дощатых бронях, да на могучих жеребцах немного, и все они входят в число дружинников самых влиятельных и богатых вождей. Оставшаяся же конница, также немногочисленная – это конные стрелки, вооруженные или сулицами, или простыми однодревковыми луками. Мощные составные луки половецкого типа, широко распространенные на Руси, у литвинов встретишь нечасто. Копьеносцы, простые топорщики, защищенные щитами и шеломами и редко когда кольчугами – это лучшая часть литовской рати, но далеко не самая многочисленная. Ратники с двуручными топорами – это ведь также дружинники жемайтских вождей, их пешие гриди. А большая часть литовских разбойников, после Калки осмелевших настолько, чтобы наносить удары далеко вглубь заметно ослабевших Полоцкого и Смоленского княжеств – это латгальские и прочие чудинские налетчики, вооруженные сулицами и имеющие лишь небольшие щиты. Ну и пешие лучники-охотники, также с весьма слабыми луками. Ничем особым литовцы от иных чудинов, уже покоренных рыцарями-крестоносцами, не отличаются. Но им повезло в том, что тевтонцы начали с храбрых пруссов, надолго завязнув в их землях, а малочисленные меченосцы нацелились, прежде всего, на ливов и эстов. В итоге, успев столкнуться с германскими крестоносцами, литовские вожди утвердились в мысли, что поодиночке им не выстоять, что необходимо объединять силы. А первые поражения подтолкнули не только к созданию собственной, пока еще совсем малочисленной тяжелой конницы – но и к тому, что на поле боя (да и во время похода тоже) все вожди должны подчиняться одному.

В итоге объединение сил, а также согласованность действий подарили литовцам громкую победу при Сауле – победу над меченосцами, заметно ослабевшими от внутреннего противостояния и войн с новгородцами. Впрочем, германские рыцари все равно оставались довольно грозной силой – и сегодня у Невского воинов было не больше, чем у магистра Фольквина фон Наумбурга три года назад. Ударь меченосцы рыцарским клином на открытой местности, и еще неизвестно, как бы сложился ход битвы! С высокой долей вероятности – полным разгромом слабосильной литвы. Но при Сауле германцев и их союзников умело заманили в ловушку болотистой местности, где тяжелые всадники стали совершенно неповоротливы и жутко медлительны. И полное преимущество оказалось на стороне литовских стрелков, засыпающих врага ливнем стрел и градом сулиц.

Сейчас же основная масса балтских налетчиков спешила по дороге, тянущейся вдоль берега реки, к непроходимой лесной чаще, в дебрях которой легкой пехоте литовцев обязательно удастся найти спасение. Отряд же немногочисленных дружинников вождей огибал густую дубраву по уже начавшей раскисать под дождями грунтовке – впрочем, еще сохранившей достаточную твердость для легкой рыси всадников. Да и чего спешить, если русичи, смяв заслон из наиболее боеспособных пешцев, замедлились и потеряли строй, добивая убегающих копейщиков и топорщиков?

Но неожиданно литовские дружинники замедлились – на самом узком участке дороги, стиснутой между лесом и обрывистым берегом реки. Лошади гридей принялись громко ржать, словно от боли, хромать, оступаться, некоторые и вовсе упали. Ближники вождей не сразу поняли, что в дорожной грязи от их взоров были скрыты железные рогульки, торчащие одним стальным шипом вверх, как его не кинь. А поняв, уже ничего не смогли сделать: на литовцев обрушился град стрел с узкими гранеными или игольчатыми наконечниками, выпущенных составными луками суздальских и переяславльских ратников, укрывшихся в лесной чаще. И ведь ударили стрелы по дружинникам с правой стороны, не защищенной щитами.

А приблизившихся к лесу литовских налетчиков встретил на подходе, на открытом участке убийственный ливень срезней умелых полоцких лучников да ловких смоленских охотников, буквально выкосивший первые ряды бездоспешных ворогов. Когда же те оторопело замерли, еще не веря, что угодили в тщательно подготовленную Невским ловушку, лесная чаща взорвалась боевыми кличами русичей:

– Не жале-е-еть!

– Святая Софи-и-ия!

– По-о-о-лоцк!

– А-а-а-а-а!!!

И русичи штормовой волной устремились навстречу литвинам. Отряды пеших дружинников владимирской земли, панцирных секироносцев из числа преданных лично Александру бояр Новгорода, полоцких ратников и смоленских лесорубов – все как один, плечом к плечу. А сам псковский князь, довольно усмехнувшись, красиво и даже немного напоказ потянул меч из ножен, оголив сверкнувший светлой харалужной сталью клинок – и направил его в сторону замерших литовцев. И ближники Невского, а также придержанный им большой полк владимирских да новгородских витязей, общим числом не менее пяти сотен (все, кто уцелел после сечи со свеями и столкновений с литовцами), устремились к врагу, заходя к разбойникам со спины. Ветераны Александра, громившие минувшим летом рыцарей и хирдманов братьев Фолькунгов, вновь вступили в бой, довершая страшный разгром балтских разбойников.

Несмотря на то, что в поход еще в полоцкие земли Невский выступил всего с полуторатысячной дружиной (примерно половину которой составили конные гриди, остальные же – пешцы, до поры следующие верхом), литовцев он громил довольно легко. Как оказалось, на момент удара Александра разбойники уже растеклись по княжеству, разбившись на небольшие отряды, получающие порой жесткий отпор от местных воевод и удельных князей. Но полоцкий князь Брячислав Василькович сел в стольном граде с малой дружиной. Что поделать – земля его оскудела воями из-за продолжительных усобиц, безуспешных войн с меченосцами, многочисленных литовских набегов. Заметно оскудела и казна с тех пор, как торговый путь по Двине взяли под контроль германские крестоносцы, основав в устье ее крепость Ригу. Вот и разбойничали литовцы по всей земле княжества, разоряя небольшие погосты и веси, но не трогая города, чьи дружины, впрочем, редко рвались в бой в поле. А потому уже прославившемуся своей победой над свеями Невскому не составило труда разгромить несколько небольших отрядов литовцев.

Заходя в каждый город, встреченный на своем пути, псковский князь требовал присяги Юрию Всеволодовичу от жителей его и удельных князей (коли были они на местах) или же воевод. Получив же ее (попробуй, воспротивься столь сильной дружине, уже вошедшей в град!), Александр включал отряды местных воев в дружину – таким образом, достигнув Полоцка, он увеличил свою рать уже до двух тысяч мужей.

Ну а литовцы, прознав о страшном поражении германских рыцарей под Псковом и гибели ландмейстера «ливонцев», о разгроме своих соратников царской ратью под началом Невского, принялись спешно покидать землю княжества, всеми силами уклоняясь от большого сражения. И когда Александр дошел до Полоцка, противостоять ему было уже некому – разбойники бежали. Сам же Невский, передав князю Брячиславу условия вступления Полоцка в царство, привел его к присяге. После чего венчался с дочерью Брячеслава Александрой.

Будущую свадьбу отцы новобрачных обсуждали еще прошедшей зимой, и брачный союз был весьма полезен обеим сторонам. Но как же легко на душе Невского стало при первом же пойманном им взгляде нежной и юной красавицы! Своим теплым, обволакивающим взором, стыдливым румянцем на щеках, необычайной плавностью и легкостью в движениях она сразу глянулась молодому жениху, своей девичьей красотой ранив его сердце.

Свадебку сыграли весело и лихо – как только лихо могут гулять мужи, оторвавшиеся от войны на пару дней и уже завтра обязанные вновь выступить в поход. И как бы тяжело не было Александру оставлять молодую жену, покорившую его сердце, он был вынужден покинуть Полоцк. Выступив наперерез большому литовскому войску, возвращающемуся из-под Смоленска…

Князь Всеволод Мстиславич Смоленский хоть и уцелел на Калке и с успехом воевал по молодости лет с германскими крестоносцами, двадцать зим назад добыв славную победу под Венденом, с годами растерял былую удаль. Не решившись оборонять Смоленск с малой дружиной, он оставил стольный град княжества на милость захватчиков-литовцев. Однако и балты не дошли до Смоленска, узнав об Александре Ярославиче, уже следующим на юг с войском, и разгроме действующих севернее вождей.

Невский призвал Всеволода к себе на помощь – а сам двинулся наперерез литовскому войску. Балты уходили спешно, не желая проверять на себе объединенную мощь княжеских дружин. Но сами русичи шли по своей земле, и местные жители охотно показывали воям Александра более короткие пути и тайные лесные тропы. Именно такими тропами Невский и провел своих пешцев, отправив их наперез врагу и подготовив литовцам засаду в самом удобном для того месте. Сам же князь, объединив конную дружину с гридями Всеволода, настиг даже не пытающегося принять честный бой врага, загнав его в заранее подготовленную ловушку.

Ныне же Александр в числе первых гридей ворвался в ряды пеших бездоспешных литовцев, уже сломленных и начавших разбегаться. Но не они были желанной целью воинственного князя! Рассекая толпу балтов во главе клина ближников, Невский устремился к замедлившимся литовским дружинникам, на скаку сшибая могучим жеребцом оказавшихся на пути пешцев. По-рыцарски зажав пику рукой, сын Ярослава готовился кушировать ворогов, вышибая их из седел копьем, – как совсем недавно поверг ярла Биргера!

Но литовские всадники уже прорвались сквозь полосу шипов, потеряв больше половины ратников от стрел лучников младшей дружины. Закинув щиты за спины, они спаслись от убийственного залпа, направленного им вслед, и благополучно избежали рокового столкновения с гридями Александра, бросив на погибель оставшуюся рать.

Когда с литовцами все было окончено, псковский князь снял с головы шелом, протерев тыльной стороной ладони пот со лба (упрел в сече!), после чего окинул внимательным взором поле боя. На первый взгляд тел русичей было в разы меньше, чем литвинов, что не могло не радовать сердце Невского. Вдруг Александр заметил направляющегося в его сторону всадника – явно запыхавшегося, на заметно заморенном коне, разительно отличающемся от побывавших в бою скакунов. Разгоряченных и уставших, но так же полных грозной мощи, как и перед сечей. Этот же жеребец явно проделал дальнюю дорогу, неся незнакомого князю дружинника на встречу с ним.

Заметив незнакомца, к Александру подтянулись чуть отставшие от него верные гриди, готовые своими телами закрыть князя. Но Невский лишь жестко усмехнулся – ему ли, с малых ногтей обучавшемуся ратному искусству и побеждавшему европейских рыцарей в поединках, бояться одного воя? Жестом приказав ближникам держаться за его спиной, сын Ярослава чуть тронул пятками бока жеребца, посылая его навстречу всаднику.

Признав князя в молодом витязе в роскошном посеребренном панцире, позади которого остановился и знаменосец со стягом (с вытканным на нем образом Пресвятой Богородицы «Знамение»), воин направился прямо к нему – и остановив коня за десять шагов, он приветственно поднял руку, после чего громко воскликнул:

– Гой еси, княже! Я Радей, посланник князя киевского, Михаила Всеволодовича.

Александр после небольшой паузы (весьма заинтересованный тем, что же хотел сказать ему недавний противник его отца) легонько поклонился в ответ:

– Приветствую и я тебя, гонец киевского князя. С чем пожаловал, какие вести принес?

Радей, прочистив горло, с некоторым усилием выдал:

– Вести черные, княже. Михаил Всеволодович заключил союз с царем Батыем. По незнанию силы рати его несметной заключил, думая, что новые поганые не опаснее половцев. Сейчас татары встали под Черниговом, разделив тьму на две части. Одна половина агарян двинулась навстречу рязанцам, следующим на помощь Мстиславу Глебовичу, другая осаждает град. Я насилу прорвался сквозь дозоры поганых. Князь же киевский, объединив силы с князем волынским, перед моим отъездом готовился ударить по стойбищу татар, надеясь ночной атакой разбить царя Батыя. Однако удалось ли им это или нет, то мне неведомо. Меня Михаил Всеволодович отправил предупредить тебя – так как упредить рязанцев он уже не успевал. Посылай своего гонца, княже, к отцу и…

Тут Александр Ярославич довольно жестко прервал посланника киевского князя:

– Что мне делать, я решу сам!

После чего продолжил уже чуть мягче:

– Ты свое послушание выполнил, гонец, черные вести доставил… Я позабочусь о тебе, как только мы вернемся с поля боя. Но заводного коня и бурдюк с водой, а то и хмельным медом, ты получишь уже сейчас.

Радей, испуганно осекшийся при грозном рыке Невского, поспешно поклонился. А Александр, еще несколько мгновений назад словно бы скинувший с плеч каменную плиту, вновь почувствовал, как на плечи его легла еще большая ноша ответственности принятия сложных решений, тяжкого выбора. Свидание с молодой женой вновь откладывалось на неопределенное время.

И случиться ли ему вновь, коли придется сойтись в сече с татарской тьмой?

Ох, и тяжел ты, княжеский крест…

– Воев я тебе не дам.

Вот так вот, просто и буднично отказал мне епископ Симеон. Но при этом столько горькой неотвратимости прозвучало в словах долговязого, сухопарого старичка, что всякое желание спорить с ним отбило напрочь.

Но я был бы не я, если бы не попытался переубедить епископа:

– Владыко! Не спеши отказывать! Подумай сам – татары сейчас очень близки к Переяславлю. Повернут от Чернигова на полудень, как думаешь, через чью землю подадутся в степи?

Епископ помолчал немного, не спеша с ответом, после чего коротко молвил:

– Поэтому и не дам.

Мне осталось лишь украдкой сжать кулаки, укрытые под столом от чужого взора, давя в себе приступ раздражения и неотступно следующего за ним гнева. Подождав еще чуть-чуть для того, чтобы голос не выдал моих чувств, я постарался говорить спокойно:

– Владыко, ни дружина, ни городской полк, ни крепкие стены детинца Переяславльского не спасут града, если поганые ударят всей силой. Сырцовый кирпич, коим обложены городни крома, не выдержит удара валунов, отправленных в полет камнеметами. Агаряне разобьют их пороками до основания вала, только дай срок. И ратникам вашим – сколько их сейчас в граде, тысячи три-четыре? – не выдержать штурма, когда хан Батый ударит всей тьмой.

Епископ ничего не сказал в ответ, что дало мне робкую надежду на благополучный исход переговоров, после чего я начал говорить чуть быстрее и жарче, чем следовало бы:

– Сейчас ворог разделил силы надвое, и не менее половины ханской рати идет в пределы Рязанской земли, преследуя дружину боярина Евпатия Коловрата. Оставшиеся же силы Батыя вместе с пешим ополчением Галича, Киева и Волыни встали у стен Чернигова – но единства меж князьями нет. Даниил Романович готов поддержать нас – и если с полудня выступит переяславльская рать, а с полуночи дружины Смоленска, Полоцка и Пскова под началом Александра Ярославича, то сдюжим мы сообща с нукерами Батыя под Черниговом, сдюжим! Зайдем со стороны Киевской дороги, откуда ворог удара не ждет, да внезапно на стоянку татарскую и нападем – а уж там нам из града и помощь придет, и волынский князь поможет. Подумай, Владыко – Переяславль лучше будет защитить в чужих владениях, чем держать оборону на стенах детинца и окольного града.

Впервые за время разговора епископ Симеон посмотрел мне в глаза – и я немало удивился спокойной уверенности и твердости во взгляде давно уже миновавшего свой расцвет мужа:

– Устарели твои вести, воевода. Промеж князей киевского и волынского разлада больше нет – сговорились они и попытались ударить по стойбищу поганых у Чернигова, да северяне пошли на вылазку, желая помочь русичам. Но татары прознали об измене и подготовились к встрече. Так что нет больше князя Михаила Всеволодовича: оглушенный в бою, он принял мученический венец, отказавшись кланяться идолищам поганым. Нет больше и волынского полка – а рати Киева и Галича вдвое уменьшились, но сумели в град отступить. Спасся и Даниил Романович. Потери же татар сравнительно невелики – не больше пятой части тьмы не досчитался царь Батый, зато многих пороков лишился. И на штурм пока больше не ходил.

Я замер, не в силах поверить в услышанное – а Симеон меж тем продолжил свой неторопливый сказ:

– А теперь подумай вот что, воевода: с Курской и Новгород-Северской земель бегут в наше княжество сотни беженцев с уцелевшим скарбом да сообщают, что татары их землю разоряют и грабят неистово, не щадя ни малых, ни старых. Ковуи, считай, уже все пали в сече с погаными, ходят также неясные слухи, что дружинников, с татарами на Рязань пошедших, агаряне ночью истребили… Ханских нукеров также немало побили – но всяко меньше, чем застигнутых врасплох русичей. Так вот, судя по сообщениям беглецов, спасшихся от агарян, вторая рать их повернула обратно к Чернигову.

Старик ненадолго замолчал, взяв кубок с яблочным взваром, пригубил напиток, сдобренный медом, – передо мной стоит точно такой же. Вот только мне в рот ничего не лезет. Воспользовавшись заминкой епископа, я торопливо уточнил:

– Я со своей дружиной ни о чем подобном не слышал! Да и как же гонцы из Чернигова да Курска так быстро до тебя добрались, Владыко?

Мой вопрос вызвал лишь скупую улыбку епископа:

– Пернатые гонцы летят по небу. Заметно быстрее гонцов конных – и недостижимы они для дозоров поганых. Мы с епископом черниговским Порфирием давно держим связь, отправляя друг другу голубей с посланиями. Присылают мне птиц Божьих с вестями и из прочих городов нашего княжества.

Голубиная почта, известная еще в античное время, активно применяемая ромеями. Чему тут удивляться?!

Немного подождав, дав мне осмыслить последние новости, Симеон продолжил:

– Мыслю я, что поганые действительно понесли немалые потери в ночном бою с гридями киевского и волынского князей. И что после сей сечи сил на вторжение в пределы Рязани у них уже недостает. Да и царь Батый, как видно, призвал их вернуться под стены Чернигова. Вот и ударились поганые в грабежи – пропитание добыть на осаду, да злобу и бессилие свое вымещая на беззащитных северянах. Но коли осадных пороков у татар осталось немного, то и Чернигов им не взять – град ведь защищают собственные пороки, числом их теперь точно поболе будет. И защитников стольного града княжества ныне предостаточно. Может, агаряне и попробуют взять его штурмом – но когда зубы-то пообломают, то очевидно, решат попробовать свои силы с кем послабее. И тут ты верно подметил, воевода – Переяславль близок. Чем не добыча поганым прежде, чем в степи вернуться на зимовку? А потому, коли дам я тебе ратников, собранных здесь со всего Посульского рубежа, то с кем мне защищать стольный град, когда явится сюда Батый? А задумка твоя хоть и хороша – но мыслю я, что собрав тьму воедино, хан агарян окажется сильнее твоей рати. Пусть даже и объединишь ты силы с дружинами Александра Ярославича, пусть и северяне вновь на вылазку пойдут. Вам, выходит, погибель в чистом поле – а нам что? Оставшийся без защитников Переяславль агарянам будет на один зубок. А тут сколько баб, деток, стариков…

Доводы епископа показались мне логичными, стройными и убедительными. О том, что при штурме Чернигова татары столкнулись с действием русских пороков, я читал и у Михаила Елисеева, и у популиста-историка Алексея Лукинского, да и в детстве встречал подобную информацию. А с учетом его осведомленности за счет голубиной почты и регулярной связи с черниговским епископом Порфирием (я точно помню, что в реальной истории именно епископ возглавил оборону города) выводы, сделанные Симеоном, абсолютно обоснованы. Немного помолчав, я поинтересовался уже другим тоном:

– Скажи, Владыко – а в городе уже все дружинники Посульской линии собрались? Ведь я не видел среди них торков.

– И не увидишь. Торки с семьями своими остались, откуда-то прознав, что ковуев черниговских татары вырезают. Меж вождями их теперь лада нет: кто-то надеется в крепостях порубежных закрыться в надежде, что поганые уже не станут штурмовать на выходе в степь или вовсе мимо пройдут. Кто-то в лесах спрятаться надеется, пересидеть. А кто-то и вовсе готовится в ковыли податься, вслед за половцами, к королю угров – или в Поросье, к Торческу уйти. Так и ратники крепостей Посульских разделились, услышав мой призыв – самые верные да несемейные в большинстве своем явились в Переяславль. А у кого семеро по лавкам, да жена брюхатая, да родители совсем старые – те прежде всего дом свой хотят оборонить. Так я их и не виню, воевода – их предки двести лет Посульский рубеж держали, первыми принимая удары поганых: печенегов, торков и берендеев, половцев. Они с этой землей сроднились, срослись, не роптали, что стали живым щитом на пути степняков. А теперь выходит, что пришел черед Переяславлю стать щитом для Лукомля, Воина, Желни, Горошина и прочих городов-крепостей Сулы.

Немного помолчав, я осторожно уточнил:

– А ежели в Поросье гонца за помощью отправить? Черных клобуков, что князю киевскому служат, на помощь призвать, поведав им судьбу Михаила Всеволодовича?

Симеон неопределенно хмыкнул – и с явной досадой в голосе ответил:

– Да ежели было кому идти, думаешь, князь бы их в свое войско не призвал? Слабы торки поросские стали, совсем слабы – а все из-за княжеских усобиц. То их на помощь Даниилу Романовичу отправят, за Галич с уграми биться, то под Каменец, теперь уже с галичанами да болоховцами рататься. А когда три года назад князья волынский и киевский потерпели тяжелое поражение под Торческом от половцев, то и черные клобуки, пусть не все, но многие пали в той сече. Нет у них сил татарам противостоять. А порубежников поросской линии князь Михаил Всеволодович под Чернигов как раз с собой и взял. Вестимо, все они и сгинули в схватке с погаными в ночной сече.

Двумя седьмицами ранее.

Сотенный голова Михайловской крепости Лют задумчиво смотрел в огонь, облизывающий закопченные стенки походного котелка. Ноздри его ловили аромат жирной, вареной на кобыльем молоке половецкой каши из сорочинского пшена. Правда, Лют не любил добавлять в нее мясо – вместо этого в ход шло немного меда, коий по древнему обычаю русские ратники брали с собой в поход. А что? Мед не портится, наложи в туесок с хорошо обструганной и плотно подогнанной крышкой, так и не протечет. К каше уже практически подошли тонкие ржаные лепешки, готовящиеся прямо на камнях походного очага, а довольные дружинники крупными шматами нарезают к трапезе казы, конскую колбасу половцев. Готовят ее из тщательно промытых конских кишок, в которые добавляют большое количество рубленого мяса с салом, заправляя солью и степными травами. Зачастую ее варят, но иногда вялят или коптят, и сейчас густой аромат копченостей дразнит обоняние сотника…

Отвлекая того от тяжелых, мрачных мыслей.

…То, что татары пришли на Русь в огромной силе и что именно царь Батый навяжет свою волю князьям, а не наоборот, стало понятно, как только собранная со всей киевской земли дружина Михаила Всеволодовича встретилась с тьмой агарян.

А дальше – только хуже. Изрубленные тела несчастных северян, застигнутых погаными в поле, повеление Батыя отдать гридей в свою рать, беспрекословно выполненное князьями. А теперь конные дружины трех княжеств – Киевского, Галицкого и Волынского – следуют передовым полком впереди татарской тьмы, находясь на острие удара поганых. Удара, направленного на Рязань, на своих, на русичей!

Да, усобиц на Руси было много, двести лет усобиц, начавшихся еще между сыновьями Святослава сразу после объединения державы. Но воев Посульской и Поросской оборонительных линий, заложенных еще князьями Владимиром и Ярославом для защиты Киева от степняков, эти самые усобицы касались редко. Чаще же предки Люта становились грудью на пути печенегов, торков и берендеев, половцев, живым щитом закрывая броды через реки и удобные проходы в цепочке валов или засек. Потомки ляхов-переселенцев, они давно уже стали русичами – быть может, даже большими русичами, чем жившие здесь поляне и уличи. Ляхи роднились с ними, роднились и с позже поселенными в Поросье черными клобуками, сохранив о своем происхождении лишь давнюю память.

Вражду же князей ратники южного русского порубежья всегда воспринимали как великое зло. Ибо чем дольше и страшнее были усобицы их, тем слабее становилась держава, расколовшаяся на множество осколков. И тем слабее становились крепости порубежья – все чаще прорывались сквозь Поросскую и Посульскую линии поганые степняки.

А теперь вот порубежников и вовсе отправили с агарянами на сородичей, войной на братьев. Да еще и передовым полком – хорошо хоть, что не в сторожи отправили: татары вперед гонят половцев. А те уже пару раз успели схватиться с рязанскими ратниками, у наспех нарубленных засек.

К тайной радости Люта рязанцев иль успели упредить, иль сами они оказались столь ловки и легки на подъем, что имея в запасе едва ли день, сумели уйти от тьмы поганых. Причем не просто уйти, но умело увести татар в Курские земли, слабо заселенные северянами. Рубя засеки везде, где это возможно, замедляя преследователей. В последние же два раза половцев у засек ждала еще и стрелковая засада.

Настигнуть рязанцев татарам никак не удается – еще чуть-чуть, и уйдут русичи тайными тропами воронежских лесов, а уж там ворога встретит вся княжеская рать.

И вот этого Лют боялся больше всего. Потому как тогда придется рубиться со своими в первых рядах тьмы агарян, прорубая поганым путь в сердце княжества, к укрывшимся в городах беженцам. К женам и детям воев, коим предстоит пасть от его же меча.

Страшно было об этом думать. Страшно, мерзко, противно.

Блуждали в голове сотника и иные мысли. Например, о том, что рать татарская – словно лоскутное полотно. В нем и темные ликом монголы, и половцы, и только недавно покоренные ясы, касоги, грузины. Если отрубить змеиную монгольскую голову – разве не распадется тогда лоскутное воинство на части? Но эти опасные мысли не имели продолжения: даже в киевской рати не было единства промеж русичей. Вроде как вои порубежья отдельно, отдельно и киевские, и галицкие ратники. А у волынян и вовсе свой воевода. С кем договориться, с кем объединиться, чтобы нанести смертельный для татар удар? Нет, не в его, Люта, то силах – увы.

Будь он хоть большим воеводой или хотя бы тысяцким.

А что тогда в его силах? Беречь своих воев, заботиться о сохранении и выживании сотни. И потому сегодня сотенный голова, чьи мрачные мысли отозвались в сердце особенной тоской и дурным предчувствием, решил оставить на ночь сторожу у костров. Да упредить воев, чтобы не убирали перед сном не только збрую, но также и имеющиеся брони, и спать ложились в стеганках.

Будто в степной дозор встали его порубежники, когда враг может в любой момент и с любой стороны ударить.

– Всполох!

Лют открыл глаза от резкого, заполошного крика дружинника Мала, оставленного на ночь у костра, перешедшего вдруг в странный клекот. И двух мягких толчков подле себя, да сильного жжения в левой руке. Открыв глаза, он успел разглядеть в свете огня торчащее из попоны, накинутой поверх веток, древко стрелы. И тут же, еще не успев осознать происходящее, бывалый сотник схватился за лежащий слева от него щит. А прикрывшись им, взялся за лежащий справа топор. Вовремя! Знакомо, до боли знакомо загудели падающие вниз стрелы – и, успев поднять над головой щит, порубежник тут же почуял, как дважды ударили в него степняцкие срезни.

– «Стена щитов»! «Стена щитов»!!!

Во всю мощь своей глотки заорал Лют, призывая своих воев сцепить щиты над головами, пережидая вражеский обстрел. Но далеко не все ратники, спящие подле его костра, успели это сделать. Пал с пробитым горлом Мал, ценой своей жизни успевший поднять тревогу, остались лежать на земле еще четверо воев из дюжины ближников сотника. Уцелевшие же вои, уже не мысля натянуть кольчуги да надеть шеломы, сцепили края щитов со щитом сотника, образуя построение, в древнем Риме известное как «черепаха», а у греков – «фулкон».

– Все ко мне! Михайловская сотня – ко мне! Да не бегом, дурни, «стену щитов» стройте – и шагом, шагом ко мне.

Лют постарался успеть собрать подле себя хоть сколько-то ратников, уже чуя ногами дрожь земли под множеством конских копыт. Но едва ли половина его сотни встала рядом с головой, прежде чем пламя затухающих костров вырвало из мрака свирепо гикающих половцев, скачущих к ратникам. Бессильной яростью полыхнуло сердце порубежника, когда на глазах его перехлестнул степняк саблей спину убегающего ратника, а другого сбили конем на скаку – и над рядами русичей прогремел яростный рев Люта:

– В «кулак»!

Вои тут же развернули круглые щиты навстречу летящим на них половцам, сцепив их краями по кругу. Остальные же, уплотнив ряды, продолжили держать защиту над головами. Не все степняки, увлеченно рубя разбегающихся русичей, разглядели «кулак» порубежников. А налетев на «стену щитов» Михайловской сотни, тут же погибли вместе с лошадьми, безжалостно изрубленные боевыми секирами руссов.

Лют же, подгадав момент, практически без замаха коротко и резко метнул свой топор, вонзившийся в спину развернувшегося в седле степняка, вскинувшего лук для «скифского выстрела».

Но то было только начало боя.

Две трети киевских, волынских да галицких гридей погибли во время ночного удара татар, начавшегося с густого обстрела поганых и продолжившегося лихой атакой конных половцев. Шибан, получив приказ Батыя истребить всех русичей, исполнил все в точности. Уцелевшая же тысяча дружинников, лишенных коней (их отправили на ночные выпасы) и даже не успевших облачиться в брони, сбилась в строй и нашла в том спасение. Переждав первую лихую конную атаку поганых, вои начали медленно собираться воедино – там, где это было возможно. Не желая допустить этого и множить свои потери, Шибан тотчас приказал половцам спешиваться. И пусть кипчаки не очень сильны в упрямой сече лоб в лоб, но их раз в пять больше уцелевших русичей.

И половцы спешились в стремительно рассеивающихся сумерках. Завывая, бросились на бездоспешных гридей! Под началом монгольских арбанаев и джагунов они рубились куда как яростнее и ожесточеннее, чем когда-либо, ясно понимая, что выбора у них нет. Злая воля беспощадных завоевателей дала им ту стойкость в сече, коей сами кипчаки никогда не имели.

В схватке не на жизнь, а на смерть сошлись извечные враги, промеж которыми кровь лилась более полутора сотен лет. И ныне поросские порубежники держат щиты под хлещущими ударами половецких сабель. Отвечая им точными уколами длинных мечей, заменивших копья воям второго ряда. Да изредка открывается «стена», чтобы кто из ратников успел отчаянно рубануть секирой в ответ, подловив уже уставшего зазевавшегося степняка. А когда падает кто из русичей, то на место его тут же становится другой воин, закрывая брешь в «кулаке».

Одного русича на троих, четверых кипчаков разменивают ратники Михайловской крепости.

И все же Лют понимает – недолго уже осталось его воям браниться с погаными. Все большей тяжестью наливается раненая рука, держащая щит над головой – сколько степняцких срезней уже впилось в него? Сотник давно перестал считать легкие толчки, их наверняка было больше десятка. И пусть каждая стрела сама по себе весит немного, но даже ее малый вес прибавляет тяжести деревянному щиту, обитому кожей. А когда их более десяти – то и подавно. Да и меч в правой руке уже клонится к земле после каждого выпада, и каждый новый удар становится все более медленным. Поганые тоже устают – но их больше, они меняются. Его же воев сменить некому – и от полусотни осталось меньше двух дюжин.

Голова еще успел повиниться перед родителями за свое своеволие, воскресить в памяти образы любимых чад и супруги, сказав им мысленно «люблю вас» в последний раз. Да покаяться перед Господом короткой молитвой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». После чего Лют глубоко, полной грудью вдохнул по-осеннему промозглый, но такой родной, чистый русский воздух, силясь разжечь в себе притухший от усталости пожар праведного гнева к ворогу. Одновременно с тем остро пожалев, что даже не попытался поделиться думами о нападении на верхушку татар с другими порубежниками. Глядишь, что и выгорело бы… Хотя бы последний бой мог сложиться иначе – сколько славных ратников пало бы в честной схватке, забрав с собой по нескольку поганых. Вместо того, чтобы встретить свой конец во сне, от татарской стрелы.

Наконец, порубежник громко воскликнул, подавшись вперед:

– Дорогу, братья! Прощайте – и простите за все!

Половцы, в самозабвенной ярости рубящие щиты русичей, трещащие под их ударами, не ожидали стремительной и яростной атаки сотника. Ударом щитом в щит сбив с ног первого ворога, Лют обрушил меч на голову замершего справа степняка, не успевшего подставить саблю под клинок русича. Приняв следующий удар на защиту, порубежник лихим выпадом всадил меч в плетеный из ивняка щит стоящего впереди поганого. И ведь дотянулся острием до груди отчаянно вскрикнувшего ворога.

А после слева стремительно сверкнула половецкая сабля, молнией устремившись к непокрытой голове Люта, разом погасив свет в его глазах.

Сотник уже не мог видеть, как мгновением спустя пал его убийца с рассеченной секирой головой. Как уцелевшие порубежники устремились вслед за ним, уже не в силах держать «стену щитов», стремясь последним рывком забрать как можно больше поганых. И как пали все они в неравной, но жаркой сече.

Не все уцелевшие ночью русичи приняли такую славную смерть на рассвете рокового дня. Но положив больше трех тысяч половцев, они сократили войско Шибана на добрую треть, заставив того отказаться от похода на Рязань.

– Стоим! Стоим!!!

Прорывающихся сквозь надолбы татар пока немного, их встречают короткие и точные броски сулиц или разящие удары секир. А за спиной на небольшом удалении от нас раздаются давно уже привычные хлопки тетив и шелест устремляющихся в полет срезней, выбивающих спешившихся поганых на противоположном берегу брода и на переправе.

– Стоим, братцы… Стоим!

…Епископ Симеон не дал мне гридей, и все, что я мог выпросить у него – это пару сотен воев младшей дружины. Да и то пришлось крепко аргументировать свою просьбу. Впрочем, к чести епископа стоит признать: он быстро дал добро на размещение дополнительных сторож на северном рубеже Переяславльского княжества, граничащего с Черниговским, как только выслушал мои доводы. Действительно, полагаться лишь на голубиную (или каких птиц здесь используют?) почту и дозоры местных воевод было бы излишне самонадеянно. Симеон понимал это – и, очевидно, моя просьба совпала с его собственным желанием, что епископ просто не успел реализовать.

Вот только сам я не собирался останавливаться лишь на ближней разведке и обороне Переяславльского княжества.

Полученные от епископа сведения меня, конечно, крепко огорошили. Впрочем, по большей части они ведь были положительными: Евпатий сумел уйти от преследования с рязанскими порубежниками, вои западных княжеств, даже сложив головы, все же пали не в сечи с русичами, а сражаясь с погаными. И забрав с собой немало татар. Конечно, тот факт, что Даниил Романович потерял большую часть своей рати, безусловно, прискорбен – зато и Батый лишился практически всего парка осадных машин. По крайней мере, согласно донесениям, переданным Симеону еписокопом Чернигова Порфирием. Наконец, татары отказались от вторжения в пределы Рязанского княжества.

Все это можно было бы отнести в плюсы. Минусов же оказалось всего три. Зато жирных таких минусов. Во-первых, у Симеона не было «почтовой» связи со Смоленском. Что, в принципе, и логично, учитывая расстояния. Но скоординировать действия с Невским, воюющим с литовцами, ныне не представляется возможным. Я, конечно, отправил гонцов западными пределами княжества, следующих, таким образом, в глубоких тылах татар. Но сколько времени уйдет на дорогу туда и обратно, учитывая расстояния и начинающуюся осеннюю распутицу? Пусть обратно также полетят с ответом Александра и пернатые гонцы – но полетят-то они домой, в Переяславль. Еще и не факт, что долетит даже один из трех. И так или иначе, пока до меня дойдет ответ Невского, оперативная обстановка может измениться кардинально.

Минус второй, вытекающий из первого: деблокирующий удар мне не организовать. Ни с помощью переяславльской рати, ни с помощью Невского. А с одной только малой рязанской дружной соваться под Чернигов – это искать славную и неотвратимую смерть. Чистое самоубийство… Еще и Мстислава Глебовича спровоцируем на вылазку. Что при условии подавляющего превосходства татар в живой силе обернется для северян в полевом бою гибелью.

Ну и третий минус, самый жирный. Несмотря на то, что мы с Евпатием пытались хоть как-то обезопасить Черниговское княжество, договорившись уводить татар за собой самыми безлюдными землями, поганые отказались от преследования. А отказавшись от него, стали страшно грабить северян, нисколько не щадя беззащитный мирняк. И пусть кровь жертв агарян не на моих руках, пусть мы с Коловратом сделали все – или практически все – от нас зависящее, в гибели невинных была и моя вина.

И это жгло душу нестерпимым огнем с того самого мгновения, как я узнал о зверствах поганых…

В таких условиях пассивно отсиживаться в Переяславле, ожидая своей участи с покорностью выбранной на заклание овцы, для меня оказалось просто невозможно. Тем более, что действия ранее преследующих Коловрата татар, разбившихся на мобильные, чрезвычайно эффективные при тотальном грабеже отряды, буквально подталкивали к единственной верной при таком раскладе тактике.

Бить врага по частям, покуда хватит сил.

Собственно говоря, первые два столкновения случились еще в пределах Переяславльского княжества. Преследуя беженцев и не делая различия между русичами разных регионов, поганые вторглись в пределы покинутой князьями вотчины, сжигая беззащитные погосты и веси. Мы ведь уже успели миновать несколько таких разоренных погаными поселений. И каждый раз из глубин души поднимался черный, непроглядный мрак – при виде порой еще дымящихся пепелищ. И неубранных тел несчастных крестьян и крестьянок, застигнутых татарами врасплох.

Тел зарубленных, а чаще истыканных стрелами мужиков, еще сжимающих широкие плотницкие топоры или колья, коими они встречали ворога в скоротечных кровавых схватках. Шансов в них у крестьян-русичей, понятное дело, не было никаких. А вот путающихся под ногами детей татары убивали просто походя – топча копытами лошадей – или так же беспощадно рубили. Женщины… Женщины и девушки, и даже девочки встречали более страшный конец. Их распятые, обезображенные тела, связанные по рукам и ногам у вбитых в землю кольев, в окровавленных, разорванных одеждах вызывали особую, жгучую ненависть. Баб и девок безжалостно насиловали – а после, глумясь, жестоко убивали, отрезая груди, вспарывая животы, загоняя колья меж ног. И если лесные хищники и птицы еще не успевали тронуть лица жертв, то гримаса ужаса, страха и невыносимой боли, запечатлившаяся на них в вечности, врезались в память кошмарными масками, являющимися после в самых жутких сновидениях.

А еще в голове порой невольно всплывал вопрос к моим современникам, утверждающим, что монгольского вторжения не было, раз у нас нет монголоидных генов. Откуда, дурни, им взяться, этим генам? Ведь эти поганые выродки не сохраняют жизни своим жертвам!

…Хашар на таком удалении от Чернигова татары не собирали – по всей видимости, намереваясь наловить осадных рабов поближе к стольному граду княжества. А потому поганые не щадили никого. Единственный шанс уцелеть русичам давали окрестные леса – чай, не глубокая морозная зима, а пока еще лишь холодная, дождливая осень с редкими солнечными деньками. Но до леса ведь еще нужно добежать от околицы веси. Добежать с преследующими конными лучниками за спиной. Тела несчастных беглецов со стрелами в спине порой виднелись у самой кромки деревьев. Как кажется, поганые издевались над своими жертвами, позволив поверить, что желанное спасение уже пришло – а после отнимая жизнь единственной точно отправленной в полет стрелой.

Да, стрелять степняки мастаки…

И все же немногим жителям, чаще всего детям и подросткам, собирающим грибы и орехи во время нападений на их родные поселения, удавалось спастись. Порой мы видели и их. Потерянных, молчаливых, седых подростков с глазами стариков, бездумно бродящих по пепелищам, или наоборот, истошно воющих на одной ноте малышей, сидящих подле тел растерзанных родителей. Смотреть им в глаза было откровенно страшно. Ибо невозможно было вытерпеть тяжелых взглядов детей, полных немой, нестерпимо жгущей душу укоризны. Каждый раз я читал в их глазах единственный, не высказанный вслух и простой до банальности вопрос: где вы были раньше, ратники? Такие крепкие и сильные, в прочных бронях, на могучих жеребцах, с секирами, копьями и мечами? Где были вы, когда рубили моего батьку, насиловали мать и сестру, когда сбросили только народившегося братика в колодец?

Где были вы?!

Ответа у меня не находилось. Ни у кого из нас… Впрочем, воям могло быть чуть попроще – они люди подневольные, выполняют приказы. Мои приказы. А для меня единственным утешением, что мешало провалиться в черную, беспросветную тоску, стало осознание того факта, что все это могло случиться еще прошедшей зимой и весной в рязанской и владимирской землях. И что в моем прошлом Черниговское и Переяславльское княжество также подверглись опустошительному вторжению татар. Таким образом, в сухом остатке мои действия не погубили, а наоборот, спасли огромное число людей.

Вот только при виде разоренных пепелищ и под взглядами уцелевших жителей думать так казалось просто кощунством.

Чтобы сопроводить выживших в тыл, я каждый раз выделял по десятку ратников, немного, но ослабляя свое невеликое числом войско. Однако получившим лишний шанс уцелеть дружинным никто не завидовал. Это ведь им придется держать ответ перед теми, чьих родных мы не защитили и не спасли. И тот факт, что мы вои другого княжества (даже царства!) как-то неуловимо теряется в складывающихся обстоятельствах. Все мы русичи, все мы один народ. Воинская же стезя всегда едина – этот самый народ защищать.

Так что оставшиеся в строю никому не завидовали – в отличие от покидающих рать гридей, самых молодых и неопытных из нового пополнения. А вот в их глазах читалась острая точка. Еще бы! После всего увиденного мотивация у мужей оказалась просто запредельной. Всем хотелось остаться в дружине, следующей на брань с погаными. Следующей мстить. В тыл же желания отправляться не было никакого.

Ничего. Когда успокоятся, пообвыкнутся, отойдут душой, отогреются – тогда еще и обрадуются лишнему шансу выжить. Но это – после. И это – ушедшие. А вот всех, кто остался под моей рукой, пришлось едва ли не силой удерживать от того, чтобы не гнали коней. Иначе загнали бы давно заводных, преследуя поганых.

Первый отряд татар, медленно плетущихся с непомерным обозом награбленного по раскишей и измятой сотнями копыт дороге, мы нагнали одиннадцать дней назад. Отряд был небольшой, всего-то три сотни половцев, осмелившихся вступить в бой со сторожевой сотней младших дружинников, думая, что это – все русы.

Наши «отроки» бронированы лучше степняков и жестко мотивированы, неплохо обучены – и в случае столкновения с простыми разбойниками они обратили бы врага вспять самостоятельно. Но кипчаков гнала в бой жесткая воля монгольских командиров. И потому к моменту, когда поспело к сече основное ядро моей рати, поганые уже окружили полусотню неистово бьющихся с ворогом отроков младшей дружины, успевших забрать третью часть отряда татар.

А потом для степняков все очень быстро кончилось. Быстро, кроваво и безжалостно. Пленных не брали – и далеко не только потому, что у меня не было возможности выделить людей на конвоирование. Нет, я при всем желании не смог бы остановить ратников от добивания сложивших оружие, трясущихся и завывающих от ужаса нелюдей, уцелевших в сече. Нелюдей, разом растерявших всю свою смелость при виде сильной дружины.

Но впрочем, желания спасать их у меня не было никакого.

…Мы относительно легко истребили еще три таких отряда, уже вступив на землю северян. Но вскоре столкнулись с более сильной ратью в полторы тысячи степняков, следующей нам навстречу. Прознали про нас поганые – но не выяснили ни числа, ни боевых качеств.

Силы были неравны численно – после предыдущих схваток у меня осталось всего под тысячу с лишним воев. Но у ворога не имелось тяжелых всадников. А у меня они были, рязанские и владимирские гриди, целых три с половиной сотни витязей, этаких русских катафрактов. И потому мы вновь победили! Пусть уже и с большими потерями, пришедшимися на время короткой перестрелки, завязавшейся между конными лучниками. Но я пресек ее, как только ударный «кулак» тяжелой конницы занял позицию за спинами отроков младшей дружины. После чего вся рать пошла в атаку «лавой» – развернутым рассыпным строем, скрывающим в своих недрах ударный клин гридей.

А после – стремительный, яростный разгон витязей, скорость скакунов которых на коротком отрезке превосходит скорость выносливых, но не слишком быстрых степных кобылиц и меринов. И смертельное для поганых куширование. Клин тяжело бронированных русичей рассек вражью рать пополам в считаные секунды тарана, за несколько мгновений переколов пиками и стоптав копытами тяжелых жеребцов сотни поганых.

Но это был последний проходной противник. Два дня после победы над предыдущим отрядом татар мы вообще не встречали врага – а после разъезды переяславльских ратников сообщили о крупной, много превосходящей нас числом рати агарян.

Шибан прознал про нас – и двинул навстречу ядро своих тумен.

Под рукой чингизида собрались лучшие из лучших: тяжелые панцирные всадники покоренных народов (ясов и грузин), батыры-хошучи и самые умелые монгольские лучники с их мощнейшими биокомпозитами. Последние, к слову, имеют фронтальную роговую накладку на кибить лука, что усиливает его сопротивление на излом и увеличивает поражающую способность. Таким образом делая оружие монголов превосходящим половецкие аналоги. Но и самих кипчаков темник призвал под свои бунчуки – понятное дело, что на роль пушечного мяса.

И мы отступили, понимая, что в этот раз не победить в открытом и честном бою в поле. Отступили, рассчитывая найти удобное место для битвы, где я смог бы невелировать превосходство поганых в живой силе и здорово их измотать.

И я это место нашел.

Удобный и, как кажется, единственный брод в округе (по крайней мере, на десяток ближайших верст в обе стороны). Не зря же его ранее прикрывал сожженный татарами пусть небольшой, но острог. Слева от брода – остатки укрепления, справа – пойменный лес.

И неширокая, но достаточно глубокая речка с неизвестным мне названием, но быстрым течением и топкими бережками.

Мы обогнали татар менее чем на сутки. Но за ночь и половину оставшегося в нашем распоряжении дня перегородили брод надолбами со своей стороны да сколотили широкие стационарные щиты для лучников, сделав что-то среднее между павезами европейских арбалетчиков и осадными античными мантлетами. Среднее в том смысле, что не очень высокие (ниже мантлет), но зато более широкие, чем павезы – за нашими щитами свободно укрывается по три лучника, не мешая друг другу. Благо, что подручного материала хватило на все – мы разобрали остатки острога, еще немного взяли в лесу. А кроме того, густая, хоть и не очень широкая пойменная поросль укрыла от вражеских глаз и мой резерв, мой самый главный козырь в уже начавшемся бою. Три с лишним сотни тяжелых витязей-гридей, ожидающих своего часа, словно засадный полк воеводы Боброка на Куликовом поле.

Понимая могучий численный перевес татар, я решил не рисковать, воплощая в жизнь план Дмитрия Донского в битве на Воже. Нет, я вычленил самое важное из его действий в обеих успешных для русичей битвах, добавив кое-что и от себя. И теперь поганые вынужденно спешились, быстро уяснив для себя, что пытаться атаковать верхами через брод, да на вкопанные в топкий берег заостренные колья (!) – идея не лучшая.

Ныне же пеших, непривычных к такому бою степняков, прорывающихся сквозь надолбы поодиночке или небольшими отрядами, встречает «стена щитов» младшей дружины. Со всеми вытекающими – вроде метаемых в упор сулиц, рубящих ударов топоров, точных и стремительных уколов мечей. Десятки отроков я разделил на две неравные части – и по три лучника от каждого заняли позицию за щитами. Понятное дело, что это самые опытные и умелые стрелки. Им же отдали весь запас срезней, и так заметно уменьшившийся за последние дни. Ныне же наши лучики (прикрытые щитами) целенаправленно выбивают атакующих половцев на уже пристрелянной переправе, не пытаясь вступить в стрелковую дуэль с монголами. А первую линию от татарских срезней спасает привычная русичам «стена щитов» – или попросту «черепаха».

И кто бы сомневался, что Шибан пустит вперед именно кипчаков?

– Стоим!

Сам я до поры не лезу в драку – да мое участие и не требуется. «Стена щитов» более пяти сотен отроков младшей дружины перегородили брод на всю его ширину, глубина строя достигает пяти шеренг. А учитывая выросшие перед татарами надолбы, сквозь которые мокрым по пояс поганым (чай не июль и не август, вода уже крепко студеная) приходится протискиваться, численное превосходство враг никак не может реализовать. Основную опасность представляют падающие сверху срезни – но от нее и спасает «стена щитов». Тем более что встав вплотную к преграде, мы сильно затруднили монгольским лучникам возможность вести обстрел, как только первые ряды половцев миновали брод. Ибо своих цепляют.

Впрочем, потери кипчаков от «дружественного огня», как кажется, не очень-то и волнуют военачальников поганых. Вон, уже валяются среди надолбов несколько половцев с торчащими из спины татарскими срезнями.

Однако мое относительное спокойствие продлилось недолго. С соображалкой у десятников и сотников поганых все в порядке. Довольно быстро смекнув, что пока спешенные нукеры потеснят нас, тумен успеет обильно умыться кровью, командиры агарян изменили тактику. И пока часть ворогов по-прежнему лезет в самоубийственную атаку, иные, словно муравьи, обцепили торчащие из песка и жирной размокшей земли колья, расшатывая их.

Таким макаром они довольно быстро расчистят нашу засеку.

– Труби, Первак! Труби атаку! Вои! Не жалеть!

– Не жале-е-еть!!!

Рев стоящих вблизи меня суздальцев, разом подхвативших боевой клич ратников владимирской земли, совпал с ревом боевого рога, не оставляя сомнений прочим отрокам младшей дружины. Все как один ратники подались вперед, навстречу татарам – и я оказался в числе первых.

Удар! Упавшую сверху саблю встречаю поднятым щитом, одновременно выбрасывая руку под ним в коротком, резком выпаде. Непривычно светлая сталь харалуга холодно сверкнула, устремившись навстречу врагу – и в следующий миг сжимающую рукоять кисть дернуло от сопротивления. Клинок вошел в грудь вскрикнувшего татарина, пронзив плетеный щит-калкан и вражью плоть. Сзади что-то яростно выкрикнул гридень, прикрывший мою спину и обходящий первый столб надолбов справа, а я шагнул в брешь между кольями, обходя препятствие слева. Раззявив рот в яростном кличе, на меня ринулся второй татарин.

Удар! Этот кипчак попытался уколоть чуть искривленным клинком – но выбросив щит навстречу, я тут же развернул корпус, встав к поганому полубоком. Степняцкая сабля лишь скользнула по коже, обтягивающей доски защиты, провалив врага в удар. В то время как мой меч, описав короткую дугу над головой, обрушился сбоку на шею половца.

Еще один шаг вперед – и я резко приседаю, пропуская над головой стремительно сверкнувший палаш, одновременно с тем полоснув мечом под щит атакующего. Закаленная в самых лютых морозах и фактически легированная метеоритным железом сталь без труда рассекла стеганый халат степняка и низ его живота. Рывок! Я распрямляюсь насколько возможно быстро, встречая очередного врага ударом щита в щит, заставив его пошатнуться – и следом колю мечом сверху вниз. Прямой клинок прошел над кромкой калкана и впился завопившему врагу в район ключицы.

– Бей!

Я подбадриваю себя единым для большинства русичей кличем, сделав еще один шаг – влево, к очередному врагу. Справа же меня прикрывает гридень, следующий до того за спиной. Подставив щит под летящую к горлу саблю, я от души рубанул навстречу – но плетеный из лозы калкан выдержал мой удар. Еще один шаг – и одновременно с тем я выбрасываю левую руку вперед, толкая противника щитом. И вновь рублю сверху вниз, в этот раз вложив в удар едва ли не всю силу и ярость. Половец перекрывается калканом, для верности воздев над головой и довернутую плоскостью саблю. И именно на степняцкий клинок приходится удар харалужного меча. Жалобно звякнул металл вражеского оружия, перерубленного хоролодью, отчаянно вскрикнул татарин, чья кисть и половина предплечья отлетели в сторону, отсеченные моим ударом.

– Бей!

Схватка меж надолбов, естественным образом распавшаяся на множество одиночных поединков, завершилась закономерной победой русичей. Отроки младшей дружины лучше защищены, – хотя бы кольчугами, – им привычнее драться на земле, они мотивированнее и банально физически сильнее большинства степняков. Не говоря уже о выручке профессиональных воинов. Потому до первого ряда надолбов, уже вырванных из берега, мы дошли относительно быстро – а вот здесь столкнулись с напирающей навстречу толпой поганых.

– Щиты! Сцепить щиты!!!

На мою защиту обрушилось сразу несколько ударов сабель, заставив щит опасно затрещать, прилетело и справа. Я чудом успел подставить под саблю плоскость собственного клинка, подняв руку и развернув меч острием к земле.

Удар!

Левая половина головы буквально взорвалась острой болью, перед глазами ярко сверкнуло; я понял, что падаю, уже перед самым ударом об землю. Кажется, даже успел мысленно попрощаться с женой и сыном, ожидая, что меня добьет батыр с булавой, отправивший в нокдаун – или кто из прочих степняков. Но добивающего удара не последовало. Вместо этого прямо надо мной раздалось оглушительно громкое, яростное:

– Не жале-е-е-еть!!!

И лязг встречающейся стали, и треск щитов. Кто-то сильный помог мне встать, и как только зрение прояснилось, я узнал оставшегося подле меня «ординарца», упросившего не отправлять его в тыл. Благодарно кивнув Перваку, я развернулся к сражающимся русичам, пока еще лишь тонкой, готовой вот-вот порваться цепочкой, сдерживающей поганых.

– «Стена щитов»! «Стена щитов»!!!

Сам я шагнул к суздальцам, подпирая собственной защитой спину сражающегося впереди ратника. Вот он размашисто рубанул чеканом, излишне проваливаясь в удар. И тут же к его голове справа полетела кипчакская сабля. Но сделав выпад мечом, я встретил вражеский удар, спас соратника. Кто-то подпер щитом и мою спину – а очередной мой укол через голову суздальца нашел цель, ранив кого-то из поганых.

Выждав еще десяток-другой секунд и выбрав момент, когда строй русичей перед надолбами вырос до четырех рядов, я закричал, насколько возможно громко:

– По моему приказу! Все вместе! Шаг!!!

С небольшим промедлением вся «стена щитов» русичей стронулась с места, тесня ворога, – стронулась как один, единой ратью.

– Шаг! Еще шаг! Шаг!!!

Поганых больше, в несколько раз больше, – но они поднимаются вверх по топкому, а где и скользкому берегу, – и прут толпой, не строем. А русичи разом теснят их «стеной щитов», шагая синхронно, под мои команды. И на четвертом шаге-ударе теснимые «черепахой» дружинников татары начали просто падать на землю, на своих товарищей, в воду…

– Добивай!

Но вои все понимают и без моей команды. Отвесно рухнули вниз секиры, круша черепа и отсекая поднятые руки, взметнулись мечи, пронзая поганых насквозь.

– Щиты!!! Щиты над головами!

Чуйка, а точнее, сиреной взвывшее чувство опасности меня не подвело – монгольские лучники, все же прекратившие обстрел во время ближнего боя с половцами, с секундным опозданием обрушили град срезней на наши головы. Но большинство ратников уже успели вскинуть щиты, спасаясь от стрел.

С расширенными от изумления глазами я наблюдаю за тем, как на переправе началась жестокая рубка между покоренными, не успевшими даже добраться до нашего строя! А на вражеском берегу на монгольских лучников и вовсе налетели сотни полторы всадников, успешно истребляющих врага в настоящий момент! Особую изюминку в эту фантасмагорию добавил волчий вой – как кажется, десятка два уже спешенных горцев взвыли одновременно, после чего ринулись с переправы назад, атакуя татарских стрелков.

С секундным запозданием пришло узнавание: ведь это касожские воины, чей волчий вой я уже слышал в одном из своих снов!

И вновь я поднял глаза на образ Богородицы «Знамение», вытканный на стяге суздальцев. А ведь это особый, чудотворный образ, явивший свое чудо практически семьдесят лет назад… Тогда Новгород осаждала владимирская рать Андрея Боголюбского – и отчаявшиеся горожане истово молили Господа и Божью Матерь о спасении, о защите. На третью же ночь осады архиепископ Иоанн услышал глас, призвавший его вынести икону на городскую стену… Пронеся образ крестным ходом по стенам, архиепископ сделал все в точности, как и повелел ему ночной глас. После чего, уже во время штурма в икону попала стрела – и тотчас отряды владимирцев смешались, между ними началась схватка! Которой и воспользовались воодушевленные явленным чудом новгородцы, пойдя на успешную вылазку…

Всего лишь предание. Так сказали бы в мое время. Предание… Но ведь много веков спустя случилось иное подобное чудо, зафиксированное во всех хрониках, касающихся осады Троице-Сергиевой лавры! Тогда двенадцатитысячное войско гетмана Сапеги пошло на третий штурм монастыря, обороняемого лишь горсткой уцелевших защитников… Если не ошибаюсь, всего парой сотен израненных стрельцов, казаков и детей боярских, уцелевших из двухтысячного гарнизона! Да незначительного числа ополченцев из вчерашних крестьян и иноков… Решительный штурм наверняка бы принес успех осаждающим, лавру могло спасти лишь чудо! И оно случилось – даже не дойдя до стен, ляхи и немецкие наемники гетмана сцепились с русскими ворами-тушинцами, что переросло в ожесточенный бой между ними прямо под стенами монастыря!

А теперь вот я и сам стал свидетелем подобного чуда…

Вновь посмотрев на лик Пресвятой Богородицы, ставший боевым знаменем суздальцев, коим явленное «Знамением» чудо запало в душу, я с чувством воскликнул:

– Благодарю Тебя, Божья Матерь! Радуйся, Невеста неневестная!

Говорить простое «спасибо», то есть «спаси Боже» я посчитал неуместным – это ведь обращение к людям, прежде всего. А «радуйся» как-то само собой всплыло в памяти…

Между тем яростная схватка между сохранившими верность монголам покоренными и теми, кто восстал против завоевателей, как кажется, стала еще ожесточеннее. До «стены щитов» так никто и не добрался – но я успел заметить несколько напряженных, отчаянных взглядов воинов, оказавшихся в меньшинстве, обращенных на наш строй. Тут же пришло понимание, что подобный взгляд отражает душевное метание и сомнение в той ситуации, когда остался лишь последний шанс на спасение! Но ты боишься, что попытавшись его использовать, сделаешь только хуже…

В растерянности я в очередной раз бросил взгляд на лик Божьей Матери, пытаясь понять, как же мне привлечь тех ясов и грузин, кто перешел на нашу сторону – чтобы не страшились встать с нами в один строй. Я ведь не знаю их языка… Но тут же горячая догадка пронзила сознание – и я изо всех сил закричал:

– Одигитрия!!! Одигитрия!!! Повторяйте за мной, вои!!!

– Одигитри-и-и-я!!!

Я не знаю, как на греческом переводится «Богородица» – но название ее старейшей иконы, по преданию, написанной еще апостолом и евангелистом Лукой, известно всем православным, принявшим свет христианской веры от ромеев. В переводе оно означает «Указующая путь»…

Нас услышали.

Один, затем другой, и сразу третий воин, вырвавшись из схватки, с легкой опаской отступили к нашему строю – и я жестом руки указал им на первый ряд. Вои поняли – и встали впереди. А вскоре их примеру последовали и многие другие уцелевшие ратники, заполняя первую шеренгу нашей «стены щитов»…

…Заскрипели канаты, посылая вниз противовес, потянувший за собой метательный рычаг гигантской пращи-манжаника – и в воздух с тревожным гулом взмыло сразу несколько валунов, полетевших в сторону крепостной стены Чернигова! А спустя всего пяток ударов сердца они с оглушительным грохотом врезались в двускатную кровлю боевого пояса-облама, снеся ее – и в нескольких местах проломив внешнюю, обращенную к врагу стенку, рубленную в два бревна… Китайский мастер осадного дела с удовольствием цокнул языком: ему удалось хорошенько пристреляться к стене орусутов! А значит еще два-три выстрела – и можно переходить на другой участок…

По его команде вновь засуетились, забегали вокруг манжаника монгольские нукеры, вновь заряжая «пращу» – а замерший на холме позади осадного расчета Бату-хан обратился к вставшему подле ларкашкаки Байдару:

– Я должен похвалить тебя, брат. Еще немного – и мы пойдем на штурм!

Начальник заметно уменьшившегося и поредевшего осадного обоза с видимым удовольствием поклонился Бату. Похвала была справедливой – решение собрать из нескольких уцелевших вихревых камнеметов хотя бы один крупный манжаник, себя оправдало. И пусть с трудом, пусть пришлось изготавливать буквально на коленке составные детали арабской катапульты ромейского происхождения, известной в Европе под именем «требюше» – но Байдар воплотил свой замысел в жизнь. И теперь, имея пусть всего лишь один камнемет – но недосягаемый для пороков орусутов! – монголы медленно, но верно крушат верхний ярус крепостной стены Чернигова, «подготавливая» ее к скорому штурму…

К сожалению чингизидов, просто проломить ее тяжелыми глыбами не представляется возможным – тогда бы манжаник пришлось бы ставить ближе, и камнеметы осажденных уже вполне бы смогли его достать. Но с другой стороны, орусуты вполне бы смогли закрыть единственный пролом плотным пехотным строем, ощетинившимся длинными копьями! А вот множество брешей в нависшем надо рвом боевом поясе, к коим теперь можно приставить штурмовые лестницы, заметно повышают шансы татар на успех…

Сегодня Чернигов должен пасть – все готово для штурма! Два дня назад вернулся Шибан, тумен которого теперь сократился до семи тысяч нукеров. Причем его ударная сила, полторы тысячи уцелевших грузинских и асутских батыров, более не вызывает доверия… И немудрено – после ночной расправы над предателями орусутами, и изменой части покоренных в битве с дружиной Переяславля (сумевшей отстоять брод и уйти на юг!), полагаться на горцев было бы неразумно. Но и не использовать их при штурме Бату-хан не мог – и уж тем более оставлять их в тылу! А потому немногочисленные покоренные встали в первых рядах штурмующих, а за спинами их замерло множество верных монгольских лучников, готовых сразить меткой стрелой любого, кто попытается изменить! Понимая свою малочисленность, горцы так и не решились на открытый мятеж (даже если подобные мысли у кого из них и были!) – а когда они окажутся под стенами града, их встретят уже срезни орусутов… И тогда покоренные, коим не оставят иного выбора, станут драться – тем более, что их сотням, как возглавляющим атаку, обещали двойную долю добычи! А первым нукерам, кто поднимется на стену и уцелеет, так и вовсе пятикратную!

Как бы то ни было, в настоящий момент Бату-хан собрал в кулак без малого две полных «тьмы» для решительного штурма. У защитников вчетверо меньше людей, в значит, верных монгольских и покоренных нукеров должно хватить! А после, взяв богатую добычу, можно будет повернуть и на оставшийся без войска Киев, и на Галич – а то и ударить по Переяславлю… Раз уж осмелился епископ южного княжества отправить свою дружину (ныне крепко поредевшую!), драться с Шибаном, так пусть пожнет ту бурю, ростки которой успел посеять!

А там Тенгри подскажет, как поступить.

…Манжаник работал все утро, под скрип канатов противовеса посылая каменные валуны в сторону Чернигова. Наконец не выдержал метательный рычаг, треснув в момент очередного броска – но к тому моменту, когда татарский порок вышел из строя, боевой пояс внешней крепостной стены был разбит едва ли не на половину своей протяженности. А со стороны готовящегося штурма так и вовсе не уцелело ни единого участка…

И вот грохнули била по огромным барабанам, обтянутым воловьей кожей, взмыли в воздух сигнальные флажки – и огромная масса поганых, уже построенных перед атакой, оглушительно проревела:

– ХУРРРРА-А-А-А!!!

После чего татары двинулись на штурм.

…Князь Даниил Романович, замерший в стороже надвратной башни, с тяжелым сердцем наблюдал за тем, как медленно, но неудержимо ползут вперед агаряне, подгоняемые злой волей ларкашкаки. Атаковали они не как простые степняки, в худшем для осажденных случае способные смастерить некое подобие тарана – о нет!

В числе первых поганые погнали ко рву захваченных Шибаном невольников – в основном осунувшихся баб в изодранных платьях, да ревущих детей. Впрочем, среди несчастных изредка попадаются еще крепкие старики да уцелевшие в сече раненые мужи… Ни одна стрела не полетела со стены вниз – ратники с почерневшими лицами лишь прячут глаза от тех, кого не смогли защитить…

Или же страшась увидеть среди татарского хашара своих родичей.

И даже галицкие сотники промолчали, так и не отдав приказа бить, в общем-то, по чужим для них северянам. Но не отдали не потому, что им стало жалко невольников – хотя, конечно, стало, все ведь живые люди! Тем не менее при необходимости руки ратников бы не дрогнули… Однако сотники, видя огромное число штурмующих, решили просто сберечь стрелы для тысяч татар, пока еще медленно приближающихся к граду… По крайней мере, этим разумным доводом было очень удобно оправдать свое бездействие.

Но вследствие бездействия защитников ров был вскоре завален тугими вязанками сырого валежника, весьма неохотно разгорающегося даже в кострах… Кроме того, более двух дюжин образовавшихся во рву перешейков сверху закидали мешками с песком и землей. Так их будет гораздо сложнее поджечь… Все продумали поганые, уже успевшие получить по зубам при осаде русских крепостей!

А следом за хашаром вперед поползли высокие осадные туры, оснащенные перекидными мостками и боевыми площадками для лучников. Когда такую «башню» подтащат к крепостной стене, ее высоты окажется достаточно, чтобы перекинуть мостик к обламу! Помимо того, все пространство между турами перекрыли высоченные и толстые штурмовые щиты, переносимые каждый не менее, чем двумя десятками поганых разом! За щитами скрываются лучшие половецкие лучники – в то время как сразу за щитами следуют нукеры с множеством высоких штурмовых лестниц.

А в третьей линии неспешно ступают монгольские стрелки-хабуту…

И, наконец, к воротам действительно пополз таран, защищенный сверху прочной двускатной кровлей, обитой замоченными в соляном растворе звериными шкурами – так у защитников меньше шансов поджечь порок…

Залатать множество брешей в обламе русичи не успели. И черниговские, новгород-северские, галицкие и владимирские лучники встали у проломов, закрытые лишь по пояс – а то и вовсе в полный рост, не имея никакой защиты! Видя это, на своем участке обороны волынский князь приказал прикрыть стрельцов ростовыми червлеными щитами. А расчетам пороков, поправку на бой которых дают специально подготовленные ратники на стенах, велел крушить осадные туры… Да, так камнеметы северян практически не зацепят штурмовые отряды поганых – но Даниил Романович счел, что движущиеся к крепости башни, с которых можно и мостик перекинуть, и на которых слишком много татарских лучников, более опасны… Расчет же воротного стреломета он хотел нацелить на таран – но передумал, разглядев тянущих его русских невольников. Жалко?! Да, жалко. А главное – мало от того будет прока, даже если перебить хашар. Новый пригонят… Пусть тянут – ворота прикрыты перекидным мостом, а сами воротины сзади подпирает каменная кладка в три полных шага толщиной. Даже разбив дерево, с камнем поганые уже ничего не сделают!

…Когда враг приблизился на полтора перестрела, отрывисто закричали на стенах ратники, наводя обслугу пороков на цели. Загудели тросы канатов, заскрипели противовесы – и в воздух взлетели первые каменные глыбы! В одно мгновение перелетев через городни, они устремились к врагу…

Прицельно бить по турам, конечно, не получилось – но все же, когда стреляют сразу несколько пороков, нет-нет да и попадает валун по деревянным стенкам осадной башни, укрытой с внешней стороны мешками с землей… И тогда сотрясает ее до основания, и падают вниз сорванные мешки, густо сыпется сверху земля на головы татарам! Но и летящие мимо туров валуны также находят свои цели: среди татар, держащих в руках лестницы – или лучников, следующих как впереди, так и позади «штурмовых» сотен…

На глазах волынского князя один из валунов переломил пополам штурмовой щит, другой ударил по верхушке тура, снеся с верхней боевой площадки с десяток поганых, и сорвав перекидной мост! А на соседнем участке стены, где под началом князя Мстислава Глебовича встали ратники Новгорода-Северского, камнеметы так и вовсе сумели разбить один из туров!

Но враг между тем подошел уже ближе, чем на сотню шагов…

Плотый поток стрел взмыл в воздух с обеих сторон одновременно – вот только татарских срезней все же больше. Как кажется, много больше… Стрелы русичей и степняков даже встречаются в полете, порой сшибая друг друга вниз! Но долетевшие до цели градом хлестнули по подставленным щитам, все же находя своих жертв… И, как кажется, у штурмующих, не способных сложить над головами полноценную «черепаху», потери все же больше!

Впрочем, не столь они и значительны, как на то надеялся князь… Приметив, что лестницы несут явно не половцы и даже не монголы, а воины в крепкой чешуйчатой броне, Даниил Романович приказал не жалеть стрел с гранеными и игольчатыми наконечниками, а также наконечником-долотом. Уж лучше потратить весь запас бронебойных стрел, выбив как можно больше ворогов, чем ждать, когда панцирники в большом числе окажутся на стенах… Вслед за лучниками начал разить покоренных и башенный стреломет, звонкими хлопками тугой тетивы сопровождал каждый полетевший во врага тяжелый дротик!

А пороки все гудят канатами и противовесами, посылая в татар очередные валуны…

Вот к вящей радости князя с оглушительным треском сложилась пополам разбитая удачным попаданием осадная башня! С жутким воем устремились к земле лучники поганых, толпящиеся до того на боевой площадке… Да густо летят во все стороны срезни и прочие стрелы, раня и убивая людей с обеих сторон!

Но кажется, татары в своей многочисленности пока еще не замечают своих потерь. Все еще слишком велико войско царя Батыя, пусть и сократилось оно на треть в последних битвах…

Еще несколько штурмовых щитов и лестниц разбиты камнеметами северян – но вскоре туры оказались вне досягаемости крепостных пороков, подобравшись к стенам Чернигова едва ли не вплотную. А следом, уже бегом устремились по насыпным перешейкам через ров и панцирные воины поганых, сжимая в руках штурмовые лестницы, да приставляя их к проломам в обламе! Не дожидаясь, когда таран доберется до ворот и начнет долбить по ним, сотрясая всю Киевскую башню разом, князь последовал вниз… Но уже на лестнице острая догадка озарила его разум – и только оказавшись на боевом поясе-раскате башни, он тут же воскликнул:

– Набирайте масло и смолу в любые кувшины! Да поскорее!!!

…Быстро карабкаются по лестницам обреченные драться с единоверцами горцы, коим не оставили иного выхода. Ведь семьи большинства их находятся теперь в руках врага – попробуй изменить, если родичам тут же отомстят! Хорошо было смелому алдару Даугу и его нартам принять смерть с честью – ведь их семьи укрылись в едва ли не лучшей крепости Алании, Магасе!

И пусть сейчас поганые оставили родной край – но кто защитит семьи, когда на разоренную и обескровленную землю Алании придут новые монгольские тумены? Или вернутся из земли русов нукеры Батыя?!

А потому карабкаются вверх по лестницам ловкие ясы и грузины. Карабкаются, ругаясь сквозь зубы – или отчаянно крича в коротком полете, когда сверху на головы их падают камни и бревна… В том числе и выломанные манжаником из облама! И валуны, отправленные пороком в полет, да застрявшие в стене, также идут в ход, сшибая с лестницы порой и двух, и трех покоренных…

Но защитники также несут потери – когда раскрывается «стена щитов» и кто-то из смельчаков сбрасывает вниз камень или бревно. Ибо в момент броска степняцкий срезень в любой момент может ударить в живот, грудь или голову русича…

Вот показались над брешью первые татарские нукеры, пытаясь прикрыться щитами и одним решительным рывком преодолеть последние перекладины! Кому-то из ворогов это удается – но большинство их сшибают со стены уколами тяжелых, массивных рогатин, способных удержать натиск разъяренного медведя! Или же на верхней перекладине лестницы рухнувшая сверху боевая секира – а иногда и плотницкий топор! – отсекает кисть не успевшего еще подтянуться вверх нукера… Или же палица русского витязя со всего маху опускается на горский шлем, оглушив полетевшего вниз татарина – а то и вовсе проломив тому голову!

Но уж если обреченному батыру удается пережить самое тяжелое мгновение подъема, то ринувшись на русичей с яростью раненого барса, он теснит их, теснит, освобождая пространство для соратников, иступленно рубя мечом или саблей по сцепленным щитам дружинников! Но потом отправляет его к праотцам короткий укол меча или удар русской секиры… И все же, купив своей смертью несколько коротких мгновений, коих хватает на подъем еще двум, а то и трем ворогам, павший батыр клонит чашу весов боя к победе Батыя…

Но это бой у лестниц, до поры складывающийся в пользу русичей – их на стене все еще много больше. То ли дело осадные туры, кои уже подкатили вплотную к кромке рва! Со стрелковых площадок каждой из башен густо летят половецкие срезни, выбивая защитников – и уже заскрипели вороты, опуская перекидные мостки к брешам в обламе!

В ближней к воротам бреши и встал Даниил Романович, собрав вокруг себя полтора десятка галицких ратников. Еще до того, как стальные крючья мостка коснулись уцелевших бревен, волынский князь воскликнул:

– Щиты сцепить!!!

А потому в тот миг, когда деревянный настил соединил тур и городскую стену, и по пролому дали залп сразу два десятка половецких лучников, ни один срезень не нашел своей цели! Но тут же ринулся на штурм первый десяток покоренных горцев, загрохотав сапогами по мостку…

– Масло лей!!!

По команде князя «стена щитов» разомкнулась – всего на несколько ударов сердца разомкнулась… Чтобы держащие в открытых горшках льняное масло воины могли плеснуть его прямо на настил, под ноги татарам! А следом полетели и горшки со смолой, и пара зажженных факелов, в одно мгновение воспламенивших мостик прямо под ногами покоренных, закричавших от ужаса и боли! Причем вначале пламя взметнулось вверх высоко, едва ли не в человеческий рост – и не теряя времени, Даниил тут же приказал замершим позади его лучникам, уже наложившим стрелы на тетивы:

– Бей!

Один удар сердца – и отправившиеся в полет срезни пронзили уже опадающую стену огня, чтобы ранить или сразить трех половецких лучников и четверых ошеломленно замерших на мостке татар… И ведь каждый угодил в цель – небывалая удача! А после князь снова воскликнул:

– Щиты!!!

Тем самым Даниил сохранил жизни ратников от стрел поганых, полетевших в ответ спустя всего удар сердца…

Даниилу Романовичу удалось зажечь перекидной мостик тура, а его лучникам – не дать потушить настил, сделав осадную башню совершенно бесполезной! Таким же образом удалось остановить вражескую атаку еще с трех туров на участке обороны волынского князя. Однако оставшиеся четыре осадные башни благополучно пристали к стене – а их «гарнизоны» успешно ринулись на штурм, на глазах переламывая ход боя!

И видя это, наследник престола ромейских базилевсов обнажил меч, ведя за собой лишь десяток воев в самую гущу сечи…

…Раненый в руку татарским срезнем, князь Мстислав Глебович чудом вырвался из сечи. Верным ближникам пришлось закрыть его щитами-тарже – собственными телами! Стрела, сорвавшаяся с тетивы тугого составного лука, прилетела с осадного тура. И на близком расстоянии ударила с такой силой, что широкий наконечник-срезень сумел пробить кольчужные кольца!

И ведь поганые с этой самой башни полезли столь густо, прорываясь именно к князю, что даже старшие дружинники едва смогли выдержать напор покоренных! Пришлось и Мстиславу поработать мечом – князь даже успел сразить одного татарина, но тут же был ранен стрелой. А в следующий миг он едва успел отклониться от вражеского удара, способного снести его буйную голову с плеч! Отделался рассеченной щекой – и пришедшим вдруг осознанием, что он, князь, не обязан биться с ворогом в первых рядах…

Впрочем, как бы кто ни пытался оскорбить Мстислава Глебовича, но никому и в голову не пришло бы прозвать его трусом! Князь Черниговский не покинул стену, а лишь отступил к дверному проему башни, пытаясь хоть немного отдышаться после яростной и хаотичной схватки – и принять нужные решения.

…Бросив вперед покоренных ясов и грузин, чингизиды сделали пусть спорный, но очень сильный ход. Облаченные в отличные чешуйчатые или пластинчатые панцири горцы понесли от обстрела со стен заметно меньшие потери, чем если бы первой волной на штурм пошли бы половцы или сами монголы. А оказавшись на стенах, опытные воины, по сути, обреченные на смерть, рубились с небывалым ожесточением и отчаянием! Своей ратной выучкой и качеством брони ничем не уступая старшим дружинникам, наибольшие потери покоренные понесли во время подъема по лестницам и в самом начале схватки на стене… Тогда отроки младшей дружины и ополченцы, имея численное превосходство, поначалу еще брали верх.

Но все изменилось, когда враг пошел на штурм с уцелевших осадных башен, а по лестницам вслед за горцами густо поползли половцы и прочие покоренные…

Верно оценив обстановку, князь, не успевший даже перевести дух, снял с пояса боевой турий рог – и трижды в него протрубил, приказав старшей дружине вступить в бой!

Под рукой Мстислава Глебовича собралась значительная рать – а потому сегодня, готовясь к отражению вражеского штурма, он не вывел на внешнюю стену все войско. Четыре с половиной сотни владимирских ратников он оставил в каменном детинце, а едва ли не весь городской полк – две тысячи ополченцев Чернигова – оставил защищать оборонительный обвод старого города. Лишь пять сотен умельцев, составляющих обслугу крепостных пороков, остались подле князя…

И еще до того, как враг пошел на приступ, всех жителей посада и нового города отвели в старый град, спрятав детей и непраздных женщин в детинце.

Отсюда, к слову, и пошло первое название крома…

В итоге на стены внешнего оборонительного кольца стен Мстислав Глебович вывел чуть более половины своей рати. И прежде всего – уцелевших галицких ратников под началом Даниила Романовича, и киевлян с собственным воеводой. А кроме того, северское ополчение и младшие дружины князей, откликнувшихся на призыв защищать стольный град…

И только немногочисленные гриди старшей дружины, и так понесшие немалые потери во время вылазки, до поры остались в стороне. Князь свел их всех в единый отряд всадников, насчитывающий две сотни мужей – их Мстислав Глебович собирался использовать только в крайнем случае, если наметится настоящий прорыв… Тогда всадники смогли бы быстро добраться до любого участка оборонительного обвода и, поднявшись на городни, дружным ударом опрокинуть ворога!

Вот только, как кажется, прорыв поганых наметился едва ли не везде…

– Лучники, отступить к вежам! Все лучники – к вежам!!! Афанасий, скачи к воеводе Роману в детинец, пусть ведет сюда всю конную рать!

Опытный воин, Мстислав Глебович принял, по сути, единственное правильное решение. Разрушив облам городней, татарский порок не тронул городские башни – просто потому, что не хватило времени. И теперь уцелевшие лучники, отступив в них, смогут бить по врагу из узких бойниц боевых веж, которые и делят стену на участки-прясла, длинной как раз в полет стрелы!

Вот только кто его услышал в горячке боя…

Осталось надеяться, что гонец быстро доберется до детинца – и полторы сотни владимирских бояр с боевыми слугами вовремя подоспеют на помощь! Ну, или хотя бы прикроют отступление уцелевших защитников внешней стены…

Мстислав Глебович твердо решил, что не оставит без защиты старый город. Ведь внешняя стена и так разбита во многих местах, держаться за нее зубами нет смысла! Проще будет отступить, выведя из схватки немногих уцелевших – и запалив новый город в тот миг, когда татары бросятся преследовать и грабить! Сколько тогда поганых погибнет в огненной ловушке?! Да и все пространство между первым и вторым кольцом стен будет полностью очищено от любых укрытий, коими могли бы воспользоваться агаряне… А то, что огонь перекинется на старый град – того князь не боялся, заранее все продумав: ближние к его городням избы давно уже разобрали!

– Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего…

Неожиданно разобрав в шуме сечи слова двадцать шестого псалма, читаемого нараспев крепкими мужскими голосами, князь удивленно обернулся – и узрел трех молящихся мужей. Мгновением спустя он признал: это были чернецы из братии, до того ходившей по стенам крестным ходом с епископом Порфирием. Вот только теперь они сменили рясы на стеганки, взяв в руки простые щиты и топоры… Отвечая на немой вопрос князя, седой, но еще довольно крепкий муж с застарелым шрамом на щеке, с поклоном заговорил:

– Иноки мы, монашеский постриг еще не приняли. Испросили у владыки благословения, и епископ дозволил остаться на стене… Ранее ведь мы в младшей дружине княжеской ходили, и руки наши еще крепки: послужим еще раз в ратном деле, поможем оборонить град от поганых. Дозволишь, княже?

Мстислав Глебович, удивившись, но и укрепившись духом от неожиданного присутствия в бою иноков, только добродушно усмехнулся – и согласно кивнул головой:

– Дозволяю, братья. Сейчас каждый муж в сече сгодится…

С этими словами князь обратил взгляд свой в сторону сражающихся – и видя, что враг еще сильнее потеснил защитников, истово перекрестился… После чего шагнул вперед, увлекая за собой и ближников, и иноков, про себя прошептав продолжение первых строк псалма:

– Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся?

…За все время моего пребывания в реалиях средневековой Руси, мне впервые так везло. Ну, может, не впервые – но чтобы сразу несколько обстоятельств подряд сложились именно в мою пользу, практически без моих усилий!

Все же, по-моему, такого еще ни разу не было.

…После памятного боя у брода, Шибан не отважился преследовать мой отряд и углубляться в пределы Переяславльского княжества с теми силами, что остались на тот момент в его распоряжении. Вместо этого он откатился на север, принявшись спешно собирать поредевший тумен в кулак – после чего двинулся к Чернигову через земли удельного Новгород-Северского княжества.

Впрочем, сам стольный град родовой вотчины Мстислава Глебовича он даже не попытался осаждать.

Моя же дружина следовала вдоль границы княжеств на удалении за врагом. На тот случай, если татары вновь попробуют разделиться на несколько малых отрядов – и начнут мародерствовать на достаточном удалении друг от друга… Таким образом, чтобы мы могли вновь напасть на противника – и чтобы помощь не смогла вовремя поспеть к атакованным нами татарам!

Но, увы, подобной ошибки враг более не допускал – по крайней мере, пока мы продолжали неотступно следовать за погаными. Впрочем, держаться мы старались вне пределов действия татарских разъездов…

И ведь при этом нам удалось восполнить потери в дружине двумя сотнями местных ратников, прознавших о схватке на броду. А также прознавших о том, что мы перехватываем разбойные татарские ватаги!

И это была первая удача, первое обстоятельство, сложившееся в мою пользу.

А вот вторым, куда более важным и значимым стала полуторатысячная дружина Переяславля, догнавшая нас уже на земле северян!

Как позже выяснилось, победа на броду стала действительно резонансной: весть о ней разошлась по всему княжеству, причем слухи об и так немалых потерях поганых приумножили последние в разы. И тот факт, что татары перестали разорять северные пределы Переяславльской вотчины, удалившись на север, эти слухи подкрепил и приумножил.

Но это стало только одной из двух причин, вследствие которых епископ Симеон изменил свое решение и послал войско мне на помощь.

А вот последним обстоятельством, вдруг сложившимся в мою пользу (и подтолкнувшим епископа к сложному решению!) оказалось то, что Александр Ярославич во главе конных дружин Смоленска, Полоцка, владимирских личников и псковичей УЖЕ выступил на юг, следуя к Чернигову – и нам навстречу!

…Только при личной встрече я узнал, что Невский получил послание еще от Михаила Всеволодовича, и решил не отсиживаться в стороне, а рискнул попытаться помочь осажденным северянам. Безрассудно, конечно, было выходить на Батыя с двумя тысячами всадников! Но молодость часто безрассудна в своей горячности – однако порой именно этого безрассудства, этой горячности как раз и не хватает для победы. Ведь если вспомнить историю, то многие знаменитые полководцы прославились молодыми – к примеру, Александр Македонский, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, тот же Александр Ярославич Невский, одержавший обе свои самые главные победы (обессмертившие его имя в веках!), двадцатидвухлетним юнцом!

А на Неве он дрался с Биргером так и вовсе двадцатилетним…

Так вот, и в этот раз все сложилось в мою пользу: отправивший в Смоленск гонцов епископ Симеон передал им и почтовых птиц – а когда посланники встретили дружину Александра на полпути к Чернигову, то отпустили полетевших на юг пернатых почтальонов, быстро вернувшихся в Переяславль со свежими новостями. И только тогда епископ, приободренный вестью о «победе на бродах», все же рискнул отправить мне на помощь конную рать, при этом ослабив свое и так невеликое войско…

С Невским мы встретились западнее Чернигова, в трех днях пути от стольного града, счастливо разминувшись с большинством татарских дозоров – и перехватив те, что все же встретились на нашем пути. Князь Псковский мне откровенно понравился – несмотря на младые годы, он оказался рассудителен, основателен, расчетлив. Что удивительно сочетается в нем с идеализмом, юношеским максимализмом и порывистостью… Развитый регулярными воинскими занятиями, ловкий и быстрый, он отличный боец – но при этом разительно отличается от грузных и мощных бояр старшей дружины. И, наконец, даже внешний его облик сочетал в себе серьезный, прямой взгляд серо-зеленых глаз, уже вполне мужскую курчавую, русую бородку, крепкий, волевой подбородок – и одновременно с тем беззаботную улыбку да мальчишеский задор в глазах, когда князю удавалось отвлечься от мыслей о грядущем сражении…

Да, мне Александр Ярославич очень понравился – и как воин, и как будущий правитель, и как соратник, о полном безрассудстве или, наоборот, трусости которого в бою не стоит переживать и волноваться.

…Так вот, собрав под общим началом четыре тысячи ратников – тяжелой, бронированной конницы старшей дружины и легкой стрелковой кавалерии отроков младшей практически пополам (за счет гридей Смоленска и Полоцка, в основном именно тяжелых) – мы явились под стены Чернигова. Явились в день штурма.

А вот теперь мне осталось уповать лишь на то, что везение последних седьмиц не оставит и меня, и всю нашу рать в начинающейся схватке. В схватке с едва ли не четырехкратно превосходящим ворогом…

Иными словами, надежда у меня только на Господа.

– Бей!!!

Первая волна стрел взмывает в воздух под слитный хлопок тетив, устремившись ввысь практически отвесно! Но уже мгновение спустя сверху послышался гул роя стремительно приближающихся татарских срезней, падающих на землю – и наши головы… Подняв над собой щит, я в то же время прижимаюсь к коню, стараясь защитить и его – и одновременно с тем молюсь, чтобы стрела не сразила моего скакуна, с разгона бросив того на землю!

Последнее пережить будет непросто, еще как непросто…

В мой щит ударило всего один раз – а завизжавшего жеребца срезень резанул по боку, не нанеся ему впрочем, серьезных увечий, из-за которых он бы пал. Зато дружиннику, скакавшему слева от меня, и чей конь споткнулся из-за раны передней ноги (возможно, широкий наконечник степняцкой стрелы рассек сухожилие), повезло меньше – сделав еще два шага, его скакун с разбега рухнул наземь, подмяв ногу отчаянно закричавшего русича…

Выхватив очередную стрелу из колчана, я тут же наложил ее на тетиву, оттянув оперенный конец к подбородку – после чего отправил в полет почти вертикально вверх, лишь с небольшим наклоном к врагу.

– Бей!!!

Крик опережает действие всего на секунду – и как только он сорвался с губ, я тут же разжал пальцы, отправляя свой срезень ко врагу по навесной траектории. Пока мы ведем перестрелку еще на предельной дистанции боя биокомпозитных луков…

Впрочем, расстояние между нами и татарами стремительно сокращается с каждым ударом сердца.

Поганые отвечают градом «оперенной смерти», рухнувшей на наши головы спустя всего лишь пару секунд – и вновь я вскидываю щит над головой, пережидая гибельный ливень… Залп на залп мы размениваемся с татарами, стараясь не уступать ворогу ни в чем! Хоть поганые и успели послать в воздух на две стрелы больше – все же их составные луки дальнобойней наших – но враг не стал строить бой на одном лишь этом преимуществе. Ведь тогда бы ему пришлось все время держать одну и ту же дистанцию между нами, пришлось бы отступать! Однако монголам очевидно их численное превосходство, а потому они, как кажется, не против и ближней схватки.

Кроме того, маневрировать, имея за спиной осажденную крепость и линию возведенных вокруг нее надолбов с неширокими проходами в ограждении – задача весьма нетривиальная…

– Бей!!!

Очередной обмен залпами – а вокруг меня пало уже трое всадников. И мой конь споткнулся после очередного татарского срезня, как кажется, зацепившего его заднюю ногу! Впрочем, скакун удержался от падения, и я позволил ему замедлиться, чуть осадив – от пережитого страха отчаянно хватая воздух широко открытым ртом! Но, слава Богу – мне удалось избежать удара о землю на галопе…

Воспользовавшись краткой передышкой, я оглянулся назад и увидел, что клин всадников старшей дружины держится уже вплотную за нами, а жеребцы гридей перешли на резвую рысь – что, в общем-то, не очень хорошо для быстрых в разгоне, но не очень выносливых «тяжей». Затем прикинул оставшееся до татар расстояние – не более полусотни шагов от первых рядов всадников, стреляющих уже вразнобой, по настильной траектории (то есть прямо друг в друга!) – я поднес к губам турий рог, подвешенный на перевязи через плечо…

И протяжно в него затрубил.

Всего пару ударов сердца спустя конная лава младшей дружины начала размыкаться в стороны. Размыкаться, тем самым пропуская сквозь свои ряды клин перешедших на тяжелый галоп гридей – до поры спрятанных за спинами отроков от вражеских глаз!

– Гойда-а-а-а!!!

Поприветствовав наших витязей, ведомых в атаку лично Александром Ярославичем (!), я дождался, когда старшая дружина пролетит вперед, сотрясая землю ударами копыт тяжелых жеребцов – и буквально вонзится в густую массу татарских конных лучников, успевших развернуть лошадей, но уже не успевших бежать! После чего я вновь прижал к губам рог – и в этот раз протрубил дважды…

По условному сигналу отроки начали сбивать разомкнутый строй кавалерийской лавы в уже плотную колонну, от флангов к центру. Впрочем, зная общую задумку на бой, всадники на крыльях стали смыкаться еще в тот миг, когда клин гридей лишь перешел на галоп – тем самым экономя наше время… Ибо нам ну никак нельзя терять младшую дружину в неравном бою с монгольским туменом, превосходящим число отроков в разы! Также, как нельзя допустить и лишних потерь… А единственный шанс избежать затяжного, фатального для нас боя – это проскочить сквозь татарский строй коридором, что в эту самую секунду пробивают для нас гриди!

Замершие на полпути, разбитые катапультами осадные башни татар – и туры, гигантскими кострами пылающие у самой стены… Разваленные валунами штурмовые щиты, сотни тел поганых, убитых русскими стрелами, сулицами и камнями, распластавшиеся у подножия крепостного вала… И огромная толпа людей, еще продолжающих штурм по лестницам и уцелевшим башням!

Страшная – и одновременно с тем завораживающая картина!

А между нами и осажденной крепостью – линия вбитых в землю надолбов, склоненных к Чернигову. Проходы в них имеются, но узковаты-то эти проходы…

– Истома! Бери своих рязанцев, скачите к надолбам, расширьте проходы в них – насколько это возможно! Звенимир – подле меня становись! Поднимите стяг насколько возможно выше, чтобы с поля его увидели!

Истома и Звенимир – сотники рязанских и суздальских дружинников, неотступно следующие за мной в сече. И прежде всего, именно их ратники поспешили вместе со мной к холму – и только на них я могу теперь положиться…

Мы неплохо начали бой, прорвавшись сквозь ряды хабуту и выдержав натиск хошучи – более того, сжатые с двух сторон русичами, последние монгольские батыры несут сейчас тяжкие потери, погибая на месте! Но не отступают, не бегут – тем самым дав время прочим татарам развернуть лошадей и уже начать окружать обе наши дружины внешним кольцом… А самые горячие степняки вон, уже в схватку полезли, с тыла атакуя завязших в сече гридей!

Если так продолжится, наша рать погибнет в окружении. Поганым будет достаточно бить по коням, раня их, чтобы те не слушались всадников и скидывали их с себя – а то и вовсе бы пали с наездниками… Отчетливо понимая опасность сложившейся ситуации, я поднес рог к губам – и начал трубить.

А после, переведя дыхание, протрубил еще раз – и еще, и еще, привлекая внимание русичей и Александра Ярославича к себе, к стягу, к холму!

Бату-хана душила черная, по-звериному дикая, беспроглядная ненависть, густо смешанная с такой же черной, беспроглядной тоской. Только сейчас на его глазах бежали орусуты, до того отчаянно сражавшиеся с нукерами монгольского тумена! Легкие конные лучники-хабуту в разы превосходили их числом – но очень долго не могли потеснить своих противников, живой пробкой вставших в проходах осадного тына… В схватке с орусутами пали последние батыры-хошучи – а прочие всадники, вынужденные атаковать врага только в лоб, несли едва ли не большие, чем противник, потери!

И вот, орусуты бегут – а ларкашкаки все никак не может решиться отдать приказ преследовать их. Он, безусловно, страстно желает пролить кровь врага и довершить его разгром! Но как полководец, Бату уже прекрасно осознал, что этот частный успех не изменит результатов сражения – а хабуту, отправленные вдогонку за орусутами, понесут лишь новые потери…

Потери, которые хан уже никак не может себе позволить.

Ибо не только орусуты бегут на глазах ларкашкаки – от стен Чернигова спешно откатывается и горстка уцелевших покоренных! Вдрызг разбитых ударом тяжелой конницы неизвестного кагана, явившегося на помощь осажденному граду… Осадные башни горят все до единой – а от проломов в боевом поясе городской стены орусуты спешно отталкивают осадные лестницы. Враг до последнего держал в запасе свежие силы, не иначе! Ибо вскоре после того, как под стенами крепости завязалась битва спешенных покоренных и бронированных батыров орусутов, в ров сверху также полетели и многочисленные бунчуки его нукеров, и их тела… От внимательного взгляда хана не утаилось, что покоренные пытались обстреливать всадников врага с уже практически захваченной ими стены – также как и то, что вслед за этим последовала мощная контратака орусутов.

Бату-хан проиграл.

У него не осталось покоренных для нового штурма. У него не осталось тяжелой конницы, способной отразить удар врага, если тот пойдет на вылазку во время приступа стен. А главное – у него осталось слишком мало собственно монголов. И даже если уцелевших шести с половиной тысяч нукеров хватит, чтобы захватить этот «злой» для Бату-хана город, под стенами которого он потерял так много людей – сколько воинов останется после?! Ни о каком равном противостоянии с «базилевсом» Юрги речи быть не может уже сейчас – но хватит ли нукеров после приступа, чтобы просто вернуться в родные степи живым?! Вот в чем главный вопрос!

Правильный ответ на который уже созрел в сознании ларкашкаки – и именно поэтому он так и не отдал приказ преследовать отступающих к стенам града конных лучников. Ведь у ворот уже строятся для возможной контратаки тяжелые всадники врага…

– Господин, вот пленник! Он дрался под тем же знаменем, что орусуты подняли в бою на переправе – под ним же враг атаковал сегодня вашу ставку!

Два разгоряченных боем хошучи, одни из немногих знатных батыров, уцелевших в сече, швырнули к копытам белоснежного ханского жеребца еще молодого воина с окровавленным лицом, обратив на себя внимание Бату. По лицу пленника ларкашкаки лишь мазнул взглядом – его больше заинтересовал необычный панцирь орусута, смешавший в себе и кольчугу, и пластинчатую броню… Между тем, один из батыров также подал хану и прямой меч врага – меч с необычно светлым клинком:

– Этим оружием орусут рубил наши сабли и нашу броню! Оно едва ли уступит в крепости черной индийской стали!

Последнее замечание вызвало на губах хана легкую улыбку – его собственная сабля была выкована как раз из кара-табана, но проверять прочность вражеского оружия сей же миг он не стал. Радуясь тому, что Тенгри смилостивился над ним и утешил, вручив в его руки успевшего насолить врага (вон Шибан аж подался вперед, закипая от гнева!), Бату с неприкрытым злорадством в голосе приказал:

– Толмача сюда! И плесните воды в лицо этого мерзкого пса! Хочу видеть ужас в его глазах, когда он поймет, кто с ним разговаривает – и какая участь ему суждена!

Хан Котян спешил на прием к королю Беле Четвертому лишь с небольшой свитой из телохранителей и самых влиятельных вождей, подгоняя жеребца так, словно устремился в атаку на давних своих врагов – монголов! Разменявший шестой десяток и давно уже миновавший рубеж зрелости, убеленный сединой половец, ныне словно скинул десяток-другой лет! Серые глаза его вдруг загорелись молодецким огнем, морщины на лице разгладились, некогда могучие плечи гордо расправились. И подгоняя коня, хан совершенно по-мальчишески посвистывал, распугивая преграждающих путь зевак!

Его вести были очень важны, а на удачу хана, именно сейчас король угров прибыл из столицы Эстергома во второй по значимости и возможно, первый по величине город мадьяр – Пешт. Прибыл ради встречи со знатью восточных земель своего королевства…

– Здравствуй, дорогой родич! Как здоровье мужа моей дочери?!

Стремительно ворвавшись в просторную залу, где уже началось заседание ишпанов – владетелей комитатов, то есть крупных земельных наделов – хан громогласно выкрикнул свое приветствие, обратив на себя внимание всех присутствующих. А заодно подчеркнув свое особое положение перед ишпанами – ведь дочь хана, уже крещенная по католическому обряду Елизаветой, и прозванная мадьярами «Куманской», была обручена с принцем Иштваном. Будущим супругам исполнилось три года на двоих – но это не помешало их родителям обручить детей без оглядки на то, что в будущем эти самые супруги могут друг другу не очень-то и понравиться…

Стерпится, слюбится, как говорится в поговорке русов!

Конечно, наследному принцу Венгрии можно было бы подыскать и более знатную партию. Но именно сейчас, в преддверии возможного монгольского вторжения, Беле Четвертому позарез нужны были половецкие конные лучники в довесок к своему войску! Причем очень важный и выгодный «довесок» – ведь личное «знамя» короля, верные и подчиненные именно ему рыцари и их дружины не столь и многочисленны. А гвардия дворян-немесек есть и вовсе лишь почетная охрана, отряд телохранителей – не более того. Армию Венгрии (впрочем, как и любого другого феодального королевства) формируют ишпаны, собирающие каждый со своего комитата собственное «знамя» – и обладающие при этом изрядной долей независимости. А значит… А значит, что часть ишпанов, наиболее верных и лояльных королю (коих всегда немного), приведут свое войско насколько возможно быстро. Но иные же (и их будет большинство!) замедлятся, а то и вовсе останутся дома, используя при этом любой законный и не очень предлог… Наконец, даже в бою ишпаны обладают изрядной долей независимости, и могут не выполнить королевского приказа! Или же поставят обязательное для короля условие, без которого и с места не стронутся! А некоторые порой так и вовсе восстают против государей – или ведут охоту на их жен, матерей…

И при всем при этом именно Бела Четвертый Арпад стал тем мадьярским государем, кто пошел на серьезное обострение конфликта с собственной знатью. Конфискация земель у феодалов, отмена «золотой буллы», что закрепляла привилегии ишпанов – а заодно и жестокая месть за убийство матери, погибшей от рук заговорщиков! Естественно, высшая знать недолюбливала своего короля – а кто-то так и вовсе откровенно его ненавидел…

Но хан Котян – это не очередной венгерский ишпан. Расселив в своих землях воинственных половцев, чью силу Бела Четвертый прекрасно знал (еще бы, мадьяры и куманы сходились в битвах даже в последние годы!), король получил верных боевых псов, способных вцепиться в горлу любому, кто пойдет против него! Тем самым став обладателем самой мощной в Венгрии личной армии – потому ему был крайне выгоден и важен будущий брак младенца-сына с половецкой «принцессой», привязывающий Котяна именно к королю… Ну, а выгода самого хана здесь была очевидной: именно через дочь, будущую королеву, половцы утверждались на своей новой родине, которую еще недавно разоряли набегами!

Да, этот союз был выгоден обоим – и становился поперек горла многим ишпанам, ненавидящим куманов и их вождя: кто-то не простил прошлых побед половцам и их разбойных набегов, а кто-то очень противился резкому усилению короля…

Бела Четвертый Арпад, высокий, крепкий муж в самом расцвете лет, чье лицо с крупным, прямым носом с небольшой горбинкой, узкими тонкими бровями и задумчивыми карими глазами дышало какой-то одухотворенностью, внутренним благородством, тотчас встал с трона, приветствуя половецкого хана:

– Здравствуй, дорогой родич! Мой сын крепнет с каждым днем! А как моя невестка?

– С каждым днем хорошеет!

Добродушно рассмеявшись, оба монарха (пусть один и перешел в подчинение ко второму) крепко обнялись – Бела и сам был не прочь подчеркнуть особое положение новоявленного родственника перед ишпанами. Те, к слову, в последнее время стали заметно сговорчивее…

– Мои лазутчики доставили очень важные вести из земель русов. Битые летом монголы отступили и от Чернигова, и ныне они уходят в степи в малом числе! Дай мне войско, король, и я настигну монголов в Дешт-и-Кипчак, не дав перейти им через Итиль!

Лицо короля при словах хана, вопреки его ожиданиям, не просветлело – а наоборот, заметно помрачнело. Зато изменилось выражение лиц присутствующих на совете ишпанов – с настороженных и откровенно неприязненных на удивленных и заметно более повеселивших… Мадьярская знать быстро смекнула, что если куманы возьмут верх над новыми степняками и вернут себе степи между Итилем и Днестром, то не задержатся в их землях, а уйдут на восток, в родные кочевья. Понял это и Бела – а вот Котян, оглянувшись по сторонам, не сразу осознал причину изменения настроения среди присутствующих на совете. Впрочем, хан быстро сориентировался в ситуации:

– Мой дорогой брат, король Бела! Неужели ты так и не понял опасности нового врага?! Разве бежали бы мы от него в твои земли, коли бы он не был сильнее нас? Бежали бы мы от него, если бы новый враг не был страшнее и опаснее?! Монголы не стали бы довольствоваться редкими набегами на приграничные земли твоих владений, они бы вторглись в твое королевство всей своей мощью! Это чудо, что русы отразили их зимнее нашествие и разбили врага в Булгаре – но для этого им пришлось объединить силы всех восточных княжеств, а ныне к базилевсу Юрию присягнули и Смоленск с Полоцком… Но теперь, когда монголы заметно ослаблены, и вся рать их немногим превышает мое собственное воинство, я без труда добью их с твоей помощью, король!

Взяв небольшую паузу, Котян с жаром продолжил:

– Уйдет Бату-хан на восток – и рано или поздно вернется с еще большей ордой, отомстить обидчикам за пережитый позор, именно так было с царством булгар! Да, он будет мстить русам – но сметя обескровленные последней войной дружины Юрия Всеволодовича, разве не пойдут монголы и далее на запад?! Но если сейчас догнать нашего общего врага в степи, истребить его рать, не дав вырваться и ханам – то до монгольского кагана, живущего далеко на востоке, доберутся лишь страшные слухи о могучих народах запада, о великих ратях, способных в труху перетереть любые его орды! И тогда каган задумается, стоит ли собирать новую тьму, или же безопаснее довольствоваться теми владениями, что он уже имеет… Не забывай также, король Бела, что сын твой обручен с моей дочерью – а раз ты родич мне, то ты всегда сможешь рассчитывать на мою помощь и поддержку. Пришли гонца в степь – и вся моя рать явится по твоему зову!

Старый куман замолчал – но, даже выслушав пламенную речь Котяна, Бела Четвертый из рода Арпанов ничего не ответил. Хан был точно прав в одном – в Венгрии пока еще никто всерьез не осознал опасности монголов. Ишпаны и даже сам король всерьез надеялись, что очередные кочевники ограничатся вторжением в соседнюю Русь. Самое же худшее, что в настоящий момент ожидали мадьяры от нового кочевого народа – что очередные степняки примутся совершать разбойные набеги на юго-восточные владения королевства со стороны степей Днестра и Дуная… Но венгерская степь «пушта», отрезанная от Руси горными хребтами Карпат с востока и юга, на юге также прикрыта лесистой областью Эрдей (что в переводе с мадьярского означает «лес»), именуемой также Трансильванией. Так вот, перевалы Трансильвании защищают крепости немецких переселенцев-саксов, а сам Эрдей – воинственные кочевые секеи, потомки аваров.

Так с чего бы тогда Беле боятся каких-то кочевников на своей земле, с востока защищенной естественной природной крепостью?!

Тем не менее отказывать в помощи Котяну король также не желал. И дело было отнюдь не в родственных чувствах – просто Бела ясно понял, что отказав, он потеряет любую поддержку Котяна в будущем. Вернутся монголы в степи между Итилем и Днестром или нет – еще неизвестно. Но половцы так или иначе покинут Венгрию и уйдут в родные кочевья – и тогда пропадет даже призрачный намек на союз с ними и помощь хана… Хоть во внутренних усобицах, хоть в противостоянии с внешними врагами.

Но ведь если и помогать – то кем и ради чего? Ни один из ишпанов не согласится дать своих людей куманам! Ни один!!! Выделить Котяну рыцарей собственного «знамени»? А сколько их вернется из степи после схватки с монголами?! И, наконец, главное – Котян давно уже в преклонных годах, даже удивительно, что очередная «жена» понесла от него дитя… За ним ханом станет его старший сын – но станет ли сын выполнять обещания, данные стариком-отцом?!

Одни вопросы, на которые нет ответов…

– Прежде, чем король даст тебе также и своих рыцарей – быть может, хан выполнит, наконец, свое собственное обещание, что было дано за право селиться в наших землях? И примет, наконец, истинный свет христианской веры?!

На помощь королю неожиданно пришел присутствующий на совете ишпанов архиепископ Калочи, Угрин Чак – человек фанатичной веры, необычайной решительности и силы воли. Под прямым взглядом весьма воинственного клирика Котян, отлично понимающий язык угров, несколько растерялся – и архиепископ это тут же почуял:

– Или же вопреки данному слову, хан вновь будет ссылаться на крещение дочери и то, что сам он и его народ давно уже христиане? Христиане, крещенные по восточному обряду, обряду схизматиков, да еще и смешавшие христианское вероучение с шаманскими обрядами?! И государь-«христианин», имеющий сразу несколько жен?! Это кощунство, а не вера! Выполни свое обещание, хан Котян – и тогда уже я обещаю, что дам тебе людей в поход на новых агарян.

Котян немного пришел в себя, и уже совершенно другим, чуть насмешливым и одновременно недоверчивым взглядом с ног до головы окинул худого, выше среднего роста немолодого угра с морщинистым лицом. Из-за своей худобы он показался ему вытянутым, словно жердь – однако жилистые, крепкие руки архиепископа еще вполне способны держать шестопер и осыпать его ударами врагов…

– И сколько же почтенный архиепископ сможет привести воинов под мое начало?

Угрин Калочский спокойно встретил взгляд кумана, после чего ответил столь же строго и твердо:

– Крушить нечестивых язычников под моим началом отправятся три десятка рыцарей, и более двух сотен оруженосцев и боевых слуг.

Котян лишь усмехнулся, после чего отрицательно махнул головой:

– Одинокий колок посреди бескрайних ковылей. Такая помощь…

– Я не закончил. Кроме того, на мой призыв сражаться с погаными язычниками ответят венгерские тамплиеры. Как я понимаю, выступать нужно как можно скорее? Что же. Не менее сотни рыцарей и впятеро больше конных сержантов присоединятся к твоему воинству, хан. Если, конечно, ты все же выполнишь обещание креститься – и крестить свой народ.

Котян не стал спешить с ответом, но Бела итак видел, что подобную «помощь» нахмурившийся хан воспринимает едва ли не как оскорбление. Достаточно сильная по меркам европейских феодалов рать не очень-то и увеличивала его воинство – и чтобы не потерять лицо, и не допустить конфликта между немногими его союзниками, король быстро воскликнул:

– Еще полторы сотни рыцарей и оруженосцев с боевыми слугами я выделю из собственного знамени, мой дорогой родич. Когда же ты прибудешь в Эрдей, к тебе присоединятся подданные нам валахи и секеи. Я тотчас отправлю гонца с королевским указом, и те, и другие передадут тебе по пять сотен всадников! И пусть число рыцарей, отправляющихся с тобой, не столь и велико – но не стоит сомневаться в их храбрости и стойкости! Особенно, если речь идет о тамплиерах, что ведут многолетнюю войну на Святой земле. Сколько же куманских воинов пойдет в поход под твоим началом?

Котян на мгновение задумался, после чего честно ответил:

– Я привел в твои земли орду в сорок тысяч кипчаков, но среди них больше половины – это женщины и дети. И потом, я не могу их оставить совсем уже без защиты и крепких мужских рук – коли в степи нас постигнет неудача, уцелевшие мужи помогут возродить мой народ и обучить детей нашему воинскому искусству… Мои лазутчики донесли, что монголов осталось не более десяти тысяч – столько же мужей отправится в поход вместе со мной. В подавляющем большинстве – легкие конные лучники. Лишь ханская чадь и некоторое число батыров в крепкой броне уцелело в предыдущих схватках с монголами, всего пара сотен мужей… И все же я надеюсь, что с твоими рыцарями мы добьемся необходимого перевеса в грядущей схватке!

– Да будет так! Но прежде, чем наши благочестивые воины присоединятся к походу куманов, последние должны принять святое крещение. Исполнишь ли ты свое обещание, Котян?

В этот раз хан твердо, согласно кивнул архиепископу Угрину, не желающему упускать возможность все-таки додавить вождя половцев и наконец-то крестить целый народ!

…Когда новоявленный родич короля и клирик удалились из общей залы, слово взял ишпан Петер, комитат Берега – земельного владения у Карпат, примыкающего к Верецкому перевалу, известному также, как «Русские ворота»:

– Видит Бог, если бы хан поторговался еще хоть немного, я бы накинул с сотню всадников и от себя, пусть последних у меня не более трех сотен! Но, король – то, что Котян желает уйти в степи, едва ли не лучший для всех нас исход. Ибо монголы нам более не угрожают – зато галицкие и волынские земли остались ныне без князей и сильного войска! Даниил Романович и Михаил Всеволодович заключили с агарянами союз и выступили на Чернигов – это мы знаем наверняка. А вот из-под Чернигова вместе с монголами они не уходили! Бояре Галича и Волыни, что держат нашу сторону, донесли нам, что оба князя сгинули вместе со своими ратями… И если не сейчас самое время отобрать у русов Червенские города и местные солеварни, то когда еще момент будет более удобным?! Не поспеем мы – ударят поляки! А так мы без труда возьмем эту богатую землю – тем более, что действующий на юге Котян после разгрома монголов сможет помочь нам! Хан ведь только что сам говорил, что в любое время явится на твой зов, государь…

Бела Четвертый Арпад ненадолго замер, размышляя над словами ишпана. Взять Галицию и Волынь при условии, что Петер не врет и не ошибается в своих выводах, будет совсем несложно – гораздо сложнее будет сие приобретение удержать… Впрочем, если русы действительно ослаблены войной с монголами, а бывшие князья юго-западных княжеств погибли, время для удара сейчас действительно наилучшее! А уж как делить между ишпанами новые приобретения, как урвать самый большой кусок для королевского домена, как договориться о разделе Червленских городов с поляками – ведь ляхи также обязательно воспользуются удобным моментом для нападения! – обо всем этом можно будет подумать позднее… Для начала же необходимо просто собрать войско – и первыми выступить в поход!

– Да будет так, Петер. Я соберу свое знамя и гвардию – а вы соберете свои знамена, ишпаны восточных земель. Если все так, как только что было озвучено – нам не потребуется войско со всего королевства, не потребуется и помощь куманов. Достаточно лишь наших общих сил, собранных в насколько возможно короткий срок! И тогда, с Божьей помощью, все вы получите солидные прибавления к своим комитатам… Как получит его и королевский домен!

– Да будет так!!!

Не очень сильный удар чего-то твердого по лбу – и я выполз из тягучей дремы, навеянной монотонной, тряской ездой допотопной кибитки (без рессор!) по степи. Открыв глаза, увидел перед собой баранью костью с до конца не дожеванным (и наверняка еще и оплеванным!) по краям мясом… И поспешно принялся срывать его уже начавшими шататься зубами.

Н-да, Батый умеет мстить… Хотя все равно я пока что нахожусь в плюсе по отношению к ларкашкаки – ларкашкаки теперь уже точно неудавшегося западного похода! Что в сравнении с этим мои личные унижения и побои?!

В принципе, на одной только этой мысли я по-прежнему и держусь в совершенно иррациональной надежде на чудо! На то, что мне удастся вырваться из западни… Ну, или хотя бы уйти от пределов Руси на достаточное расстояние прежде, чем пошлю хана на все четыре стороны, просто признав, что обманул его! Что не было у меня никаких видений о его будущем отравлении – и что я просто все выдумал, чтобы спасти себя на пороге неминуемой гибели под стенами Чернигова, да выручить наших пленников…

Да, Батый умеет мстить.

Впрочем, под впечатлением от моих слов, хан тогда все же отпустил хашар. И, уйдя из-под Чернигова Киевской дорогой, старался нигде не задерживаться – ну, то есть не терял время на осаду городов. Что, в свою очередь, дало местным жителям пусть даже и эфемерный шанс спастись – хоть в осенних лесах, хоть за стенами крепостей, в моем настоящем ставших ловушками для укрывшихся в них беженцев и горожан… Здесь все пошло немного по другому сценарию.

Но, понятное дело, что остановить тотальный грабеж всех и вся (докуда руки дотянутся), с попутным истреблением населения, Батый даже не пытался… Ибо фураж для скота и провиант для его нукеров был залогом выживания. Ну а все художества монголов с несчастным мирняком, на котором монгольские выродки вовсю отрывались – то были уже сопутствующие потери, кои я никак не мог предотвратить.

…Единственный уцелевший тумен (насчитывающий процентов шестьдесят «штатной» численности) вышел в степь, сделав сильный крюк. Монголы постарались обойти стороной Поросскую оборонительную линию и владения пусть и обескровленных, но все еще способных дать бой за свою землю черных клобуков… Была у меня надежда, что последние объединятся с ковуями да переяславльскими ратниками, да настигнут поганых в степи! Но не срослось.

Как не срослось больше и с моими видениями, что больше ни разу не явились в моих снах…

Впрочем, после единственного разговора, состоявшегося сразу после моего пленения, Батый со мной ни разу и не общался. Так что и возможность прервать свои мучения признанием во лжи мне еще ни разу, собственно говоря, и не представлялась… Меня просто посадили в клетку в кибитке, в которой я и путешествую – а людей я вижу, когда кто-то из моих сторожей приносит еду. Ну, то есть швыряет мне объедки, как псу, в буквальном смысле слова… Или же крепко пнет тупием копейного древка сквозь решетки, пока сплю. В качестве разнообразия к рациону – то есть вместо еды…

Сколько раз я мечтал о том, что когда-нибудь вырвусь из своего узилища и сполна отвечу за издевки! Но, увы, пока это все остается лишь несбыточными мечтами…

Конечно, поначалу я молча игнорировал объедки, цепляясь за остатки гордости. И изо всех сил пытался не показывать, как хочу пить, когда мои тюремщики ставили кобылье молоко или воду у самой решетки – и разливали, как только я потянусь к чашке… Верю, что будь у поганых полная свобода действий, так они бы просто меня убили – ну или крепко бы покалечили. Да и издевки их были бы куда менее «безобидными»…

Но Батый ведь не просто так сохранил мне жизнь и посадил в кибитку, а не в телегу, оставив мерзнуть под холодным осенним небом, пока не разовьется пневмония или менингит! И издевки моих надзирателей – это вряд ли их личная инициатива, если на то пошло. На деле создается полное впечатление того, что меня неспешно так, пока еще без огонька ломают, приучая к роли послушного пса в клетке… Если так пойдет и дальше, то, скорее всего, за «лайтовым» режимом последует нечто более жесткое и страшное, чтобы резко и быстро сломать/доломать уже хорошенько «промаринованного» пленника. Который уже приучился к тому, что выживать нужно любой ценой, позабыв о гордости – это я про объедки или питье, в которое при мне показательно харкают…

А вот за «сломом» условия существования могут и резко измениться – причем в лучшую сторону. И клетка моя может стать «золотой» – ну, пусть не буквально, но еда наверняка разительно и качественно изменится, еще и бабу какую могут подсунуть… Что по идее, должно меня окончательно «добить» и одновременно с тем привязать к «господину». Ведь, во-первых, практически сломанному пленнику, отношение к которому вдруг резко изменится в лучшую сторону, уже совсем не захочется терять «золотую» клетку. А во-вторых, память о жестокой расправе в случае неудовольствия господина будет еще долго жива в памяти, служа наглядной демонстрацией того, каким может быть наказание.

Гребаные психологи, за ноги их и об стену…

И что самое страшное, гнуться я уже начал.

Пытка голодом – вариант беспроигрышный, если только пленник не желает убить себя. Впрочем, раз я нужен хану живым, то, в крайнем случае, мне бы просто силком разжали зубы и впихнули бы еду в рот… Но вообще, гордость, принципы, омерзение, отвращение – все это как-то меркнет на пятый день голодовки, уходит куда-то далеко в сторону… Нет, понятное дело, я мог бы отказываться от еды и дольше – благо, что примеров людей, которые в различных ситуациях голодали ну очень долго… Их много. Как и людей, кто голодает сознательно, чтобы подлечиться. Вот только последние не сразу срываются в голодовку – и еще труднее с нее выходят, позволяя организму привыкнуть к еде лишь постепенно.

Впрочем, пытка голодом – это просто ничто перед пыткой жаждой, когда все возможное питье, что тебе дают, на твоих глазах же разливают… А затем харкают в чашку и ждут, станешь ты пить, или нет. При тюремщиках я все же держался – но когда мне как-то оставили чашку с водой, а был это уже четвертый день пытки… Короче, все принципы и убеждения полетели в пропасть. А сломавшись один раз, очень легко покатиться по наклонной – так что следом я начал есть и объедки…

Да, у меня был выбор – но силы воли реально заморить себя голодом и жаждой у меня не хватило. Причем более всего подводила убежденность в том, что умереть от истощения мне все одно не дадут… И тогда я решил, что раз нет возможности изменить ситуацию, я изменю отношение к ней. Я начал есть все, что мне швыряют мои тюремщики, и пить то, что дают – в надежде, что это сохранит мне хоть немного сил. В надежде, что когда-нибудь они мне потребуются, и я все-таки смогу сбежать, спастись, вернуться домой, к семье…

Или хотя бы умереть в попытке обрести свободу, напоследок глотнув свободы полной грудью!

Какая же все-таки противная эта штука, неволя…

Да, и еще. Хоть вещих снов у меня больше нет, но вот простая чуйка едва ли не в голос вопит о том, что фаза «лайтового» нагиба завершается, и скоро меня будут ломать – прежде всего, физически – уже всерьез. Ощущение, признаться честно, так себе…

С другой стороны, ведь не смогут же меня забить в клетке, верно? Значит, выпустят из нее. Значит, обязательно появится ШАНС – или бежать (что, конечно, маловероятно), или хотя бы гульнуть напоследок и встретить свой конец по-мужски достойно…

Полог кибитки откинулся, прервав мои мысли – и я на мгновение оцепенел, увидев в руках одного из сразу трех полезших внутрь монголов что-то отдаленно напоминающее связку ключей. Усилием воли я стряхнул с себя оцепенение, заставив себя двигаться – и отполз к дальней стенке клетки. Тем самым предоставив возможность тюремщикам протискиваться внутрь, коли я им так нужен, что неминуемо ограничит свободу маневра поганым… Впрочем, двое татар довольно-таки равнодушно подняли копья к просветам в решетках клетки, нацелив на меня наконечники – тем самым демонстрируя готовность незамедлительно пустить оружие в ход в случае неподчинения.

Блефуют, уродцы…

Загремели ключи в руках третьего тюремщика – и узкая калитка в клетке открылась настежь, после чего монгол повелительным жестом приказал мне выходить. Я только усмехнулся – и тут же получил два чувствительных, но довольно точно рассчитанных укола, пришедшихся в левую руку и бедро. Больно! Но в тоже время наконечники этих копий на самом деле довольно тупые – а поганые, как я и думал, не пытались нанести мне реального ущерба… Тем не менее среагировать я не успел – зато когда «ключник» повторил свой жест, что-то недовольно рявкнув, я ответил точным плевком в его наглую рожу! Тюремщик яростно закричал, уже в голос – а оставшиеся монголы, после секундной паузы, ударили повторно.

Только в этот раз я оказался готов – и, дернувшись в сторону, уклонился от острия дальнего от себя копья, вцепившись обеими руками в древко ближнего! Вооруженный копьем татарин также яростно заорал, как и его оплеванный соратник мгновением назад, и уже что есть силы рванул оружие на себя – но я выдержал рывок поганого, уперевшись ногами в прутья клетки… Однако мгновением спустя разжал пальцы от боли, пропустив в живот сильный удар тупием древка копья второго монгола!

Точно, задача татар – достать меня живым. А вот то, что ключник так и не полез за мной – это уже плохо. Орудуя сразу двумя копьями через прутья клетки, монголы смогут меня так измордовать, что я уже никакого дальнейшего сопротивления оказать не смогу!

Но ведь и если я вылезу наружу – то тут же оглушат (вон, деревянная дубинка весит на поясе ключника) и повяжут. И дальше делай со мной, что хочешь… Вот как бы мне вывести этого уродца из себя, чтобы он все-таки полез внутрь моего узилища?!

Я плюнул вновь, промахнулся – и пропустил еще один удар тупием копейного древка, теперь уже в грудь… Удар выбил дух и опрокинул меня на спину, гася всякое желание продолжать бесполезную схватку. Но в тот самый миг, когда я всерьез подумал о том, что стоит сдаться, получив еще и по животу, где-то далеко за стенкой кибитки вдруг встревоженно взревел рог, потом еще один и еще, а затем часто забили барабаны – как кажется, по всей колонне поганых!

И судя по вытянувшимся, ошарашенным лицам моих тюремщиков, сейчас происходит нечто совершенно экстраординарное!

Мои тюремщики крепко встревожились – и «ключник» что-то резко приказал. После чего один из поганых, кто только что тыкал в меня древком копья, потянулся к выходу из кибитки, а второй словно в растерянности отступил от моей клетки. Буквально пару секунд спустя посланный на разведку монгол ответил старшему; содержание ответа для меня осталось, понятное дело, загадкой – но по тону его стало понятно, что татарин явно возбужден! И, как кажется, даже немного испуган…

«Ключник» вновь посмотрел на меня – с явным раздражением и неприкрытой злобой – после чего жестом приказал мне выходить, злобно, угрожающе при этом прошипев что-то явно нелицеприятное на мой счет.

– Да конечно, только вот тапочки обую! Нужен – заходи сам!!!

Я сделал ответный, приглашающий жест рукой, нагло усмехнувшись в лицо татарину – и тот, наконец, поддался эмоциям: достав изогнутый, не очень длинный кинжал из-за пояса, ворог решительно подался вперед, выставив вооруженную руку перед собой…

Попался, голубчик!

Узилище мое совершенно невелико – так что отпрянув к дальней от входа стенке, я дал возможность монголу лишь наполовину протиснуться в нее, сделав единственный шаг внутрь… Нет, конечно, если бы он имел цель убить меня, то я бы действовал иначе – хотя в этом случае меня просто нанизали бы копьем сквозь прутья клетки! А так ворог лишь потянул изогнутое лезвие к моей груди, вновь приказав вылезать – и постаравшись принять испуганный вид, я согласно кивнул: мол, поиграли, и хватит дядя, я все понял, ножик у тебя, твоя взяла…

Я даже потянулся было вперед – но тут же сделал короткий подшаг влево, одновременно с тем смещаясь с линии возможной атаки-укола поворотом корпуса! Левая ладонь моя легла на сжимающий кинжал кулак поганого, прихватив его у большого пальца – а вот правой я буквально ударил по тыльной его стороне, направляя кисть в сторону монгола… И тут же скрутил ее влево, на слом сустава!

Залом удался на славу – татарин пронзительно вскрикнул от боли, выронив кинжал! Он даже не попытался высвободиться (еще бы!), зато крикнул что-то своим… Наотмашь, со всей возможной силой я врезал ребром ладони татарину под ухо, оглушив противника – и заставив его голову аж дернуться вправо! Нырок вниз – и мои пальцы крепко сжали рукоять трофейного кинжала. Рывок вверх – и я без всяких сожалений вогнал клинок в открытое горло тюремщика!

Минус один!

Толкнув хрипящего монгола в проем клетки, теперь-то я постарался как можно быстрее вынырнуть из нее – навстречу оставшимся врагам. Шутки в сторону – церемониться со мной теперь точно никто не станет…

Меня спасает то, что монголы до последнего держали копья тупием древок ко мне – а чтобы перехватить такое оружие в узком пространстве кибитки, требуется время. Немного времени, всего несколько секунд, если не суетиться и не мешать друг другу – но этого времени я поганым не дал!

Один из монголов сам шагнул ко мне навстречу, по-прежнему сжимая в руках копье. Он не успел направить его острием ко мне, а потому просто ударил, – скорее даже толкнул древком… Толчок, к слову, вышел неплохим, я едва не потерял равновесие! Но понимая, что если упаду, если снова окажусь в клетке, тут-то мне и придет конец, я надавил навстречу, буквально лег на древко… И одновременно с тем со всего маху, этаким футбольным ударом пробил голенью правой в пах охнувшего от резкой боли врага! Татарин стал ожидаемо оседать на колени – и именно в этот миг я ударил кинжалом по восходящей, перехватив его обратным хватом. Лезвие полоснуло по шее противника, по бестолковости своей облегчившего мне задачу – и давшего расправиться с врагами поочередно…

Третий тюремщик выпустил бесполезное накоротке копье из рук и рванул саблю из ножен. Неплохо! Но я толкнул раненого татарина ему навстречу, блокируя клинок – и рванулся к поганому сам, выбросив правую руку в длинном выпаде… Кинжал по рукоять ушел в правый глаз страшно, пронзительно закричавшего монгола – чей крик, однако, угас спустя мгновение…

Полог кибитки откинулся, и в проеме ее показался сурово насупленный татарин, сжимающий в руках составной лук с уже наложенной на тетиву стрелой. Я попытался привлечь к себе убитого мгновение назад тюремщика, закрыться им от оперенной смерти… Но коротко свистнув, срезень ударил мне в бок.

Боль пришла мгновением спустя – а в первую секунду мне показалось, что левый бок под ребрами просто чем-то обожгло…

– А-а-а-а!!!

Что-то яростно прокричав, я освободил кинжал – и рванулся к лучнику, до которого и пройти-то всего три шага! Но еще один сильный толчок заставил меня оступиться – а скосив глаза вниз, я с внезапно нахлынувшим ужасом увидел, что из живота моего торчит оперенное древко монгольской стрелы… Но сильный страх способствует дикому выбросу адреналина в кровь – и я сделал последний шаг к противнику, одновременно с тем ударив кинжалом!

Вот только ударил я слепо, уже как попал, пусть и со всей возможной силой – и трофейный клинок лишь беспомощно скользнул по стальным пластинам ламеллярной монгольской брони…

Оттолкнув меня – и заставив притом упасть на спину – монгол шагнул внутрь и замер прямо надо мной. Отложив лук в сторону, он что-то злобно сказал, стремительно освобождая саблю из ножен – но спустя секунду оставшуюся без возницы кибитку (а ранил меня именно возница) вдруг резко рвануло вперед! То ли лошадей кто-то напугал, то ли они двинулись вслед за другой кибиткой, после короткой остановки… Так или иначе, враг мой потерял равновесие, а острие его клинка врезалось в днище повозки в вершке от моей правой руки!

Последним усилием воли я заставил себя ударить носком левой под стопу правой, опорной ноги татарина, на которую он как раз и начал заваливаться – тем самым подсекая врага! Спустя мгновение монгол с грохотом обрушился на пол кибитки рядом со мной – а я, скрутившись набок (и едва не потеряв сознание от острой боли в животе!), ударил кинжалом в шею врага. Клинок при падении я так и не выпустил из пальцев…

Кибитку вновь дернуло, потом она вновь остановилась… И вновь тронулась вперед. А я продолжаю лежать на спине, лениво вслушиваясь в происходящее за войлочными стенками – и стараясь не двигаться, чтобы не вызвать очередной болевой спазм. Ситуация… Да полная задница, если честно. Две стрелы, в бок и живот… В Средневековье бывало, выживали и не с такими ранениями… Но шансы, откровенно говоря, не велики. Как бы странно это ни звучало, но лучше бы меня ударили кинжалом – при условии, что он остался бы в теле. Тогда клинок сам собой закрыл бы кровоток, не дав мне истечь кровью до момента, когда хоть кто-то смог бы оказать мне помощь… А вот срезень с его широким наконечников, войдя в тело, оставил такую же широкую рану – и тонкое древко стрелы уже никак не может ее закупорить.

Ну да, и еще неизвестно, чем вообще все происходящее вокруг меня кончится, и с кем у татар начался бой – а судя по звукам, на монголов действительно напали.

Хоть бы поганых всех перебили… Глядишь, на второй «западный поход» после такого разгрома татары уже не решатся!

Понимая, что нельзя спать, я все же не удержался и прикрыл глаза – напоследок воскрешая перед внутренним взором лица жены и сына…

Как же больно!

Огонь… Огонь полыхает за моей спиной – жуткий в своем масштабе, всепоглощающий, испепеляющий. Даже здесь, на стене, я чувствую невыносимый жар разбушевавшейся стихии, поглотившей целые кварталы деревянных домов, деревянные же церквушки, княжеский терем – и истребившей все живое, попавшее в гигантскую пламенную ловушку… А когда я узнал охваченный огнем город, мне стало трудно дышать – ибо на моих глазах погибает Пронск.

Из состояния оцепенения меня вывел близкий, непонятный шелест чего-то тяжелого, что пролетело совсем рядом с головой – волосы на макушке обдало сжатым воздухом! Невольно проводив взглядом округлый снаряд, от которого явственно пахнуло чем-то смутно знакомым, я увидел, как тот врезался в землю за стеной – и растекся густой, пламенной лужей.

«Нефть» – как-то отстраненно подумалось мне…

А потом я понял, что видел эту картину уже очень давно, как кажется, в прошлой жизни… В следующую же секунду в сознание потоком хлынули воспоминания, словно прорвавшая плотину речная вода – и я в ужасе затряс головой: если я умер там, в кибитке монгольского обоза, то что тогда я делаю здесь, на стене гибнущего града?! Неужели я попал в ад – и для меня он будет именно таким?

– Нет, это не ад. Это воспоминание… Мое воспоминание.

От внезапно раздавшегося за правым плечом голоса я аж подпрыгнул на месте – а стремительно развернувшись к его источнику, в изумлении замер: передо мной стоял «я». Точнее тот «я», кем я был последние два года, порубежник Егор из Ельца – молодой, улыбающийся мне воин с еще небольшой, курчавой русой бородкой, серо-зелеными, смеющимися глазами, облаченный в простую кольчугу и шелом.

У меня внезапно пересохло в горле. И только пару секунд спустя я разлепил губы, выдав первый, наивный вопрос:

– А что тогда? На рай непохоже вроде…

«Егор» усмехнулся:

– Нет, и не рай тоже, слава Богу!

– Тогда что? Где я нахожусь?!

Мой собеседник немного грустно улыбнулся:

– Находишься ты в палате для тяжелых в областной больнице, подключенный к аппарату новейшей военно-медицинской разработки, стимулирующей работу мозгу. Ты в коме – но уже скоро аппарат тебя из нее выведет, и ты вернешься к своим родителям.

В первый момент я едва не подпрыгнул от радости при упоминании о родителях и о том, что я, как оказалось, выжил при столкновении с грузовиком. Но в следующий же миг страшная догадка словно придавила меня к земле:

– Подожди… А что с нашествием Батыя?! Что с Пронском, Рязанью, Владимиром?! Что с Микулой, Ростиславой, нашими князьями?!

Егор ответил как-то буднично – хотя за напускным равнодушием было легко разобрать подлинную тоску молодого воина:

– Они все погибли. Все, кроме Ростиславы.

Мое сердце забилось в сильном волнении, но прежде чем я задал уточняющий вопрос, мой собеседник продолжил:

– У князя Всеволода Пронского не было дочери.

А теперь сердце пропустило удар.

– То есть… Ты хочешь сказать… Что все то, что я сделал во время Батыева нашествия – все это мне просто ПРИВИДЕЛОСЬ?!

Елецкий порубежник внимательно, строго посмотрел мне в глаза:

– История не терпит сослагательного наклонения, Георгий, и прошлое невозможно изменить… Для современников татаро-монгольского вторжения оно было настоящим – в том числе тем настоящим, что они сами определили, создали своими поступками, своим выбором. Своими добродетелями – и своими грехами… И они принесли искупительную жертву за свои грехи, за братскую кровь, пролитую в бесчисленном количестве междоусобиц.

После непродолжительной паузы, во время которой я просто молчал, раздавленный обрушившейся на меня правдой, Егор продолжил:

– В твое время существует крайне популярный жанр в литературе – «попаданцы в прошлое», «альтернативная история». Жанр, безусловно, занимательный, интересный – история России и древней Руси изобилует моментами, когда вмешательство попаданца с послезнанием действительно могло бы изменить прошлое, переписать уже случившиеся трагедии, коих было немало. Да, немало… Но твои современники, взахлеб, с упоением читающие про подвиги попаданцев-прогрессоров, не понимают одного: знание истории дано им не для фантазий и рассуждений на тему «могло быть так» или «могло быть этак». Знание истории дает им понимание ошибок, сделанных их предками – и оно позволяет их избежать, коли современники всерьез попытаются эти ошибки осмыслить… Сделать выводы из случившегося. Понять, что за выбором их предков в пользу зла, за их массовыми грехами рано или поздно приходили скорби – и чем страшнее, масштабнее были эти грехи, тем страшнее и масштабнее были эти скорби… И будут – коли потомки не научатся делать выводы.

Невольно заслушавшись своего собеседника, я горько усмехнулся под конец его речи:

– Русичи по сравнению с моими современниками показались мне сущими детьми – в хорошем смысле этого слова, конечно. Бесхитростные, честные, отзывчивые, готовые на жертву «за други своя»… Готовые всегда прийти на помощь и остро чувствующие не только свое, но и чужое горе. Разве они были грешны? По крайней мере, по сравнению с моими современниками?!

Егор невесело усмехнулся:

– Ты идеализируешь предков – и делаешь срез в основном по ратникам, к тому же пребывающим на войне. Естественно, взаимовыручка и честность по отношению друг к другу в среде дружинников была более развита, чем у прочего люда – им ведь вместе в бой идти, вместе кровь проливать, друг друга в сече прикрывая, да выручать в надежде, что в следующий раз выручат и тебя… Тем более, общая беда нередко сближает людей, делает их более отзывчивыми, заставляет совершать те добродетельные поступки, кои они обычно не совершают в повседневной жизни… Естественно, если кто-то из них при этом первым подаст такой пример! Но да – в чем-то ты прав. В тринадцатом веке масштаб простых человеческих грехов был, конечно, значительно меньше, чем в двадцать первом. Чего только одни аборты стоят, верно? Ты ведь уже задумывался об этом… Но все же по пролитой в междоусобицах братской крови мои современники вне конкуренции.

Немного придя в себя, я не удержался от легкой колкости:

– Так чему тогда мое поколение должно научиться у русичей тринадцатого века? Не проливать кровь друг друга в междоусобицах?!

Мой собеседник однако ответил очень серьезно:

– Урок уже случившихся трагедий всегда один: массовый грех приводит к массовым скорбям… Но впрочем, разве из истории русичей, проливающих кровь друг друга в междоусобицах, до предела ослабивших Русь перед вторжением общего для всех княжеств врага, татаро-монголов Батыя – разве из нее не извлечь актуального урока для твоих современников?

Я помрачнел, вспомнив свое настоящее, после чего честно ответил:

– А что простой человек в МОЕ время может с новыми междоусобицами поделать? Там работает большая политика, опытные политтехнологи, бесчисленный сонм пропагандистов, там людей с той стороны буквально зомбируют на ненависть к бывшим братьям… В эти междоусобицы вложен КАПИТАЛ – и на войне с той стороны делают огромные деньги, кои и отмывают, и воруют, и зарабатывают на новых поставках оружия и техники, зарабатывают невероятные суммы! Так что может простой человек поделать со всем этим?!

Егор вновь очень строго и внимательно посмотрел мне в глаза:

– Как что?! А ты забыл о молитве? Ты забыл о покаянии перед Господом?! Ты забыл о людских грехах, что и являются первопричиной всех скорбей? Тебе напомнить о числе убитых русских младенцев в материнских утробах – убитых с согласия мамы и папы?! Вспомним цифру в пятнадцать миллионов детей, да? Да это же больше, чем вся моя Русь со всеми ее жителями – даже Батый такого истребления русичей не осилил!

После короткой паузы порубежник продолжил:

– Первопричиной же греха детоубийства стал другой грех – грех сплошного, повального блуда, грех, ставший для твоих современников нормой жизни. И наоборот, в твое время, Георгий, само понятие «целомудрие» отталкивает людей, словно какой-то порок, а понятие «женской чести» стало анахронизмом… Ты же ведь и сам был подвержен греху блуда, верно, потомок?

Я почувствовал, как стремительно краснею. Было, было, чего уж там… Вот только сейчас я впервые вдруг остро почувствовал стыд за секс без особых обязательств в отношениях, что так или иначе были разрушены, – а также непривычное ощущение чего-то тяжелого, давящего на душу, и одновременно с тем словно пачкающего ее…

– Вот ты и осознал свой грех. Теперь же скажи – ты хоть раз приходил на исповедь, открывался ли и каялся перед лицом Господа при свидетельстве священника?

– Нет. Я никогда не был в моем настоящем на исповеди.

– Но был здесь. Так что думаешь, ВСЕ зря? Или все-таки что-то важное ты вынесешь отсюда – что-то, что поможет тебе в дальнейшем?

Я только согласно кивнул головой, одновременно с тем вспомнив, что помимо множества форм греха похоти, был подвержен также и гневу, и гордости, и лжи, и лени, и чревоугодию – и, вспоминая их, отчетливо почуял, как они ВСЕ на меня давят…

– Возвращаясь к твоему вопросу: князья сего мира – никто и ничто перед лицом Господа. Все – в Его воле. И если людское покаяние станет массовым – таким же массовым, как и свершенные народом до того грехи, – если в большинстве своем твои современники начнут задумываться о грешности своей жизни, начнут бороться с ней, станут воспитывать детей в любви и в вере к Богу… Все наладится, и на смену скорбям – эпидемиям, войнам, голоду – на смену им придет мир и благоденствие.

Я недоверчиво пожал плечами:

– Да? Но что я могу один? Как я один могу повлиять на них?!

Егор неожиданно мягко улыбнулся:

– Во-первых, ты так или иначе не один. А во вторых… Спаси себя сам, и вокруг тебя спасутся тысячи – слова Серафима Саровского.

– И одна песчинка может вызвать обвал…

– Верно, потомок. Ну так что – будем прощаться? Тебе ведь пора домой.

Почуяв, как на глаза навернулись предательские слезы, я крепко сжал протянутую мне руку своего предка, после чего поспешно спросил:

– Я ведь видел, что история изменилась. А теперь…

– Тебе лишь было явлено, как могло измениться будущее в результате твоих действий. Но поверь – я и сам был бы рад, если бы и моя судьба, и судьба тысяч русичей сложилась иначе… Против Батыя ты действовал неплохо, потомок, весьма неплохо!

Я не смог сдержать довольной улыбки – после чего задал вопрос о самом сокровенном:

– А что с Ростиславой, с Всеволодом? Если ее никогда не было, то и…

– Радость настоящей любви и отцовства ты также познаешь в своем настоящем. Если, конечно, встанешь на путь истины – и сделаешь все по совести…

Работая над историческими романами в популярном жанре альтернативной истории я, дорогой мой читатель, все чаще сталкиваюсь с современными попытками исказить и переврать историю – причем все чаще из-за этих самых искажений ставятся под сомнения и факты подвигов наших с тобой предков.

Вот и работая над романами серии «Злая Русь», чего я только не слышал. Например, совершенно безумную точку зрения о том, что никакого татаро-монгольского нашествия не было, что все русские летописи, европейские, персидские, японские и китайские хроники того же периода врут. Что это не имеющая прецедентов по своему масштабу фальсификация более поздних веков, созданная европейцами для того, чтобы скрыть правду о собственном «русском» нашествии! Мол, была на Руси гражданская война, зацепившая также и Венгрию с Польшей, и Китайские империи того периода… Что нет никаких археологических подтверждений вторжения Батыя – а главный аргумент этих спорщиков заключается в том, что русские не имеют монгольских генов.

Ну что на этот счет сказать… Во-первых, археологические раскопки того периода полностью опровергают версию о «выдуманном» вторжении. Далеко ходить не нужно, достаточно вспомнить о Пронске – на месте древнего городища на Покровской горе в 1947 году обнаружен сплошной слой пепла и угля, «батнев слой», и останки павших в бою защитников. Вспомним Рязань – Старую Рязань, так и не возродившуюся после вторжения татар! Раскопки санитарных захоронений были проведены в конце семидесятых годов двадцатого века. По итогам изучения останков рязанцев было установлено: более в чем ста сорока открытых погребениях большинство их принадлежало мужчинам от тридцати до сорока лет – и женщинам от тридцати и до пятидесяти пяти. Было обнаружено также множество детей – и грудничков, и десятилетних отроков и отроковиц…. Были отрыты останки беременной женщины – а один мужчина и после смерти прижимал к себе ребенка… Проломленные черепа, следы сабельных ударов на костях, отрубленные кисти рук – немое свидетельство мученической смерти павших. Также обнаружено много отделенных черепов – так, при раскопках Спасского собора вскрыты два погребения: из двадцати семи и семидесяти отсеченных голов соответственно. Со следами ударов холодного оружия азиатского типа, прежде всего сабель и булав.

Этих людей банально казнили, и в братских могилах скелеты убитых рязанцев лежат в несколько рядов…

Наконец, в останках павших русичей обнаружено множество наконечников стрел.

К слову, монгольские срезни отличались от других типов подобных наконечников, и использовались только в Азии. Но в раскопках уничтоженных городов и крепостей древней Руси тринадцатого века обнаружено множество таких наконечников. К примеру, в одной только воротной башне детинца Изяславля-Волынского обнаружено семьсот наконечников стрел, застрявших в деревянных обломках! Это также и к слову о том, что у нукеров Батыя было очень мало стрел, «безумно дорогих в производстве» – семь, максимум десять на брата в начале похода.

Ну да, ну да… Есть, правда, совершенно другая информация – о трех колчанах, каждый на тридцать срезней, что монголы брали с собой в поход. И думаю, учитывая масштабные завоевания того же Батыя, эта цифра заметно ближе к истине.

Всего же на территории древней Руси было известно около полутора тысяч городов и малых крепостей – но после татаро-монгольского нашествия уцелело не более трехсот. И даже если не знать о собственно монгольских захоронениях в восточной Европе, датированных тринадцатым веком, а также игнорировать все археологические находки монгольского типа (остатки брони, оружие, пайнзацы, наконечники стрел), даже если на секунду предположить, что древняя Русь погибла в чудовищной гражданской войне, разразившейся в «Великой Тартарии»… То как-то странно думать о столь чудовищной жестокости предков, целенаправленно истребляющих свой же – или родственный – народ. Тут стоит сразу отметить, что регулярные княжеские междоусобицы порой оборачивались большим горем – так, ту же Старую Рязань в 1209 году сжег Всеволод Юрьевич «Большое Гнездо». Но город вскоре возродился – чтобы НАВСЕГДА перестать существовать после нашествия Батыя, носившего форму явного геноцида… Во время княжеских усобиц также гиб простой народ – но чудовищной жестокости татаро-монгол, после которых остались именно санитарные захоронения в братских могилах, Русь до Батыя не знала. И речь сейчас именно об археологических находках «до» 1237 года – и после.

Что касается мнимого отсутствия монгольских захоронений на территории европейской части России – и сопредельных государств. Они на самом деле есть – так, известно монгольское захоронение Олень-Колодезь в Воронежской области, монгольские захоронения на реке Кура в Азербайджане, останки захватчиков, павших при штурме Райковецкого городища, кои также относят к монголо-татарским. Наконец, обнаружено захоронение знатного монгольского воина на территории Приднестровья, в Слободзейском районе, датированное, как и все предыдущие, тринадцатым веком.

Да, эти захоронения единичны – захватчики старались не оставлять своих павших (прежде всего, самих монголов!) на пепелищах захваченных ими городов и крепостей, их хоронили отдельно. Учитывая же отсутствие точных координат возможных захоронений и тот факт, что уцелевшие города после разрослись в разы, то и археологический поиск возможных, близлежащих к уничтоженным поселениям монгольских кладбищ крайне затруднен. Иные же захоронения возможно обнаружить только случайно.

Что касается отсутствующих монгольских генов у современных россиян. Тут надо понимать следующее: первое вторжение Батыя на Русь пришлось на зиму 1237/1238 годов. Местное население, живущее вдоль рек (Проня, Ока, Москва, Клязма и прочие) не могло спрятаться в лесах – ибо заранее не были подготовлены ни зимние убежища (хоть те же землянки), ни лабазы для продуктов. В итоге жители сельской местности были вынуждены бежать по льду рек к городам (ставшим ловушками для укрывшихся за их стенами).

Причем большинство беженцев настигали летучие отряды степняков, следующих впереди основных сил орды. Тотальный грабеж простого народа обеспечил врага фуражом и провиантом, а людей татары истребляли – Рязанские захоронения тому пример. В живых оставляли только молодых парней и девушек, выполняющих роль хашара – но и хашар жил недолго, вскоре погибая под стенами осаждаемых крепостей, от голода и морозов. Заботиться о рабах татарам не было нужды: на новом месте ловили новых. Так, в конечном итоге, кто из изнасилованных монголами женщин имел шанс уцелеть? Поганые не оставляли живых на пепелищах разрушенных городов, а чудом уцелевшие «счастливчики» были обречены из-за голода, морозов и сбившихся в стаи волков, распробовавших человечину. Хашар, повторюсь, также никто не берег – в том числе и успевших понести плод женщин… Наконец, процент именно монголов в орде Батыя был относительно невелик, на штурм в первых рядах шли покоренные и союзники, вроде мокшан инязора Пуреша.

Так откуда, повторюсь, монгольскому гену прогрессировать в русских, если детей от завоевателей рожать оказалось просто некому?

Напоследок скажу о загадке, связанной с отсутствием легенд и летописей о завоеваниях Чингисхана у современных монголов, узнавших о «Потрясителе вселенной» от европейцев. Все дело в том, что прямыми потомками нукеров Чингисхана являются ойраты, в современной Монголии проживающие только в западных районах страны. Между тем, еще в семнадцатом веке вытесненные из Монголии ойраты создали джунгарское ханство; малая часть их народа также откочевала в пределы Московского царства, на территорию современной Калмыкии. Но уже в восемнадцатом столетии ханство ойратов было уничтожено маньчжуро-китайской армией династии Цинь, а население ханства подверглось геноциду…

И к слову, калмыки сохранили весьма высокие боевые качества, не раз уцелевшие ойраты воевали за московских царей. Вооруженные саблями, луками и копьями, защищенные бригантинами-куяками, они вдрызг разбили знаменитых крылатых гусар в сражении под Белой Церковью в 1665 году – разбили копейной атакой! Правда, именно польских гусар в том бою было в семь раз меньше – но ведь прочая татарская конница всегда избегала лобовых столкновений с лучшей тяжелой конницей Европы своего времени…

Другое же расхожее предубеждение касается численности и татаро-монгольской орды, и военных контингентов русичей. Сегодня опять-таки очень популярна версия, что воинов у Батыя было десять, максимум двадцать тысяч нукеров, а княжеские армии могли насчитывать три, максимум пять тысяч человек, ибо сражались исключительно профессионалы-дружинники.

Что же, учитывая, что население Руси в начале тринадцатого века оценивается примерно в десять миллионов человек – то нет ничего удивительного в том, что всю северо-восточную и юго-западную Русь с полевыми боями и штурмами крепостей прошла орда Батыя!

Ну, просто совершенно ничего удивительного!

Но мне все-таки хочется напомнить, что решение о «походе к последнему морю» было принято на курултае в 1235 году. И на нем же была объявлена, внимание – всеобщая мобилизация! По результатам которой каждая семья империи Чингисхана, протянувшейся с запада на восток от Волги до Желтого моря, и с севера на юг от Урала до Тянь-Шаня, должна была выделить по одному нукеру в орду Батыя.

Хроники западного похода доносят до нас имена четырнадцати темников, каждый из которых стоял во главе собственного тумена. Я напомню, что тумен – это не просто «тьма», это штатная тактическая единица, строго структурированная и поделенная на десятки, сотни и тысячи. К тому же до границ Волжской Булгарии орда следовала не по голой пустыне, а по степным владениям сыновей Джучи. По степи, привычной всем кочевникам! А прежде всего, покоренным половцам и среднеазиатским тюркам, ну и собственно монголам. И пока корпуса Мункэ и Гаюка еще только шли на запад, тумены Батыя, Субэдэя и Шибана в это время уже воевали с йемеками, а затем и племенами мадьяров в южном Приуралье.

Общий сбор орды был опять же, недолог – разгромив на реке Урал войско коалиции, созданной булгарами, в самом Булгаре монголы действовали уже отдельными корпусами, у каждого из которых была своя цель. После чего орда не объединялась целиком до самого вторжения на Русь – одни тумены покоряли народы Поволжья, иные сражались с половцами в Волжско-Донских степях, в конечном итоге вытеснив последних уцелевших кипчаков в Венгрию.

Степь кормила татарских лошадей, а воины питались и трофейным скотом да зерном, и теми запасами сухпая, что привычен для кочевников: вяленое мясо, высушенный творог-курут, а также борц, смесь из вяленого мяса и сушеного творога, способная храниться несколько месяцев. Из небольшого количества тертого зерна варилась похлебка, из ржаной муки делались походные лепешки… Вдобавок ко всему кочевники употребляли кобылье молоко, а дополнительным источником пищи могли быть и охромевшие лошади, и степная дичь, набитая в масштабных загонных охотах.

Естественно, что перед зимним походом на Русь степняки также хорошо подготовились, сделав осенний запас сена и проведя несколько загонных охот. Но очевидно, что значительную роль в обеспечении захватчиков едой и фуражом стали добытые на покоренной земле трофеи… Наконец, на Руси татарские тумены также действовали отдельно друг от друга, выполняя собственные задачи по захвату русских городов и крепостей. Таким образом, ничего запредельного для обеспечения стотысячной орды продовольствием и фуражом нет – именно такую цифру я брал за расчетную, учитывая потери монголов в Булгаре, плюс выбывших по болезням. Но тут также стоит помнить, что после завоевания страны уцелевших булгарских воинов включили в состав орды…

И, наконец, малая численность княжеских войск на Руси. С одной стороны, приверженцы теории крошечных армий по-своему правы – дружины профессиональных воинов не были и не могли быть многочисленными в силу дороговизны вооружения, брони и лошадей. Древнерусский старший дружинник – это тяжеловооруженный всадник по типу европейского рыцаря, для которого главным боевым приемом является копейный таран. Более того, броня русичей была ближе к винзатийским клибанофорам (катафрактам) – помимо кольчуг гриди и бояре носили пластинчатые панцири. В свою очередь, младшие дружинники – это средняя конница, облаченная в кольчуги, и вооруженная луками и стрелами; в домонгольской Руси уже существовало разделение на воинские «профили».

Однако собственную дружину имел каждый из князей – а, как правило, большинство князей имело по городу на кормление. Причем если крупное княжество имело один или два главных центра (Рязань и Муром в Рязанском, Владимир, Суздаль и Ростов во Владимирском), то малых городов – центров удельных княжеств могло быть и более десяти. Таким образом, число профессиональных воинов-всадников, коих тот же Юрий Ингваревич мог вывести в поле, увеличивается от трехсот-пятисот до полутора-двух тысяч! С учетом же гарнизонов порубежных крепостей (к примеру того же Ельца, Ливен, Воргола и Воронежа в Рязанском княжестве), цифра может вырасти еще на тысячу опытных конных лучников…

Но помимо княжеских дружин существовали и ополчение, городские полки, вооружаемые из городских же арсеналов (арсенал упоминается, к примеру, при конфликте киевлян с князем Изяславом Ярославичем, не давшим ополченцам оружия для битвы с половцами). И вот этот факт сторонниками идей малых армий Руси почему-то игнорируется! Так же как и то, что на поле боя воевала не только конница, но и пехота… Между тем русская пехота в тринадцатом веке упоминается и в Невской битве (кстати, Ладожское ополчение), и в рати Мстислава Глебовича, следующего на выручку Чернигову (конница шла берегом, пехота – на судах, «судовая рать»). И на Калку русичи добирались как по суше (конница), так и на множестве ладей (все та же судовая рать).

Нулевую боеспособность пехоты ополчения оспорить несложно: достаточно иметь на вооружении сравнительно дешевый деревянный щит и копье, чтобы составить конкуренцию легкой коннице. Естественно при условии, что «копейщики» построятся чем-то вроде «стены щитов» по центру, тогда как фланги их прикроют княжеские дружины – и тогда простые всадники-степняки в лоб уже не прорвутся. Также стоит помнить, что именно пешие лучники имеют возможность вести стрельбу залпами, по значительным площадям – в то время как монголы крутили свои «хороводы» на незначительном удалении от противника, от двадцати до сорока метров. И тактический прием с выводом стрелковой линии вперед (что прямо свидетельствует о наличии пеших лучников у русичей), также известен на Руси – в частности он описывается в битве на Чудском озере. Но лучников могли отвести и за линию копейщиков – при условии приближения татарских «хороводов» к стене пешцев, степняков могли достать срезнями и из-за спин соратников!

Наконец не стоит забывать, что порубежье со степью всегда формировало особые требования к жителям, ведущим распашку плодородного чернозема. Да, земля богата – но и кочевники, те же половцы, рядом! И если на крупные вторжения степняки могли и не решиться, то мелкие набеги происходили регулярно. Соответственно, жители порубежья были вынуждены оборонять свои жилища и семьи, учились владеть оружием с малых лет. В подтверждение моих слов я могу привести исторические примеры чуть более позднего формирования таких боевых общностей. Например, общности севрюков – или рязанских (самых первых!) да мещерских казаков! К сожалению, боевое ополчение Рязанского порубежья все целиком погибло зимой 1237 года, не оставив известного нам следа в истории…

Также я отметил, все приверженцы теории «в Средневековье воевали только европейские всадники-феодалы», отрицающие саму возможность использования пехоты-ополчения в бою, ссылаются на результаты исследований археологических экспедиций Олега Двуреченского на поле Куликовом.

Но, во-первых, теоретики, как видно, ничего не знают об ополчении шотландской бедноты, ставшей в шилтроны пикинеров, об ополчении швейцарской бедноты, успешно воюющей в баталиях копейщиков и алебардистов, о чешских «гуситах». Во-вторых, «Задонщину», в которой прямо указывается, что Дмитрий Донской ждал свою пехоту, они или не читали, или просто игнорируют как очередной переписанный «новодел». И в-третьих, так ли хорошо они знают подробности экспедиции Олега Двуреченского?

Безусловно, ландшафт Куликова поля за несколько столетий изменился, вследствие чего локализовать место битвы и найти археологические свидетельства случившегося сражения было весьма затруднительно. Особенно после масштабной распашки этой территории и применения в качестве удобрения аммиачной селитры, разрушающей железо…

Но на помощь археологам пришли почвоведы, сумевшие локализовать тот участок поля, бывший неизменно степным – причем исследования почв заняли не один год. Перспективный участок поля был локализован в двадцать первом столетии – и именно там команда археологов Олега Двуреченского обнаружила значительное число артефактов, свидетельствовавших о происходящем именно на этом месте сражении. Обломки клинков, наконечники стрел и кавалерийских пик – и всего один наконечник пехотной рогатины. Вследствие чего был сделан вывод об отсутствии пехоты на поле боя… Ну, а малые размеры поля (три километра на восемьсот метров) привели археологов к выводу, что сражаться могло максимум по пять-семь тысяч воинов с обеих сторон!

Нисколько не умаляя заслуг наших археологов, я хочу указать на три важных момента. Момент первый: ландшафт поля мог измениться дважды. Район Куликова поля в тринадцатом веке – это вовсе не граница Рязанского княжества, и не «далекая степь». Это тыловой район, расположенный в ста пятидесяти километрах севернее порубежного Ельца, здесь также шла пахота и вырубка лесов под посевные поля. Затем, после Батыева нашествия и последующих татарских вторжений, регион постепенно пришел в запустение – и в запустении оставался до конца шестнадцатого века! А вывод мой таков: на момент Куликовского сражения свободный от лесов участок поля боя был больше, чем локализованный почвоведами неизменно степной. Ибо за двести лет, прошедших с момента сечи до НАЧАЛА распашки местности, лес однозначно разросся! И именно на не исследованном участке поля боя вполне могут покоиться археологические свидетельства участия пехоты в сражении…

Момент второй: археологами не было обнаружено захоронение павших воинов. Ведь никто не будет утверждать, что останки пусть даже двух-трех тысяч погибших ратников просто растворились в земле? Также глупо утверждать, что павших хоронили в глухом лесу, продираясь с телами сквозь чащу! И, наконец, момент третий – исследования почвоведов и археологические раскопки требуют финансирования. Быть может, у Олега Двуреченского есть и собственные сомнения о масштабах поля боя в связи с необнаруженным захоронением – но кто проспонсирует новые экспедиции на сопряженных площадях, если УЖЕ есть зримый результат?!

Безусловно, я не оспариваю ту точку зрения, что у Дмитрия Донского не могло быть более семи-восьми тысяч тяжелых всадников, учитывая стоимость вооружения старших дружинников. С экономическими расчетами спорить тяжело! Но в том, что на поле боя дралось также тысяч двадцать пехотного ополчения, упоминаемого во всех описаниях битвы, я нисколько не сомневаюсь.

Так вот: именно то, что простые русичи в том бою сражались, является «камнем преткновения» между мной и «теоретиками феодальных войск». Потому как последние утверждают, что Куликовская битва – это лишь эпизод феодальных разборок русских князей и татарских ханов, этакий междусобойчик далеких от простого крестьянина господ, делящих между собой всякие «ништяки». И рассматривающих этого самого крестьянина как ресурс личного обогащения, источник налогов… Это как раз точка зрения европейских историков, на чьих землях разборки между феодалами велись именно за ресурсы – и простых крестьян порой действительно не касались. Но! Война между русичами и татарами практически всегда шла на уничтожение наших предков, а карательные походы поганых были порой разрушительнее и страшнее, чем само Батыево нашествие… В качестве примера – карательный поход ордынского полководца Тудана 1293 года (Дюденева рать), вылившийся в геноцид русского населения и уничтожение четырнадцати городов.

И Мамай в 1380 году шел уже не за данью – он шел мстить Дмитрию за поражение своего мурзы Бегича на реке Воже (1378 год), он шел утопить в крови орусутов, осмелившихся бросить татарам вызов и победить! Вторжение кончилось бы разорением русской земли, массовым угоном людей и скота, сожжением городов – и истреблением всех, кто в качестве выгодных рабов погаными не рассматривался (вспомним Старую Рязань)… На поле Куликово простые русичи шли со всей Московской (и не только) земли, прекрасно понимая, за что будут сражаться, ради чего будут убивать – и умирать.

А вот «теоретики» упрямо заявляют, что таких мотивов у простых людей быть не могло, раз само понятие «патриотизма» появилось то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом столетиях… Некоторые идут и еще дальше, рассматривая Куликовскую битву как внутренний, рядовой конфликт Золотой орды – с одной стороны мятежный темник Мамай, с другой «честный» данник Дмитрий… Ну вы поняли. К сожалению, официальные результаты экспедиции Двуреченского косвенно подтверждают «незначительность» сражения, на деле справедливо ставшего знаковым в нашей истории!

Последняя «удивительная» для меня теория некоторых читателей – это теория о «добрых» татарах, коим нужно было просто покориться, открыть городские ворота и заплатить дань, вследствие чего Батый бы пощадил русичей… Вот только рязанский князь Юрий Ингваревич сразу согласился платить дань, отправив к поганым посольство во главе с сыном! Однако хан расчетливо спровоцировал Федора Юрьевича на конфликт унизительным требованием отдать на свое ложе его молодую жену. А после, убив княжича, Бату спровоцировал уже князя-отца принять самоубийственное пограничное сражение на Воронеже… Все переговоры были затеяны им с целью глубинной разведки; кроме того, ларкашкаки ожидал возвращения из половецких степей сразу нескольких тумен. Но мира – мира на Руси Батый не искал!

Что же касается «открыть ворота» – гарнизон отбившего все татарские атаки Колодяжина так и поступил, открыв ворота захватчикам в феврале 1241 года. Для «переговоров» и ради милости поганых… Точно такую же глупость повторили и москвичи в 1382 году! Ну а результат всем известен: после того, как ворота открыли, поганые ворвались сквозь в них крепости, кои им так и не удалось взять штурмом, и истребили уцелевших защитников да горожан.

По-моему, любые вопросы отпадают.

Ну и напоследок, опять-таки на счет численности средневековых армий. Походы Святослава Игоревича на Византию в десятом веке весьма подробно освящены ромейскими хронистами, естественно завышающими численность «варваров», дабы раздуть победу греков! Понятное дело, что у Иоанна Цимисхия не было ста тысяч воинов в битве при Доростоле, как и у Святослава – шестидесяти тысяч ратников. Но если историки называют более реальную цифру в тридцать тысяч ромеев и пятнадцать-восемнадцать варягов и славян, то адепты «теории малых армий» число византийцев занижают в десять раз – а русов уже в двадцать! Ибо не «могло быть» у ромеев большего войска, если полководцы Юстиниана вели в бой армии по десять-пятнадцать тысяч, а империя в то время была как минимум вдвое больше!

Все так, вот только… Только армия македонской династии формировалась совершенно иначе, чем при Юстиниане – а связано это с арабскими завоеваниями. Чтобы противостоять новому врагу, легко отнявшему ближневосточные и африканские владения ромеев, базилевсы разделили империю на регионы-фемы, каждая из которых должна была поставить в строй десять тысяч ополченцев-стратиотов! Причем ромейские ополченцы (учитывая, что им выделялись земельные наделы и их освобождали от налогов, стратиоты очень близки к московским детям боярским) формировали не только пехоту – скутатов, но также и отряды лучников – токсотов, и легкую конницу – трапезитов. Тяжелая же конница клибанофоров, созданная по типу античных катафрактов, составляла гвардейские тагмы. А средняя конница курсорес входила в число регулярных войск, несших службу в пограничных крепостях… Теперь внимание! Во времена Цимисхия в Восточной Римской империи было семнадцать (!) азиатских фем и двенадцать (!) европейских!

Понятное дело, что оставлять восточные регионы империи без защиты базилевс Иоанн не мог, что в реалии с учетом потерь в войнах и внутренних усобицах, болезней, разорении стратиотов и иных причин, фемы могли выставить от сорока до шестидесяти процентов личного состава… Но все же цифра в тридцать тысяч ромеев под Доростолом вполне реальная. А значит, что и четыреста-восемьсот славян не смогли бы дать им равного боя – и потому верны именно оценки историков, а не «теоретиков»-критиков…

Друг мой читатель – ты прошел со мной и моими героями всю серию «Злой Руси», чему я безмерно рад и счастлив. Надеюсь, серия тебе понравилась! Крепко жму твою руку и обнимаю – а вот все, что было сказано мной в эпилоге, это как бы мое открытое послание современникам, мои мысли, что я хотел бы донести до своего читателя… И к слову, эпилог именно таким и задумывался с самого начала.

Прошу тебя – не верь тем, кто пытается переписать и обесценить нашу с тобой историю, подвиги наших с тобой предков. История пусть и лживая наука, много раз «исправленная» по воле правящих династий прошлого, но если покопаться – в русской истории все еще можно найти целый сонм примеров для подражания!

На этом я прощаюсь с тобой, дорогой читатель – но надеюсь, ненадолго: ведь я продолжу писать. И также я надеюсь, что ты, друг мой, продолжишь мои книги читать!