XII век. Вернувшись в Европу из крестового похода, король Ричард Львиное Сердце попадает в плен к одному из своих врагов. Коварные тамплиеры и их соратники из секты «Рыцари Грааля» стремятся не просто лишить Европу великого воина и монарха. Их цель — уничтожение самой идеи воссоединения христианских народов. А для этого нужна мистическая жертва! Но друзья короля Ричарда — храбрые рыцари Луи Шато-Крайон, Седрик и Фридрих Тельрамунд — не оставили в беде своего сюзерена…
Эта книга является продолжением романа «Грехи и подвиги».
Конь оступился, захрапел, прянул в сторону, будто налетев на незримую стену, и, медленно согнув передние ноги, стал заваливаться на правый бок. Стрела, пронзившая его шею, как раз перестала дрожать, когда он тяжко рухнул, смешав красную кровь с горячим, красным песком.
Всадник успел соскочить с седла, однако не отбежал от умирающей лошади. Видя, что агония будет короткой, и не опасаясь быть подмятым и покалеченным, с хладнокровием опытного воина он распластался позади конской туши, приподнял голову над седлом и деловито скинул с плеча колчан. Стрел в нем оставалось две. Да еще была та, что торчала из сонной артерии коня: с большим усилием ее можно вынуть — наконечник едва ли затупился. Три стрелы! В конце концов это не так и плохо, когда есть укрытие. Да и в колчане преследователя, судя по всему, стрел осталось не больше: лишних он не тратил, но стрелять пришлось много…
Преследователь меж тем подскакал почти вплотную. Настигая Селима-пашу, он отлично видел его висевший за спиной колчан и наверняка сосчитал стрелы. Значит, понимает, что тот будет стрелять лишь наверняка. И уж точно не в коня: это преследователю непременно надо взять Селима-пашу живым, а ему, Селиму, вовсе не нужен живой крестоносец, — мертвый куда лучше!
Конь под крестоносцем встал смирно, однако пустить стрелу было некуда: грудь и живот всадника прикрыты прочным железным щитом, голову скрывает шлем, который не пробьешь — сработан отменно, да и надет наверняка на кожаную шапку и кольчужный капюшон. Эх! Если бы не сумасшедшая скачка, что длилась не менее часа, да не солнце, которое, как назло, сейчас против него, Селим-паша постарался бы попасть всаднику в глаз. Шлем был надет до бровей, и нос прикрывала узкая железная пластина, а так лицо открыто, даже бармица[1] едва закрывает подбородок. Выстрел в глаз — и не будет рыцаря, а его конь, крепкий вороной скакун, достанется Селиму-паше и быстро-быстро унесет предводителя «пустынных волков» за темнеющую вдалеке горную цепь, и ищите тогда! Только вот нет больше «пустынных волков» — проклятый рыцарь, с которым и было-то всего семеро воинов, оставил двадцать шесть лучших бойцов Селима среди этой красной песчаной равнины с редкими пятнами побуревшей от солнца травы. Последние четверо «волков», спасая своего предводителя, поскакали в сторону Кизанского холма, почти на верную гибель: на холме находятся христианские дежурные посты, да и до Птолемиады — нынешней столицы Королевства Иерусалимского, оттуда рукой подать. Преследователи кинулись за «волками», и можно было надеяться, что они не заметят, как один из уцелевших исчез среди деревьев хилой рощицы, где кипел бой. Рыцарь, однако, заметил и отлично понял, что уйти от него хочет сам Селим-паша, которого он обещал живым привезти христианскому королю…
— Лучше не подъезжай ближе! — предупредил Селим, накладывая стрелу на тетиву. — Ты же знаешь, я хорошо стреляю, и сейчас меня защищает труп коня, так что тебе в меня не попасть. А попробуешь объехать сзади, солнце встанет против тебя, да и я успею пустить стрелу, пока ты разворачиваешься. Тебе не взять меня, рыцарь Айдугар!
— Ты и перед смертью не можешь запомнить мое имя? — крикнул всадник и засмеялся. — Я вот помню, что тебя зовут Селим-паша, что твой дядя — эмир Бухары, но ты сам — разбойник и вор. А меня зовут Эдгар, я — рыцарь и сын рыцаря. И если мне очень не повезет, я сегодня привезу королю твою голову. Только вот копья при мне нет, а меча марать не стану — придется найти палку, чтоб на ней получше смотрелась твоя физиономия! Ну а если повезет, я прокачу тебя на своем коне, только не верхом, а как барана — вьюком поперек седла.
Он говорил на правильном арабском языке, и это почему-то особенно бесило Селима-пашу: мало кто из христиан так хорошо выучил его язык. Но напрасно крестоносец старается вывести его из себя и заставить прежде времени истратить стрелы. Слишком многое сейчас зависит именно от выдержки. Выдержка — это все, что теперь оставалось Селиму.
— Послушай, Айдугар! — он постарался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — Тебе не взять меня живым, а возьмешь ли мою голову, мы еще посмотрим! Давай договоримся меж собой. Ты и я — оба храбрые воины, и нам нужно верить друг другу. Я поклянусь тебе священным Кораном, что уеду из этих мест навсегда и больше не причиню беспокойства королю Иерусалимскому. А ты дашь клятву на своем кресте, что не выстрелишь мне в спину. Но перед тем, как уйти, я укажу тебе место, где спрятаны золото, серебро и драгоценности — их там столько, что хватит и тебе, и твоим потомкам. Разве это не хорошие условия?
Он говорил, а сам неотрывно смотрел на небольшое облако, что ползло от горизонта и собиралось вот-вот поравняться с солнцем. Если оно закроет светило хотя бы на несколько мгновений, можно попытаться. Проклятый рыцарь так близко! Да и дыхание Селима уже стало ровнее — наверняка он сможет пустить стрелу прямо в глаз врагу.
— Ты предлагаешь мне в качестве выкупа те деньги и добро, что забрал у паломников, ехавших ко Гробу Господню? — Рыцарь говорил даже без гнева, с одним лишь презрением. — За год твоя шайка ограбила пятнадцать караванов, вы убили не менее трех сотен христиан. И это их деньгами ты хочешь заплатить за свою гнусную жизнь? Я все равно их возьму. Не от тебя, так от твоих трусливых шакалов узнаю, где вы спрятали сокровища. Не забывай: двоих «волков» мы взяли в плен еще вчера. Но эти деньги поступят в казну короля.
— Ты глупец, Айдугар! — теперь Селим-паша уже не мог скрыть злобы, от которой у него на мгновение даже перехватило дыхание. — Твой король и все ваше королевство не продержатся и десяти лет! Вы заключили мир с султаном, но султан скоро умрет, а его брат и все мамелюки давно хотят покончить с вашими погаными гнездами на нашей земле!
— На вашей? — Рыцарь усмехнулся, и в это время его конь, послушный незаметному движению руки, сделал несколько шагов, став еще ближе к распластанной на песке лошади и укрывшемуся за нею разбойнику. — Это когда же она стала вашей-то? Это — земля Господа Нашего Иисуса Христа, а владеют ею всякие нечестивцы! Здешний епископ немало рассказал мне об истории этих мест, и я отлично знаю, что еще триста с небольшим лет назад край этот был христианским. Потом пришел халиф Омар, но он не трогал Святого Гроба и не запрещал молиться возле него, а великий его потомок Гарун даже прислал ключи от Иерусалима императору Карлу[2]. Несколько раз христиане возвращали себе Святую землю, и вы здесь куда меньше свои, чем мы! Слышишь, Селим-паша?
Облако уже почти коснулось солнца, и взгляд сарацина жадно прирос к тени, неотвратимо наползавшей на его убитого коня. Когда она дотянется до седла, можно будет выстрелить…
— Сколько бы ты ни каркал, будет так, как я говорю! — выдохнул Селим. — Вас разнесут в клочья, и вашими потрохами будут лакомиться собаки и шакалы! Я знаю: у тебя есть жена, а недавно родился сын. Тебе не хочется уехать отсюда, пока не поздно? Лучше принимай мое предложение, Айдугар, или долго не проживешь.
— Ассасинские шпионы знают все и про всех? — спокойно спросил рыцарь. — Я не сомневался, что ты — не простой разбойник. Из-за твоей чалмы торчат уши Старца горы![3] Ну что же, тем правильнее я поступил, гоняясь за твоей шайкой три дня и три ночи. Твоих «пустынных волков» больше нет, а кто из нас проживет дольше, знает только Бог.
— Аллах все знает! — теперь усмехнулся Селим-паша. — Но и я знаю… Знаю, что твоя поганая жизнь не длиннее этой вот тени!
За мгновение до того, как спустить тетиву, предводитель «волков» мог бы поклясться, что рыцарь сидит в седле неподвижно. И невозможно было сообразить, в какую долю следующего мига проклятый христианин вскинул левую руку, прикрывая щитом голову. Стрела ударила в то место, где только что блестел глаз Эдгара, и где теперь тускло отсвечивало кованое железо. Посланная с близкого расстояния, стрела вонзилась в щит и задрожала.
Селим-паша, выдохнув короткое ругательство, выхватил новую стрелу. Но не успел наложить ее и натянуть лук. Эдгар поднял правую руку с давно уже заряженным арбалетом и в свою очередь выстрелил. У разбойника вырвался короткий яростный визг. Нет, рыцарь не стал его убивать, хотя легко мог попасть и в лоб, и в грудь. Железная стрела угодила Селиму в правую кисть и раздробила ее, заставив выпустить тетиву и уронить лук.
— Я тоже следил за этим облаком, — усмехнувшись, сообщил Эдгар. — Почему-то сарацины считают нас всех дураками. На этом и горят… Хватит вопить, Селим-паша! Я всего лишь сломал тебе руку, хотя мне так хотелось бы размозжить твою башку! Вставай. Я обещал привезти тебя к королю. Хотя вряд ли его величество сам захочет беседовать с такой тварью, как ты, ночной вор и убийца!
С этими словами Эдгар, уже не опасаясь, подскакал вплотную к туше коня, на ходу снимая с седла и разматывая длинный аркан. Возможно, усталость этой трехдневной гонки помешала ему заметить неуловимое движение разбойника, или он был слишком уверен в собственной быстроте… Так или иначе, но он опоздал. В левой руке Селима-паши мелькнуло короткое белое лезвие, и кинжал вонзился в шею сарацина, прямо под черным клином короткой бороды.
— Ни-че-го у тебя… не вый… дет!
Эти слова Селим выдавил из себя глухо и невнятно, и в горле у него забулькало, засвистело, вместе со струйкой багровой крови вырвался вздох, и тело «пустынного волка» забилось в конвульсиях рядом с телом его коня.
— Проклятие! — крикнул рыцарь, понимая, что добыча, ради которой он рисковал жизнью, безвозвратно потеряна.
Двадцать раз он имел возможность подстрелить Селима во время преследования, но не сделал этого. Конечно, он не был так наивен и не верил, что вожак «волков» действительно знает, где искать нынешнее логово ассасинов. А припрятанные им богатства и в самом деле выдадут христианам схваченные накануне разбойники. Однако Селим-паша мог бы назвать имена ассасинских шпионов, которые под видом мирных купцов или странников появлялись в христианских городах. Ведь не сегодня-завтра сарацины начнут всерьез готовить новое нашествие на Иерусалимское королевство и на другие государства крестоносцев.
Рыцаря подвела привычка. Обычно приверженцы ислама, как и христиане, не совершают самоубийства, почитая его грехом. Однако у ассасинов все иначе. И если Селиму было приказано умереть, но не выдать христианам важных тайн, то он обязан был это совершить. И совершил, — хотя и цеплялся за жизнь до последнего мгновения.
Эдгар Лионский, рыцарь Креста, вот уже год жил в Птолемиаде, ставшей ныне столицей Королевства Иерусалимского, и нес службу при короле, хотя все это время его тянуло вернуться домой, во Францию. С одной стороны, близость святых мест вдохновляла молодого христианина, но с другой — зеленые холмы и рощи его родины были куда милей здешних сухих равнин, каменистых холмов и накаленных солнцем красных песков. Хотелось вновь увидеть отца, который прислал вот уже третье письмо, спрашивая, когда же отважный сын, сумевший так прославить себе в крестовом походе, приедет в родной замок. Когда покажет старому барону Раймунду Лионскому внука и наследника.
Да, теперь старик барон мог спокойно отписать наследство Эдгару и его первенцу. Год назад его сын отправился навстречу подвигам и приключениям, будучи всего лишь бастардом[4], однако меч Ричарда Львиное Сердце сделал его рыцарем, дав право законно носить родовое имя и унаследовать титул отца[5].
Хорошо бы отправиться во Францию! Обнять отца, повидаться с молочным братом, графом Луи Шато-Крайоном, подбившим некогда простого кузнеца из Лиона поехать к святым местам и отвагой своей доказать, что не зря в его жилах течет кровь прославленного рыцаря, героя Первого крестового похода Эдгара из Оверни…
Луи теперь состоит при дворе короля Филиппа-Августа. Он тоже стал знаменит во время осады Птолемиады, или Сен-Жан д,Акры, как ее чаще называют христиане. Однако по мнению надменного Филиппа, этого оказалось недостаточно, чтобы отдать Луи руку сестры короля — принцессы Алисы. Ох, дождется же Филипп-Август, что вообще ни за кого не выдаст сестрицу! Отказался от нее Ричард Львиное Сердце, предпочтя чернокудрую Беренгарию Наваррскую, не жаждали ее руки ни овдовевший недавно герцог Бургундский, ни даже маркиз Тирский. И не потому, что девушка была чем-то плоха (уж в дурнушку или дуру Луи бы нипочем не влюбился!). Но, увы, Алису преследовала худая слава: многие болтали о ее незаконном союзе с ныне покойным королем Генрихом Вторым, отцом короля Ричарда. К тому же все понимали, что никакого королевства Алиса не наследует, да и вообще за нею вряд ли стоит ожидать хорошего приданого. И потому для короля Филиппа имело бы смысл выдать ее за графа Шато-Крайона — тут тебе и знатность рода, и воинские подвиги, и молодость — Луи, как и его другу Эдгару шел теперь двадцать второй год. Но главного, что так любил король Французский, у Луи не было: он не нажил себе в крестовом походе сказочных богатств. Так, горсть — другая золота да хорошее оружие, но разве этого хотел бы от будущего родственника златолюбивый Филипп?.. Вот и служит ему Луи, стремясь, все-таки добиться руки дамы своего сердца. Ну а если уж король вконец заупрямится, тогда (кто-кто, а Эдгар знает своего молочного братца!) можно будет и увезти Алису, чтобы тайком с нею обвенчаться. Принцесса тоже любила графа и не желала слышать ни о каком ином замужестве.
Раздумывая обо всем этом, рыцарь Эдгар неторопливо ехал вдоль Кизанского холма, за которым уже начиналась Птолемиадская долина и шла дорога, ведущая к городу.
Как ни огорчен был молодой воин своей неудачей, он не позволил себе ослабить внимание. Именно здесь промышляла в последнее время зловещая шайка «пустынных волков», опустошавших окрестности столицы. Правда, теперь «волки» уничтожены. Но от шайки мог остаться еще небольшой отряд, а во-вторых — вдруг тут есть и иные разбойники? Что сарацинам (даже — самым мирным) доверять нельзя, рыцарь понял уже давно. Поэтому он ехал, внимательно оглядываясь и прислушиваясь, а более всего следя за поведением коня. Гнедой красавец по кличке Брандис, подарок старого барона, был очень умен и всегда издали чуял чужих.
За небольшой рощей, куда как раз въехал рыцарь, послышался топот копыт, и Брандис навострил уши, чутко раздув свои роскошные ноздри. Но тут же без понукания перешел со спокойной рыси на быстрый галоп и весело заржал. Так он всегда встречал хозяйку.
Из-за деревьев между тем показался другой всадник и приветственно помахал рукой. Навстречу рыцарю, на черном как уголь, некрупном, но статном арабском жеребце ехал юноша в такой же, как у Эдгара, кольчуге, в таком же круглом шлеме с выступом, прикрывающим переносицу, с таким же арбалетом и мечом у пояса. Из-под шлема весело глядели большие карие глаза, на свежих, как абрикосы щеках играл румянец.
Всадник как всадник. Но и рыцарь, и его конь отлично знали, кто это на самом деле.
— Что случилось, Мария? — воскликнул Эдгар, подъехав к жене и обнимая ее. — Куда это ты отправилась одна? Это же опасно!
— Ну что ты! — Она поцеловала рыцаря и залилась краской, будто не была уже больше года за ним замужем. — Дорога отсюда почти что видна. Разбойников вы перебили — твои воины вернулись в город еще утром. Но они рассказали, что ты в одиночку поскакал за главарем «пустынных волков», и я подумала — тебе может понадобится оруженосец.
— Сумасшедшая! Вот сумасшедшая… Неужто даже после рождения нашего Анри ты не образумилась? Чего ради так рисковать?
Но притворная суровость его голоса не смущала женщину. Она знала, как муж любит ее, и нет-нет да пользовалась этим…
— Я волновалась, Эдгар. И вижу, что не зря! У Брандиса седло в крови, и на твоей кольчуге тоже кровь.
— Не моя.
— Слава Богу! Но все равно мне было не по себе. Что же, ты не догнал этого Селима-пашу?
— Догнал. Но проклятый ассасин предпочел зарезаться, лишь бы не попасть в наши руки. Послушай, а с кем ты оставила малыша?
Мария улыбнулась, на ее щеках мелькнули лукавые ямочки. Когда Эдгар их видел, ему почему-то всегда хотелось тронуть их пальцем. Что он и делал постоянно.
— Анри остался с кормилицей и с королевой. Для Изабеллы он прямо как родной. Поедем домой, да? Не печалься!
Ее ласковый голос и взгляд почти совсем сгладили огорчение рыцаря. У Марии был невероятный дар: она умела понимать лошадей, собак и птиц, и они тоже понимали и слушались ее. Порой Эдгару казалось, что жена умеет читать и его мысли. Во всяком случае, она часто говорила вслух то, о чем он думал.
— Поедем, — рыцарь отпустил, наконец, талию жены и усмехнулся, подумав, как это выглядит со стороны — объятия двух воинов в кольчугах! Бр-р-р! — Поедем, «малыш Ксавье», мой верный оруженосец. Если твое чутье подсказало тебе, где меня встречать, то мое чутье сейчас говорит, что я вот-вот могу понадобиться королю.
И он вновь пустил Брандиса вскачь, зная наверняка, что Мария от него не отстанет.
К полудню песок так накалился под неистовыми лучами солнца, что стал, казалось, жечь даже копыта коня. Во всяком случае, породистый и рослый рыжий жеребец, хотя и утомленный двухчасовой скачкой, не сбавлял хода. Когда же в дрожащем сиреневом мареве расплавленного горизонта прорисовались контуры зубчатой стены далекого города, скакун пошел еще быстрее, торжествующе раздувая ноздри и раскидывая вокруг себя клочья пены.
Всадник, уставший почти так же, как его конь, перестал его пришпоривать, доверившись силе и упрямству прекрасного животного — раз тот завидел цель пути, то домчится туда без понуканий.
На коне были простые, но очень добротные, европейской работы седло и сбруя, на всаднике — тонкая, прочная кольчуга, немецкий шлем-шляпа, а на плечах, поверх кольчуги — белый плащ тонкой шерсти. Оружие состояло из привешенного к поясу боевого топора с длинной рукоятью, кинжала в дорогих восточных ножнах и большого лука, притороченного слева к седлу с таким расчетом, чтобы его можно было в одно мгновение отцепить и вскинуть. Колчан был за спиною всадника, и достать из него стрелу он мог с не меньшей быстротой. Размеры лука, его толщина и основательность говорили о силе воина не меньше, чем тяжесть его топора — чтобы натянуть такой лук нужна была по-настоящему могучая рука. Зато щит, что висел на правой стороне седла, был небольшой и не вытянутый, как обычно у рыцарей, но круглый — такие носили простые воины. Подтверждением «незнатности» щита было также отсутствие на нем герба либо какой-то эмблемы.
Всадник приближался к городской стене, зорко всматриваясь в линии стен и в высокие стрельчатые ворота, темневшие в одной из башен.
Эти ворота были великолепным сооружением, похожим на небольшую крепость. Огромная центральная внешняя арка как бы нависала над внутренней, которая была почти вдвое ниже и запиралась мощной дубовой дверью. Две боковые, совсем небольшие арки, такой же стрельчатой формы, как и центральная, тоже были закрыты. Над арками высоко поднималась обзорная площадка, обрамленная узорчатыми башенками. Дорога, подходя к воротам, не обрывалась возле них, а сворачивала вдоль массивной стены, далее расширяясь и подступая к другой, более высокой и мощной башне, за которой еще не виднелось, но угадывалось море.
— Остановись, путник! Кто ты такой?
Возглас, прозвучавший с верхней площадки, не заставил всадника остановиться. Тот лишь чуть-чуть натянул поводья, и конь перешел с галопа на размеренный шаг. Стражник, окликнувший едущего на франкском наречии, видимо, решил, что его плохо поняли, и повторил требование по-арабски.
В ответ всадник расхохотался и ответил по-французски, настолько чисто, что стражники не сразу расслышали едва заметный германский акцент:
— Я что, похож на поганого сарацина, что ты переводишь свои слова на их язык, франк? Я понимаю и так и этак, но не могу понять, для чего мне останавливаться и отвечать на твой вопрос до того, как передо мной раскроют ворота? Это что, теперь такое гостеприимство? Или добрые христиане набрались трусости у сарацин, которые храбры только тогда, когда их в десять раз больше, чем противников? Так я один!
— Но ты с оружием! — возразили сверху.
— А я что, должен тащиться по вашей набитой разбойниками пустыне без лука, меча, топора и в чем мать родила!? Так, по-вашему, было бы лучше? Живо отворяйте или будет плохо! Я прямо из Дамаска, от султана, и у меня письмо к королю Иерусалимскому.
Центральные створки медленно, неохотно раскрылись, как раз в тот момент, когда нетерпеливый всадник уже почти наскочил на них, не желая вновь натягивать поводья. Конь заржал и миновал ворота, сердито грызя узду и вскидывая передние ноги, будто спешил вновь пойти галопом. Однако теперь приезжий остановил его.
Перед ним стояли четверо воинов в простых доспехах, которые отличали, однако, некоторые необычные для христианской одежды особенности. Поверх длинных, до колен, кольчуг были надеты светлые халаты нараспашку. Шлемы, обмотанные тюрбанами, выглядели, по мнению приезжего, еще смешнее. Однако он отметил, что прикрывающая железо ткань хоть немного, но защищает от солнечных лучей, не давая железякам слишком сильно накаляться.
Стража состояла из восьми человек: еще четверо франкских воинов — тоже в кольчугах, но без шлемов — сидели на широкой паперти, идущей вдоль внутренней стороны стен. Воины кидали кости, не без любопытства поглядывая в сторону въехавшего в ворота странника.
— Так назови, наконец, свое имя, приезжий! — проговорил стражник, чей шлем с насечкой и меч в более богатых ножнах выдавали старшего. — И, может быть, ты сойдешь с коня?
— С коня я сойду перед королем, — спокойно ответил приезжий. Я — барон Фридрих Тельрамунд, рыцарь Креста, подданный императора Генриха. Приехал в Дамаск с поручением к султану, а из Дамаска в Акру — с письмом к королю Анри. По сути, тоже Генриху, но ведь по-франкски Генрих звучит «Анри», да? Ведь так, франки?
Начальник караула пожал плечами и промолчал, однако один из игроков в кости, подняв голову и еще раз оценивающе осмотрев приезжего, небрежно ответил:
— От того, что германцы чихают, называя имя своего императора[6], он, дай Бог, не подхватывает насморк? А кто ты такой будешь? Откуда прилетела столь важная птица?
— Вам-то какая разница? — пожал плечами барон, презрительно не заметив оскорбительного тона француза. — Вас для вида поставили охранять эти ворота — мол, христиане тут хозяева. Это когда по всей Палестине шныряют банды сарацин и чувствуют себя как дома! Их вы небось охотнее сюда пропускаете, да? Вдруг да обидится султан..! Так что вам за дело, кто я такой? Тут у вас и сам дьявол с рогами проедет, а вы своих задов от земли не оторвете!
Сквозь густой загар всех восьмерых франков проступила багровая краска. Руки сами собой дернулись к оружию, но грозный вид всадника не внушал желания ввязываться в драку.
— Я поехал! — бросил он, не спрашивая позволения. И тотчас дал шпоры коню.
Стражники едва успели шарахнуться в стороны, как рыжий жеребец, взметнув тучу пыли, пролетел меж ними и прежним стремительным галопом понесся по идущей от ворот улице. Спрашивать дорогу приезжий не стал — он и сам догадался, как проехать ко дворцу короля Иерусалимского. От ворот вела только одна широкая и достаточно прямая улица, в конце которой виднелись высокие стены с зубчатыми башнями.
Дворец находился, как ему и положено, почти в самом центре цитадели, однако облик у него был далеко не царственный. Здание было возведено сотню лет назад в достаточно суровом и сдержанном стиле, хотя завоевавшие Палестину крестоносцы тогда еще имели довольно средств на строительство. Кроме того, дворец сильно пострадал при штурме и захвате Акры войсками Саладина. И почти не был обновлен за последний год, когда Королевство Иерусалимское вновь (по крайней мере внешне) стало существовать, и сюда, в Акру, была перенесена из Иерусалима столица. Поврежденные огнем части стен, разрушенные зубцы башен, обвалившийся при пожаре восточный портал так и не были восстановлены. Правда, со стен кое-где свисали полотнища с гербами, а над центральной башней развевался королевский флаг, однако запустение и бедность от этого лишь сильнее бросались в глаза.
Здесь, возле входа, тоже стояла французская стража. Эти воины не бездельничали и не кидали кости. Все были при оружии и в шлемах, хотя немилосердная жара заставила стражников отступить в тень центрального портала, оставив широкую лестницу свободной. Опасаясь вызвать неудовольствие короля, они не посмели накрутить тюрбаны поверх шлемов, а на кольчуги напялить халаты.
Всадник осадил коня и, когда один из стражников подошел к нему, чтобы задать вполне понятные вопросы, прибывший нетерпеливо бросил ему поводья, точно то был его оруженосец. Растерявшийся француз даже не подумал протестовать, меж тем как приезжий назвал себя и, не дожидаясь ни ответа, ни позволения, взбежал по ступеням дворца, на ходу отстегивая ремень под шлемом и стаскивая его вместе с обжигающей подбородок бармицей.
Открывшееся теперь лицо путника внушило стоявшей в портале страже не меньшую осторожность, чем его мощное оружие. Хотя, казалось бы, ничего особо устрашающего, а уж тем более неприятного в его облике не было. Его вполне можно было назвать красивым. Вытянутое, худощавое, так что слегка обрисовывались даже ничуть не выступающие скулы, это лицо было достойно резца древнего скульптора — из тех, что ваяли в то время, когда умели отражение души передавать в мраморе. Высокий, чуть скошенный лоб, густые, но ровные брови, должно быть, от природы темные, но сейчас совершенно выгоревшие, отчего еще выразительнее казались большие карие глаза под неожиданно пышными ресницами. Нос начинался прямо ото лба — почти без переносицы, с точеной небольшой горбинкой. И рот, маленький, волевой, упрямый, над еще более упрямым, крупным, тяжелым подбородком. Лицо, в котором воплощалась вся жесткость и стремительность этой несокрушимой натуры, и взгляд, летящий впереди идущего, стальной и неотвратимый, как лезвие.
— Я приветствую тебя, великий король Святой земли, по которой так нагло ползают сарацины! — проговорил приезжий, выходя на террасу, где расположился король. А затем добавил, уже без церемоний, совсем другим, усталым и теплым голосом: — Здравствуй, Анри! Ты меня узнаешь?
Его величество король Иерусалимский Анри, еще год назад бывший графом Анри Шампанским, сидел в кресле, под полосатым навесом, задумчиво отрывая крупные черные виноградины от огромной грозди, свисавшей с серебряного блюда, которое он держал на коленях. Одежда короля вовсе не блистала ни восточной, ни европейской роскошью. На нем, кроме темных холщовых штанов, вправленных в короткие сапоги, была лишь простая белая рубашка да широкий без рукавов плисовый кафтан[7], распахнутый на груди. Голова оставалась непокрытой. Густые, светлые, будто лен, волосы, за минувший год заметно отросшие, кудрявились до плеч, обрамляя загорелое лицо, на котором блестели голубые глаза. Рядом с креслом стоял слуга, как показалось вошедшему — мальчик лет десяти, коричнево-смуглый, облаченный в белые шальвары, синий короткий жилет и чалму из драгоценной арабской парчи. Он мерно покачивал над головой короля опахалом из павлиньих перьев.
Увидев приезжего, Анри Иерусалимский вскочил так стремительно, что головой едва не вышиб опахало из рук слуги.
— Вот это да! — завопил он, бросаясь к гостю и без церемоний заключая его в объятия. — Да чтоб у меня глаза полопались! Фридрих! Жив!? Ах ты, старый бродяга!
— Старше я тебя только на пять лет, франкский забияка! — весело отозвался гость, отвечая хозяину не менее крепкими объятиями. — А тебе, вроде бы, в этом году тридцать исполнилось? Но вот ты уже король, а я как бродягой был, так и остался. Даром, что барон. Ну, здравствуй! Как же я рад тебя видеть!
— А я? — Анри чуть отстранил от себя германца и, улыбаясь, рассматривал его. — Мне уж думалось, что тебя нет в живых… А ты такой же, как и прежде. Говоришь, я теперь король? Вроде бы да, но только в этом самом Иерусалимском королевстве я не раз вспоминал свою богатую Шампань, свои прекрасные замки в Труа и в Провансе. Нелегко здесь жить и править, ох, как нелегко, Фридрих!
Что правда, то правда, отважному графу Анри досталось королевство с самой тяжелой судьбой и, как он отлично понимал — с весьма смутным будущим. Договор, около года назад заключенный между султаном Салах-ад-Дином и предводителем Третьего крестового похода английским королем Ричардом Львиное Сердце, предусматривал сохранение Королевства Иерусалимского. Однако сам Иерусалим оставался в руках мусульман, хотя христианские паломники и могли теперь свободно в него въезжать, чтобы поклониться Гробу Господню. Столица, перенесенная в Сен-Жан д’Акру, охранялась мощным гарнизоном, но за ее пределами королевство было подобно лесу, в котором рыскали хищники. Многочисленные разбойничьи шайки сразу после отъезда короля Ричарда из Святой земли наводнили ее, будто столетие назад, и — то ли с ведома Саладиновых мамелюков, то ли не спрашивая их разрешения, — нападали на оставшиеся за христианами земли, разоряя и опустошая их. Правда, соседней Антиохии доставалось куда хуже, чем Иерусалимскому королевству — король Анри умел внушить страх даже самым наглым сарацинским шайкам, и они не смели вторгаться в города и селения, зная, что непременно поплатятся за это. Но караваны они грабили и здесь, а паломников, посещавших Гроб Господень, обирали и убивали с особенным наслаждением.
Рассудительный Анри Шампанский и не взошел бы никогда на престол страны, чье положение было до такой степени неопределенным и где даже бороться с грабителями и убийцами можно было, только испрашивая на то разрешения («А не твои ли, высокочтимый султан, верные слуги, часом, перерезали глотки мирным путникам? А не будет ли твоего милостивого соизволения их за это перебить?»). В душе у Анри было довольно честолюбия, и нельзя сказать, чтобы мечта прибавить к графскому титулу сверкающий королевский сан не щекотала его воображения, но он умел трезво оценивать обстоятельства и понимал, каким беременем окажется иерусалимский венец, а главное — каким двусмысленным будет положение такого монарха.
Однако судьба распорядилась таким образом, что у графа не оказалось возможности отвергнуть предложенную ему честь.
Когда в 1187 году Иерусалимское королевство пало и Святой Город был взят громадной армией Саладина, тогдашний король Гюи де Люсиньян — счастливчик, незадолго перед тем получивший королевский трон в качестве приданого, — оказался пленником султана, вместе со многими христианскими рыцарями и воинами. Большинство этих отважных защитников Иерусалима было жестоко убито по приказу Саладина. Правда, перед тем им предложили принять ислам и спасти себя от гибели, но никто на это не согласился. Пощады удостоились лишь магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор[8] (чье военное руководство и советы стали основной причиной падения Иерусалима), и молодой король Гюи. Почти все, кому удалось уцелеть в той бойне, были уверены: де Ридфор не оказался военной бездарью — просто он действовал на стороне Саладина. Точно так же все были уверены, что милость к королю Саладин проявил не потому, что тот дрогнул и изменил Святому Кресту (Гюи не отличался отвагой, однако ни за что не опустился бы до предательства своей веры). Решение Саладина было продиктовано простым расчетом — доказать христианам, что он не только победоносный, но и благородный: вот же, отпустил их короля!
Пять лет спустя Ричард Львиное Сердце во главе войска крестоносцев выгнал мусульман почти со всех занятых ими христианских земель, но из-за распрей в собственных войсках вынужден был пойти на мирный договор с султаном. Дольше всего тогда обсуждалось, кому надлежит занять иерусалимский трон. Сам Ричард, узнав, как мужественно вел себя в плену обычно робкий Гюи, склонялся к тому, чтобы в Иерусалим вернулся именно он. К тому же Ричард опасался сильнее разжечь вражду между вождями Крестового похода: как бы там ни было, а Гюи оставался законным королем. В этом деликатном вопросе стоит посягнуть на закон — и новым тяжбам, притязаниям, соперничеству не будет конца.
Однако французский король Филипп-Август, с которым Львиное Сердце старался по возможности не ссориться, был против Люсиньяна, так же, как и другие предводители войска крестоносцев. И потому Ричард — при всей своей пылкости достаточно разумный и, когда нужно, даже уступчивый — предложил иное решение: пускай Гюи станет королем незадолго перед тем завоеванного Кипра, а короля Иерусалимского изберет совет христианских вождей.
Выбор пал на бесстрашного Конрада Монферратского, маркиза Тирского[9]. Но короновать избранника крестоносцы не успели. Мусульмане помнили подвиги и отчаянное мужество, проявленное маркизом при обороне Тира, и не допустили его возвышения: Конрад Монферратский был зарезан двумя ассасинами, слугами загадочного и страшного Старца Горы.
Крестоносцам ничего не оставалось, как сделать новый выбор. И на этот раз было названо имя графа Анри Шампанского, героя длительной осады и взятия Акры, а главное — племянника обоих великих королей — и Филиппа-Августа, и Ричарда Львиное Сердце, так что ни один из них никак не мог высказаться против. Что верно, то верно — граф Анри, внук Элеоноры Аквитанской[10], приходился двум королям именно племянником, хотя Ричард был старше его всего на два года, а Филипп — и вовсе пятью годами моложе.
Что было делать отважному рыцарю? Отказаться от великой чести? И это в то время, как жители Тира и Акры оплакивали погибшего Конрада и в тревоге ждали, кого судьба и воля вождей похода сделает их королем? А ведь откажешься — еще подумают, что испугался ассасинов: а ну как и его достанут их вездесущие кинжалы! Нет, граф Анри их не боялся. Он доказывал это не единожды. Словом, Анри Шампанский посчитал невозможным отвергнуть решение двух королей и всех предводителей крестоносцев.
Под торжественное пение женских и детских голосов, в облаках разожженного в глиняных сосудах фимиама, новый король въехал в древнюю Птолемиаду, которую крестоносцы звали Сен-Жан д’Акрой, в свою новую столицу. Въехал с тяжелым сердцем и с душой, полной сомнений. Но выбора у него не было.
— Однако что же ты встал, будто прилип к полу? Садись! Да-да, прямо в мое кресло, мне сейчас принесут еще одно. Во дворце душно, и я велю подать обед и вино прямо сюда. Ты, судя по пыли на плаще, — прямо с дороги, а стало быть, голоден, как охотничий пес после гонки за оленем.
— Так и есть, Анри, — кивнул, тоже улыбаясь, Фридрих Тельрамунд. — Однако, если уж ты мне настолько рад, окажи сперва королевскую милость: позволь помыться. Я много дней провел в пути, иногда почти сутками не слезая с седла, и конский пот въелся мне в шкуру, а не то что в одежду. Я — бродяга, но по старой привычке моюсь, едва подвернется такая возможность. Таз и губка ведь не роскошь в королевском дворце?
— Таз и губка? — присвистнул его величество. — Все же ты не знаешь Востока! У меня тут даже бассейн с теплой водой имеется. Можешь влезть туда хоть вместе с конем. Снимай с себя все и вперед!
— Прямо здесь и снимать? — расхохотался Фридрих, однако тут же скинул на перила террасы свой белый, но посеревший от пыли плащ, на котором теперь обнаружился черный равносторонний крест — знак Тевтонского ордена. — Ты не меняешься, Анри де Труа, и это, честное слово, здорово! Даже обидно, что я приехал к тебе по делу, а не просто как к старому другу.
Анри Иерусалимский махнул рукой:
— На то я и король. К королям ездят всегда только по делу. Но все это потом. Лезь в бассейн, а слуги покуда соберут на стол лучшее, что у меня тут есть. Скарлет! — он обернулся к опахальщику. — Быстрее на кухню и скажи, что я оторву ноги повару, если через полчаса не будет готово. Накрывают пускай на террасе, а на вечер приготовят факелы. И еще: притащи-ка в зал с бассейном лучшую из моих рубашек, камзол и какие-нибудь штаны. Только не шальвары, не то барон тебя убьет — он не выносит восточного тряпья!
Малыш невозмутимо уложил опахало на балюстраду террасы, поклонился, аккуратно сложив ладони под подбородком, и чуть вразвалку кинулся исполнять приказ. Когда он обернул к приезжему лицо, Фридрих приметил, что слуга короля — вовсе не мальчик, а карлик, и ему, верно, уже лет сорок.
Полчаса спустя Фридрих Тельрамунд возвратился на террасу и остановился на пороге, зажмурившись на миг от удовольствия. Под тем же полосатым навесом, где недавно король Анри нежился, лакомясь виноградом, теперь был установлен стол, накрытый с роскошью, достойной прежних пиров графа Анри Шампанского.
Кипрское вино, которое сюда исправно доставляли, и вино местное, темное, как камень гранат, посверкивали в стеклянных графинах, а на полу стояли три или четыре больших глиняных бутыли, из которых можно было тотчас долить вожделенные напитки. Жареный гусь, обложенный дольками апельсинов и фигами; баранина, сваренная в масле, с приправой из острых трав; печеные голуби, рыба в винном соусе, виноград и маслины, персики, готовые лопнуть от собственной спелости, — все это, поданное на серебряной посуде и нарядно расставленное, могло бы возбудить аппетит и у человека, поевшего не так давно. Барон же утолял голод более суток назад, да и завтраком ему послужила последняя из припасенных на оставшийся переход лепешек, сухая и твердая, как деревянная подошва. Поэтому он, осенив себя крестом, живо уселся за стол и принялся за еду с аппетитом и рвением, достойными молодого здорового мужчины. Однако король Анри, тоже отдавший должное трапезе, заметил, что пьет его гость мало, чаще наливая себе воды из серебряного кувшина, нежели вина.
— Вижу, — проговорил он наконец, — что у тебя ко мне действительно очень важное дело. И притом неотложное, если ты стараешься остаться трезвым, чтобы приступить к нему сразу же после обеда. Я прав?
— Прав, — кивнул Тельрамунд, отбрасывая доглоданную гусиную кость. — Дело и важное, и срочное. Но не думай, что рассказывая тебе о нем, я не буду пить вина. Как раз буду! Я ведь пьянею, если помнишь, куда медленнее тебя.
— Мне казалось, ты вообще не пьянеешь! — рассмеялся Анри. — А ты так мало изменился за те пять… да нет, уже шесть лет, что я тебя не видел… Сказать по правде, я был уверен, что ты примешь участие в крестовом походе, и когда тебя не оказалось ни среди германцев, ни среди англичан, ни среди французов, мне ничего не оставалось, как поверить, что тебя уже нет в живых.
Тевтонец чуть приметно улыбнулся, задумчиво склонив голову, и король Иерусалимский заметил на его правом виске, в густой массе коротко остриженных каштановых волос, белые искры седины.
— Ты ошибаешься, — произнес Фридрих, наливая себе наконец полный кубок кипрского вина, но не торопясь его осушить. — Ты ошибаешься, Анри. Я участвовал в последнем крестовом походе. Я дрался в войске Фридриха Барбароссы, а после его смерти дошел с Генрихом Швабским почти до самой Палестины. Но за пару переходов до нее на наше войско напал большой отряд сарацин. После гибели императора Фридриха они вообще нападали непрерывно. Сперва очень слаженно и очень точно атаковали наши фланги и отсекали по частям отстающие отряды. Можно было подумать, что они наверняка знают, куда мы пойдем, где будем останавливаться, сколько людей в том или ином отряде. Да и проводники вели нас то по высушенной пустыне, где не было ни одного колодца, то по дороге, на которой колодцы почему-то оказывались пустыми. Лошади пали очень скоро. И люди гибли сотнями. Герцог Швабский решил отправить часть войска через Антиохию, уверяя, что там они пополнят запасы провизии и соединятся с основными силами возле Палестины. Но в Антиохии была эпидемия чумы! Почти никто не спасся… Возле самой Птолемиады, когда от стотысячного войска германцев оставалось не более пятнадцати тысяч, сарацины хлынули на нас потоком. Их было тысяч шестьдесят. Они кричали, чтобы мы сдались, тогда всех пощадят. Не сдался никто. Я получил не меньше пяти ранений, но упал лишь тогда, когда сарацинский меч доконал мой шлем и рассек затылок. Потом можешь посмотреть — волосы у меня густые, но полоска на затылке видна даже сквозь них… Я свалился наземь, а на меня сверху все падали и падали убитые… Видел бы это покойный император! И дернуло же его утонуть в какой-то проточной канаве![11]
Гость умолк, неторопливо опрокидывая кубок, и оторвал его от своих губ, лишь когда проглотил последнюю каплю. Анри тоже молчал, не желая торопить старого приятеля и переживая его рассказ. Он неплохо знал историю страшного похода германской армии, когда вначале доблесть и мудрость великого Фридриха Барбароссы обеспечили ей стремительный бросок и успешное преодоление тяжкого пути почти без потерь, а затем гибель императора разом обрекла германцев на поражения и гибель.
— Один из моих друзей, молодой франкский рыцарь, утверждает, будто бы Фридрих Барбаросса не утонул в Салефе, — наконец проговорил король. — Он сказал мне, что императора убили ассасины.
— Правда? — Тельрамунд бросил на хозяина быстрый взгляд, и Анри заметил в его темных глазах гневный блеск. — А ведь и я так думал… Но каким образом, дьявол их забери!? Рыжебородый на наших глазах погрузился в воду, и мы своими руками его вытащили.
— А мой друг при этом успел заметить на его шее красное пятнышко — будто укус насекомого.
Анри налил вина и себе, и товарищу и продолжал:
— Рыцарь не придал этому значения, но потом я рассказал ему о тайном оружии ассасинов, которое некогда видел, — о трубках с отравленными шипами. А на Кипре этот рыцарь сумел убить одного из этих шакалов, когда тот готовился из такой вот трубки пустить отравленную колючку в шею короля Ричарда. И тогда мой товарищ вспомнил о пятнышке на шее императора и связал все воедино. Жаль, не могу тебя познакомить с этим человеком, ты бы ему поверил, потому что это — славный малый и отважный рыцарь. Его зовут граф Луи Шато-Крайон.
Фридрих опустил кубок, который поднес было к губам, и с сомнением взглянул на короля. Потом расхохотался:
— Ну до чего же тесен наш просторный мир! Ты никогда не сможешь познакомить меня с графом Луи, потому что я давным-давно знаком с ним. И вскоре тебе это докажу. Странно, что при нашей последней встрече он мне не рассказал о своем предположении. Хотя у нас было мало времени… Но если можно, я закончу рассказ о себе, поскольку без этого сложно перейти к делу.
— Давай, давай! — король оторвал часть виноградной грозди и кинул в рот несколько виноградин. — Ты остановился на таком месте, что пока не закончишь, я ни о каких делах слушать не хочу. Что же было с тобой после того, как тебе рассекли затылок, и ты упал?
— Очнулся я ночью. Очнулся от того, что кто-то лижет мне лицо. Это был шакал — он слизывал кровь и, скорее всего, уже подумывал вцепиться в меня. Но я живо разъяснил ему разницу между покойником и живым человеком. Кругом пировали три-четыре сотни таких же тварей, но им хватало добычи. Я сумел перевязать свои раны обрывками одежды и потащился через равнину к горам. Там светились огни селения, однако кто же не знает, что попавшего в плен христианина мусульмане продадут в рабство? У меня было одно желание — уйти подальше от места бойни и либо умереть в одиночестве среди леса и скал, либо как-нибудь добраться до своих. Я верил, что кто-то да уцелел. Иду мимо селения, вдруг слышу отчаянный женский крик. И я, как последний осел, не смог отвернуться и уйти. Оказывается, стая бездомных псов напала на девушку, что шла к колодцу. Собаки — не шакалы: людей не боятся. Меч был при мне, и я отдал этим псам все долги, что не успел отдать сарацинам.
А девушка не убежала. Она подошла ко мне и заговорила. Но я тогда по-арабски почти ничего не понимал. Понял только, что она меня благодарит. И упал без сознания: крови я потерял уйму, а тут еще — эти собаки. Девушку звали Зухра. Она как-то умудрилась притащить меня в свою хижинку и вдвоем с матерью стала приводить в чувство. Но у меня началась лихорадка. Словом, я провалялся у них около трех месяцев. Пока выздоравливал, научился понимать их речь, и мои спасительницы рассказали мне, что множество германских воинов в том страшном сражении были ранены и уведены в плен, а потом проданы в рабство. В их селении таких невольников не оказалось: все здешние жители очень бедны. Зухра с матерью не выдали меня. Наоборот — дали одежду покойного отца девушки, и я в новом наряде вполне сходил за сарацина: лицо загорелое, глаза темные… От этих женщин я узнал, что около пяти тысяч наших во главе с беднягой-герцогом дотащились до лагеря крестоносцев под Птолемиадой. Это было уже не так далеко, и я решил туда добраться. Зухра очень не хотела меня отпускать, но у меня и в мыслях не было… Она, конечно, очень славная девочка.
— Но, надеюсь, девочкой не осталась? — с усмешкой спросил король.
Ответом тоже была усмешка:
— Ты всегда пытаешься казаться хуже, чем ты есть, дружище Анри! Думаю, и ты бы не стал губить шестнадцатилетнюю девчонку за то, что она спасла тебе жизнь. Ведь ничего серьезного там быть не могло. А все, чего мне не хватало, возместила ее матушка. Что так смотришь? Ей было чуть за тридцать, и груди пышнее свежего хлеба. Зухра об этом так и не узнала. Я ушел от них, едва ко мне немного вернулись силы. Шагал два дня, потом почувствовал, что возвращается лихорадка. А тут на дороге — караван. Сарацины везут в Дамаск всякие товары, и среди прочего — шестерых пленных германцев. Оказалось, парни были ранены в том самом сражении, и их, полумертвых, держали несколько месяцев в каком-то селении, в зиндане[12]. Из расчета: умрут — собакам, не умрут — на невольничий рынок. Трудно сказать, что хуже… Семь узников умерли. Эти шестеро выкарабкались. Ну, увидав их, я про лихорадку забыл. И едва кинулся с поднятым мечом на псов-сарацин, как пленники (даром что были в цепях!) тоже на них набросились. Девятерых мы прикончили, человек пять удрали. Кругом — мусульманские селения, полно их воинов. Куда нам деваться? Я сумел разбить цепи на освобожденных германцах. Они были не рыцари, простые ландскнехты[13], однако в один голос заявили, что умрут в бою, но в плен больше не желают. И мы бы умерли скорее всего, как подобает христианам, однако Господь этого не захотел — решил, видно, что еще пригодимся. Показался другой караван, вернее отряд, притом немаленький. И оказалось, что это возвращаются из плена четыре десятка германских рыцарей, которых жители города Тира выкупили у сарацин.
Тельрамунд на мгновение умолк, вспоминая пережитое. Но тут же продолжил:
— Почти все эти люди были ранены или заболели в неволе, поэтому не могли больше участвовать в Крестовом походе, да у них и не оставалось для этого ни оружия, ни доспехов. Их сопровождала охрана — совсем небольшая группа воинов, а во главе ее был… как думаешь, кто? Французский рыцарь Луи Шато-Крайон! Епископ Вильгельм благословил его сопроводить германцев до христианских земель. Я и шестеро отбитых мною пленников попросили позволения присоединиться к отряду. Луи позволил, не раздумывая, хотя продовольствия у них было немного и вблизи не предвиделось места, где бы он мог эти запасы пополнить. Удивительный парень, скажу я тебе, друг мой Анри! Он видел, что мы, все семеро, еле живы от ран, голода, лихорадки, и приказал своим воинам на первый переход отдать нам лошадей. Потом ухитрился купить у сарацин мулов. А по дороге раздавал из своего кошелька золото, что дал ему в награду за подвиги и доблесть герцог Швабский. Осторожно расспрашивал наших рыцарей, ждет ли их дома родня, да есть ли им, на что жить дальше. И одаривал деньгами. Да как! Со словами: «Не погубите душу бедного рыцаря, дозвольте заслужить Царство Небесное!» Ну как тут не возьмешь? В благодарность за все это я научил его тому искусству, которому так и не сумел обучить тебя: метанию ножа. Это не всем удается. А у него — просто Божий дар!
— Еще бы! — воскликнул, невольно прервав рассказчика, король Иерусалимский. — Думаю, ты порадуешься, узнав, что с помощью этого искусства Луи и сумел спасти Ричарда Львиное Сердце. Он метнул кинжал в ассасина, когда тот уже готов был дунуть в короля своей ядовитой колючкой.
Фридрих глотнул вина и улыбнулся.
— Он говорил, что мои уроки ему пригодились, но не рассказал, каким образом. Или поскромничал, или просто не успел. Когда я оказался снова на христианской земле, передо мной опять встал вопрос — куда ехать. Ты же знаешь — я нигде не живу подолгу. И в Германии предпочитаю не появляться. Даже к армии Барбароссы присоединился уже в Венгрии. Кстати, старик меня вспомнил и страшно обрадовался… Бедняга! Но я не об этом. В конце концов мне пришло в голову податься во Францию — там и по сей день живет одна вдовушка, с которой я нет-нет да проводил свой редкий отдых. Смеешься? Ну, не мог я еще сражаться — видел бы ты, каким я вернулся… Только вот на вдовушку и хватало. Ну, пожил у нее немного, потом завербовался в войско герцога Анжуйского. Он как раз вернулся из Крестового похода, в котором ухитрился не разориться, а разбогатеть, и собирался, покуда все добрые христиане воюют за Гроб Господень, потеснить немного соседей. А я хотел только заработать на новые доспехи и коня, чтобы опять отправиться сюда, к Святой земле. В конце концов Германия оставила здесь десятки тысяч не самых худших своих рыцарей и воинов, да и цель, скажу тебе, посерьезнее крысиной грызни французского герцога с соседним бароном!.. Не обижайся. Ты-то был здесь! На доспехи я заработал. Но в битве меня снова ранили. Под колено. В седле не мог держаться месяца два, думал уже, что останусь без ноги. Ничего, прошло. Дальше было еще несколько приключений, о которых рассказывать не стану — у нас с тобой такие случались без числа. Одно слово — меч из ножен и вперед… Ну, услышал, что здесь уже мир. Снова отправился странствовать. Аж до Гардарики[14] добрался. Представляешь? До чего там интересно! Об этом как-нибудь потом расскажу, не то вино у тебя крепкое, а дело еще впереди. Вернулся во Францию. И тут же встречаю… Правильно — нашего общего друга графа Луи Шато-Крайона. Встречаю и узнаю, что ему нужна помощь. Впрочем, не то, чтобы ему самому, но он ведь жить не будет, если не сумеет помочь тем, кто ему дорог. А теперь скажи: ведь при твоем дворе (если только его можно так пышно называть) служит молочный брат Луи — рыцарь Эдгар Лионский?
— Служит, — кивнул Анри. — Только не при дворе. Он — воин и во дворце сидеть не станет. У нас тут — драка не на жизнь, а на смерть, милый Фридрих. Сарацины наглеют с каждым днем, и на мир, заключенный Салах-ад-Дином и королем Ричардом, им ровным счетом наплевать. Тем более что Саладин, говорят, при смерти…
— Так и есть, — кивнул Тельрамунд. — Я только что из Дамаска. Султан почти не встает с постели. Кстати, у меня к тебе письмо от него. Вон, в сумке. Но там просто сетования на превратности судьбы, да еще уверения, что в наскоках его непокорных подданных на твои владения нет его вины. Тем более что Саладин владеет Святой землей как бы пополам с христианами… Словом, хочешь читай, хочешь нет. Может, там и еще что-то есть, я ведь говорю по-арабски неплохо, а читаю скверно. Не хмурься: Саладин сам давал мне заглянуть в свое послание.
— Да я не потому вовсе нахмурился, — отмахнулся король. — Думаю, что если султан отправится к своим курдским предкам, то нам здесь, пожалуй, станет еще тяжелее. Саладин, спору нет, — хитрый мерзавец: ни своих, ни чужих ему не жаль, была бы выгода. Но всю жизнь играет в высокое благородство. Думаю, и перед самим собой тоже. Привык до того, что чуть ли не сам верит! А вот его братец Малик-Адил — тот просто зверюга и не желает быть чем-то иным. А власть-то наследует он. Другое дело что Малик — и полководец никудышный, не в пример Саладину. Да только, чтобы устраивать набеги на наши города и порты, великим полководцем быть не обязательно. А каким образом ты добрался до султана? К нему ведь не всех пускают. И главное — для чего он тебе сдался?
Тевтонский рыцарь поудобнее устроился в кресле и, взяв с блюда персик, осторожно надкусил, наслаждаясь нежным соком, струйкой потекшим в рот. На его лице впервые появилось выражение блаженства.
— Когда кусаешь спелый персик, ощущение такое, будто целуешь женщину. Правда, только в первое мгновение. Для чего мне сдался Саладин? Да уж не для того, чтобы пойти в армию к сарацинам! Даже если я буду подыхать с голоду, я скорее наймусь к кому-нибудь чистить хлев и конюшню, чем стану заодно с этими… Нет, просто у меня было к нему письмо. Его прислал со мной император Генрих. Воспользовался тем, что я так и так сюда еду. Не знаю уж, что за дела у него с мусульманами: письма я не читал, а Саладин не дал мне ответа. По крайней мере, письмо это до поры помогало мне без особых приключений ехать по сарацинским владениям. Но за три дня пути до Птолемиады на меня напал отряд человек в двадцать. Мне даже показалось, что я узнал наших с тобою общих знакомцев.
— Ассасины? — весь подобравшись, король Анри так и впился взглядом в своего гостя.
— Думаю, они. Все их поганые замашки. Напали на рассвете — когда, по их расчетам, я и мой оруженосец должны были еще спать. Перед тем дня два за нами ехали, не показываясь. Но я-то видел по реакции лошадей, что неподалеку всадники. И одежда — как обычно у них бывает: никакая, нипочем ее не запомнишь. И рожи закрыты до самых глаз. (В пустыне все прикрывают лицо, но не так, чтобы даже щек не рассмотреть…) Да и выучка отменная. Как ни быстро я соображаю, а едва не попался. Мы сумели занять оборону возле горного распадка, так, чтобы прикрыть себе спину. Однако пришлось туго. Оруженосец погиб. Мне немного задело руку и бедро. Да не бойся, уже затянулось. На мне ведь, что на собаке…
— А сарацины? — небрежно поинтересовался Анри. — Те, что нападали?
— А что сарацины? Четверо удрали, к сожалению. Остальных, уверен, давно уже доели шакалы. А на что еще они годятся?
Тевтонец нахмурился, еще раз куснул персик и запил глотком вина.
— Плохо, что похоронил я Юргена прямо там, у пригорка. Завалил камнями и на одном из них выцарапал крест. Шакалы не доберутся, а так… что это за могила! Но сюда все равно не довез бы. Кто-то очень не хотел, чтобы я до тебя доехал.
— Но почему? Что за тайну ты мне сейчас откроешь? Тайну, из-за которой могут убить?
Барон пожал плечами:
— Да в том-то и дело, что это на самом деле не тайна. И совершенно непонятно, кто этого так уж боится. Но, как бы там ни было, меня просил об этом Луи Шато-Крайон, а для него я бы сделал и много больше. Ладно, смотри сам! А то я что-то слишком много болтаю…
После омовения, переодевшись в чистую одежду, Фридрих захватил с собой на террасу только свой кожаный, с серебряными бляшками, пояс, на котором висели драгоценные ножны с кинжалом. Теперь он взял этот кинжал и положил на стол. Ножны были серебряные, кованые, затейливо инкрустированные бирюзой и перламутром. Рукоять казалась чуть ли не одной длины с клинком и была толстой, будто рассчитанной на очень большую руку. Венчавший ее неограненный аметист в серебре был величиною с грецкий орех.
— Эта игрушка осталась у меня с тех времен, когда я еще общался с тамплиерами, — проговорил барон. — Они так привыкли из всего делать тайны, что придумывают их даже там, где можно обойтись без подобных хитростей. Но сейчас этот подарок Парсифаля мне пригодился.
Фридрих осторожно взялся за аметистовый шарик и повернул его. Тот легко отделился, и оказалось, что рукоять представляет собой полую трубку, надетую на стержень. Меж ними оставалось пустое пространство, но сейчас оно оказалось занято — на стержень был намотан кусок бумаги. Барон аккуратно развернул его, разгладил ладонью на столе и протянул своему другу.
— Вот.
— Это от Луи? — спросил король, с любопытством разглядывая необычный тайник.
Тельрамунд улыбнулся.
— Луи кое-как научился читать, но писать пока что затрудняется. Поэтому от него все — на словах. А это — письмо королевы.
Совершенно озадаченный, Анри Иерусалимский взял свиточек и тотчас ахнул:
— Элеонора Английская!
— Вот именно, — кивнул Фридрих. — Элеонора Английская, она же Элеонора Аквитанская или Гиеньская, или, сколько там у нее еще титулов? Но она прежде всего, как я понимаю, твоя бабушка?
— Есть немного! — засмеялся король. — Хотя в это никто не верит. Год назад, когда она уезжала отсюда, я не дал бы ей больше пятидесяти, да и то — если уж придираться. Но никуда не денешься: бабушка. А я, кажется, начинаю догадываться, о чем пойдет речь. Ричард, да?
— Читай! — уже почти сердито бросил Фридрих и допил свой кубок.
Письмо было написано очень мелко, писавшая знала, что ее послание придется прятать. И король лишний раз подивился, как это женщина шестидесяти семи лет ухитряется строчить такими мелкими буквами, и строчки выходят такие ровные…
«Дорогой Анри! Ваше королевское величество! (Верна себе! “Дорогой Анри” — раньше всяких там величеств!)
Прости, что смею обременить тебя лишней заботой — я хорошо знаю, сколь трудным оказалось твое служение, и как много у тебя дел и без моей просьбы. Я никогда бы к тебе не обратилась, но речь идет о самом дорогом, что есть у меня и, смею думать, о самом главном человеке для Англии. О моем сыне короле Ричарде.
Ты, конечно же, знаешь, что, отплыв год назад из Птолемиады, Ричард так и не вернулся в Англию. Прошел слух о его гибели, тем более что в ту пору, как он совершал путешествие морем, несколько раз бушевали шторма. Какое-то время все пребывали в сомнении, затем уверились в том, что короля нет в живых. Мой младший сын, граф Иоанн, тут же объявил, что наследует престол, и принялся везде и всюду об этом трубить. До поры мне удается удерживать наших подданных от признания Джонни королем, а Папу Римского — от намерения его короновать. Но долго так продолжаться не будет: этот глупец пытался управлять Англией еще во время Крестового похода, в отсутствие брата и во время моего отъезда. Он наделал здесь дел… А впрочем, вопрос ведь и не в нем! Я знаю, что Ричард жив, я почувствовала бы, если б он умер. Верь мне, Анри, я не выжившая из ума дура, я действительно всегда чувствовала его и чувствую ныне. Не так давно мне донесли, что тогда, год назад, корабль Ричарда потерпел крушение у берегов Италии, и что оттуда король пытался добраться до Англии через Германию. Там его следы обрываются. Можно предположить, что кто-то свел с ним счеты. Например — обидчивый гордец Леопольд Австрийский, с которым сын не ладил еще при осаде Птолемиады. Но — повторяю — я чувствую: Ричард жив. И если материнское чутье меня не обманывает, то он сейчас в плену, в заточении, и его нужно отыскать.
Преданный ему рыцарь и трубадур Блондель уже не первый месяц бродит по городам, пытаясь хотя бы что-то разузнать о судьбе Ричарда. Но одному с этим не справиться. Недавно ко мне приехал еще один отважный рыцарь — граф Луи Шато-Крайон. Он тоже не верит в гибель короля и собирается пуститься на поиски вместе с Блонделем. Он же подсказал мне мысль просить помощи у тебя, Анри, потому что при твоем дворе служит молочный брат Луи — рыцарь Эдгар Лионский. Он остался в Иерусалиме на два года, так было условлено. Но я верю, что ради моей просьбы и ради Ричарда ты отпустишь Эдгара к нам. Времени терять нельзя — король может погибнуть! Я редко кого-нибудь молю, кроме Господа Бога, но сейчас умоляю тебя: помоги! Конечно, один человек мало прибавит нам сил, однако если этот человек — рыцарь Эдгар, то все может измениться.
Обнимаю тебя по праву любящей бабушки. Да хранит тебя Господь! Да придаст тебе сил и укрепит твое сердце.
Низко кланяюсь и благодарю, ибо не сомневаюсь, что ты исполнишь мою просьбу.
Опять без титулов, без лишних приписок. Просто «Элеонора».
Король аккуратно свернул письмо. Пальцы выдали его — задрожали.
— Теперь понимаю, для чего ты ездил в Германию, которую обычно избегаешь, — сказал он Фридриху. — Ты хотел спросить императора напрямик?
— Сперва думал так и сделать, — кивнул барон Тельрамунд. — Но понял, что не услышу правдивого ответа. И приехал просто ко двору, будто бы рассказать о своем участии в походе Фридриха Великого его царственному сыну. Генрих принял меня радостно, если не сказать — восторженно, поведал кучу всяческих идиотских легенд о моих подвигах в походе (кто их только понапридумывал?). Ну а когда я перевел разговор на Англию и подивился, куда же это подевался английский король, император завертелся так, будто ему стул снизу проткнули шилом, да еще горячим! И стал твердить, что у него нет сомнений в гибели Ричарда.
— Ага! — вскричал Анри с торжеством. — Значит, Элеонора права: король жив! И эта скотина Генрих… О, прости ради Бога! Этот ваш величайший император знает, где он!
— Не уверен. — Фридрих вновь осушил свой кубок и снова наполнил его. — Не уверен я в этом, друг мой Анри. Но он действительно знает, что Ричард жив. Видел бы ты, как у него забегали глазки! Самое странное, что мне во всем этом показалось… Понимаешь… Я знаю, что Ричарда Львиное Сердце ненавидит и Леопольд Австрийский (кстати, мой родственник). Но Леопольд — при всей его тупоголовости, заносчивости и прочем, что делает его похожим на индюка, — очень смел, достаточно прямодушен и не хитер. И я не могу понять, как он во все это впутался!
— Во что? — с искренним недоумением воскликнул король. — Королева в своем письме и впрямь предполагает, что Леопольд может быть причастен к исчезновению Ричарда, но она этого не утверждает. Отчего же ты думаешь…?
— Да оттого, — почти резко прервал друга Тельрамунд, — что я ведь был и у герцога тоже. Раз уж Луи попросил меня помочь во всем этом. И я понял: моему троюродному братцу Леопольду известно, что случилось с Ричардом! На его физиономии все видно, как на раскрытой ладошке. Он даже покраснел, когда я спросил о короле. И особо юлить не стал — не то что Генрих. Говорит: «Услышу, что Ричард умер, только этому обрадуюсь!»
— Вот свинья! — вырвалось у Анри.
— Я подумал то же самое, — усмехнулся Фридрих. — И само собой задал следующий вопрос: «Так, стало быть, ты не знаешь, что случилось с королем?» Леопольд сделался уже неприлично красным, и сказал: «Не знаю и знать не хочу!» Так ошибаются только, когда врут! Только когда врут, Анри! Ведь сам же сказал: «Обрадуюсь, если узнаю», а минуту спустя — «Не знаю и знать не хочу!» Они оба что-то знают — и император, и герцог. Один из них, возможно, знает все. Но то, как они боятся, пожалуй, подтверждает правоту королевы. Будь Ричард мертв, им бы уже нечего было опасаться.
Король Иерусалимский задумался. Конечно, до него долетела весть о том, что великий предводитель Третьего крестового похода так и не вернулся в Англию. Действительно, спустя пару дней после его отъезда из Птолемиады на Средиземном море разгулялись шторма, и многие полагали, что корабль короля пошел ко дну. Несколько других кораблей, на которых плыли его рыцари и воины, добрались до пролива и подошли к британским берегам. Однако никто из уцелевших не мог сказать — куда же девалось судно, на котором был Ричард. Вспоминали только, что в бурю корабли разбросало далеко друг от друга.
Анри Иерусалимский, в отличие от многих вождей крестоносцев, любил знаменитого героя и искренне сожалел о его возможной гибели. Однако ему самому в последнее время приходилось испытывать столько трудностей, так много сил тратить на управление своим беспокойным королевством, — и потому Анри недолго предавался мыслям об исчезнувшем короле.
Теперь королю не то чтобы сделалось стыдно, однако он испытал чувство вины: вот ведь Луи Шато-Крайон, который, как говорят, живет одной надеждой — получить руку любимой принцессы, сразу отозвался на просьбу Элеоноры Английской и готов все бросить, чтобы попытаться разыскать ее сына. Но он хотя бы многим обязан Ричарду. А Фридрих Тельрамунд ему совершенно ничем не обязан. Его долг перед графом Луи, конечно, значит немало, по крайней мере — для рыцаря. И ничего нет удивительного, что ради этого долга отважный немец пустился в опасное путешествие. Но его визит к своему родичу Леопольду Австрийскому и к императору Генриху, — это уже подвиг самопожертвования! Именно графу Анри была очень хорошо известна причина, по которой барон Тельрамунд избегал вообще приезжать в родную Германию, а уж тем более общаться с людьми, которые некогда стали свидетелями его позора. И все же упрямый тевтонец сделал это!
— Я пошлю за рыцарем Лионским! — произнес, поднимаясь, король. — Правда, его уже три дня как нет в городе — гоняется за одним мерзавцем, — то ли просто разбойником, то ли ассасином, от шайки которого в последнее время не стало житья. Но, думаю, сегодня Эдгар Лионский должен вернуться. Его воины прискакали поутру и сообщили, что с разбойниками они разделались — остался только сам Селим-паша, которого Эдгар обещал взять и притащить в город живьем. И я готов поспорить на бочку хорошего вина, что он это сделает!
— Вы проспорили бочку, мой король! Взять-то я его взял, однако поганый ассасин проткнул себе горло кинжалом и ушел от меня к своим предкам, думаю — таким же разбойникам.
Рыцарь стоял в проеме ведущей на террасу двери, устало прислонившись плечом к каменному косяку. Он уже снял шлем и бармицу, и косые лучи низко повисшего над городской стеной солнца освещали его лицо. Светлые, крупно вьющиеся волосы подчеркивали густоту его южного загара и агатовую черноту глаз. Правильные черты казались бы очень мягкими, если бы не взгляд этих глаз — острый, суровый, пристальный. Взгляд человека, за последние полтора года редко отдыхавшего от железной тяжести кольчуги и оружия. Это был уже совсем не тот простодушный кузнец Эдгар, что не так давно покинул родной Лион, отправившись на поиски своей судьбы. Возможно, появись сейчас здесь барон Раймунд, он не сразу узнал бы своего сына.
— К предкам так к предкам! — воскликнул Анри Иерусалимский, без всяких церемоний подойдя к рыцарю и обнимая его. — Для меня главное, что он не удрал за холмы и не отправился к своему Старцу Горы. Спасибо тебе, Эдгар! Я не сомневался, что ты прикончишь эту змею. А теперь скажи: не хочется ли тебе вернуться в родные места и встретиться с графом Луи, на которого ты так похож, будто вы не только вскормлены одной грудью, но и вышли на свет из одной утробы?
— Я плохо служу вам, государь? — удивленно спросил рыцарь, подумав про себя, что король каким-то образом прочитал его мысли.
— Отлично служишь и сам это знаешь. Но я просил тебя остаться здесь на год, ты же сам согласился служить и второй, так что с моей стороны не совсем благородно дольше тебя удерживать. И твой отец слишком стар — а вдруг не дождется? Но дело даже в ином. Вот этот рыцарь приехал за тобой с поклоном от Луи и с письмом от королевы Элеоноры, моей бабушки. А так как ты, не в пример своему другу, обучен грамоте лучше любого ученого монаха, то прочти послание — и сам все поймешь.
Эдгар взял поданный королем маленький свиток, развернул и быстро пробежал глазами. Его густые темные брови сдвинулись, губы плотно сжались:
— Я так и думал! Я тоже не верил, что короля Ричарда нет в живых.
И тотчас обернулся к барону, все это время не отводившему от него взгляда:
— Кто вы, рыцарь? Откуда вы знаете моего молочного брата Луи?
— Он если и не спас мне жизнь, то помог ее сохранить, — спокойно ответил барон. — А я, как мне сейчас рассказал Анри, оказывается, помог ему сохранить жизнь короля Ричарда. Это от меня Луи научился метать нож. Мое имя — Фридрих Тельрамунд.
Назвавшись, он еще внимательнее посмотрел на Эдгара. И был приятно удивлен: взгляд молодого рыцаря выразил непритворный восторг:
— Боже мой! Самый знаменитый рыцарь Германии! Какая честь… Я — Эдгар Лионский.
Фридрих постарался скрыть вздох облегчения, но не сумел.
— Я тоже о вас слышал. И не только от Луи. Ну так как? Поедете со мной к старой королеве?
— К старой? — с недоумением переспросил Эдгар. — Ах да! Все, кто ее видел, так о ней не говорят, мессир Фридрих. А я… Если его величество меня отпускает…
— Его величество не отпускает, а посылает тебя! — Анри Иерусалимский вернулся к столу и жестом пригласил рыцаря сесть рядом с ним и с его другом. — Я посылаю тебя к моей венценосной бабке и прошу передать ей, что умираю от зависти, потому как не могу поехать вместе с вами. Э-э-эх, все, в чем я могу упрекнуть короля Ричарда, — так это мое родство с ним. Не будь этого родства, меня бы не сделали королем, и я мог бы, как прежде, делать то, что мне хочется, а не то, что обязан… Ну что ты уставился на кувшин, мессир Эдгар? Вот еще один кубок — Скарлет, как знал, притащил его сюда. Наливай себе вина и выпьем за ваше предстоящее путешествие!
— Но отчего же все-таки его изгнали? И как можно было изгнать рыцаря, который прославился столькими подвигами? Ведь даже у нас во Франции менестрели выучили баллады о нем! А германские миннезингеры[15], я слыхала, и теперь поют их повсюду. Рыцарь, который победил разбойника Берхольца и спас от него целый город! А еще изгнал из святой обители нечестивого барона и заставил освободить из темницы монахов. Я слыхала еще о множестве его подвигов, только не все теперь помню. И вдруг император Фридрих, — который так ценил мужество и доблесть, — обрек этого героя на изгнание?
Мария сидела на краю постели, обсасывая персиковую косточку и задумчиво следя за маленькой летучей мышью, которая прицепилась к резному верхнему карнизу окна и, висела вниз головой, время от времени раскрывая свои перепончатые крылья, будто собираясь лететь, но каждый раз вновь их складывая.
Окно было завешено полупрозрачной кисеей, и сквозь нее проступало темное серебро пропитанного лунным светом неба. Сам диск полной луны прятался где-то над крышей и не был виден, но его сияние наполняло мир. И, как бывает ночами, в которых безраздельно властвует луна, все кругом стихло, заколдованное этим нереальным, призрачным светом. Город замер и молчал. И все, что виделось за тонкой, чуть колеблемой дыханием ветра тканью, выглядело неживым и ненастоящим. Белые плоские крыши и черные силуэты башен крепостной стены. Белая лента улицы, наполовину проглоченная черной тенью дома. Даже при самом ярком солнце не бывает такого невероятного контраста белизны и черноты, как в торжественном, магическом свете громадного лунного диска.
Эдгар привстал, откинув простыню, и потянулся, наслаждаясь чистотой постели и своего тела. Три дня, проведенные в седле, среди песков равнины и заросших пыльными рощами холмов, постоянно прилипшая к телу рубашка, сквозь которую ощущалось обжигающее давление кольчуги, терпкий запах конского пота и пота собственного, тяжесть шлема и боль в глазах, уставших от яркого солнца и от проникающего под полуопущенные ресницы песка. Теплая, с тухлым привкусом вода в разогретой солнцем фляге, которую хотелось осушить двумя глотками, но приходилось с усилием вновь затыкать пробкой — где-то еще колодец и не пересох ли в такую жару? Все это было привычно, но утомляло по-прежнему.
И когда, наконец, удалось отлепить от тела одежду и с головой окунуться в большую дубовую бочку, которую Мария предусмотрительно велела воинам поставить в тень, прохладная вода принесла невероятное облегчение. Из нее вообще не хотелось вылезать. Однако тут же подумалось, что после доброго королевского вина неплохо бы и съесть ужин, а там и добраться до кровати, где уже ждет, свернувшись котенком, жена.
Лунный свет превратил хрупкую фигурку Марии в мраморную статуэтку. Ее кожа блестела и отчего-то пахла жасмином. Темными оставались только падающие на плечи кудрявые волосы, задумчиво устремленные к окну глаза, да кипарисовый крестик, что лежал в ямке меж ее маленьких, сочных, как яблоки, грудей.
— Отчего же его изгнали? — повторила Мария чуть слышно.
— Он не выдержал ордалии[16], — ответил Эдгар, поворачиваясь, чтобы обвить руками талию жены. — И у Фридриха Барбароссы не оставалось другого выхода.
— Ордалии!? — почти с негодованием воскликнула Мария. — Но ведь Святая церковь запрещает это испытание, находя в нем глумление над Божией волей! Разве великий Фридрих этого не знал?
Рыцарь пожал плечами:
— Это все знают. И почти все допускают. Потому что так проще — не нужно утруждать себя, разбираться, кто там прав, а кто виноват. Что называется, взять и свалить на Бога! (Господи, прости меня грешного!)
И он осенил себя размашистым крестом, в то время как женщина прильнула к его широкой груди, щекоча ему шею россыпью своих кудрей.
— И все же… — тихо проговорила она. — Неужели отважный Фридрих Тельрамунд действительно дал ложную клятву? Неужели пытался обмануть императора? Я слыхала, он когда-то жил среди тамплиеров, но ушел от них именно из-за того, что увидел во всех их обрядах и обетах сплошную ложь. И он смог сам унизиться до лжи?
Эдгар нахмурился.
— Женушка, как ты думаешь, — спросил он ласково, — я бы стал уважать человека, который так поступил оттого, что ему захотелось получить женщину и власть? Словом, если он и дал ложную клятву, то совсем по другой причине.
— По какой?
Это становилось уже совсем интересно, и Марии совершенно расхотелось спать. Она уселась на постели поудобнее и ловко перехватила руку мужа, которой тот обвил ее сзади.
— Расскажи! Эдгар, милый, ну расскажи пожалуйста! Или это тайна?
— Тайна, наверное. Но я никому не клялся, что буду ее блюсти. Ладно уж, малыш Ксавье! Придется рассказать тебе, но только ты должна обещать, что ни словом не обмолвишься барону. Он ведь даже не знает, что его тайна мне известна.
Мария улыбнулась:
— Разве я когда-нибудь была болтлива? Клянусь — ничего ему не скажу. А ты не говори ему сразу, что я не Ксавье, а твоя жена. Ну хотя бы в первый день. Ладно? Мне интересно, сможет ли он догадаться. Ведь вот сир Седрик догадался, и королева Элеонора тоже. А вы с Луи — нет. Вы бы так и думали, что я мальчишка…
Эдгар опять нахмурился:
— Седрик и Элеонора видят людей насквозь. Чему же удивляться? Ты была отличным оруженосцем, девочка.
— И буду! — пообещала она.
— Все-таки твердо решила ехать с нами? А как же наш маленький Анри?
На ее выразительное личико набежала тень. Но тут же Мария опять улыбнулась.
— У него теперь кормилица. Мы можем взять их с собою и оставить в замке у твоего отца. Он ведь писал, что очень хочет увидеть внука! Там нашему малышу будет лучше, чем здесь. А я… Мне так страшно тебя отпускать! Вот уже год с лишним, как ты носишься по этим лесам и равнинам, гоняясь за сарацинскими разбойниками, а я днями и ночами могу только молиться о тебе! Но здесь, по крайней мере, ты возвращаешься домой, и я тебя встречаю. А тут вдруг ты уедешь, далеко, надолго, и у меня о тебе не будет никаких вестей. Нет, Эдгар! Я думала весь вечер, мучилась, плакала, молилась. И наконец поняла, что должна ехать с тобой. И Анри поедет. Он же здоровенький — ему не трудно будет перенести дорогу.
— Ты думаешь? — тревога не покидала лица Эдгара. — Хотелось бы в это верить. У меня тоже тьма сомнений, Мария. И тьма вопросов. Однако твердо я знаю одно: не отозваться на просьбу Элеоноры невозможно. Тогда я был бы просто последним подонком!
— Конечно, невозможно, — поддержала Мария. — И еще мне очень-очень хочется увидеть замок, нашу деревню. И мою мать. Она жива, наверное. А мои братья и сестры? Прошу, ну прошу тебя: возьми меня с собой!
— Я подумаю до завтра, — он еще крепче обнял тонкое тело жены и понял, что уже знает свой окончательный ответ. — То есть до завтрашнего вечера. А сейчас, наверное, надо спать.
— Нет! Ты еще обещал мне рассказать про Фридриха Тельрамунда, про ордалию и императора!
Маленькая летучая мышка сорвалась, наконец, с карниза и ринулась в серебряное небо, настигая невидимую добычу. Ветер чуть сильнее дохнул в окно, и прозрачная занавесь заколебалась, почти коснувшись босых ног Марии, наполовину утонувших в густом ворсе восточного ковра.
— Хорошо, — Эдгар вздохнул, вновь уступая ей, и, разжав свои объятия, опрокинулся на спину. — Только ты уж слушай, не перебивая. Сама знаешь: я не особенно знатный рассказчик. Не то что Луи. Вот тот как разольется соловьем, так заслушаешься… Фу ты! Как вспомню, что скоро его увижу, так сердце дрожит от радости. Ладно, слушай. Это произошло десять лет назад. И было тогда славному рыцарю Тельрамунду двадцать пять лет. Не так, чтобы и много, но слава у него уже была великая. Как у моего предка Эдгара из Оверни — он ведь был еще моложе, когда вернулся из первого крестового похода, а о нем тоже слагали баллады… Тельрамунд как раз расстался с тамплиерами, точнее — с колдуном по имени Парсифаль, который объявил себя не больше не меньше как хранителем Святого Грааля[17]. Этот Парсифаль жив и по сей день, и о нем рассказывают много неприятных вещей, только я их повторять не буду — мало ли что болтают. Одно правда — он умеет вызывать у людей видения и внушать им всякие бредни. А еще умеет подчинять себе животных и птиц.
— Ну и что? — не выдержала Мария. — Это и я умею.
Эдгар покачал головой:
— Ты просто хорошо знаешь животных, их повадки, чувствуешь, что им надо, и умеешь передать им, чего хочешь ты, чтоб и они тебя поняли. А колдун Парсифаль заставляет зверей делать то, чего они обычно не делают. Однажды он заколдовал стаю волков, и те напали на едущих лесом путников и всех загрызли. А ведь летом волки никогда не нападают на людей. И знаешь, кто были эти путники? Злейший враг Парсифаля граф Руперт Монтрей, который некогда обличал его перед императором, друг графа миннезингер Кальверт, да еще жена Монтрея и его сын.
— Ужас! — вздрогнув, прошептала женщина. — Но может быть, это все же совпадение? Или просто сплетни. Знаешь, люди любят сочинять всякие ужасы. У нас в деревне чего только не болтали про всяких оборотней, ведьм. А потом оказывалось, что все это вранье. Может, и эти рассказы — тоже?
— Да нет, не вранье! — вздохнул Эдгар. — Ведь миннезингер тогда остался жив, хотя и был сильно изранен. Он-то и рассказал, как необычно вели себя волки. И еще во владениях Парсифаля, в озере возле его замка, живут очень большие лебеди, которых тамплиеры приручают, и те служат им. Но я не о том хотел тебе рассказать. С тамплиерами барон Фридрих Тельрамунд водился недолго. Очень скоро ему надоели их тайны, и он снова стал просто воином. И служил тогда при дворе Готфрида герцога Брабантского. Тот его очень любил и уважал. Думаю, и наследником бы своим сделал. Когда бы не две беды. Во-первых, у герцога была дочь по имени Эльза. Говорят, красивая. Не видел сам, но на сей раз верю менестрелям. А во-вторых, порвав с орденом храмовников, Фридрих, все же, сохранил дружбу с сыном магистра Парсифаля. Я слыхал, что он и впрямь неплохой парень. Однако привязанность к нему сгубила рыцаря Тельрамунда.
— Как это? — спросила Мария, в волнении уронив на постель персиковую косточку. — Как может дружба погубить рыцаря?
— Оказывается, может, женушка. А началось все с того злополучного дня, когда старый герцог умер. И умирая, не успел объявить друзьям, вассалам, а главное, своей взбалмошной дочери, чьей женой хочет ее видеть.
Толстые, покрытые лишайниками грабы расступились, за темной зеленью и алыми цветами шиповника блеснуло серебро, и могучий Рейн дохнул в лицо прохладой.
Двое молодых людей подошли к берегу. Два друга, два рыцаря, столь же несхожих меж собою, сколь несхожи густой летний вечер и прозрачная утренняя заря. Граф Фридрих Тельрамунд, статный, темноволосый, с карими пронзительными глазами под шелковистыми крыльями густых бровей. И рыцарь Лоэнгрин — гибкий, белокурый и синеглазый, с румянцем свежим, будто у девушки.
— Ну, показывай своего стража! — улыбаясь, проговорил Фридрих, окидывая взором пустынные воды реки.
Лоэнгрин приложил к губам по-особому сложенные пальцы и тонко засвистел. Тотчас в воздухе захлопали крылья. Появившись словно бы ниоткуда, на светлую водную зыбь опустился и поплыл громадный, белый, как снег, лебедь. В великолепных очертаниях его тела, в круто изогнутой шее и удивительном, почти человеческом взгляде виделась сверхъестественная красота, и одновременно ощущалось нечто грозное.
Лебедь подплыл вплотную к берегу и спокойно положил голову в подставленную ладонь Лоэнгрина.
— Совершенно ручной! — изумленно воскликнул Тельрамунд.
— Только для нас, рыцарей Грааля, — возразил его друг. — Не пытайся его погладить, Фридрих — он так клюнет, что останется рана! Этих лебедей специально выращивают и воспитывают. Когда бывает нужно, они являются и без зова. Если б ты не покинул наш орден, то был бы посвящен и в эту тайну.
— Потому и покинул! — с добродушной усмешкой отозвался темноволосый рыцарь. — Слишком много тайн. Не обижайся, Лоэнгрин! Ведь твой отец не рассердился и легко отпустил меня когда-то. Великий Парсифаль понял, что я не предназначен для столь высокого служения.
Как бы Тельрамунд ни относился к Парсифалю и к ордену, но сын Парсифаля был ему другом.
Белокурый похлопал лебедя по приподнятому крылу и повернулся к Фридриху.
— Да. Ты прежде всего воин.
— А еще — гуляка, любитель охоты, вина, женщин, покровитель миннезингеров. Да, да, да! И здесь, в Брабанте, при дворе герцога Готфрида, я мог наслаждаться всем этим вдосталь. Однако герцог умер, и трудно сказать, останутся ли нравы двора прежними при его дочери. Знаешь, Лоэнгрин, я всерьез увлечен ею.
Сказав это, Фридрих улыбнулся, и светлая, юная улыбка сразу преобразила его лицо: чеканные, почти суровые черты сделались мягче, глаза засияли. Все, кто хорошо знал знаменитого рыцаря, удивлялись его умению так радостно, по-детски улыбаться.
Лоэнгрин удивленно присвистнул.
— Ты?! Ничего себе! Но ты же эту Эльзу знаешь лет этак десять.
— Десять лет назад она была семилетней толстушкой с потешными косицами и веснушками во всю рожицу. А теперь… Больше всего мне бы хотелось к ней посвататься! И ведь старый герцог, умирая, завещал мне по-прежнему защищать пределы Брабанта и быть опорой для его дочери. Он явно хотел завещать мне и ее руку, да вот беда: у бедняги отнялся язык, и старик испустил дух, не успев сказать всего, что хотел. А Эльза… Она властолюбива, своенравна, упряма — ей едва ли захочется потерять свободу, по крайней мере так скоро.
— Хотел бы я посмотреть на грозную валькирию, пленившую могучего Тельрамунда! — воскликнул рыцарь Грааля.
— Посмотришь, — продолжая хмуриться, сказал Фридрих.
— Это невозможно! — пожал плечами юноша. — Ты знаешь наши обеты. Я никому не имею права назвать своего происхождения. Только имя, а одного имени мало, чтобы быть представленным ко двору герцогини.
— Будущей, будущей герцогини, Лоэнгрин. Присягать Эльзе Брабантской мы будем завтра. А сегодня она охотится в этом лесу и, если я не ошибаюсь, из чащи уже раза два доносился звук рога. Мне кажется, дичь скачет сюда.
Едва он сказал это, как рог прозвучал уже почти рядом, и лебедь, не ожидая приказа хозяина, проворно отплыл, скрывшись в камышах. А в просветах между древесными стволами, уже окрашенными зарей в веселый янтарный цвет, появилась темная фигура оленя. Он летел во весь опор, но еще быстрее мчались, настигая его, три узкомордые красавицы-борзые. Следом за ними показался угольно-черный конь под алым седлом и попоной с герцогскими гербами, а на нем — всадница. Белое атласное платье, белая вуаль над островерхой шляпой, волна черных, как полночь, волос, яркий румянец на мраморных щеках. И гибкая рука в белой перчатке на спусковом крючке арбалета. Свист стрелы — олень взлетает в прыжке и падает.
— Боже мой! — прошептал Лоэнгрин. Вся краска отхлынула с его лица, будто ее впитал багряный разлив рассвета. — Боже мой, Фридрих, кажется, я пропал…
Темноволосый рыцарь глянул на юношу и добродушно усмехнулся.
— Так понравилась? За чем же дело стало? Подари ей парочку таких вот ручных лебедей, увидишь — не устоит. Больше всего на свете женщины любят, когда им дарят что-то такое, чего ни у кого нет.
Фридрих хотел продолжить, но умолк. Выражение лица юноши отбило у него охоту шутить.
— Послушай… — голос Лоэнгрина задрожал. — Она… Это она! Это ее я видел во сне, помнишь, я тебе рассказывал? Только она еще прекраснее! Ты же знаешь: я, как будущий хранитель Грааля, давал обет безбрачия и нарушить его могу только с разрешения отца и только, если совершу подвиг. И даже тогда не должен открыть жене, кто я. И про орден. Поэтому я избегал женщин. Зачем из-за кого-то страдать? А тут… Это не безумие, и я не внушаю себе, что влюбился. Я действительно полюбил. Помнишь старую колдунью Ингрид? Она мне именно это когда-то и нагадала. Встречу в лесу, один-единственный взгляд и любовь на всю жизнь.
— Вот такие из вас, храмовников, христиане! — засмеялся темноволосый рыцарь. — Вместо святых молитв — какие-то талмудические заклинания, вместо исповеди у священника — хождения по гадалкам! Да я и сам бывал у этой старой ведьмы! И знаешь, что она мне напророчила? Изгнание и позор! Спасибо ей за это! Если все тамплиеры обращаются к ее услугам, я понимаю, отчего вы такие мрачные. Не помню, когда ты в последний раз смеялся!
Лоэнгрин опустил голову. Звуки охотничьего рожка затихли в чаще. Слышались только шелест листвы и тихий плеск волн у берега. Широкая гладь Рейна была пуста — огромный ручной лебедь не спешил возвращаться. Возможно, звуки охоты испугали его, или он ждал нового зова хозяина.
Тельрамунд заговорил уже серьезно:
— Вот что, друг мой. Не представляю, как тебе помочь. Не знай я твоего отца, посоветовал бы поговорить с ним серьезно и объяснить, что тебе вовсе не хочется блюсти все эти дикие обеты и становиться хранителем Грааля, которого на самом деле нет.
Лоэнгрин вздрогнул:
— Фридрих, да как ты…
— Как я смею вслух говорить о том, что знает всякий, у кого есть хотя бы капля разума? Грааль — отличная старая легенда, не более того. В Священном Писании, которое я, как и ты, читал вдоль и поперек, о нем нет ни слова. И епископ, с которым я однажды беседовал, сказал мне то же самое: легенда, красивая, поэтичная, но и только. Верить в нее и искать этот самый Грааль очень даже красиво. Многие из-за этого и стали рыцарями, и слава Богу! Но вот врать, будто вы храните Грааль, когда его у вас нет, и собирать пожертвования на его защиту, — это уж откровенно по-тамплиерски! Ну что ты так смотришь? Скажи, что я неправ, и что вы не делаете деньги из всего, к чему прикасаетесь? Даже из веры в Бога вы их делаете! Так брось все это, Лоэнгрин! Пойди к отцу и попроси отпустить тебя. Меня же он отпустил.
Но светловолосый юноша покачал головой и побледнел еще больше.
— Ты не проходил посвящения, Фридрих. Ты был лишь среди младших братьев. А я посвященный, и никто не даст мне нарушать обетов.
— Убьют? — Фридрих, сощурившись, глянул на друга.
— Думаю, да, — честно ответил тот.
— Верю. Ну а жениться? Ведь это же разрешено. Какой такой подвиг тебе нужен, чтобы можно было посвататься?
До Лоэнгрина вдруг дошло, к чему клонит Тельрамунд, и он изумленно спросил:
— Ты что же, советуешь мне посвататься к Эльзе Брабантской? Но… Ты же сам ее любишь!
Темноволосый рыцарь весело прищелкнул пальцами.
— Полно! Разве есть на белом свете такая женщина, которую нельзя было бы позабыть ради друга? Уж если во имя нашей дружбы я терплю твою причастность ко всем бесовским бредням тамплиеров… Не хмурься, не хмурься: шучу! А Эльза… Да, она мне нравится. Очень. Но, кажется, тебе она нужна больше. Я-то уж всяко без нее не умру. Женщин много.
Светловолосый вспыхнул, в порыве благодарности схватил руку товарища, но тут же и выпустил.
— Спасибо, Фридрих. Только твоя жертва напрасна. Говорю же тебе: чтобы посвататься, я должен сделать что-то необыкновенное. Жизнь спасти этой Эльзе, что ли! И все равно смогу назвать только свое имя. Ни рода, ни родителей… Разве такая, как она, потерпит сватовство безродного, никому не известного человека?
Тельрамунд присвистнул:
— Она и знатных-то держит за слуг! И любит, знаешь ли, только себя одну. Хотя, если бы ты и впрямь ее спас, то, думаю, тотчас бы влюбилась. Любая женщина хочет либо сама спасти мужчину, либо чтоб он ее спас. Но одни оставляют это в мечтах, другие всю жизнь этого ждут. Эльза — из последних.
— Значит, мне надеяться не на что! — юноша отвернулся и долго наблюдал медленное движение темных струй Рейна. — Хотя бы уж отец позволил мне поехать куда-нибудь! Куда-нибудь, где можно погибнуть в сражении. Простые братья ордена бывают в боевых походах. Почему я не могу?
— Брось! — рассердился Фридрих. — Сражаются не чтобы погибать, а чтобы побеждать. И куда тебе в сражение! Ты же, наверное, подзабыл, как это делается.
— Зато ты совершаешь подвиг за подвигом! — глухо бросил Лоэнгрин. — О тебе только и слышно во всех краях. Великий рыцарь Тельрамунд!
Некоторое время оба молчали. Из камышей вновь показался и подплыл к берегу лебедь. Вытянув свою сказочную шею, он тянулся алым клювом к блестящей пряжке на высоком сапоге Фридриха. Тот, презрев предостережение друга, нагнулся и погладил шелковистую голову птицы. И лебедь не клюнул его — лишь удивленно поглядел круглым глазом.
— Вот! — воскликнул Лоэнгрин. — Никто не отваживается тронуть тебя! Все знают, что ты не проиграл ни одного поединка, ни разу не отступил в битве. Вот за тебя Эльза и пойдет. А мне остается только умереть.
— Из-за юбки? Славное решение!
И вдруг лицо Фридриха приняло странное выражение.
— Слушай… А эта птичка может что-нибудь везти? Вот, скажем, лодку она везти сможет? По течению, конечно!
Лоэнгрин пожал плечами:
— А почему нет? Это очень сильные птицы. Но к чему ты..?
— Так. Ну а мечом ты владеть не разучился?
Белокурый вспыхнул.
— Послушай!..
— Значит нет. Ну что же! Кажется, я знаю выход из положения. Вот только это может плохо закончиться… — И, отвернувшись, Тельрамунд добавил совсем тихо: — Для меня!
Старый император Фридрих уже в который раз посещал Брабантское герцогство. Прежде он очень дружил со старым Готфридом Брабантским, и они немало часов провели в дружеских беседах, а еще больше — на охоте и рыцарских пирах. Известие о смерти герцога было первой печальной вестью, достигшей ушей короля. И еще печально ему было узнать, что дочь и наследница Готфрида благородная Эльза призывает его на помощь: один из рыцарей отказался ей присягать! Более того — в письме она писала, что он незаконно требует ее руки…
— Клянусь тебе своим мечом и своей честью, мудрый император, что перед смертью старый герцог обещал мне руку Эльзы! — воскликнул Фридрих Тельрамунд.
— Клянусь моим славным именем и подвигами моего отца, этот человек лжет! — крикнула черноволосая Эльза и гневно топнула ногой.
Барбаросса насупился. Только этого не хватало! Либо один из славнейших рыцарей, либо герцогиня Брабанта… Кто-то из них запятнал себя ложью.
— В таких случаях спор решает только Божий суд! — произнес император, вставая с походного кресла, покрытого пышной медвежьей шкурой. — Ты согласен с этим, могучий Тельрамунд?
— Согласен, — Фридрих нагло усмехнулся. — Вот только кого изберет прекрасная Эльза себе в защитники? Едва ли кто-нибудь из рыцарей Брабанта, да из каких угодно земель, решится скрестить свой меч с моим!
Юная герцогиня вспыхнула. Она знала, что рыцарь говорит правду: в последние годы он не знал себе равных во всех сражениях.
И вдруг в толпе собравшихся воинов, рыцарей и слуг произошло замешательство, послушались изумленные возгласы: «Смотрите, смотрите!»
По светлым водам Рейна, будто белоснежное облако, плыл огромный лебедь. Он влек за собою ладью, и в ладье стоял воин — белокурый, в белом с алыми крестами плаще, в кольчуге, сверкающей серебром.
— Прекрасная герцогиня Эльза! Я — рыцарь Лоэнгрин. Я пришел вступиться за твою честь. Признаешь ли ты меня своим защитником?
Синие глаза юноши лишь на миг встретились с глазами Эльзы, и надменная дочь герцога Брабантского почувствовала, как дрогнуло ее сердце.
— Признаю!
— Тогда коня мне! Если он падет, я за него заплачу!
Трижды сшибались в страшном поединке рыцари. Трижды сталь высекала искры, кони с громким храпом взвивались на дыбы. Наконец они зашатались, и противники спешились.
— Еще один такой удар, и я не выдержу! — прошептал в лицо Фридриху Лоэнгрин.
— Я же предупреждал, что не смогу драться «понарошку»! — выдохнул Тельрамунд. — Руби, не бойся — мой шлем крепкий, а голова еще крепче!
И тотчас рухнул под могучим ударом белого рыцаря. Божий суд совершился.
— Как мне отблагодарить тебя, отважный витязь? — прошептала, подходя к Лоэнгрину, Эльза.
— Я люблю тебя, герцогиня! Но знай: орден, которому я служу, запрещает мне открывать свое происхождение и имя моего отца. Станешь ли ты женой того, кто не может назвать себя при всех? Поклянешься ли до венчания не спрашивать, кто я, а после, когда я тебе это скажу, никому этого не открывать?
Девушка подала ему руку.
— Мне кажется, я знаю о тебе достаточно!
Фридрих Барбаросса смотрел на них, качая головой. Как легко сдалась неприступная Эльза!
— Что с рыцарем Тельрамундом? — спросил император, — Он убит?
— Да жив я! — приподнимая голову и отирая кровь со лба, прохрипел барон. — Не повезло, что поделаешь…
— Ты не выдержал Божьего суда! — воскликнул, гневно сдвигая брови, Барбаросса. — Поражение доказывает, что ты солгал. Солгал, поклявшись своим мечом, а оскорбление меча недостойно рыцаря. Прочь с моих глаз, клятвопреступник! Если захочешь в боях искупить свой позор, я буду рад. Но тебе больше нет места ни на ристалищах, ни при дворе. Прочь!..
— Вот так и стал самый знаменитый рыцарь Германии, герой стольких баллад и преданий, изгнанником и бродягой, — помолчав, закончил Эдгар, поймав в ладонь мелькнувшего перед ним светящегося жучка и тут же снова его выпустив. — Правда, многие, кто знал Тельрамунда, все равно сохранили к нему уважение. И тот же император Фридрих, спустя восемь с половиной лет, рад был узнать, что воин, которому у него в стране нет равных, присоединился к Крестовому походу германской армии. Правда, они так и не поговорили меж собой — Тельрамунд шел с войском и сражался как самый обыкновенный рыцарь, не знакомый с императором. Тем не менее после Барбаросса передал барону через своих придворных, что прощает давнюю вину и вновь признает его своим вассалом. Однако, как я понимаю, Тельрамунд и по окончании похода не вернулся в родные места.
— Еще бы! — воскликнула Мария. — После такого незаслуженного позора.
— Да, — кивнул Эдгар. — У настоящих рыцарей это считается несмываемым. Опять же, сама видишь, жена, как благородно он себя ведет: его гонят из родных мест, предают позору, а он, позабыв зло, идет со своими в поход во славу Креста. Ведь он не мог быть заранее уверен, что император тоже проявит благородство и объявит ему прощение. Удивительный человек!
— И удивительный друг! — Мария сморгнула слезинку с пушистых ресниц и шмыгнула носом. — Кто бы еще ради друга отказался от любимой женщины? А он не просто отказался, а еще и унизить себя дал! И какая же дрянь этот его Лоэнгрин!
— Тамплиер, что с него взять? — Эдгар пожал могучими нагими плечами и отмахнулся от того же светлячка, который упрямо вился возле лица. — Храмовники привыкли ко лжи.
— Послушай, — спохватилась Мария, — а ты-то откуда узнал правду? Если Тельрамунд так никому и не признался, что нарочно затеял всю эту историю?
Молодой рыцарь рассмеялся.
— Это — один из тех случаев, что бывают раз лет этак в сто… Незадолго до Крестового похода в Лионе объявили турнир. Знатный турнир, на него съехалось множество рыцарей. Луи тоже в нем участвовал, а я тогда только смотрел да втайне завидовал, хотя и сам себе в том не признавался. Да еще работы у меня в те дни хватало! Представь: понаехала куча рыцарей — дерутся, доспехи портят, мечи ломают, шлемы проламывают. И всем им говорят, что лучший кузнец в Лионе — мастер Эдгар. Ну что ты усмехаешься? Знаешь ведь, что я такой и был.
— Я усмехаюсь оттого, что ты мне рассказываешь про турнир, точно я его не видела! — проговорила Мария. — «Малыш Ксавье» три раза отпрашивался у барона в город, чтобы посмотреть на рыцарей и их битвы. Я даже на дерево залезала! И тебя видела, как ты сидел сбоку, среди ремесленников. Смотрела и представляла, что ты тоже — рыцарь, тоже бьешься на турнире, побеждаешь и награду даришь мне… представляешь? А ведь потом так и случилось!
— Да, — он опустил подбородок на ее худенькое плечо и прижался щекой к щеке. — Но я ведь не о себе хотел рассказать. На третий день турнира, вечером, ко мне в кузницу пришел молодой рыцарь, белокурый, красивый. Говорил с немецким акцентом. И я еще подивился его щиту: никогда не видел, чтоб на щите рисовали лебедя… А один из моих подмастерьев возьми да скажи мне, что этот парень — известный рыцарь Лоэнгрин, герцог Брабанта. Ему, подмастерью, на турнире это кто-то рассказал. У Лоэнгрина этого щит был продырявлен в двух местах, ну а шлем впору было просто выкидывать! Видать, не очень ему на турнире везло. Ну, пока я работал, он вытащил бутылку рейнского портвейна. Предложил мне. Я говорю, что у меня еще работы полно, какая выпивка? Стакан выпил… А он прикончил все остальное. И его развезло. В кузнице-то жарко! Разболтался тамплиер вовсю. Нет, тамплиерских тайн выдавать не стал — побоялся. Зато взял вдруг и по пьяному делу рассказал мне всю историю своей женитьбы на Эльзе Брабантской и как ему все это устроил Тельрамунд. Я, признаюсь, не выдержал: «И как, — говорю, — вам, мессир, не стыдно? Я — человек простой, но никогда бы такого не сделал!» А он мне в ответ: «Значит, ты никогда с такой силой не любил!» Вот что правда, то правда: тогда я вообще не знал, что значит любить.
— А теперь? — тихо спросила Мария.
— Что теперь?
— Теперь, когда знаешь? Ты бы предал друга из-за любви? Принял бы такую жертву?
Эдгар поцеловал ее в шею и осторожно повернул к себе мокрое от слез личико.
— Теперь? Теперь и подавно не сделал бы так! Разве ты, узнав об этом, простила бы меня? Думаю, Эльза Брабантская, если узнает, тоже не простит.
— Дура она, эта Эльза! — вдруг сорвалась Мария. — Дура и пустышка! Как можно было выбрать Лоэнгрина, когда рядом с ней столько лет был Тельрамунд?!
Эдгар снова засмеялся:
— Я знал в своей жизни трех умных женщин. Первой была моя матушка. Вторая — королева Элеонора. Эта не просто умна, она, пожалуй, поумней любого мужчины. Третья — ты, малыш Ксавье. А все прочие — дуры. Им так положено. И нечего на это обижаться!
Если что и сохранилось от прежней роскоши, к которой привык в своих французских замках и владениях богатый граф Анри Шампанский, ставший бедным королем Иерусалимским — так это красота и быстроходность его кораблей. Он перевел из Франции весь свой небольшой, но надежный флот — четыре большие, недавней постройки галеры, которые могли ходить и под парусами, три галеры поменьше, зато куда быстроходнее да еще четыре когга[18], заказанных и славно сработанных в Германии.
На одном из этих коггов год с небольшим назад граф Анри и прибыл к берегам Палестины, привезя в лагерь под Птолемиадой свою юную родственницу принцессу Алису, на которой обещал жениться, но затем так и не женился Ричард Львиное Сердце, а также молодого графа Луи Шато-Крайона, за время морского путешествия окончательно плененного рыжеволосой красавицей-принцессой.
То памятное путешествие, как потом оказалось, стало роковым не только для Луи. Вместе с Алисой плыла ее служанка Эмма. И ничего в ней, вроде, не было особенного, и ее, возможно, никто бы на корабле вообще не заметил, но в один из дней налетел страшный шторм — и обнаружилось, что из всех участников путешествия только трое совершенно не страдают морской болезнью: граф Шато-Крайон, принцесса Алиса и в первую очередь кормчий когга, немец Вильгельм, прозванный Вилли Морским или Вилли Рыжим, хотя волосы у него были вовсе не рыжие, а золотистые. Вилли отстоял у руля когга целые сутки, несокрушимый и неустрашимый, совершенно спокойный среди страшной неистовой бури. Разбушевавшаяся стихия мотала судно из стороны в сторону, вскидывала с одной огромной волны на другую, чтобы затем низринуть в черную пропасть меж водяных гор и снова вздыбить к рваным густо-синим тучам, а пенные валы хлестали через борт и порой перекатывались по палубе. Однако кормчий ни на мгновение не усомнился ни в своем корабле, ни в твердости своей руки. Он умело перекладывал руль, маневрируя среди окружавшего их дикого хаоса, и шторму не удалось справиться с упрямым коггом.
Матросы, по приказу кормчего привязавшие себя к единственной мачте, мучились морской болезнью, как и большинство пассажиров. Что же касается Луи и Алисы, то они не испытывали ничего, кроме страха перед бурей, который граф, разумеется, стыдился выказать, а принцесса сумела подавить, видя рядом отважного, невозмутимого на вид рыцаря. Они вдвоем вышли на палубу и невольно залюбовались Вилли Рыжим, который был великолепен в мокрой насквозь одежде, с головой, окруженной золотым венцом вьющихся волос, и с руками, будто приросшими к рулевому веслу. Любовалась красавцем-моряком и юная Эмма: служанка принцессы хотя и мучилась морской болезнью, но тоже выбралась на палубу — в каюте ей было еще страшнее…
На бедняжку Эми жалко было смотреть. Но, когда кормчий попросил зачерпнуть ему воды из привязанной к мачте бочки, именно Эмма отважилась подняться с ковшиком по лесенке на кормовую надстройку. Казалось, Эми вот-вот смоет по дороге одной из сумасшедших волн. И Вилли оценил мужество хрупкой девушки, равно как и прелесть ее фигурки, которую прилипшее к телу мокрое платье сделало очень соблазнительной…
Словом, шторм соединил не только сердца Луи и Алисы. Но если графу Шато-Крайон трудно было надеяться получить руку принцессы, сестры французского короля, то храбрый кормчий быстро смекнул, что вполне может посвататься к хорошенькой служанке. Через какое-то время он так и поступил. Благо Алиса довольно долго прожила в лагере крестоносцев под Птолемиадой, и к тому же у нее была вторая служанка, которую принцесса потом увезла с собою во Францию, оставив Эми славному немцу.
Нынче у Вилли, продолжавшего служить королю Анри Иерусалимскому так же честно, как он прежде служил графу Анри Шампанскому, уже подрастала двойня — два мальчишки, в которых и он, и Эми не чаяли души. Впрочем, Вилли, с истинно немецкой трогательностью привязанный к своей семье, продолжал большую часть времени проводить в море. Его когг доставлял в Палестину различные товары с Кипра и Сицилии, раза два побывал и у берегов Франции. Судно все так же трепали шторма, и его единственный большой парус порою бывал оказывался бурей. Но судно слушалось своего кормчего, а тот, выросший среди волн и штормов, знал, как с ними ладить. Тем более что теперь Вилли было куда и к кому возвращаться.
Преданность и мореходное искусство Вильгельма стали причиной выбора, который сделал король, решая, какое из своих судов снарядить для путешествия Эдгара и Фридриха в Англию. Рыцари спешили, и поэтому отвергли путь посуху. Правда, Эдгар отважился взять с собою жену и маленького сына, и мысль о возможности угодить в шторм очень его пугала. Но Вилли уверил: в это время года сильные бури маловероятны, ну а если и случится ураган, то когг его выдержит.
— Пускай вас не будет испугайт, што с вами етет малэнький ритцарь! — твердо заявил капитан. — Отшень часто детки не так боятся буря, как фсрослый, и у деткоф часто нет морской болеснь. А если нет у вас и нет у ваша жена, то отшень фосмошно, таже скорее всего, што нет и у ваш сын.
В плавание они отправились спустя два дня после приезда в Птолемиаду Фридриха Тельрамунда. Барон, который проделал перед тем длинный, опасный и утомительный путь, не пожелал отдыхать дольше, зная, как ждут их приезда в Англии. Он лишь попросил лишь помочь подыскать ему нового оруженосца взамен убитого ассасинами Юргена, и Анри Иерусалимский исполнил эту просьбу в тот же день. Эдгар и Мария тоже не задерживались со сборами.
Сильнее всего их отъездом (вернее — отъездом крошки Анри) была опечалена королева Изабелла, которая и вправду любила малыша, точно родного ребенка. Она горько плакала, узнав, что мальчика увозят во Францию скорее всего навсегда. Бедняжка Изабелла! Разведенная решением вождей Крестового похода с любимым мужем[19] и потом выданная замуж два раза подряд (сперва за маркиза Конрада Монферратского, а после его убийства — за графа Анри Шампанского), она привыкла к мысли, что служит чем-то вроде венца, который возлагают на голову избранного, не интересуясь, хорошо ей от этого или плохо. И вся-то ее вина была в том, что Изабелла родилась сестрой ныне покойного короля, последнего из правивших в Иерусалиме Балдуинов. А значит, к ней перешло право на трон.
Впрочем, в отличие от грубого, невоздержанного Конрада, король Анри был ровен, спокоен и добр, любил пошутить и посмеяться, и все это быстро расположило к нему королеву. Она не любила его, и он не любил ее, оба отлично это знали, а потому решили стать друзьями и поддерживать друг друга, неся нелегкое бремя власти в такой неспокойной стране. Но Изабелла оставалась женщиной, ей все равно хотелось счастья и нежности, хотелось любить. И она всей истосковавшейся душой привязалась к сыну Эдгара и Марии, внушив себе, что поможет молодым неопытным супругам его воспитать.
И вот теперь ребенка увозили. Королева испытывала отчаяние, понимая, что ничего не может изменить.
Сперва она пробовала уговорить Марию, чтобы та оставила малыша на ее попечение: ведь брать с собой в далекий и небезопасный путь полугодовалого грудничка — сущее безумие. Возможно, Мария и согласилась бы оставить ребенка в более спокойном месте, но Иерусалимское королевство, окруженное свирепыми сарацинами и живущее в постоянном ожидании их нападения, представлялось молодой матери опаснее моря и тревожных дорог Европы. Покуда рядом (или по крайней мере поблизости) был ее Эдгар, Мария не боялась ни за сына, ни тем более за себя. Но раз уж мужу приходится уехать, то надежнее всего, чтобы и сын, и она поехали вместе с ним. А там как Бог сподобит! Мария была искренне набожна и не раз убеждалась, насколько молитва сильнее железа и крепостных стен…
— Што я вам говориль? Море спокойний, как ладошка! И будет такой на весь наш путь. Я только молю Господа Иисуса Христа, штоб не бил софсем-софсем штиль, не то нам будет дольго плыть, а вы говорили, што нато спешить.
Вилли Морской сказал это Эдгару на второй день пути, когда они, пройдя несколько лье вдоль берегов Палестины, вышли в открытое море.
— Да, погода стоит на удивление! — отозвался молодой рыцарь, любуясь игристой гладью воды, которую солнце то там, то здесь зажигало сотнями разноцветных искр.
Эдгар подумал, что совершает морское путешествие далеко не в первый раз, но впервые видит море абсолютно безмятежным. Самый легкий ветер, которого едва хватало, чтобы наполнять большой квадратный парус когга, почти не поднимал волн. Они переливались по громадной изумрудной поверхности легко и незаметно, а если где-то и возникало облачко курчавой пены, то его блеск казался одной из солнечных вспышек. Небо, чистое и прозрачное, тоже было напоено покоем, и лишь синяя черта его слияния с морем, густая, туманная, напоминала, что за пределами этого, видимого с корабля мира, есть еще мир, а там где-нибудь может уже зарождаться более сильный ветер и ожидаться шторм, который вдруг да доберется и сюда.
— Кароший погода карашо тля ваш путешествий, — кивнул кормчий, как бы отвечая мыслям рыцаря. — Тля путешествий карашо, но плехо тля того, што вы хотийт нахотить.
— То есть? — не понял Эдгар.
— То есть, штобы нахотить, где мог расбиваться корапль король Ричард.
Слова Вилли повернули мысли молодого человека совершенно в другую сторону: это ему как-то не приходило в голову…
— Ты хочешь сказать, — воскликнул он, — что если бы в море начался шторм, то нас могло бы отнести именно туда, куда отнесло корабль Ричарда Львиное Сердце? Но разве шторма одинаковые? Разве ветер дует в одну и ту же сторону? И разве в разных частях моря все это не по-разному влияет на движение судов?
Вильгельм слушал, кивая и улыбаясь в свою короткую светлую бороду. Когда Эдгар умолк, кормчий проговорил:
— Шторм быфайт разний, да. Но в этот время года он бывайт отшень ретко, я вам говориль. Король отпливаль год назад, но чуть пораньше, когта еще ветер бывайт чаще, и буря мошет прихотить вот оттуда… — он махнул рукой в направлении востока. — И всегда шторм в этот время тует с восток на запат. Я много-много раз бываль в такой шторм. И мой корапль, где бы он ни плыль, талеко ли от берег или близко, несло пошти одинаково. И сейчас, когта шторм нет, я би мог только отшень неточно просчитайт, кте могло прибить корапль короля. А если бы мы попадаль в шторм, то просчитали бы точнее.
— Но послушай, Вилли! — Эдгар заволновался и даже схватил кормчего за руку. — Выходит, ты уверен, ты тоже уверен, что король Англии не утонул, а добрался до берега?
— Затшем же ему было тонуль? — возмутился Вильгельм. — У него тоше быль кароший корапль, и кормчий там быль не турак, я немношко с ним говориль до того. Я помню, какой тогта быль буря. Сильный, плехой, но не такой, штоб тонуль кароший корапль с кароший кормчий. Лефиафан[20] пусть меня слопай, если это не так!
— Тонут всякие корабли и всякие кормчие, — раздался снизу, с лесенки, ведущей на кормовую надстройку, голос Фридриха Тельрамунда, и барон поднялся к Вилли и Эдгару, держа в руке медную тарелку с парой ломтей хлеба, куском сала и кожаной кружкой.
Первую фразу Фридрих произнес по-французски, поскольку важно было, чтобы ее понял и Эдгар, но затем обратился к своему соотечественнику на немецком, протягивая ему тарелку. Вилли засмеялся и взял угощение, безо всякого опасения передав руль барону.
— Этот сухопутний человек понимайт в корапль как кароший моряк! — сказал он Эдгару, усаживаясь на верхнюю ступень лесенки. — Никому бы не даваль руль, только моряку. А ему даль. Та, я отпускаль матросы отдыхать — в такой погода пускай поспят тольше. А што всякий корапль тонет, госпотин ритцарь не прав. Бывайт шторм, што нишего нелься сделайт, но тогда, год назад это быль не так. Я помню.
Фридрих нахмурился.
— А ведь неплохая мысль! — произнес он задумчиво. — Просчитать, куда могло принести корабль короля и высадиться на этом месте… Кто-то из местных жителей может помнить, как произошло крушение, кто спасся с корабля и куда направился. Слушайте, Эдгар, а может мне и вправду так сделать? Вы с женой поплывете в Англию, а я высажусь там, куда укажет Вилли, и попытаюсь что-нибудь разузнать. Потом встретимся в месте, о котором заранее договоримся. Попробуем, а?
— Лучше я отправлю жену с сыном, а сам высажусь с вами, — с сомнением ответил Эдгар. — Сто против одного, что это окажется побережье Франции, а там мне скорее удастся что-то вызнать.
Барон удивленно поднял брови:
— Почему? Разве я говорю с акцентом?
— Нет. Если только чуть-чуть, но с таким акцентом говорят и иные французы, к примеру жители запада Франции. Просто мне легче будет общаться с жителями прибрежных сел. Это теперь я — рыцарь, а немного больше года назад был кузнецом в Лионе, так что знаю, как говорить с простолюдинами.
— А то я не знаю! — засмеялся Фридрих. — Меня где только не носило и с кем только не сводило! Хотя тут вы правы, мессир: легче тому, кто с самого начала жил среди простых людей. Рыцарские замашки иногда здорово мешают.
— А легче всех будет мне! Потому что я — крестьянка и потому что умею лечить скот. Вот помогу кому-нибудь вылечить захворавшего осла или принять роды у овцы — и мне расскажут все и обо всем!
Мария давно уже стояла, прислонясь к борту, почти под самым кормовым возвышением, и слушала доносившийся сверху разговор. Она знала, что муж не станет держать от нее в секрете, если он и Фридрих примут какое-то решение, и потому вмешалась в беседу без всяких сомнений.
— Ты собираешься ехать через всю Францию с грудным ребенком? — Эдгар был не очень удивлен и не особенно возмущен: это вполне похоже на Марию.
— Но разве из Англии во Францию, в замок твоего отца мы бы не ехали? — парировала молодая женщина. — Все равно Анри нужно отправить в Лион. А так мы бы высадились, корабль с нашим посланием отправится в Англию, и пока мы будем искать очевидцев крушения в береговых поселках, Луи и Блондель могут поехать к нам навстречу.
— А неглупо, между прочим! — воскликнул Тельрамунд, нагибаясь над оградой надстройки и с новым любопытством разглядывая Марию, одетую теперь в свой прежний наряд — мальчика-оруженосца Ксавье. — Очень неглупо. Ну и жену вы себе подыскали, мессир Эдгар!
— Это она меня подыскала, — почти сердито отозвался француз.
— Эй, кормчий! — послышался крик с носовой надстройки. — Слева по борту, в паре лье от нас — корабль!
Вильгельм живо отставил тарелку, на которой оставалось лишь немного хлебных крошек, и кружку с последними каплями воды и, поднявшись, всмотрелся в далекий горизонт, на фоне которого слева действительно появился тонкий темный силуэт.
— Галера, — проговорил кормчий. — Идет быстро и, пускай я не буту больше моряк, если она не ходить за нами.
Эдгар посмотрел на Вилли с некоторым изумлением. Тому, что тот сумел на большом расстоянии распознать тип корабля, молодой рыцарь не удивился. Но вот понять, куда судно держит курс, да еще сообразить, что следует за их коггом… Или, кормчий просто строит предположения?
— Всякий корапль, когда видит другой, отходит в сторона, — ответил на его недоумевающий взгляд Вилли. — Штобы, если вдруг меняется ветер, их не понесло один на другой. Этот все наоброт — поворачивайт, штоб идти за нами.
— В таком случае, быть может, эту галеру послал нам вдогонку король Анри? — предположил Эдгар. — Возможно, появились важные новости, либо он решил дать нам какие-то поручения?
Кормчий с сомнением покачал головой, продолжая всматриваться вдаль. Незнакомое судно шло с той же скоростью, заметно нагоняя когг — при слабом ветре весла оказывались действеннее паруса.
— Это не есть галера король Генрих! — воскликнул Вилли (при этом его акцент заметно усилился). — Это не есть вообще сутно из Палестина. Оно ходило с тругой сторона. И оно хотеть нас догоняйт.
Фридрих, все это время не выпускавший руля и спокойно смотревший в том же направлении, что и кормчий, произнес слово, которое давно уже вертелось в уме у всех троих:
— Пираты.
В конце двенадцатого века от Рождества Христова морские страны успели позабыть о страшных временах, когда на морях свирепствовали драккары[21] викингов. Эти быстроходные суда в свое время не давали прохода торговым кораблям, однако вовсе не ограничивались одним только морским разбоем. Собираясь в целые флотилии, они нападали на прибрежные города и селения, брали их штурмом, грабили подчистую, убивали всех подряд, не помышляя о жалости. Кровожадные боги викингов Один и Тор призывали лишь к войне, и суровые ярлы[22] внушали своим воинам: в счастливую Валгаллу[23] попадет лишь тот, кто умрет, сжимая в руке меч, окрашенный кровью врага. Какого — неважно. Был бы меч, а врага найти можно!
Но все это осталось в прошлом. Вторгаясь в богатые европейские земли, морские разбойники все больше узнавали их обычаи и постепенно решили, что жить так, как живут не только короли христиан, но и их селяне, лучше и спокойнее. Ярлы, а следом и все викинги стали принимать христианство, основывать свои поселения и города. К этому времени уже существовали целые государства бывших викингов — Швеция, Дания, Норвегия, и датчане даже приняли участие уже в двух крестовых походах.
Драккары больше не хозяйничали на морях, наводя ужас на торговцев и путешественников. Однако на смену им появилось немало других любителей кровавой морской охоты — купеческих судов становилось все больше, а значит, прибавлялось и пиратов. Правда, они уже не нападали на города: те превратились в хорошо укрепленные крепости с сильными гарнизонами. Да и объединяться в большие флотилии морским разбойникам стало невыгодно — зачем выдавать свое присутствие, когда нападать удобнее внезапно? Небольшим прибрежным поселениям иной раз по-прежнему доставалось от набегов с моря. Впрочем, береговое право[24] сделало жителей многих рыбачьих поселков разбойниками почище пиратов: эти прибрежные грабители были вооружены и воинственны.
На Средиземном море пиратов развелось не меньше, чем в северных водах. Правда иной раз разбойники, вместо нагруженного дорогим маслом, вином или тканями когга, натыкались на судно, везущее паломников к берегам Святой Земли. Этих захватывали и отвозили на невольничьи рынки Дамаска или Багдада: чем же плох заработок работорговца?
Однако в последние два-три года между французским побережьем, Сицилией и Палестиной часто плавали суда крестоносцев, и потому разбойники здесь стали появляться реже. Хотя рыцари Креста и увозили после Крестового похода немало ценностей, но нападать на них считалось опасным: десятки опытных арбалетчиков готовы были встретить стрелами непрошенное судно. Так что пираты предпочитали обходить их стороной — купцов мало, что ли?
Впрочем, собирая рыцарей в путь, король Анри не мог не подумать и об этой опасности, да и о любых неожиданностях на берегу. Вместе с Эдгаром (которого Фридрих решительно признал начальником в этом походе и не желал слушать возражений) плыли двадцать воинов, вооруженных, кроме всего прочего, и мощными арбалетами А на носовой и кормовой надстройках когга сделаны были на этот случай высокие борта со специальными прорезями-бойницами. Имелось оружие и у матросов Вилли Морского, которому случалось уже не раз, пользуясь быстроходностью своего корабля, уходить от подозрительных судов, но случалось пару раз и отбиваться от нападений пиратов.
Поэтому само появление галеры, которая была скорее всего пиратской, не могло особенно устрашить путешественников. Опасения внушали лишь два обстоятельства: очень слабый ветер, который замедлял движение когга и не оставлял ему возможности уйти под парусом от быстроходного гребного судна, а также присутствие на борту полугодовалого Анри, мысль о котором сразу вызвала трепет в душе Эдгара. Лучше всего, конечно, было бы избежать схватки, но что, если это окажется невозможным?
Фридрих Тельрамунд, видимо, почувствовал смятение молодого рыцаря и, слегка улыбнувшись, кивнул ему, не выпуская руля:
— Не беспокойтесь, мессир Эдгар, у нас не так мало сил! Только мы двое, вы да я, стоим двух-трех десятков трусливых головорезов. Воинов нам король дал отличных, я с каждым поговорил. Ну а за Вилли ручаюсь честью — немец не посрамит немца, да еще при французе. Верно, Вилли?
— Да я и сам не будет срамиться перед какой-то медузий потроха, перед какой-то поганий пират! — воскликнул кормчий, прибавив затем короткое словцо, которого Эдгар не понял, но по ухмылке Фридриха догадался, что оно вряд ли поддается точному переводу. — Пусть меня будет глотайт морской черепах, если я когда-то боялься эти разбойник! Раньше мой парус будет прогнуться против ветер, чем я сдам мой корапль стае взбесившийся акуль!
— Прекрасно! — рыцарь Лионский еще раз взглянув в сторону галеры, прикинул: ей понадобится никак не меньше часа, чтобы подойти к ним на расстояние арбалетного выстрела. — В таком случае я прикажу воинам надеть доспехи и вооружиться и сам влезу в кольчугу и шлем. А ведь думал отдохнуть от всего этого железа хотя бы на время морского пути.
Он сбежал по лесенке с кормового возвышения и почти налетел на Марию, все так же стоявшую возле борта и тоже смотревшую на приближающийся корабль. Она, конечно, слышала все, что они говорили, однако, когда молодой рыцарь заглянул в ее лицо, он не заметил на нем никакой тревоги…
— Ступай в каюту, жена! — Эдгар поймал себя на том, что говорит с какой-то деланной суровостью. — Оставайся там и вели Луизе тоже не высовываться на палубу. Возможно, будет сражение.
— Я поняла, — кивнула головой Мария. — Но коли так, то почему же ты гонишь своего оруженосца? Я тоже надену шлем, кольчугу и возьму арбалет. Ты же знаешь, как хорошо я стреляю. Правда, прежде только луком, но когда мы стояли лагерем под Птолемиадой, королева Элеонора научила меня обращаться с арбалетом.
— Я очень этому рад, — едва скрывая напряжение, проговорил Эдгар. — Но не забывай, малыш Ксавье, что у нас с тобой сын, за которым надо будет присмотреть.
— Так Луиза и присмотрит! Ведь для нас главное — защитить его, да?
— Это главное для меня! А для тебя главное — повиноваться мужу.
Теперь его голос прозвучал уже гневно, и Мария не стала спорить. Они вместе вошли в каюту, где молодая кормилица, еще ничего не подозревавшая, спокойно кормила проснувшегося малыша.
В это время Вилли Рыжий снова встал к рулю и, отдав несколько приказаний матросам, немного изменил направление движения корабля.
Фридрих тоже оставался на корме, не спеша идти за своими доспехами — он умел надевать их очень быстро. Кроме того, действия Вильгельма подсказали Тельрамунду, что у кормчего возник какой-то план.
— Что ты затеял? — спросил он, переходя на немецкий.
— Хочу попробовать обмануть этих уродов, чтоб их Левиафан слопал! — ответил кормчий, усмехаясь. — Было бы чуть-чуть побольше ветра — я бы не сомневался в успехе. Вскоре, думаю, ветер усилится, но до этого времени уже нужно управиться. Будь я проклят! Эти медузы рогатые плывут очень быстро!
— Галера-то сарацинская, — спокойно заметил барон, из-под ладони рассматривая догоняющее их судно. — Теперь я это ясно вижу: и форма кормы, и весла, все их выдает. Странно! Сарацинские пираты — народ опытный. По осадке нашего когга они бы должны понять, что он не нагружен товарами — идет налегке. Для чего же мы им сдались? Рабов заполучить? Так ведь корабль, набравший на борт паломников, тоже сидел бы глубоко. Нас тут раза в три меньше, чем бывает, когда едут пилигримы. Ты как думаешь?
Вильгельм сердито сплюнул себе под ноги, что делал только в самом крайнем раздражении.
— Откуда же мне знать, что на уме у пиратов, а тем более — у нехристей? Мое дело — постараться накормить ими акул.
— И как ты собираешься это сделать? — сощурившись, спросил рыцарь. — От ветра пока и впрямь толку мало, не то твой когг легко ушел бы от этой гребной лохани. По-моему, драки не избежать.
— Поглядим! — пожал плечами бывалый мореход. — Я никогда не против подраться. Но пиратов наверняка не меньше восьмидесяти задниц, а нас, считая воинов, матросов, вашу милость, господина Эдгара и меня, всего тридцать пять. Оно бы и немало, поскольку морские головорезы горазды только орать, а дерутся так себе. Тем более сарацины. Но вот малыш нашего рыцаря… Не хотелось бы, чтоб ему грозила опасность, а в драке ведь всякое бывает.
Фридрих усмехнулся:
— Ишь расчувствовался! Раз уж они потащили младенца в такое путешествие, то знали, на что идут. С другой стороны, я бы тоже не оставил его в Акре — кто знает, что там будет через год, два, три?
— А у меня там двое остались, господин барон, — спокойно напомнил Вилли.
— Сравнил! — махнул рукой Тельрамунд. — Дети кормчего — и сын рыцаря, да еще рыцаря, прославившегося в войне с мусульманами! Эти бестии никогда не прощают тех, кто их посрамил. А мстят они (может, ты слышал) до седьмого колена. Так что сын их врага для них — тоже враг. Однако ты мне скажешь наконец, что затеял, селедка ты белобрысая? Тьфу! Из-за тебя и я стал сыпать всякими мокрыми словами…
Вилли добродушно рассмеялся, кажется ничуть не обидевшись на «селедку». И указал рукой на темнеющий вдали горизонт.
— Видите?
— Что? — не понял барон. — Место, где небо подходит к земле? Вижу. Всю жизнь не могу понять, почему мир так велик, а до его края, вроде бы, так близко. И что я должен там увидеть?
— Вон те темные пятнышки, — ответил кормчий и снова перекинул руль, отчего громадный парус когга вдруг «поймал ветер» и сразу надулся сильнее, а само судно вздрогнуло, будто проснувшись, и резвее заскользило по изумрудной воде.
— Вижу пятнышки, — кивнул Фридрих. — Это что? Острова?
— Да, ваша милость. Всего их четыре. Небольшие такие островки. Но на одном даже есть пресная вода — мне случалось там наполнять свои бочки.
Фридрих видел лукавую ухмылку моряка, понял: Вилли Рыжий рассчитывает уйти от битвы с пиратами, превосходящими их числом. И, при всей своей воинственности, знаменитый рыцарь отлично понимал, что это было бы наилучшим выходом. Раз гонятся за коггом сарацины, то у них наверняка при себе большие мощные луки, которые по дальности боя лишь чуть-чуть уступают знаменитым норманнским лукам. А в этом случае преследователи достанут когг стрелами раньше, чем его арбалетчики, в свою очередь, сумеют обстрелять их. Правда, крепкие борта — неплохая защита, да и щиты у франков надежные. Но стреляя непрерывно, пираты смогут подойти к парусному судну вплотную, а тогда…
— Так чем нам помогут твои островки? — с прежним недоумением спросил барон. — Не думаешь ведь ты за ними спрятаться?
— Поглядим! — снова ухмыльнулся Вилли. — Только бы до них дотянуть.
Новое движение руля — и снова парус напрягся, ускорив движение корабля.
Галера шла за ними со всей скоростью, на какую была способна. На ней не было парусов, и пираты отлично понимали: стоит подняться ветру — и быстроходный когг станет для них недосягаем.
Спустя час можно было уже хорошо рассмотреть преследователей. Длинное гребное судно было действительно арабское, мощное и достаточно легкое на ходу. Веслами орудовали не менее пятидесяти гребцов, и целый строй блистающих кольчугами лучников виднелся на носу. Если раньше еще можно было сомневаться в намерениях преследователей, то сейчас сомнений уже не оставалось.
Эдгар, в полном воинском облачении, с мечом у пояса и арбалетом в руке, показался на палубе и вновь поднялся на кормовую надстройку.
— Вилли, как думаешь, они уже услышат меня, если я им крикну? — спросил он кормчего.
— Ветер к нам, так что мы их уже мошем слюшайт, — ответил Вильгельм. — Они нас мошет тоже — это как ви будет кричать. В море тихо-тихо — мошет и услишат?
Молодой рыцарь сложил руки раковиной, поднес ко рту и гаркнул изо всех сил:
— Эй, на галере! Мы — мирные пилигримы, и на нашем судне нет ничего ценного! Ни денег, ни золота, ни масла, ни вина! Зато есть люди, готовые за себя постоять. Оставьте нас в покое!
Несколько мгновений он и его спутники вслушивались, ожидая ответа. Затем на носу галеры, раздвинув ряды воинов, показался человек высокого роста. На расстоянии можно было рассмотреть только его черную бороду и синюю чалму.
Он тоже сложил руки у рта и прокричал на арабском, очевидно уверенный, что его поймут:
— Поворачивайте корабль! Вам все равно от нас не уйти — ветер до заката не усилится. Нам нужен ваш когг и оружие, что есть на нем! Всех паломников мы высадим на ближайшем берегу!
Услыхав это, оба рыцаря расхохотались. И тот и другой отлично знали, что пираты, тем более — сарацины, никогда не отпустят пленников.
— Ну да! — искренне веселясь, вскричал Эдгар. — Вы высадите нас вблизи одного из невольничьих рынков! Раз так, учтите: живыми вы возьмете немногих! Здесь люди, которые умеют драться!
Ответ человека в синей чалме поразил путешественников:
— Вас мало, рыцарь Эдгар! Двадцать воинов и не обученные воинскому искусству моряки, которых чуть больше десятка. А у меня восемьдесят шесть человек, они опытны в битвах, как и я сам! Сдавайтесь! В этом случае вы, ваша жена и ваш ребенок останетесь живы и сохраните свободу! А если попробуете противиться воле Аллаха и силе нашего оружия, то сдохнете и пойдете на корм рыбам!
— Вот так новость! — выдохнул, немного опомнившись, рыцарь Лионский. — Ничего себе пираты, чтоб у них рога повырастали на пятках! Они, выходит, знают, кто мы, и сколько нас. И наверняка им ведомо, куда и для чего мы плывем. Проклятие! Кто же их послал?
— Видимо, тот же, кто послал людей, что напали на меня по пути в Птолемиаду. Тех ассасинов, которые убили моего оруженосца, — негромко проговорил Фридрих, и на его лице появилось странное выражение. — Кому-то очень нужно, чтобы мы не добрались до цели нашего путешествия.
И, словно отвечая ему, человек в синей чалме вновь заорал сквозь сложенные ладони:
— Великий Старец Горы хочет, чтобы вы вернулись в Акру, рыцарь Эдгар! Мы сами вас туда отвезем.
— Катись ты к пиявкам в гнилое болото! — взревел молодой человек, разом припомнив ругательства, которые любил еще будучи кузнецом в Лионе. — Осел вислоухий, псина плешивая, дерьмоед вонючий! Кто такой твой Старец, чтобы нам приказывать, куда мы должны и куда не должны ехать!? А ну давай, сунься к нам! Плевать я хотел на восемьдесят с лишним твоих ублюдков! Половина из них выдохнется на веслах, покуда вы нас догоните. Если Бог на нашей стороне, мы с вами справимся.
Все это он прокричал уже на французском языке, не сомневаясь, в свою очередь, что ассасин его поймет. И тот отлично понял. Последовал взмах руки, воины на носу галеры вскинули луки, и десятка два стрел плюхнулись в воду на расстоянии в тридцать туаз[25] от кормы когга.
— Ага, разозлился! — с торжеством пробормотал Эдгар. — Иначе не отдал бы приказ стрелять, видя, что стрелы еще не долетят. Эй, арбалетчики! Занять позиции на корме и вдоль левого борта! Приготовиться к бою.
Вильгельм, послюнив, поднял палец, и слегка хмыкнул:
— Этот сухопутний собак врет. Ветер будет сильнэй еще дольго до закат. Но ми, я так думайт, и без него справляться. Вот еще немношко!
Когг со всей скоростью, какая только возможна при слабом ветре, шел к группе островков, уже хорошо видимых. Они представляли собою просто крупные утесы, частью голые, частью покрытые кустарником и деревцами, низкими и корявыми от постоянного сражения с морскими ветрами. Вокруг этих утесов тучами вились птицы.
Островки находились примерно в двухстах туазах от когга, когда с галеры вновь рванулись стрелы, и на этот раз с десяток их воткнулись в корму и левый борт. Однако и на корме, и у борта уже блистали ряды сдвинутых щитов. Один лишь Вилли стоял у руля, ничем не прикрытый, все с той же невозмутимостью управляя кораблем.
— Воины! Закрыть щитом рулевого! — приказал Эдгар.
— Не надо! — возразил Вильгельм. — Щит будет мне мешайт. Если я не так хорошо видеть все, ми будем погибать.
— А если тебя подстрелят? — спросил молодой рыцарь.
— А если мачта будет падать мне на голова? Бог не захотейт, мне ничего не будет! Бог решайт, чтобы Вилли Морской пошель кормить акуль, значит так и станет.
— Сдавайтесь, рыцарь Эдгар! — вновь прозвучало с галеры, и снова стрелы полетели густо и мощно, и некоторые, перелетев борт, застучали по сдвинутым щитам воинов.
В этот момент Эдгар вспомнил, что так с ним уже было. Так было почти полтора года назад, когда он вез принцессу Беренгарию Наваррскую и королеву Элеонору Английскую в Мессину[26], к Ричарду Львиное Сердце. Они еще ехали по дорогам Франции, и когда пришлось скакать сквозь густой лес, их отряд вдруг остановили разбойники. По крайней мере, сперва Эдгар так подумал. Но предводитель разбойников неожиданно обратился к нему по имени. Правда — по имени его друга: главарь лесной банды назвал его Луи Шато-Крайоном. И ведь в действительности сопровождать венценосных дам должен был именно Луи! Потом оказалось, что этот главарь был тамплиером и что его послал магистр Жерар де Ридфор с целью захватить Беренгарию и таким образом получить власть над королем Ричардом, безумно любившим свою невесту.
Теперь все повторялось. Загадочный ассасин оказался необъяснимо осведомленным.
— Арбалетчики! — крикнул молодой рыцарь. — Давай!
Двадцать стрел из-за зубцов кормовой надстройки ринулись навстречу галере, и двое сарацин, как тряпичные куклы, рухнули головой вниз.
Преследователи этого не ожидали. До Эдгара и его спутников донеслись бранные выкрики, над бортом галеры тоже появились щиты. Однако она сидела в воде ниже когга, и поэтому ее было удобнее обстреливать. Новые потоки стрел понеслись с той и с другой стороны. На паруснике был ранен один из воинов, с галеры упал еще один лучник.
— Они догоняют нас! — произнес Эдгар, тоже выпуская стрелу и с удовлетворением замечая, что она попала в плечо гребцу.
— Отшень карашо! — воскликнул Вилли Рыжий. — Тэперь они уже не станут меняйт направлений! Пускай так и идут.
Легкий когг достиг островков. Он вошел в пространство меж самым большим утесом и самым маленьким, который был просто высокой скалой, издали напоминавшей по форме сжатый кулак. Островки отстояли друг от друга примерно на полсотни туаз.
Стрелы, тучей посыпавшиеся с галеры, на этот раз ранили двоих французов. Но арбалетчики, выдвинув оружие из-за щитов, прицелились уже тщательнее, и их выстрелы свалили сразу четверых пиратов, после чего остальные поспешно укрылись щитами.
— Послушайте, Эдгар Лионский! — снова закричал человек в синей чалме, и теперь его было уже хорошо слышно. — Давайте обойдемся без драки. В конце концов, мне нужен только один из вас — рыцарь Фридрих Тельрамунд! Старец Горы хочет говорить с ним. Пускай рыцарь Тельрамунд высадится на одну из этих скал, и мы его подберем! После этого можете плыть, куда вам вздумается!
— Вот оно как! — тихо проговорил Фридрих, кажется даже не очень пораженный словами ассасина. — О чем же таком я знаю, что за мной началась настоящая охота, а?
— И я бы тоже хотел понять, что вы такое знаете, мессир! — Эдгар посмотрел на своего спутника и вдруг улыбнулся. — Странно иногда судьба сводит людей, ей-богу!
— Я не хочу терять моих людей и не хочу перебить всех вас! — продолжал взывать человек в синей чалме. — На что вам сдался этот немец? Высадите его или скиньте за борт — и мы отстанем от вас!
— На что мне сдался этот немец!? — теперь уже Эдгар совершенно разъярился. — Ты будешь решать, крыса сарацинская, кто мне нужен, а кто нет!? Это ваш Старец, змей подколодный, вампир ночной, учит вас натравливать христиан друг на друга! Ему нужно, чтоб мы друг друга ненавидели! Ах ты, потрох гусиный, сучья блевотина! Давай-давай, догоняй нас! И посмотрим, как вы умеете драться!
С галеры снова стали стрелять, на этот раз беспорядочно. Две стрелы воткнулись возле самой руки Эдгара, которой тот опирался о борт. Рыцарь Лионский расхохотался и выстрелил в ответ. Вновь, как всегда бывало в мгновения битвы, в нем ожил легендарный предок — Эдгар из Оверни, прославленный рыцарь и неустрашимый воин. Он не думал ни о чем, кроме битвы, и не боялся ничего и никого, кроме Бога.
В это время за его спиной раздался отчаянный вопль. Вопил Вилли Рыжий:
— Держите его, рицар! Держите! Мне надо держайт руль, или ми пойдем к акуль! Што он такой придумаль!?
Эдгар, швырнув арбалет на палубу, вцепился в плечи Фридриха, который уже успел вскочить на борт приготовился прыгнуть в воду.
— Пустите! — Тельрамунд ударил Эдгара с такой силой, что молодой человек едва не потерял равновесие. — Пустите! Это — мое дело!
— Здесь командую я! — заорал Эдгар. — И я не разрешаю вам покидать отряд! Раз они так хотят вас уничтожить, значит, вы можете нам в чем-то очень сильно помочь. Или что-то другое можете и знаете, что послужит делу Господа и помешает Его врагу! Не сходите с ума, Фридрих!
— У вас ребенок, Эдгар! Малыш, который ко всему этому не имеет ровно никакого отношения! Убирайтесь, дьявол вас забери!
— Если вы покинете корабль, он заберет вас, потому что это — самоубийство! Выкиньте из головы свою идиотскую затею, или я буду думать, что все прирожденные рыцари — недоумки, кроме моего братца Луи и короля Ричарда Львиное Сердце! Хватит! Я — не ваш тамплиерский приятель Лоэнгрин, чтобы принимать такие жертвы!
Последние слова вырвались у Эдгара Лионского против воли, но он понял, что попал в цель.
— Что!? Да ты-то откуда знаешь, мальчишка!? Что тебе за дело!? Пусти или я убью тебя!
Тельрамунд схватился за меч и готов был обнажить его, но в это время с палубы послышались крики матросов и воинов:
— О-о-о! Что это с ними!?
— Вот это да! Ха-ха! Да они влопались!
Разом обернувшись к галере, о которой они в пылу перепалки позабыли, оба рыцаря увидали, что гребное судно уже не плывет за ними. Оно беспомощно торчало, именно торчало посреди пролива, разделявшего маленькие острова, причем нос галеры задирался все выше, а корма на глазах уходила вниз, погружаясь в воду. Сарацины, сразу не понявшие, в чем дело, теперь принялись отчаянно вопить.
— Отлишно! — воскликнул Вилли, прищелкивая пальцами свободной руки и расплываясь самой лучезарной улыбкой. — Просто отшень карашо! Постреляли, а теперь мошно и поплавайт!
— Ничего не понимаю! — Фридрих, моментально опомнившись, поднялся к кормчему и ошеломленно смотрел на тонущую галеру. — Вилли, ты что, умеешь колдовать? Они сели на подводную скалу в том самом месте, где только что преспокойно прошел наш корабль!
Вильгельм заулыбался еще шире:
— Правильно! Только они сидели в воде почти вдвое глубже нашего. Надо знать разницу в осадке когга и галеры, да еще когда на ней в два с лишним раза больше людей и в три раза больше железа — оружия-то они всегда возят на две таких банды! Ну что же, скорее потонут! Мне доводилось видеть, как на этот камень вот так же напарывались корабли с большой осадкой, а негруженое судно однажды прошло невредимым. Тогда-то я решил нырнуть, чтоб посмотреть, на какой глубине находится скала.
И, заметив подошедшего и тоже совершенно ошеломленного Эдгара, кормчий перевел свой ответ на французский, еще смешнее, чем обычно, коверкая слова.
Галера, которой подводный риф вспорол днище от носа до середины корпуса, быстро погружалась. Сарацины прыгали с нее в воду, пытаясь добраться до островков, однако сильное течение тащило их в море. Многие, не умея как следует плавать, стали тонуть под тяжестью своих доспехов, других на плаву подстреливали арбалетчики с когга. К пиратам ни воины, ни моряки не питали ни малейшего сочувствия, и никому не пришло в голову спасать барахтавшихся в воде разбойников.
Человек в синей чалме все еще стоял на палубе, вцепившись в борт, и смотрел на ускользающую добычу. Его глаз нельзя было разглядеть, но Эдгар был уверен, что они полны не страха, а ярости.
— Надо бы было достать его оттуда! — произнес Фридрих. — Иначе мы так и не поймем, кто и почему охотится за нами. За мной… А это и в самом деле может иметь отношение к исчезновению Ричарда. Но ведь ублюдок не дастся живым, даже рискни мы приблизиться к галере.
— Будь ты проклят, Тельрамунд! — завопил вдруг ассасин. — Тот, кто изменил обетам, не получит прощения ни у нашего, ни у своего Бога!
— Я никаких обетов не давал! — крикнул Фридрих.
Ответом был взмах руки, которую человек в чалме до сих пор держал опущенной.
— Осторожно — арбалет! — воскликнул Эдгар.
Когг был всего в полутора десятках туаз от галеры, и пущенная с такого расстояния стрела наверняка достигла бы цели, а у Тельрамунда не было щита и уже не хватало времени, чтобы отпрянуть за выступ кормовой надстройки.
Но тетива прозвенела возле самого уха немецкого рыцаря, — и раньше, чем ассасин успел выстрелить, стрела пробила его горло. Он широко разинул рот, выронил свой арбалет и рухнул с высоко задравшегося носа галеры головою вниз.
— Вот тебе, дурак! — звонко воскликнул рядом с Фридрихом почти детский голос. — У-у-у, как ты меня напугал! А у Луизы, кажется, со страху молоко пропало.
— Мария! — ахнул Эдгар. — Почему же ты меня не слушаешься?
— Так ведь вроде бы уже все кончилось? — она жалобно заморгала пушистыми ресницами. — А там, в каюте, ничего не видно и та-ак страшно…
— Кажется, вы спасли мне жизнь, маленький Ксавье! — задумчиво проговорил Фридрих.
Она нахмурилась:
— А не надо было! За что вы ударили моего мужа?
— А, правда, за что? — Эдгар посмотрел на барона, едва удерживая улыбку.
И невозмутимый Фридрих вдруг до самых ушей залился алой краской:
— Простите, мессир! Но вас никто не просил мне мешать, равно, как и вспоминать всякую ерунду из моей прошлой жизни. Кстати, откуда вы это взяли?
— Потом расскажу, — отмахнулся молодой рыцарь. — А пока что, думаю, нам не мешает вдвоем обнять нашего Вилли. Я и представить себе не мог, что он может такое выдумать!
— О, только не обнимать меня втвоем! — завопил храбрый кормчий, прячась за руль. — Ви два, если обнять, то ломать мой бедний кости! Или ломать борт, и ми все падайт в воду. А там сейчас будет много-много акуль. Потому что акуль ошень любит кушайт морской разбойники…
Пока он говорил, когг миновал, наконец, опасный проход между скалами, и черный силуэт разбитой галеры почти скрылся из глаз.
Летом Лондон делался тесным и шумным. Частые в это время года ярмарки порождали непрерывный поток ползущих по главным улицам повозок, малейший ветерок разносил вокруг целые облака пыли, загоняя их в окна домов, а прохожих заставляя кашлять и зажимать носы. Там же, где улицы были мощеные, подкованные копыта лошадей, ослов и волов[27] нередко выворачивали из земли камни, ломали деревянные настилы, и в дождливую погоду в выбоинах собиралась, а после застаивалась вода.
Королева Элеонора, никогда не любившая Лондона, последние год с небольшим жила в нем лишь по необходимости: волею своего сына короля Ричарда королева-мать в его отсутствие была оставлена править Англией, а значит — должна была хотя бы какое-то время находиться в столице. Но даже если бы ей здесь нравилось, обстоятельства все равно вынуждали ее то и дело уезжать, посещая разные графства[28] страны: едва Ричард Львиное Сердце отправился в Крестовый поход, его младший брат граф Иоанн начал поднимать смуту, пытаясь восстановить Англию против ее государя. Когда же стало известно об исчезновении короля, малоумный граф и вовсе взбесился — он бросился уверять свое окружение и всех вассалов, подданных Ричарда, что того уж точно нет в живых, что нельзя оставлять страну без твердой власти, что нужен новый монарх.
Правда, Иоанн по старой привычке и в силу удивительной слабости характера все так же боялся своей матери. Поэтому стоило Элеоноре появиться там, где он мутил народ, готовя бунт, как все очень быстро успокаивалось. Сам возмутитель порядка мигом признавал свою неправоту, а жители городов и сел тут же спешили забыть его призывы: во-первых, взбалмошного графа никто не любил, а во-вторых, англичане не хотели верить в гибель своего легендарного короля. Люди всегда доверяли Элеоноре, которая клялась Божиим именем (и при этом ничуть не лукавила!), что чувствует близкое возвращение Ричарда. Доверяли — и потому не желали слушать истеричных возгласов Иоанна, уверявшего, будто не раз видел во сне гибель старшего брата.
В несчастье, которое постигло ее любимого сына, отважная королева отчасти винила себя. Ведь это она, Элеонора, поддавшись, как ей казалось, слабости, отправила Ричарду в Палестину тревожное письмо, извещая, что Иоанн поднимает против него север Англии, что к бунтовщику-графу готовы примкнуть некоторые вассалы, и очень опасно полагаться на небольшие военные силы, которые оставались в ее распоряжении, пока основная армия билась с мусульманами вдали от родной земли. Возможно, это письмо стало одной из причин, побудивших Ричарда не довести до конца столь успешно проведенный им Крестовый поход, не захватить Иерусалим, преждевременно заключить мир с Саладином и объявить о своем возвращении в Англию.
Конечно, Элеонора знала, как тяжко было ее великому сыну справляться со строптивостью других вождей крестоносцев, как их распри и своеволие развалили некогда сплоченное войско, как жестоко было разочарование короля-героя в искренности христианского порыва всех этих королей, герцогов, баронов… Да, Ричард заключил мир не потому, что сознавал невозможность победы, но потому, что видел: ее не удастся сохранить. И все-таки, если бы он мог задержаться, если бы все же взял штурмом Святой Город, то, может быть, и договор был бы суровее в отношении Саладина, и результаты победы убедительнее для христиан. А раз так, то это она, Элеонора Английская, виновата в том, что героические подвиги ее сына во многом оказались напрасны. Могла бы и сама продержаться, могла бы не писать того письма. Другие писали? Писали, да. Преданные королю графы, даже шериф[29] одного из графств, где Иоанн едва не поднял восстание городской гильдии[30]. Но их страхи не могли встревожить Ричарда так, как опасения матери. Он ведь знал, что она ничего не боится. А тут испугалась!
«Старая клуша! — бранила себя Элеонора. — Никуда ты уже не годишься, если скисла перед таким дураком, как твой младший сын. И подвела Ричарда…»
Когда бывали спокойные дни и недели, королева уезжала из столицы. Правда, ей уже не удавалось уединяться в каком-нибудь из своих замков, чтобы, как бывало, встречаться с учеными людьми, часами читать, спрятавшись в укромном гроте, или же самозабвенно охотиться и вечерами, сидя на сложенном плаще, возле костра, пить вместе со своими охотниками горячее вино и, обжигаясь, стаскивать с вертела хрустящие кусочки оленины или кабанины и осторожно откусывать румяную корочку под смех и песни ловких загонщиков и стрелков.
Теперь она выезжала в какое-то из графств, якобы, чтобы там отдохнуть, на деле же следя за настроениями властей и народа и стремясь, в случае чего, предотвратить смуту.
Поджидая новых известий от рыцаря Блонделя и графа Луи Шато-Крайона, вновь пустившихся на поиски Ричарда, Элеонора решила впервые за долгое время навестить свою родину, богатую и счастливую Аквитанию. Всю жизнь она любила эти прекрасные места, всю жизнь ей хотелось бывать здесь как можно чаще, но удавалось это, напротив, очень редко.
Путь в Аквитанию не занял много времени, даже переправа через Ла-Манш на сей раз обошлась без приключений, ну а странствие верхом по английской части Франции королева всегда очень любила. Королеву помнили и чтили и в графстве Тулузском, и в Пуату, где ей приходилось бывать и где каждый ее приезд вызывал целое нашествие местных менестрелей и поэтов. Правда, на этот раз Элеонора и ее свита почти нигде не задерживались дольше, чем того требовали отдых, перековка лошадей и самый краткий сон путников. Жизнь в седле всегда нравилась королеве, а ее по-прежнему железное здоровье позволяло пренебрегать лишней заботой о себе.
«Почему я так спешу туда? Почему?» Она хотела и не могла себе признаться в нежданной слабости. Сейчас, когда судьба послала ей новое, пожалуй, самое страшное испытание — не просто ежечасный страх за жизнь любимого сына, но ежечасное сомнение в том, жив ли он вообще, — именно сейчас у королевы вдруг появилось горькое и жестокое чувство невозвратности прожитого, невозвратности многого, что осталось в долгой-долгой жизни, которая сейчас казалась краткой, будто пронесшейся на взмыленном коне. Правда, Элеонора никогда не посмела бы сетовать, что жизнь промелькнула мимо — она всегда неслась вместе с нею, всегда была готова опередить события и, пренебрегая риском, рвануться в неизвестность. Неистовая королева действительно ничего не страшилась, и все, что можно было взять в этой бешеной гонке, не поступаясь Божьими Заповедями и не роняя себя, она взяла и ни о чем теперь не жалела.
Ей было не жаль даже тех пятнадцати лет, что пришлось провести, по сути дела, в заключении, под самым строгим надзором в одном из замков Южной Англии. Туда ее отправил муж, король Генрих, уязвленный тем, что она возражала против его открытых любовных интриг с кем попало, но гораздо более — тем, что его придворные и знать уважали мнение королевы больше мнения самого Генриха. Он, возможно, даже опасался заговора с ее стороны. Глупец! Кто, как не она, знал, что бунты и заговоры никогда не приносят удачи. Рано или поздно их зачинщикам приходится платить более дорогую цену, чем жертвам этих заговоров и бунтов.
В те годы, когда вокруг было очень мало людей (из всех близких один только Ричард навещал ее постоянно, чем вызывал гнев отца), Элеонора как никогда много читала, как никогда, много молилась, как никогда много думала. И многое из того, что прежде казалось ей непонятным, вдруг представилось ясным и простым. Правда, возникли новые вопросы, и ответить на них можно было, только прожив еще немало лет. Она тогда особенно сблизилась с Ричардом, особенно много сумела ему дать, не говоря уж о том, что научила его бегло читать и писать без ошибок, обучила латыни и еще некоторым наукам, которые, что бы ни говорили его рыцари, были вовсе не лишними для короля.
Но что же тогда происходит с нею сейчас? Она никогда не думала о том, что уже стара — просто знала это и принимала как должное. Хотя ни здоровье, ни отношение окружавших людей ей об этом не напоминали. Даже зеркало до поры было милосердно — лицо, которое она в нем видела, вряд ли сильно огорчило бы даже пятидесятилетнюю даму, а уж доживая седьмой десяток, можно было только изумляться, как мало росчерков оставила на этом лице жизнь.
Так в чем же дело? Что за странная тоска о невозвратном толкает ее под зеленые сени Аквитании, к стенам родового замка, где сейчас живет один из ее двоюродных братьев, и где она ни за что на свете не остановится? Внешне Элеонора была в ровных отношениях со своей аквитанской родней, встречалась, когда нужно поддерживала, однако… Никто этого не знал. Никто, кроме епископа Бернара, теперь уже почившего в Бозе, которому однажды она исповедалась в том жгучем гневе, почти ненависти, которые питала к своим родным. Питала после рокового утра, когда они отняли у пятнадцатилетней Элеоноры ее счастье.
Взмахом руки королева отпустила от себя сопровождавших ее придворную даму, семерых воинов и двух пажей.
— Я прокачусь по лесу одна, — сказала она, привычным жестом касаясь арбалета. — Может, подстрелю фазана или пару куропаток. На ужин хочется дичи. А вы пока поезжайте к замку шерифа Роальда. Шериф хотя и предупрежден, что я буду жить у него несколько дней, наверняка не ожидал, что мы прибудем так скоро. Пускай прикажет на завтра подготовить охоту, уж здесь-то я отведу душу! А ты, Кло (это относилось к Клотильде, как обычно, сопровождавшей королеву в ее путешествии), напомни, пожалуйста, слугам в замке, что ванну я люблю не очень горячую, и что вместо всяких масел в воду лучше всыпать розовых лепестков — так я привыкла мыться в детстве.
— Но, миледи, — Клотильда понимала, что возражать Элеоноре бесполезно, однако ее к этому понуждал долг, — все же этот лес удален от герцогского замка и от города. Быть может, хотя бы двух воинов охраны вы с собой возьмете?
— Чтобы они лязгом щитов и мечей распугали всю дичь в окрестностях? — голос королевы был спокоен, но так холоден, что придворная дама покорно опустила глаза. — Если мой полоумный сынок Иоанн задумает меня убить (чего, надеюсь, не придет даже в его голову), то пошлет для этого не двух воинов и не два десятка, а уж точно человек пятьдесят. Меньшего я в его глазах не стою. Так чем тут помогут два воина? Поможет только конь, если окажется проворен. Если же здесь водятся разбойники, то от них тоже можно либо ускакать, либо перестрелять их. Все, Кло, не утомляй и не раздражай меня. Поезжайте!
Убедившись, что стук копыт ее небольшого отряда смолк в отдалении и никто не решился, вопреки приказу, тайно следовать за нею, Элеонора развернула коня и углубилась в лес. Это была одна из ее любимых некогда пышных дубрав. Здесь она когда-то подстрелила первую в своей жизни дичь — крупную фазанью курицу, которую с гордостью показала отцу, а он одобрительно кивнул: «Подбить дичь на лету — честь и для опытного охотника!»
Здесь прошло немало замечательных дней — она охотилась, собирала цветы, сбежав от свиты, тайком купалась в ледяном ручье, что тек из небольшого озерца, сливаясь затем с большой рекой. Здесь она сидела в траве, скинув башмаки и упоенно вдыхая пронзительный запах мхов и нагретой солнцем коры, меда и воды. Здесь же, на большой поляне, под длинной-длинной веткой большого дуба, Элеонора остановила коня в тот день. И на другом конце поляны тоже появился конь. Она еще решила, что это ей кажется. Конь был такой красивый и всадник тоже! И много-много раз потом она вспоминала, как прозвучал его голос: «Вы кто? Как вас зовут?» — «Я — Элеонора. А вы?» (Ей и в голову не пришло, что учтивый рыцарь должен был назвать себя первым, да и он об этом не подумал — они оба молчали целую вечность, и он просто первым решился заговорить). «Я — Ричард. Ричард Грей». — «Ричард! Какое у вас красивое имя… Вы тоже красивый!» — «Что вы, леди! Разве что-нибудь или кто-нибудь смеет быть красивым рядом с вами?»
Вот она, эта поляна. И дуб. Как здорово, что дубы так медленно растут и так долго не старятся! Прошло пятьдесят три года, а дерево совершенно не изменилось. И эта ветка точно так же нависает чуть не над всей поляной. И шиповник вокруг цветет так же пламенно. А поляна точно так же покрыта пятнами света и тени, и они колышутся, меняют форму, и лучи солнца, пронизывая дубовые кроны длинными золотыми мечами, падают, вонзаясь в траву. А по ту сторону поляны — будто ворота, сплетение лиан и вьюнов над широкой тропой, и свет, входя под эту загадочную сень, призрачно тает, вызывая ощущение, будто сейчас, сию минуту, кто-то возникнет в таинственном проеме.
Там он тогда и возник. Ее рыцарь. И сколько раз потом она ждала этого таинственного мгновения, когда силуэт коня и всадника прорисуется в полутьме тропы. И злилась, если Ричард приезжал на свидание раньше нее — из-за этого терялось мгновение столь желанного чуда. Но как однажды ей стало страшно, когда он совсем ненадолго опоздал!
— Боже мой! — прошептала Элеонора и даже осенила себя крестным знамением. — Неужели я до сих пор этого не пережила? Неужели я хотела сюда вернуться только из-за этого!? Господи, я же не девчонка! И я не сумасшедшая. Что со мной? Господи Иисусе Христе, прости меня, грешницу! Спаси, сохрани и помилуй!
Ее губы твердили молитву, меж тем она, не думая и почти не чувствуя того, что делает, послала коня вперед и натянула поводья точно в том самом месте, прямо под ветвью, простертой, будто крыло, над поляной.
Они стояли, окаменев, не двигаясь. Конь и всадница. И ждали. Хотя конь совершенно не понимал, чего она хочет, а она отлично знала, что ждать нечего. Время не поворачивает вспять, и там, под зеленой аркой тропы, уже никто не появится.
Негромкий шорох, хруст, птица, внезапно выпорхнувшая из кустов, как раз с той стороны поляны. Что бы это означало?
Рука Элеоноры скользнула вдоль седла, коснулась арбалета. Что-то внутри подсказывало: не стоит его снимать — опасности нет. Однако сердце женщины вдруг заколотилось, словно бешеное. Показалось, что у нее кружится голова, а это было уже из ряда вон — она не испытывала головокружений даже при самой сумасшедшей скачке, даже когда смотрела вниз, стоя над пропастью. Как же это понимать?
В темном проеме тропы появилась, очерченная тонким контуром света, фигура. Конь и всадник. Бесшумные и нереальные.
Элеонора снова перекрестилась.
— Я не сойду с ума! — вслух сказала она. — У меня просто нет на это времени. Я должна помочь сыну. А прошлое умерло.
Всадник тронул поводья, и конь медленно выступил на свет. Его мощная фигура была под стать фигуре всадника. Блеск кольчуги, шлем, рука, лежащая на крестообразной рукояти меча… Нет, этого не может быть!
— Ричард! — крикнула Элеонора, не узнавая своего голоса — звонкий и молодой, он прозвучал из той немыслимой бездны, которую только что, казалось, переступил конь неведомого всадника.
— Как вы меня назвали!?
Этот изумленный вопрос, как и этот голос — мощный и звучный, но другой, не юный, не трепещущий, сразу вернули Элеонору в действительность. Совпадение было пугающим и невероятным, но лишь совпадением. И она сейчас далека от того, чтобы упасть в обморок из-за несбывшегося чуда. Бог творит чудеса. Но не такие.
Кроме того, королева почти сразу узнала ехавшего ей навстречу человека. И, поняв, кто это, вскрикнула от радости:
— Вот так встреча! Сир Седрик Сеймур, наш исчезнувший рыцарь!
Да, то был герой Крестового похода Седрик, рыцарь, который полтора года назад, будучи семидесяти пяти лет от роду и проживши уже долгий срок полным отшельником, пустился в опасное путешествие. Он помог юному Эдгару Лионскому довезти мать и невесту Ричарда Львиное Сердце до Мессины, а затем принял участие в штурме Птолемиады. Именно Седрик Сеймур придумал, как, соорудив подкоп, сокрушить стены Проклятой башни — главной твердыни неприступного города, и благодаря этому город был взят. Он совершил еще немало подвигов, и Ричард готов был наградить его, как одного из главных героев похода. Однако сир Седрик уехал из Палестины, едва король заключил договор с Саладином. Уехал еще раньше, чем сам Ричард, и с тех пор о нем не было известно ровным счетом ничего.
Элеонора вернулась в Англию вскоре после знаменитой Арсурской битвы[31], вернулась потому, что об этом просил король. Во-первых, он хотел, чтобы мать увезла подальше от опасности его беременную жену, во-вторых, чтобы она и сама оказалась вдали от сражений, а главное — чтобы Англия не оставалась слишком долго без королевского правления: на Элеонору он вполне рассчитывал, но вот остававшийся на родине братец Иоанн внушал всяческие опасения, которые и подтвердил вполне… Королеве, само собою, хотелось, чтобы Седой Волк (так прозвали сира Седрика, отважного охотника и беспощадного истребителя разбойничьих шаек, местные жители) перебрался в Лондон и оказался в ее свите. За то время, что они провели бок о бок в лагере Львиного Сердца, королева успела почти сдружиться со старым рыцарем, а его воинское искусство и мудрость внушали ей особенное доверие. Она посылала в долину под Кентербери своих слуг, даже и сама туда съездила, разыскивая Сеймура, однако его домик в долине лесной речушки нашла заброшенным.
Местный корзинщик, которому рыцарь оставил на содержание своего громадного пса, дав при этом целый кошель серебра, сказал, что старый отшельник, по его словам, решил еще попутешествовать, но куда отправился, не сообщил. Это опечалило Элеонору. Особенно когда стало известно об исчезновении Ричарда — ах, как мог бы помочь в его поисках умный, сообразительный и невероятно опытный человек! Но его рядом не было…
— Это вы, королева?! — Седой Волк казался изумленным ничуть не менее Элеоноры. — Как же это вас сюда занесло?
— Я родом отсюда. И приехала, чтобы в родных местах хоть немного отдохнуть от государственных дел. Но куда пропали вы? И каким образом появились именно сейчас и именно здесь?
Он улыбнулся в свою короткую серебристую бороду, отчего его крупное, будто отчеканенное на старой бронзе лицо стало мягче и как бы еще моложе, хотя и так казалось, что ему лет на двадцать меньше, чем было на самом деле:
— Представьте, ваше величество, что я тоже родился неподалеку отсюда. И мне тоже захотелось на старости лет взглянуть на эти места, которые я давным-давно покинул. А куда я девался? Видите ли, после того, как мой молодой друг сир Эдгар подбил меня очертя голову кинуться на поиски подвигов и славы, я, старый дурень, вообразил себя прежним. И уж не смог жить, как раньше, в моем логове, с конем, собакой и воспоминаниями. Вот мне и пришло в голову постранствовать еще, хотя, уж кажется, настранствовался. Я отправился в Италию, повоевал там с прибрежными разбойниками, которым береговое право вбило в черепушки, что можно заманивать на скалы корабли и убивать ни в чем не повинных мореходов. Потом отправился на Сицилию и много, где еще побывал.
— А почему возвратились?
Она спросила это, откуда-то зная, что он ответит. И не удивилась, услыхав ответ:
— А до меня, ваше величество, дошла весть, что ваш царственный сын не вернулся из Крестового похода. Говорили, будто его корабль потопила буря, и он утонул. Только я в это не верю: не мог утонуть Ричард Львиное Сердце! Может, я дурак, но я уверен — он жив! И, думается мне, вы тоже не сидите, опустив руки, а ищете его. Вот я и решил, что, может, еще пригожусь своей королеве.
Элеонора улыбнулась, хотя губы все же ее выдали, задрожали:
— Никого, пожалуй, я так сильно не хотела бы сейчас видеть рядом, как вас, мессир!
Он покачал головой:
— Однако, увидав меня, вы позвали кого-то другого. С кем-то меня спутали?
— Да, — ответила королева, глядя ему прямо в глаза. — Моя память сыграла со мной шутку. Это бывает. Но тот человек, как бы я ни желала, уже никогда не придет. Едем, мессир! Я представлю вас шерифу Роальду, у которого собираюсь пожить дня три-четыре, а за это время мы с вами многое должны обговорить.
И, не дожидаясь ответа, зная, Элеонора резко развернула коня.
Граф Луи Шато-Крайон не любил постоялых дворов. Из-за грязных постелей, чада и вони, из-за потных толстух, что подносили постояльцам еду и вино и норовили задеть сидящего крутым бедром, а то невзначай выгрузить на деревянный стол полунагую грудь, похожую на пару спелых тыкв. Правда, если вместо толстухи по просторной комнате с кружками и мисками сновала ловкая и востроглазая красотка лет восемнадцати, то еда становилась аппетитнее и даже постель вроде бы опрятней. Но в таком месте все равно могли обокрасть (этого особенно боялись оруженосцы: а ну как украдут коня — хозяин голову снимет!), могли затеять драку из ничего, и если столь непристойно вели себя проезжие рыцари, то всегда был риск в такую драку затесаться, чего Луи тоже не любил: если уж драться — так надо знать, за что. И наконец, на постоялые дворы часто совершали набеги лихие люди, мастера «лесного промысла», а уж в этом случае схватка бывала всегда жестокой и смертельной.
Правда, Луи никогда не боялся драться один против нескольких противников — тем более, если то были люди, не слишком хорошо вооруженные и не особенно искусные в битве. Но одно дело — когда в бродячей шайке человек пять-семь, ну а коли десять-двенадцать? Тут уже неизбежно отступление, а отступать рыцарю перед каким-то сбродом…
По всем этим причинам Луи обычно предпочитал ночлег на огороженном крестьянском дворе, где всегда находил прикрытое навесом сено, либо, если не было дождя, устраивался под открытым небом. Платить за это нужно было совсем немного. Ему не раз говорили, что иные рыцари и вовсе не платят: будь, мол, счастлив, деревенщина, что у тебя заночевал благородный человек! Однако графу такое бесстыдство претило. Здесь же всегда можно было за простые медяки купить хлеба (если он у хозяина был) и вина, а если хозяйка попадалась молодая, смазливая и шаловливая, то она обычно приносила и горшочек вареных бобов, а иногда (если двор был позажиточней) и кружок деревенской колбасы, которую Луи обожал.
В крайнем случае можно было заночевать среди поля или в лесу, но это было уже совсем небезопасно (Луи помнил рассказ Эдгара о первом подобном ночлеге новоиспеченного рыцаря), и молодой граф, при всей своей отваге достаточно рассудительный, не злоупотреблял в этом смысле стараниями своего Ангела-хранителя…
На сей раз остановиться пришлось все же на постоялом дворе. И дело даже не в том, что другого места для ночлега в этой деревушке не нашлось (лачужки здесь были одна беднее другой — какие там дворы и хозяйства!), а в уговоре, который был у них с Блонделем: рыцари условились встретиться именно здесь.
Луи побывал в герцогстве Штирия, где провел всего четыре дня, потому что на него не стоило тратить больше времени. Среди всех тех мест, где, по мнению разведчиков, мог быть спрятан плененный король (Луи, как и Блондель, как и королева Элеонора, не сомневался, что Ричард попал в плен к кому-то из своих многочисленных врагов), Штирия представлялась наименее для этого подходящей. Здесь располагалось всего несколько крупных старых замков, способных скрывать такую тайну. Правда, из них только два годились для этой цели в настоящее время: остальные были разорены и преданы запустению — недавняя война герцога Штирии со своим соседом заставила нескольких баронов покинуть фамильные владения. Впрочем, Луи в неполные двадцать два года был достаточно умудрен опытом и потому не стал легкомысленно обходить стороной цитадели, в которых, судя по виду, уже два-три года никто не живет. Он побывал и в них, и если там еще обитали прежние слуги, либо ловкие бродяги, занявшие до поры до времени пустующую твердыню, то странствующий рыцарь, выставляя кувшин вина и запросто напрашиваясь на ночлег, легко вызнавал об этом замке все, что ему было нужно. И всякий раз убеждался, что тайных подземелий тут нет и никого не прячут.
Два замка, которые по-прежнему занимали их хозяева, граф Шато-Крайон, разумеется, посетил также. Здесь он не называл своего имени и не говорил, что он рыцарь. В ход шла давно придуманная Блонделем уловка: плащ, шлем и кольчуга исчезали в дорожном мешке, взамен на голове появлялась войлочная шляпа, а за плечами — лютня. И вот уже не странствующий рыцарь, а странствующий трубадур проезжал под стенами цитадели, развлекая обитателей замка музыкой и обещая спеть самые новые баллады, если только его впустят, накормят и позволят переночевать.
Блонделю в этом смысле было легче — он был и вправду трубадуром, на лютне играл не хуже любого музыканта, а баллад и песен знал такое множество, что мог петь их сутки напролет — лишь бы не надоели.
Луи тоже знал пять-шесть последних сочинений и разучил несколько песенок, которые появились на свет в лагере под Птолемиадой. При этом слух у него был далеко не безупречный, да и на лютне он умел скорее бренчать, чем играть: Блондель показал ему основные переборы струн, и смышленый рыцарь их запомнил.
Тем не менее у него все получалось. Луи здраво рассудил, что в Германии, где бродячие миннезингеры появились менее сотни лет назад[32], а тем паче в таком диковатом месте, как Штирия, сыщется не так уж много знатоков и ценителей музыки. А значит, его скромное умение что-то сбренчать и потихоньку, изображая непрошеную простуду, спеть пару песенок будут приняты за истинный талант.
В обоих замках жили женатые бароны, а у второго барона к тому же имелись целых четыре дочери, так что появление красивого белокурого музыканта (да еще из Франции, которая, как все знали, и научила немцев петь баллады) было встречено с восторгом. И никто не воспрещал Луи бродить по всем галереям и закоулкам. Напротив, ему с гордостью показывали все, чем он интересовался. Владельцы попались явно не из тех, кто скрывает тайны, и уж подавно — не из тех, кому их доверяют. И слуги здешние оказались достаточно болтливы. Правда, по-французски они совсем не понимали (их хозяева, по крайней мере, могли связать вместе пару-другую фраз), зато жестами изъяснялись красноречивее любого итальянца.
Нет, появись в Штирии загадочный пленник, о нем знали бы и говорили бы. Это стало ясно Луи уже на второй день путешествия по скромному герцогству.
Другое дело Австрия, вотчина и цитадель главного недруга Ричарда Львиное Сердце — герцога Леопольда Австрийского. Луи с Блонделем вначале бродили по ней вдвоем и удачно выдавали себя за трубадуров, тем более что Блондель даже знал немного по-немецки. Потом было решено, что Луи отправится в Штирию, а после вернется к границе двух герцогств, и в небольшой деревушке, расположенной на склоне горы с заносчивым названием Штольцберг[33], будет ждать появления своего товарища.
И вот Луи торчал на постоялом дворе уже третьи сутки, а Блондель пока не появлялся.
В это утро графа разбудил крик петуха. Петухов здесь жило несколько, и они орали, как им положено, с рассвета чуть ли не до полудня. Но к таким воплям Луи привык — в замке Шато-Крайон петухи были, пожалуй, даже поголосистее. Однако в этот раз настырная птица взлетела на крышу приземистого деревянного дома, который при большом воображении можно было назвать двухэтажным (его первый этаж попросту врос в землю, а окна второго прятались под свисающей с кровли соломой), с крыши перелетела на распахнутый ставень окна (окна как раз той комнаты, в которой ночевал Луи!) и заорала таким дурным надсадным голосом, что молодой человек буквально вылетел из постели.
Прерванный сон как будто еще продолжался — рыцарь протянул руку к мечу и уже схватился за рукоять, готовый вырвать оружие из ножен, но сообразил, что биться не с кем: он находился в небольшой комнатушке под низкими стропилами, крытыми жердями, и сквозь щели между этих жердей повсюду торчала все та же солома. Кроме убогой, но опрятной кровати, тут имелся сундук, внушительных размеров, но со сломанным замком, и табурет, такой прочный и надежный, словно он достался хозяину постоялого двора еще от давних-давних предков. Обычно в этой комнате на этой кровати спали двое-трое постояльцев, а четвертый, видимо, довольствовался сундуком, но сейчас путников было мало, и молодому рыцарю повезло. Зато не повезло хозяйке — еще накануне она сама ночевала в этой комнате, отдыхая от пропахшего чадом и потом нижнего помещения. Возле кровати стояла плошка с водой и торчала лучина на подставке, а на окне, позабытый в спешке, лежал клубок толстых синих ниток с воткнутыми в него спицами.
На массивном табурете были сложены куртка, плащ и шляпа «трубадура», рядом валялась сумка и стояла аккуратно прислоненная к ней лютня. Что до меча, то у Луи были сперва большие сомнения, брать его или нет: все же бродячему музыканту меч вроде не полагался. Но Блондель убедил товарища: времена теперь неспокойные, и многие странствующие трубадуры, менестрели, миннезингеры, где бы и как бы они ни назывались, носят при себе не только лютню, но и оружие. Правда, меча с рыцарским девизом «Сражаюсь во славу Креста!» граф, само собой, в дорогу не взял. Меч при нем был простой, короткий, с широким плоским клинком — такие носили и люди из простонародья — ремесленники, которым случалось везти свой товар из города в город на ярмарку, воины из рыцарских дружин, разбойники на лесных дорогах… У этого меча имелась лишь одна особенность, которую невнимательный взор нипочем бы не выделил: рукоять была обшита мягкой замшей, по краям украшенной шелком, а посреди очень мелкими буквами была вышита надпись: «Да хранит Бог того, кто рискует во имя справедливости!»
Луи поднес меч к лицу, взглянул на эту надпись и осторожно коснулся ее губами.
Обшивку рукояти сделала Алиса, с которой он простился две недели назад, отправляясь с Блонделем на поиски исчезнувшего короля.
— Когда ты вернешься, мы обвенчаемся, — просто сказала она, протягивая ему меч, как некогда их протягивали жены древним героям. — Если Филипп не исполнит моей просьбы, я не буду больше обязана исполнять его приказания! Я — твоя, и если ты по-прежнему хочешь назвать меня женой перед алтарем, нам ничто не может помешать.
Хотел ли он назвать ее женой? Хороший вопрос! Да он бы отдал все на свете, кроме своей чести и кроме дружбы с Эдгаром, — лишь бы эта девушка наконец пошла с ним под венец! Тем более теперь, когда именно честь рыцаря обязывала его к этому.
Это случилось месяц назад. Во время одного из их последних свиданий она налила ему очень крепкого вина и, когда он осушил кубок, вдруг взяла его за руки.
— Луи! — ее голос был горячим и срывался. — Уходи!
— Почему?
— Уходи, прошу тебя…
Рыцарь видел, как дрожат ее губы. Дрожь была и в руках, сжавших его пальцы.
— Алиса, что такое? Почему я должен уйти? Ты кого-то боишься? За тобой стали следить?
— Нет. Но… Я не хочу, чтобы это было против твоей воли!
— Что было против воли? Я не понимаю…
Принцесса медленно опустила голову. Потом, не поднимая взгляда, кивнула на опустевший кубок.
— Луи… Я… Я влила тебе в вино приворотного зелья!
— Что-о-о!?
Он расхохотался бы, но она готова была заплакать, и рыцарь сдержал смех.
— Алиса! Ты веришь в эту собачью чушь?
Девушка отчаянно замотала головой:
— Луи, это не чушь! Я давно хотела, чтобы мы с тобой стали… стали, как муж и жена. Чтобы ты захотел жениться на мне во что бы то ни стало, а не только если позволит король! Я знаю: ты ничего не боишься, но ты слишком честный, ты слишком рыцарь. А я… Я тебя не стою, и ты мог это в конце концов понять. Это зелье я взяла у колдуньи. Настоящей. Пять лет назад я с помощью такого зелья соблазнила короля Генриха, отца Ричарда. Я думала… Думала, он разведется с Элеонорой, раз уж давно с ней не живет. Мне было шестнадцать лет, и я так хотела стать королевой! Только не презирай меня, пожалуйста…
— Я тебя не презираю.
Луи смотрел на девушку и понимал: если сейчас скажет какие-то ненужные слова, то потеряет ее навсегда. Она любит его, да. Но ни за что не простит, если он покажет себя такой же свиньей, какой, скорее всего, тогда показал король Генрих…
— Это действует примерно через полчаса, как его выпьешь. Поэтому уходи! Уходи скорее! Я не хочу, чтобы ты был моим с помощью колдовства!
— Да какое там колдовство! — Луи спокойно улыбнулся. — Сказал бы я тебе, что это такое… В наших деревнях это быкам дают, чтобы они были побойчее с коровами. А когда оно перестанет действовать, твоя ведьма не сказала?
— Утром. Ну… У кого как. Но это всего на несколько часов.
— Тогда до завтра! И не думай, что я побегу искать первую попавшуюся юбку. Как-нибудь переживу.
На следующий вечер они смеялись, вспоминая этот разговор. Алиса показала пустую бутыль, признавшись, что сразу все вылила и долго потом читала молитвы, чтобы Бог простил ей эту выходку. А когда за окном ее комнаты ночь опустила свой непроницаемый полог и дворцовая стража, шумя трещотками, прошла под стенами замка, Луи сказал:
— Боюсь, сегодня я просрочил свой уход: меня уже не выпустят. И, не дай Бог, поймают. Что скажет король? Придется остаться! Надеюсь, ты не думаешь, что до сих пор действует бычья закваска?
Вот так они стали и в самом деле мужем и женой. Только под венец пойти не успели. Если б не его отъезд, Луи уж сумел бы устроить это. Но Алиса понимала его и не упрекала. Она действительно любила и готова была ждать, как ждала его возвращения из Крестового похода.
Луи еще раз поцеловал надпись, вышитую ее руками, и встал с постели. Он спал в штанах и рубашке, сняв лишь верхнюю одежду. И на сей раз не из-за брезгливости — на этом постоялом дворе постель оказалась удивительно чистой. Но ездить в одиночку небезопасно, а оруженосцев на сей раз взять было нельзя — разве бродячим трубадурам полагаются оруженосцы?
В сумке, поверх свернутой кольчуги, аккуратно засунутые в шлем, лежали кожаная фляга и мешочек с несколькими ломтями хлеба, оставшимися от ужина. Луи не хотелось лишний раз спускаться в общую комнату и звать хозяйку, поэтому он уже подумывал откупорить флягу, глотнуть вина и, закусив хлебом, пойти проведать свою лошадь. Само собою, он путешествовал не на прекрасном арабском жеребце, привезенном из крестового похода, — такой конь выдал бы его получше меча с девизом. Красивую краковую кобылу ему подобрала в своей конюшне Алиса, и молодой рыцарь согласился, что на такой лошади вполне может странствовать и небогатый рыцарь, и разжившийся некоторыми деньгами трубадур. Теперь они все чаще попадались верхом: опять же, уж больно неспокойное время!
Однако едва граф поднес к губам горлышко фляги, как снизу послышался шум: сперва громкий топот копыт (причем слышно было, что скачет примерно с десяток лошадей), затем высокий, но определенно мужской голос по-немецки окликнул хозяина. Тот, видимо, выбежал навстречу приезжим и что-то затарахтел, пыхтя и часто повторяя одни и те же слова. Еще один голос, низкий и грубый, отдал какие-то приказания, и, судя по фырканью коней, всадники начали спешиваться.
Луи, за годы боевых походов привыкший не доверять случайным встречным, осторожно подошел к окну и выглянул так, чтобы полуотворенный ставень скрывал его от тех, кто находился внизу.
На дороге перед постоялым двором топтались девять лошадей, но всадников оказалось восемь. Пятеро уже соскочили с седла и привязывали лошадей к специально вбитым неподалеку от колодца столбам. Трое еще были верхом, и один из них держал в поводу невысокого гнедого коня с заботливо расчесанной светлой гривой. Увидав этого конька, граф Шато-Крайон вздрогнул и напрягся: — именно на нем отправился в путешествие Блондель!
Опытный взгляд воина тотчас скользнул по седлу и бокам лошади. Так и есть! В нескольких местах на темной шерсти выделялись еще более темные пятна. Кровь! Ее было немного, но это ни о чем еще не говорило. Всадник мог получить рану и сразу упасть с седла. Возможно, мертвый, возможно — тяжело раненный. А, может, на его коня брызнула кровь раненного или убитого им врага. Так или иначе, Блондель с кем-то сражался…
Что до всадников, то это были определенно воины: все в кольчугах и в немецких шлемах-«шляпах», надетых на кольчужные капюшоны. Плащи темные, без крестов или каких-то других знаков отличия. Старшим среди них казался тот, кто отдавал приказания низким грубоватым голосом — мужчина лет сорока, густобородый, бровастый, крепкий, одетый в кольчугу более тонкой работы, чем у остальных.
Луи внимательно рассматривал небольшой отряд, стараясь понять, откуда они приехали. Скорее всего, не с той стороны, с какой он ожидал Блонделя. Стук копыт донесся из-за леса, который накануне вечером миновал сам Шато-Крайон, а вовсе не со склона горы Штольцберг. Как же попал к этим людям конь рыцаря-трубадура, и куда девался он сам?
Ответ на свой второй вопрос Луи получил немедленно. Двое всадников, еще сидевших в седлах, тоже спешились, и, взяв лошадей под уздцы, повели к колодцу. Когда кони отошли друг от друга, открылось то, что они загораживали: за спиной у одного из них оказался человек со связанными впереди руками, прикрученный короткой веревкой к седлу. Его простая кожаная куртка была порвана на плече, рукав рубашки висел, почти совершенно отодранный, обнажая окровавленное плечо. В крови были и лицо, и свалявшиеся, потемневшие от пыли волосы — беднягу тащили на веревке за лошадью и, когда недоставало сил бежать, тот падал и волокся по дороге.
Все эти злоключения, конечно, изменили облик пленника. Но не до неузнаваемости. И Луи сразу узнал в нем своего спутника. Да, это был Блондель!
— Вот так история! — прошептал молодой рыцарь.
Несколько мгновений он ломал себе голову: как хотя бы дать знать Блонделю, что он здесь? С одной стороны, тот наверняка помнит, где они должны встретиться. Но показаться нужно обязательно — вдруг бедняга решит, что Луи уехал или тоже попал в беду? А ему нужно приготовиться бежать: Луи не сомневался, что сейчас обязательно что-нибудь придумает.
Выручил тот же самый петух, который недавно своим бесцеремонным воплем прервал сон рыцаря. Оказывается, дурная птица все еще торчала на ставне окна. И, очевидно решив покрасоваться перед вновь прибывшими, опять заорала свое сиплое: «Ки-ки-ре-ке-е-е!»
Воины глянули на петуха, но не особенно им заинтересовались — они явно спешили напоить коней и, вероятно, перекусить, чтобы продолжить путь, не задерживаясь.
Зато Блондель весь содрогнулся от петушиного вопля и поднял голову, ища глазами источник этого жуткого звука. Никакие страдания, никакая боль не могли заставить настоящего музыканта пропустить мимо ушей это немыслимое надругательство над всеми канонами пения!
Луи тотчас шагнул к самому окну и появился перед товарищем, на всякий случай прикладывая палец к губам.
Блондель, к его чести, ничем не выдал волнения, только чуть-чуть сощурил глаза. Вернее — левый глаз, потому что правый совершенно затек и был полностью скрыт лиловым синяком.
Граф меж тем внимательно наблюдал за действиями немецких воинов. Пятеро из них вошли в дом — наверняка чтобы поесть, двое поили коней, один стоял почти вплотную к пленнику, должно быть получив приказ его охранять. Что-то они узнали! Что-то такое, что заставило их ни с того ни с сего захватить простого трубадура. А ведь Блондель, в отличие от Луи, даже не брал с собой кольчугу и шлем — при нем был только простой меч, который уж никак не мог выдать своего владельца.
Но во всем этом предстояло разобраться после. Сейчас нужно было действовать, и действовать немедленно: если воины тронутся в путь, отбить у них пленника станет куда труднее.
Луи отошел от окна и проворно оделся. При этом ухитрился заправить кольчугу в штаны (неудобно, зато не видно!) и так ловко надел поверх нее куртку и короткий пилигримский плащ, что откинутым на плечи капюшоном плаща напрочь прикрыл железный капюшон кольчуги. Шлем приходилось оставить, но его в конце концов можно напялить очень быстро. Теперь всунуть ноги в короткие сапоги, сумку на плечо — и все.
Молодой человек, не таясь, прицепил меч, а вот лютню аккуратно спрятал в сумку — раз эти воины поймали одного бродячего трубадура, то могут заинтересоваться и вторым. Стоп! А чего наговорил им хозяин постоялого двора? Если они уже знают, что бродячий музыкант остановился здесь на ночлег, то не выпустят его, не допросив!
Опасения Луи тотчас подтвердились. Дверь его комнаты без стука распахнулась, и на пороге, пригибаясь под низким косяком, появились двое немцев. Мысленно рыцарь поблагодарил Бога за то, что успел собраться.
— Далеко пошель ехать? — на ужасном французском спросил один из воинов.
— Домой, добрые люди, домой! — радостно улыбаясь, сообщил трубадур и шагнул навстречу.
Эта улыбка и то, что он вовсе не прикоснулся к рукояти меча, даже руки к ней не протянул, ввело кнехтов[34] в заблуждение. Один из них просто выставил вперед ладонь, жестом приказывая Луи остановиться. И в то же мгновение, не успев ахнуть, и только дико выпучив глаза, начал сползать вдоль косяка на пол. Его товарищ, стремительно обернувшись, так и не понял, что же произошло — он не успел заметить торчащей между петель кольчуги, как раз против сердца, еще одной петли — головки обыкновенной вязальной спицы. В следующий миг кулак рыцаря обрушился на его голову, и воин рухнул поперек тела мертвеца. Ему повезло: торопясь, Луи так и не стал обнажать меч.
Граф быстро втащил обоих в комнату, затворил дверь и вновь пожалел, что на ней нет даже простой задвижки — ох уж эти постоялые дворы! Но он не собирался здесь задерживаться.
Опять выглянув в окно, молодой человек увидел почти ту же картину — двое у колодца, один рядом с лошадьми и пленником, которого никто не собирался хотя бы ненадолго отвязать от конского седла.
Теперь времени вовсе не оставалось: старший вот-вот заметит отсутствие тех двоих, что вошли вслед за хозяином в дом. Заметив — позовет. А не получив ответа, уже не сунется к «странствующему трубадуру» так беспечно.
Быстрым движением Луи вытащил из-за голенища сапога вправленный туда кинжал, прицелился, метнул. Кнехт, стоявший возле Блонделя, все же успел вскрикнуть. Но в это самое время заржала его лошадь, и тихий крик боли не был услышан ни у колодца, ни в доме. Охранник упал лицом вниз, и рукоять воткнувшегося ему в глаз кинжала, сразу погрузилась в вязкую лужицу крови, смешавшейся с пылью.
Луи выхватил меч, согнувшись, пролез в окно и соскочил во двор. Те, что возле колодца, не заметили его, зато увидел хозяин, как раз выходивший из низких дверей, с корытом помоев в руках. Он застыл на пороге, оторопело разинув рот, но медлил подавать голос: Луи был от него в двух десятках шагов — вроде бы и далеко, но кто ж их знает, этих франков…
Веревку, стянувшую руки Блонделя, граф разрезал одним движением меча, кажется, как следует порезав товарища, но выхода не было — коли попался, пускай уж терпит.
Краковую кобылку из конюшни не вывести: не успеть. Однако лошади кнехтов, кажется, тоже не плохи. Особенно конь их начальника — рыжий с белым лбом, гривастый крупный жеребец.
— Скорее, Блондель! — прошептал Луи, отцепляя от пояса убитого охранника меч и привешивая его к поясу трубадура. — Давай в седло! Ты как? Не ранен? Сможешь ехать?
— Вполне, — отозвался Блондель, подходя к своему коньку.
Луи тем временем перерезал подпруги у двоих ближних к нему лошадей, жалея, что не достать остальных, и одним движением взлетел в седло рыжего. Под этим седлом болтался арбалет, что было очень неплохо, только вот зарядное устройство у этой штуковины дурное: вместо обычного оттяжного крючка — здоровенная немецкая катушка[35]. Стреляет далеко, но заряжать долго, да и не зарядишь одной рукой. Луи, однако, проверил, на месте ли колчан и есть ли в нем стрелы. На седлах остальных воинов тоже висели арбалеты, а раз так, то неуклюжесть зарядного устройства, пожалуй, на руку беглецам — по крайней мере, не получишь стрелу в спину.
— Вперед! — скомандовал Луи и дал шпоры коню.
Вслед раздались сразу три вопля: закричал, наконец, хозяин, и эхом отозвались двое кнехтов, толкавшихся возле колодца. Покидав ведра, они бросились к лошадям, по пути пихнули ошалевшего крестьянина, который, шлепнувшись в дверях, окатил себя всем содержимым корыта и тем самым лишил завтрака своих свиней.
Воины оказались верхом, когда беглецы уже мчались по дороге во весь дух. Правда, Блондель и Луи далеко уехать еще не успели, но и преследователи не смогли пуститься в погоню: у обоих сразу же съехали набок седла. Кнехты, изрыгая крепкую немецкую брань, покатились в пыль, только теперь приметив своего убитого товарища, лежащего головой в луже крови.
Тем временем «трубадуры» неслись к лесу, к тому самому лесу, который вчера проехал граф Шато-Крайон, надеясь, что деревья скроют их от погони.
Оглянувшись, Луи с тревогой заметил, что Блондель все больше отстает. То ли он был слишком измучен, чтобы как следует понукать коня, то ли в предшествовавшей гонке слишком измучился сам конь. Так или иначе, гнедой скакал чересчур медленно.
Граф натянул поводья и подождал, пока Блондель поравняется с ним.
— Скачи вперед, — ответил он на вопросительный взгляд товарища. — Вон по той тропе.
— А ты? — выдохнул Блондель, в возбуждении забывая о своей куртуазной манере выражаться и запросто переходя с графом на «ты».
— Скачи, я сказал! — рявкнул Луи. — Здесь удобное место, чтобы остановить их. Быстрее, ради Бога!
К счастью, хотя Блондель и был трубадуром более, чем рыцарем, он все же бывал в сражениях и умел, когда нужно, исполнять приказ.
Луи проводил его взглядом и прислушался. Всадники, — судя по всему, их было трое, — приближались. Из-за деревьев доносились фырканье коней и брань бровастого начальника отряда.
Шато-Крайон еще раз навострил уши, дабы убедиться, что едут воины именно по той тропе, по которой проскакали сейчас они с Блонделем. И, дернув поводья, заставил рыжего жеребца отступить за ствол громадного вяза, наполовину закрывающего тропу. После этого молодой человек снял с седла арбалет и, наложив стрелу, тщательно натянул тетиву, что есть силы закрутив тугую катушку.
Едва он это сделал, в просвете зелени показались силуэты всадников.
Бровастый был, видимо, человеком искушенным. Увидав пустую тропу и громаду дерева, за которым мог притаиться враг, он поднял руку, приказывая двум другим остановиться, и сам тоже осадил коня. Больше всего в этот момент Луи боялся, что рыжий жеребец, почуяв хозяина, заржет и выдаст присутствие беглеца. Но рыжий молчал, прядая ушами и переступая с ноги на ногу.
Бровастый что-то крикнул. Молодой рыцарь на этот раз ясно разобрал слово «арбалеты». Так! Значит, он приказал зарядить оружие. Медлить нельзя — как ни туго крутятся катушки, у него в запасе всего несколько мгновений.
Луи послал рыжего вперед. Солнце, пронизавшее кроны деревьев косыми утренними лучами, светило в глаза преследователям, и те не сразу поняли, на каком расстоянии возник перед ними всадник. Звон тетивы прозвучал одновременно с их криками — и бровастый, согнувшись пополам, стал медленно сползать на землю.
«Кажется, я его все же не убил! — успел подумать Луи. — Ну и железячина — даже не прицелиться как следует… А впрочем, пусть его живет. Лишь бы отвязался!»
Кнехты что-то орали, лихорадочно заряжая арбалеты. Они ждали, что француз, подстреливший их предводителя, вновь обратится в бегство, однако Луи, напротив, дал шпоры коню и поскакал навстречу преследователям.
Зарядить арбалет успел только один из них. Но пущенная в спешке стрела лишь чиркнула рыцаря по плечу — точнее по железу его кольчуги, не причинив ему никакого вреда. Меж тем второй кнехт лихорадочно крутил катушку, словно не видя налетающего на него врага. И опомнился, лишь когда широкое белое лезвие сверкнуло ему прямо в глаза. Больше он уже ничего не увидел.
Его товарищ решил не испытывать судьбу. Развернув коня, он бросился наутек, и вскоре стук копыт рассыпался среди шелеста листвы и гомона птичьих голосов.
Луи соскочил с седла. Держа оружие наготове, подошел к бровастому. Тот лежал, все так же сжимая поводья, и конь, которому он из-за этого низко пригнул к земле голову, нетерпеливо дергал повод, стараясь освободиться. Стрела вошла немцу в бок, но, как и предполагал Шато-Крайон, не убила его — услышав шаги, бровастый повернул голову и открыл до того болезненно зажмуренные глаза.
— Кто вы такие? — спросил Луи. — Для чего вам понадобилось брать в плен мирного трубадура?
Раненый не понимал по-французски, но, видимо, догадался о смысле сказанного. Однако лишь качнул головой и, заметив склоненную к нему голову коня, выпустил поводья, давая тому свободу.
— Я сам объясню тебе, для чего они это сделали! — послышался за спиной голос Блонделя. — Едем отсюда скорее — мы должны спешить. А этот человек, возможно, и сам не знает, почему получил такой приказ. Знал тот, которому ты вогнал в глаз кинжал. Это он бил меня и допрашивал. Едем, Луи!
Молодой человек опять прислушался. Издали донеслись голоса — должно быть, двое остававшихся возле постоялого двора, теперь, сев на лошадей своих убитых товарищей, пустились вдогонку за остальными и, скорее всего, столкнулись со спасавшимся бегством арбалетчиком.
— Думаю, они найдут этого молодца, — Луи кивнул на бровастого. — И если ему еще можно помочь, сделают это. Раз не он разукрасил вашу благородную внешность, мессир Блондель, то у меня к нему больше нет вопросов. Да и вообще добивать раненых не в моих правилах. Сто против одного, что ваши друзья втроем не станут продолжать погоню. Вперед! До вечера будем за тридцать-сорок лье отсюда. И остановимся, когда найдем безопасное местечко, чтобы поужинать и переночевать.
— Да, — заметил трубадур, вновь вскакивая в седло. — Это смешно, но спать мне сейчас хочется больше всего.
— Лишнее доказательство вашего природного мужества, мессир! — улыбнулся Луи. — Но только предупреждаю: где бы мы ни расположились, будь там хоть перины из лучшего фламандского полотна, набитые чистейшим пухом, я не засну, покуда не услышу, что с вами приключилось, и каким образом вы угодили в западню.
— Неподалеку от Вены расположен очень красивый замок. Его лет двести назад построили. Он называется Дюренштейн. В последние годы Леопольд Австрийский очень часто и подолгу в нем бывает. И у меня с самого начала родилось подозрение, что там он и мог бы укрыть короля Ричарда. Еще когда я был здесь полгода назад, мне именно так и подумалось. Хотя и не было доказательств, что его величество попал в плен именно к Леопольду. А вот на этот раз мне довелось в одном венском трактире услыхать беседу двух солдат. Один рассказывал другому, что в Дюренштейне усилили охрану, потому как там содержат какого-то очень знатного пленника.
Блондель говорил, стоя на коленях возле небольшого ручейка и старательно умываясь. Шагах в двадцати от воды, среди группы невысоких, нарядно распушившихся сосенок, были расстелены плащи путников и сложены их дорожные сумки (благо сумка Блонделя так и осталась притороченной к седлу его гнедого конька, а потому не пропала).
В небольшом очажке, сооруженном из четырех положенных крестообразно камней, трещали сухие сучья, а на деревянном вертеле аппетитно румянилась тушка тетерева, которого графу повезло подстрелить, едва они устроили привал. Если бы не эта удача, на ужин у бедных менестрелей остались бы только ломти хлеба да полфляги вина, которое так и не успел выпить Луи Шато-Крайон. Правда, молодые люди тревожились — а не устроили ли они запрещенную охоту на земле какого-нибудь барона и не грозит ли им лишиться глаз за такую дерзость[36], однако лес казался достаточно диким, да и бояться здешней стражи после уже пережитой погони и схватки казалось смешно.
— Оказавшись в Вене, я узнал, что герцог Леопольд сейчас вновь в Дюренштейне, и что не так давно его посетил гонец от императора Генриха, — продолжал Блондель свой рассказ. — Это меня насторожило, и я решил попробовать проникнуть в замок.
— Пожалуй, это было слишком рискованно! — заметил Луи, поворачивая вертел над огнем и на всякий случай прислушиваясь: ему сейчас очень не хотелось неожиданных встреч и драк.
— Да, я понимал, что рискую… Но, как выяснилось, рисковал я не зря!
Рыцарь-трубадур встал и, отряхивая воду со своей куртки, подошел к костру. Теперь, когда на его лице не было запекшейся крови, еще заметнее стали багровые кровоподтеки и длинная ссадина, прочертившая правую щеку. Левый глаз почти не видел, распухла и верхняя губа.
— Мессир! Я бы не советовал вам в ближайшую неделю попадаться на глаза вашей даме сердца, — усмехнулся Луи. — Дамы любят перевязывать боевые раны, но совершенно теряются, когда видят синяки. Им не втолкуешь, что стерпеть зуботычину иной раз — больший подвиг, чем получить удар мечом. Но я хочу услышать, что было дальше.
— А эта птица еще сырая? — голодный взгляд правого глаза Блонделя алчно скользнул по тетеревиной тушке.
— Боюсь, ей еще надо подрумяниться. — Луи снова повернул вертел. — Пока глотните вина и закусите хлебом. Ну так что же в Дюренштейне? Неужто вы и вправду туда пробрались?
— Нет, — покачал головой Блондель. — Там глубокий ров, всегда поднятые мосты и надежная стража, которая бдит и днем, и ночью. И «всяких там бродяг-миннезингеров», как выразился начальник стражи, они не пускают — потому как дескать их милость господин герцог такого сброда не любит. Я не стал спорить и принялся слоняться вокруг замка, будто бы подыскивая место для ночевки, но на самом деле рассматривая стены и бойницы.
С восточной стороны ров совсем узкий, зато стена высотой не менее двадцати туаз. Клянусь, — такие высокие стены я видел только в Птолемиаде, да еще в Аскалоне[37]. И над стеной чуть-чуть виднеется башня — не донжон[38], а, скорее, более старая часть замка. Бойниц в стене я не приметил, но когда стемнело, увидел, что на черном фоне башни как будто колышется пятнышко света. Значит, там есть небольшое окно, и за этим окном, наверное, горит свеча. Тут меня обуяла дерзость — я достал свою лютню и заиграл. Поиграл-поиграл и стал слушать. И… Нет, вы не поверите!
В волнении Блондель умолк, взял из рук Луи флягу и отпил еще несколько глотков. Шато-Крайон молчал, ожидая, пока трубадур справится с собой.
— Я бы и сам не поверил! — воскликнул трубадур. — Было совершенно тихо. И вот я услыхал, как сверху, прямо из той бойницы, где был виден свет, донесся голос. Он пел песню… песню, что сочинил Ричард там, в Палестине! Песню, которую мы с ним пели вдвоем.
Луи так и подскочил:
— Ты… Вы… Ты уверен!?
— Еще как! Да я ее узнаю из сотни песен. Вот послушай!
Подтащив к себе сумку, молодой человек вытащил оттуда свою лютню, быстро ее настроил, и его пальцы скользнули по струнам.
Блондель пропел эти слова и вновь пришел в волнение, но на этот раз тотчас взял себя в руки.
— Я узнал не только слова, мессир граф! Я узнал голос, понимаете? Это был голос моего короля! Голос Ричарда!
— Так мы нашли его! — закричал Луи. И, тревожно оглянувшись, зажал себе рот ладонью. — Дальше, дальше, Блондель! Что было дальше!?
— Я запел второй куплет той же песни. Как можно громче запел:
Замолчав, я снова напряг слух. И ждал долго.
— И ничего не услышали? — дрогнувшим голосом спросил Луи.
— Услышал. Сверху вдруг прозвучал третий куплет песни. Третий, понимаете?
— Чего же тут не понять! — граф Шато-Крайон почти разозлился: ну что за люди эти поэты — надо о главном, а они — все о своем! — Вслед за вторым куплетом всегда звучит третий.
— Да нет! — покачал головой трубадур. — Дело в том, что третьего куплета у этой песни не было. Понимаете? Не было и все. Обычно в конце мы повторяли в два голоса последние четыре строки второго куплета. Их я и ожидал услышать. Но услышал совсем другое.
— Вот как! И что же пропел король? Если только вы не ошиблись, и это был действительно он.
— Это был он! У меня ведь музыкальный слух, мессир, и я никогда не путаю голоса. А голос Ричарда вообще нельзя спутать ни с каким другим. Он пропел… Я запомнил:
— Может быть, слова были немного иные, но именно такой. Я подумал, что, быть может, Ричард хотел поведать мне об опасности, которая ему угрожает.
— И не мог вас окликнуть, потому что либо был в комнате не один, либо под дверью стояла стража. А, возможно, он боялся за вас.
Луи опустил голову и нахмурился, обдумывая рассказ трубадура. Конечно, Блондель — человек с пылким воображением, но такое нельзя придумать. Замок Дюренштейн… Ничего себе! Луи никогда там не бывал, но слышал про эту неприступную твердыню. Туда не проникнешь незаметно и уж точно нечего думать взять его штурмом, даже будь у них армия.
— За меня он и боялся, — продолжил Блондель. — И, выходит, не зря. Поняв, какую важную тайну узнал, я решил немедленно отправиться назад, чтобы поскорее рассказать обо всем сперва вам, а потом нашей королеве. Конь ждал меня в роще неподалеку, но едва я только сел в седло, как появился конный отряд, и мне приказали спешиться. Я понял, что был замечен под стенами Дюренштейна, что, возможно, кто-то услышал, как я пел вместе с пленным королем. И если эти люди возьмут меня, все будет кончено. Поэтому дал коню шпоры и помчался лесом во весь дух. Уже настала ночь, и я толком не знал, правильно ли выбрал направление. Конь устал, начал спотыкаться, но устали и лошади моих преследователей. В какой-то момент я даже решил, что они отстали, но они вскоре опять показались на дороге. Так мы скакали до самого рассвета. Когда вдали замаячили очертания Штольцберга, стало ясно, что я не ошибся и еду к той самой деревне, где мы с вами условились о встрече. Но тут до меня дошло, что я выдам им и вас, если прискачу прямо туда. И я направил коня в сторону, мимо деревни, и въехал в лес. В тот самый, что мы с вами сегодня миновали. Вот тут эти люди и настигли меня. Сперва я хотел обнажить меч и положиться на Волю Божию. Но их было восемь человек, они бы убили меня, и никто не узнал бы, где находится наш король. Я решился сдаться: ведь тогда оставалась хоть какая-то надежда убежать.
Этот их начальник с толстыми бровями стащил меня с седла. А второй — у которого такой отвратительный высокий голос… я хочу сказать, был такой мерзкий голос, — этот стал меня избивать. Когда я упал, он бил меня ногами. И все спрашивал — кто я и что мне было нужно под стенами замка. Говорил по-немецки, но, думаю, он сразу понял, что я не немец. Я же твердил, что пришел из Франции, что я простой трубадур. В конце концов ему надоело, и он сказал: «Ладно. Каленое железо развяжет тебе язык, как и всякому другому!» После этого меня привязали к седлу, и я удивляюсь, почему не расшибся до смерти о землю — ехали они довольно быстро. Ну а дальше мы оказались на том самом постоялом дворе, только подъехали к нему с другой стороны. Я ломал себе голову, как дать вам знать, — ведь проклятый хозяин тут же сообщил воинам, что у них ночует французский трубадур! И вдруг вы появились в окне. Вернее, сперва этот петух заголосил так фальшиво, что у меня чуть оба уха не отвалились, а после я увидал вас. Господи, но как же ловко вы все это проделали! Вот уж — настоящий рыцарь! Не то что я.
— Убивать — не самое великое искусство, Блондель! — Луи снял с огня вертел и ножом сковырнул тетеревиную тушку на большой, заранее промытый в ручье, лопух. — Прошу к столу, мессир! Мы с вами заслужили свой ужин и то, что еще осталось в моей фляге. Теперь бы только добраться до Элеоноры, а уж она сумеет придумать что-нибудь. Вы — хороший поэт и музыкант, я — хороший рубака, а она — хорошая королева И иногда мне кажется, что я променял бы половину своего умения владеть мечом и арбалетом на одну четвертушку ее ума…
Зал, в котором был накрыт пиршественный стол, озаряло лишь пламя очага да слабый свет, сочившийся из окон, несколько факелов, принесенных слугами и вставленных в специальные кольца на стенах. Эти факелы зажигались не так уж часто, и тем не менее своды зала — довольно низкие, укрепленные горизонтальными деревянными балками и такими же мощными кронштейнами, — были в нескольких местах густо покрыты копотью. Светлый камень стал совершенно черным, и эти причудливые пятна придавали помещению сходство с просторной пещерой. В зале имелось шесть высоких узких окон, расположенных по бокам. Их украшали цветные стекла, выложенные в виде цветочного узора и вставленные в мелкие свинцовые переплеты. Но это были не те великолепные витражи, которые уже научились изготовлять в Кельне или Вормсе. Австрия до поры переняла лишь начатки нового прекрасного ремесла. Однако свет, проходя даже сквозь этот примитивный цветной узор, все равно оживлял огромную комнату — огненные зайчики прыгали с ее стен на покрытый свежей травой каменный пол, превращая его в лесную поляну, а в тонких лучах клубилась легкая пыль, казавшаяся дымком неведомого фимиама.
Часть стен внизу покрывали прекрасные восточные ковры с развешенными на них (тоже на восточный манер) щитами и колчанами. Ковры лежали и на деревянных ларях, стоявших в нескольких стенных нишах.
Но наряднее всего в зале был стол — длинный, дубовый, изукрашенный массивной резьбой, с ножками, сделанными в виде львиных лап. По обеим сторонам вдоль него были расставлены две дюжины стульев, также мастерски выполненных. Их высокие спинки имели ту же стрельчатую форму, что и окна, и с каждой спинки смотрела оскаленная львиная морда.
Стол выглядел внушительно, даже когда бывал пуст. Но сейчас, когда на нем громоздились высокие серебряные кувшины и массивные золоченые кубки, стояли большие блюда, полные дичи и фруктов, когда на узких подносах лежали розовые ломти тушеной форели и зеленоватые змеи копченых угрей, когда на полированную поверхность невзначай капал ароматный сок с печального пятачка зажаренного на вертеле молочного поросенка, — сейчас, при всем этом великолепии, стол просто поражал воображение, а заодно будил аппетит. Казалось, что облизываются даже плотоядные львиные морды на спинках стульев.
— Нет, это уже невыносимо! — закричал в негодовании герцог Леопольд, в пятый раз проходя вдоль этого съедобного изобилия и в пятый раз отрывая крылышко от еще одной жареной куропатки, чтобы тут же отправить его в рот. — Сколько можно ждать? Герольд[39] приехал час назад, сказал, что император в получасе езды от Дюренштейна. Но до сих пор даже труб не слышно, и стражники с башен не видят никого! Что могло отвлечь Генриха?
Герцога Леопольда Австрийского трудно было упрекнуть в угодливости. Он никогда не трепетал перед королями, не стремился лишний раз предстать перед германским императором, чтобы уверить того в своей преданности.
Хотя когда был жив могучий Фридрих Барбаросса, Леопольду случалось не раз и не два бледнеть под его взором, добро — если гневным: хуже приходилось тем, на кого Фридрих смотрел спокойно и холодно, как на что-то, чего уже просто не существует. Правда, он никогда не срывался до полного помрачения, и если вассал, вызвавший монаршее возмущение, находил себе оправдание, то император всегда его выслушивал. Но была еще одна напасть: Фридрих мог объявиться в любой части Германии совершенно неожиданно. Он не обосновался в столице (каковой, собственно, и не стал себе заводить!), а «правил в седле», объезжая графства и герцогства, когда и как ему вздумается. Свою клятву, данную при коронации, — «защищать вдов и сирот», — Фридрих исполнял честно, зато многие обещания, розданные вассалам, забывал тотчас, если только вассал проявлял непокорность.
Правда, Леопольду везло. Хотя как правитель он иной раз бывал не менее дерзок, чем в свое время злополучный Генрих Лев[40], разве что не стремился к столь обширным завоеваниям. Однако у него, в отличие от Льва, всегда хватало ума, чтобы поддерживать, людьми или деньгами, военные походы Фридриха. И поэтому император закрывал глаза на его честолюбие и вечную привычку по поводу и без повода задирать соседей.
Везло герцогу и с преемником Фридриха. Генрих Шестой, не обладая ни крутым нравом отца, ни его необычайным хладнокровием, ни громадным талантом полководца, унаследовал от покойного любовь к путешествиям и объезжал вассальные земли лишь немногим реже, чем это делал Барбаросса. Однако в гости к Леопольду Австрийскому до поры до времени император не спешил. И когда в середине августа тысяча сто девяносто третьего года от Рождества Христова герцогу сообщили, что его величество находится в одном дне пути от Вены и собирается посетить Леопольда в его любимом замке Дюренштейн, хозяин замка встревожился, а быть может (в чем никогда не признался бы себе) — даже испугался. Более всего мучил вопрос: почему именно Дюренштейн? Ведь были вблизи Вены и другие цитадели, не менее удобные для приема императора, и в них герцогу Австрийскому тоже случалось порой жить подолгу. Так почему же — Дюренштейн?
Конечно, Леопольд догадывался, что Генрих давным-давно проведал о его тайне. Однако, во-первых, у императора не было доказательств (болтать-то могут что угодно!), а во-вторых, даже если предстоял разговор об этой самой тайне, то так ли уж необходимо обсуждать это прямо в Дюренштейне? Да еще — сейчас, когда у Леопольда появились веские основания думать, что в его дела сунули нос люди, которых он предпочел бы держать за тысячу лье от себя!..
— Вот если ты, милостивый мой, отщипнешь еще пару таких крылышек, то император, воссев за стол, непременно решит, что в твоих лесах завелись бескрылые куропатки! Он подумает: «Как же так!? Моим охотникам нужно расставлять силки, стрелять из луков, чтобы добыть к моему царственному столу этих вкусных птичек, а охотники хитрого герцога Лео просто ходят по лесу и собирают их в мешки!» И непременно потребует, чтобы ты ему прислал таких пять-шесть сотен — для разведения. А как же? Нехорошо! У императора — нет, а у какого-то там герцога — есть… Я не хочу сказать, что ты какой-то там. Но Генрих непременно так подумает!
Герцог слушал болтовню своего шута Клюгхена с раздражением. Иногда шут умел удивительно угодить ему своими наглыми речами и идиотскими выходками. Но в этот день его бесконечные рассуждения казались совершенно не к месту.
— Если тебя одолела зависть, оторви и ты ножку куропатки и съешь, я разрешаю! — досадливо воскликнул Леопольд.
— О, не-ет! — Клюгхен скорчил трагическую физиономию, хотя шел позади герцога, и тот не мог видеть его мины. — Если я слопаю одну ножку, то захочу и вторую, а там и — третью. И в конечном счете мне захочется умять больше, чем съела ваша милость! А разве я успею за вами? Да ни за что! Лучше уж я оторву ухо у этого поросенка! Поросячьи жареные уши еще вкуснее куропаток, и тут уж императору не будет обидно: никому не захочется разводить в своих владениях одноухих свиней…
— Вот я сейчас самому тебе откручу ухо, и ты дашь начало породе одноухих шутов! — рявкнул Леопольд, оборачиваясь и замахиваясь на Клюгхена кулаком.
— Эй, эй, эй, Лео! Да ты спятил! — завопил шут, живо ныряя под стол и с ловкостью кошки выскакивая по другую его сторону. — Во-первых, я буду не одноухим шутом, а четырехухим: вон у меня еще три уха на шапке! А во-вторых, неужто ты станешь есть мое ухо? Ведь это дойдет до нашей Святой Церкви, и папа Целестин тебя от нее отлучит. Ибо каннибальство осуждается если и не так, как ересь, то чуть-чуть поменьше. Людей, как я понимаю, пожирать можно, но — только по большим праздникам и так, чтоб никто не видел. А ты хочешь открутить мое ухо перед самым появлением его величества!
Леопольд уже собирался швырнуть в назойливого шута кубком, но тут с одной из башен Дюренштейна донесся протяжный звук сразу двух труб.
— Едет наконец! — прошептал герцог и ощутил, как по его спине ползет противная струйка пота.
Но, взяв себя в руки, тут же постарался изобразить полное спокойствие. Надо сказать, его лицо довольно легко если не становилось, то казалось спокойным. Крупные, тяжелые черты, малоподвижность глаз и рта, бычья шея, которая делала внешне неповоротливой и саму голову герцога, — все это вызывало ощущение, будто Леопольд достаточно медленно соображает и почти равнодушно отзывается на большую часть событий. Правда в тех случаях, когда он выходил из себя (а это с ним случалось не так уже редко), с его лицом происходила невероятная перемена: черты словно бы менялись местами, и казалось, что рот разрывается в крике прямо под бровями, а глаза лезут из орбит где-то над подбородком.
В остальное же время он выглядел хотя и не красивым, однако по-своему привлекательным — близко посаженные большие голубые глаза создавали впечатление добродушного упрямства, а роскошные рыжеватые волосы, длинные, как у древнего варвара-германца, и чуть более темная борода, как ни странно, делали его лицо моложе. Ему исполнилось тридцать пять, но выглядел он обычно на тридцать.
Леопольд подавил желание встретить императора возле подъемного моста, за пределами замка, это было бы уже открытым подобострастием. Он лишь спустился во внутренний двор и встал напротив ворот.
Генрих Шестой въехал под массивную арку ворот. Протяженность этой арки показывала огромную толщину внешней стены и, казалось, удивила императора. Он поднял глаза, осматривая твердыню, слегка покачал головой и соскочил с седла, с приветливой улыбкой шагнув к своему вассалу. Свита — шесть человек придворных, трое пажей, пятеро рыцарей и отряд из двух десятков воинов — застыла за спиной своего господина, ожидая, когда он прикажет им спешиться.
Император на первый взгляд представал полной противоположностью своему отцу. Фридрих был довольно высок ростом и крепок торсом, рыжеволос, синеглаз, точен в движениях, невозмутим лицом. Леопольд видел его уже очень немолодым, под шестьдесят, однако не заметил в нем не то что дряхлости, но и просто признаков усталости или упадка сил. Генрих же в свои двадцать девять лет успел располнеть, его походка была тяжела, белое безбородое лицо рыхло, движения довольно медлительны. Темные волосы делали его бледную кожу еще бледнее. Казалось даже, что она имеет нездоровый оттенок.
Он был одет в длинный зеленый бархатный кафтан с разрезами по бокам, из-под которого виднелась тонкая, расшитая золотом рубашка. Небольшая бархатная шапочка с золотой пряжкой была немного сдвинута набок. И в довершение кокетливости наряда грудь императора украшало ожерелье из оправленных в золото изумрудов.
«Фридрих Барбаросса нипочем не напялил бы на себя такое! — с невольным раздражением подумал герцог. — Итальяшки — и те так не рядятся. Вот петух-то!»
— Я счастлив видеть в этом замке моего императора! — произнес он, кланяясь и чуть отступая, чтобы пропустить царственного гостя во двор и указать дорогу к центральной башне, где в нижнем зале ждал давно приготовленный стол. — Прошу не отвергнуть моего гостеприимства!
— Не отвергну, не отвергну, герцог! — голос у императора был тоже совсем не как у отца: приятный, но слабый, даже чуть-чуть с хрипотцой (или это в дороге его продуло?). — Какой, однако, замок, этот ваш Дюренштейн! Давно же мне хотелось его посмотреть.
«Давно хотелось — так давно бы и приезжал! — вонзилась в сознание Леопольда еще одна неприятная мысль. — Вот нагоняет тумана! Можно подумать, я не знаю, для чего ты сюда притащился!»
Обежав глазами свиту Генриха, герцог задержал взгляд на одном из придворных: где-то он его уже видел!
Это был мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти, высокий, очень сухощавый, с вытянутым лицом, на котором заметнее всего были глаза. Они были черные, но сверкали так, словно в пронзительные зрачки были вправлены два алмаза. Тонкий нос с трепетными ноздрями сильно выдавался вперед, зато большой тонкогубый рот аккуратно прятался под черной ровной линией усов. Борода была тонкой чертой, обрамляющей острый подбородок. Общее впечатление совершенно нарушали брови. Густые, кустистые и бесформенные, они, пожалуй, не портили незнакомца: их своеобразие придавало ему какую-то загадочность.
Облачен он был в широкий и длинный коричневый кафтан без рукавов, отделанный по проймам черным мехом и надетый на короткую узкую блузу из мягкого шелковистого полотна. Черный берет, надвинутый почти до лохматых бровей, украшали забавные металлические и костяные бляшки. Но то были не образки, какие любили носить иные богобоязненные люди, — бляшки изображали странных животных, а на некоторых были начертаны то ли знаки, то ли буквы незнакомого алфавита.
«Где же я его видел?» — лихорадочно пытался вспомнить Леопольд, почему-то испытывая трепет перед этим человеком и злясь на себя за неожиданную робость.
В зал вместе с герцогом и королем вошли лишь придворные, рыцари и пажи, а также небольшая свита герцога. Места за столом хватило как раз всем. Один стул, правда, остался пустым, и на него тотчас плюхнулся Клюгхен.
— Вот! И про меня не позабыли. Спасибо тебе, Лео! Леопольд, великий герцог! Как приятно посидеть за столом с великими! Или я занял чужое место, а, ваша милость? Может, вы хотели еще кого-то пригласить на свой обед?
Леопольд невольно вздрогнул, а Генрих тотчас подхватил вопрос шута:
— А в самом деле — возможно, здесь должен сидеть еще один гость? У вас никто больше не гостит, дорогой герцог?
— Нет, я никого больше не приглашал, — почти резко ответил хозяин.
— Вы не приглашали или вашего приглашения не приняли? — еще мягче спросил император. — Бывают августейшие особы, которые не всегда расположены к дружеской беседе и не всегда желают разделить стол с другими августейшими особами. Тем более — если их звание выше. Так вы бы сказали, что ждете в гости меня. Император — достойный сосед королю.
— Что вы хотите сказать этим, ваше величество? — Леопольд сам удивился, что его голос не дрогнул.
— Он хочет сказать, — неожиданно подал голос сухощавый придворный, — что не пристало прятать такого гостя, как ваш.
Дольше лгать и притворяться было бессмысленно, однако Леопольд решил проявить упрямство.
— От моих приглашений обычно не отказываются, — сказал он, делая вид, что не слышал замечания придворного.
— Да уж! В особенности — если вы приглашаете без согласия приглашенного! — уже совсем другим, холодным тоном произнес Генрих и осушил кубок. — Опасный вы человек, герцог Австрийский! Видите, какую большую свиту и сколько охраны я сюда привез. Потому что опасаюсь — а вдруг вы и меня захотите сделать своим пленником!
— Вы не оскорбляли меня ничем, ваше величество, — спокойно произнес Леопольд. — И у меня нет причин желать вам зла.
— Ах вот как! — почти весело вскричал Генрих. — Значит, вы сами решаете, кому и за что должно отвечать? А вам не кажется, — тут он понизил голос, чтобы всем сидящие за столом было слышно, — вам не кажется, любезный мой вассал, что герцогу не пристало держать в плену короля?
Над столом повисло тяжкое молчание. Потом подал голос Клюгхен:
— Говорил ведь я, что лучше не рвать куропаткам крылышки! Если на столе чего-то недостает, всегда кажется, что в доме что-то прячут…
Никто будто и не заметил возгласа шута. Все молчали и смотрели на герцога.
Леопольд встал.
— Чего вы от меня хотите? — спросил он и против воли посмотрел не только на императора, но и на узколицего придворного.
— Его величество хочет, чтобы вы, герцог, передали ему вашего пленника, — не замедлил ответить узколицый. — Тем более что несколько дней назад его пребывание в Дюренштейне было раскрыто. Те, кого упустили ваши воины, расскажут королеве Элеоноре, что король Ричард заключен в вашем замке.
Леопольд Австрийский с огромным трудом подавил приступ бешенства.
— Не понимаю, к чему вашему величеству… — он старательно подбирал слова. — К чему вам такой неудобный пленник? С ним очень много хлопот. А у меня есть право удерживать его в заточении — за время войны он не единожды меня оскорбил!
— Вы хотите вызвать его на поединок? — быстро спросил Генрих. — Но прошел уже год. Отчего вы этого не сделали до сих пор?
— Да вот именно оттого и не сделал, — к своей досаде Леопольд залился краской: — он король, а я — герцог!
— Так предоставьте решать судьбу Ричарда тем, кто имеет на это право!
Так сказал узколицый, и от этих слов, вернее от того, как прозвучал его голос, у герцога вдруг выступил по всему телу пот. Леопольд весь передернулся, испытав непередаваемый и ничем не объяснимый ужас.
— Я вас откуда-то знаю, — он заставил себя посмотреть в глаза странному гостю, но тут же быстро отвел взгляд. — Мы виделись прежде?
— Один раз при дворе императора Фридриха, — ответил тот уже другим тоном. — Я — глава одного из братств ордена тамплиеров.
— А, да, конечно! — Хотя Леопольд совершенно ничего не помнил и, более того, готов был поклясться, что этот человек никогда не был в обществе Фридриха Барбароссы. — Да, да, помню. Ваше имя…
— Парсифаль, — напомнил узколицый.
— Хранитель Святого Грааля, — сказал император так, будто то была обычная придворная должность. — Но я хочу услышать ваш ответ, герцог. Мне нужно увезти отсюда короля Англии.
— Сегодня? — спросил Леопольд, чуть приподняв брови. — Тогда, может быть, и вправду я зря не пригласил его к этому столу?
Спокойный, чуть насмешливый голос герцога Австрийского ввел в заблуждение императора Генриха, но не магистра Парсифаля. Сдавленная ярость, затаенная в этом голосе, заставила хранителя Грааля насторожиться.
— Вам так жаль будет расстаться со своим пленником? — спросил он негромко. — Но раз уже стало известно, что он здесь, у вас могут возникнуть осложнения с Англией. И не только…
— Не надо так тревожиться из-за моих осложнений, магистр! — воскликнул, уже почти не скрывая неприязни, хозяин замка. — Я и прежде понимал, на что иду, когда приказал захватить этого человека. У него немало долгов передо мной, но, клянусь славой моих дедов и прадедов (а они у меня были не хуже, чем у любого другого рыцаря!), я бы без помехи пропустил Ричарда через мои земли. Ей-богу, пропустил бы — не пожелай он проехать тайно, как воришка!
— Его можно понять, — с ироничной улыбкой проговорил Генрих Шестой. — После Крестового похода у короля Англии врагов стало еще больше, чем было до того. Как я слышал, при кораблекрушении он потерял почти всю свою охрану и свиту, и ему, должно быть, неуютно показалось среди чужих владений, да еще там, где многие его не любят. Право, удивляюсь людской неблагодарности! Ведь по крайней мере половина крестоносцев должна благодарить Ричарда за то, что они вообще остались живы!
— Многие, но только не я! — еще более резко парировал герцог. — Я и мои воины и сами были не так плохи в тех битвах, хотя вся слава и впрямь досталась англичанину! А уж оскорбления австрийского знамени я никак не мог ему простить[41].
— А как вы вообще узнали, что Ричард Львиное Сердце высадился, вернее — оказался после крушения на германской земле? — спросил магистр.
— Да не оказывался он на германской земле! Само Провидение, если хотите, отдало его в мои руки. Мне сообщили, что его корабль разбился у берегов Франции, и я было обрадовался: утонул, туда ему и дорога! Как вдруг узнаю, что человек, дьявольски похожий на английского короля, остановился в каком-то захолустье неподалеку от Вены, и кто-то из его слуг покупал коня у местных жителей за арабское золото! Причем отвалил столько, что у купца глаза едва не выпали наружу. Ну, само собой: как же, Ричард ведь щедр и расточителен[42]! Особенно сразу после того, как взял хорошую добычу. (К слову, большую ее часть он все равно утопил!). Я смекнул, что его величеству через Францию-то ехать не захотелось — ведь там — Филипп-Август, у которого с ним свои счеты. А главный счет — родственники они, и смерть Ричарда Филиппу была бы как нельзя на руку. Потому как младший Ричардов братец — осел ослом! Вот и решил его промокшее величество ехать через Германию. Но опять же не стал называться величеством. Выплыл-то он всего с тремя слугами и с одним-единственным мечом. Правду сказать, когда мои воины его окружили, он и одним этим мечом перекрошил восемь человек. Пришлось в сеть ловить, как рыбку!
Леопольд усмехнулся, как ни в чем не бывало подлил себе вина и продолжал, уже не глядя на Парсифаля и обращаясь только к Генриху:
— Так вот, ваше величество, эта самая рыбка мне досталась дорого, и я действительно не спешу с ней расставаться.
— И что вы намерены делать с королем Англии? — выказал некоторое удивление император. — На поединок его вызывать не решаетесь, а выкупа за него не возьмете, даже если и наберетесь дерзости объявить его своим пленником: просто у Англии сейчас нет казны! Разве только королева Элеонора отыщет, что продать. В любом случае, это вызовет гнев Папы Римского и недовольство иных ваших же соседей: каков бы ни был Ричард, но многие почитают его как героя.
— Только не в Германии! — с яростью возразил герцог.
— И в ней тоже, — покачал головой Генрих. — Слава есть слава. Так вы мне не ответили: на что вам сдался король Англии?
— Я еще не решил, — отрезал тот. — Просто мне приятно сознавать, что он в моей власти. И хотелось бы дождаться того дня, когда англичане уверятся в его смерти и передадут корону глупцу Иоанну. А я с радостью сообщу эту весть Ричарду и посмотрю на его лицо!
— Этого не случится, пока нет твердой уверенности в смерти короля, то есть пока он не предан земле, — вновь заговорил Парсифаль. — Такого не допустит Элеонора Английская. Она слишком сильна. Среди гороскопов, которые я составлял недавно, ее гороскоп выделяется твердостью знаков. Ее звезды самые сильные. А всего несколько дней назад к ней прибавился еще один очень сильный знак — знак другого человека. И сделал ее просто несокрушимой. Не усмехайся, герцог! Ты думаешь, королева стара и скоро умрет? Смотри — сам не умри раньше! Звезды сказали, что она проживет еще не менее десяти лет[43].
Леопольда передернуло. Он не решился спорить с магистром, тем более в том, что касалось астрологии, перед которой он всегда испытывал трепет. Герцог ограничился тем, что пробурчал под нос:
— Грааль, Грааль, а сам всякой чертовщиной занимается… Хорош христианский рыцарь!
— Тамплиеры — не христиане! — встрял вдруг шут Клюгхен, неизвестно как ухитрившийся услышать шепот хозяина. — Они же построили замок на месте Соломонова храма, синагогу себе построили, Лео, дурачок! И каббалу[44] изучают, и гаданиями занимаются. А еще они за столетие насобирали столько золота, сколько и за пятьсот лет не накопать во всех рудниках Германии, Италии и Франции! А кто может дать людям так много золота, да еще так быстро? А? Бог, что ли?
— Ты позволяешь своему шуту оскорблять рыцарей? — резко спросил Генрих, в то время как Парсифаль лишь пристально из-под своих лохматых бровей поглядел сперва на шута, затем на покрывшегося пунцовой краской Леопольда.
— Да кто же слова шутов принимает за оскорбление?! — воскликнул герцог. — Я кормлю и пою этого дурака именно за то, чтобы он мне дерзил и говорил всякую чушь. Не знаю, что там сказали звезды господину хранителю, но мне они, как видно, говорят, что зря я привез свою добычу в Дюренштейн. Слишком заметное место! Так что, пойти пригласить его английское величество разделить с нами трапезу? Если я пошлю за ним кого-то из придворных, он ведь и не явится — гордый! Надо это сделать самому. Если уж император повелевает своему вассалу передать пленника в более надежные руки, то вассал не смеет противиться. Однако я бы хотел тогда выпить на прощание с Ричардом. Он тут уже чуть ли не год, а мы так еще и не пили вместе. Я схожу за ним?
Леопольд не без удовольствия заметил, что Генрих слегка побледнел.
«Ага, боишься Ричарда! — злорадно подумал он. — И безоружного боишься… Тебя бы в лагерь под Птолемиадой или на стены Мушиной башни, когда там шла крепкая бойня! Это тебе не бабские побрякушки на шее таскать!»
— Не будем торопиться! — примирительным тоном заметил император. — Вы принимаете меня с таким радушием, с такой роскошью и с таким вкусным столом, что я не хотел бы спешить с отъездом. Предпочту задержаться здесь дня на три-четыре. И за это время мы бы обо всем договорились. Я вовсе не стремлюсь ущемлять ваших прав вассала, и в обмен на пленника готов выполнить какие-либо ваши пожелания, предложить новые привилегии вашему герцогству. Мы обсудим это, скажем, завтра, после охоты. Вы ведь любите охотиться?
— Люблю, ваше величество.
Леопольд перевел дыхание, понимая: следует успокоиться и смириться с волей сюзерена. А если он и впрямь предложит выгодный договор, то, в конце концов, пускай сам возится с Ричардом и навлекает на себя гнев Папы! Все равно тайна раскрыта. Ладно, охота так охота. Только хорошо бы, чтоб Генрих не брал с собой охотиться проклятого колдуна! От одного его взгляда мороз продирает по коже. И от взгляда, и от голоса, и от всех его разговоров про звезды, гороскопы и прочую чертовщину! Как ни велика была дерзость шута, но Клюгхен, как видно, прав: какими-то не сильно христианскими делами занимаются братья-тамплиеры!
Обед закончился спокойно. Придворные мирно беседовали между собой, а император как ни в чем не бывало расспрашивал хозяина о его любимых охотничьих угодьях и обсуждал, что предпочесть — взять гончих или устроить соколиную охоту. Магистр молчал, изредка бросая взгляды на герцога, но тот старался их не замечать.
Что до Клюгхена, который, по мнению не только самого герцога, но и всей его свиты, в этот раз наглостью превзошел сам себя в несколько раз, то он благоразумно исчез из-за стола, и до конца дня его так и не видели.
Витражи в узких окнах совсем потускнели, стали темными — вечерело. Слуги зажгли еще несколько факелов и принесли пару глиняных чаш с горячим вином.
Однако продолжать застолье никому уже не хотелось, и вскоре император поднялся, давая понять: трапеза окончена.
Леопольд сам проводил его величество на второй этаж донжона, где в просторной комнате, сплошь увешанной коврами, были приготовлены ванна и постель.
Но спать Генриху, как видно, еще не хотелось. Скинув верхнюю одежду и набросив парчовый арабский халат, который он, не стесняясь, носил иногда и в своем дворце, император спустился во двор. И, не позвав с собою ни пажей, ни воинов, направился к воротам. Впрочем, выйти из замка он мог, лишь окликнув стражу: мосты у всех трех ворот были подняты.
Однако Генрих не думал покидать цитадель. Он прошел под длинной широкой аркой, что так поразила его еще при въезде в замок, миновал поднятую наполовину массивную бронзовую решетку и, не доходя до моста, свернул на узкую тропу, проложенную вдоль полного до краев рва. В темноте тут можно было легко оступиться и полететь в воду, но вверху, на стене стража уже зажгла факелы, и в их свете кромка рва проступала достаточно четко. Не так давно прошли дожди, поэтому вода лишь немного не доходила до тропинки и до растущих вдоль нее то там, то здесь кустов шиповника, по-летнему покрытых большими огненными цветами. В этих кустах проснулись цикады, их задумчивые песни нарушали воцарившуюся вокруг замка тишину, но от этого она была еще глуше и тревожней.
Император шел, осторожно ступая по тропе, стараясь не задевать колючие ветви. Вдруг какая-то птица с треском взметнулась из куста, оглушительно, как показалось Генриху, захлопала крыльями и, темной тенью промчавшись над водой, исчезла.
— Тьфу! Т-в-варь!
— Все мы твари, — раздался негромкий голос. — Вопрос в том, чьи мы твари. Я уж думал, ты лег и заснул.
Магистр Парсифаль сидел прямо на траве, укрывшись в тени куста, так что заметны были только его яркие глаза, в темноте особенно сильно блестевшие (некоторые, кому случалось видеть его ночами, уверяли, будто глаза эти светятся, как у волка).
— Уснешь тут, провались оно все в Преисподнюю! — бросил в сердцах император и, неловко подобрав полы халата, уселся рядом с хранителем Грааля. — Я уже жалею, что ввязался во все это. Мало мне, что болван Леопольд не сумел уничтожить шпионов Элеоноры, и теперь всем станет известно: Ричард вовсе не утонул. Сам герцог, похоже, упрям, как мул, и его еще придется уламывать. И это — после того, как английским лазутчикам удалось разузнать, что король Ричард в Дюренштейне.
— Тише, брат Генрих, тише! — хранитель Грааля не понизил голос, но заговорил по-французски, при этом безо всякого акцента. — Лучше давай сменим язык: стража франкского наречия не понимает, и так будет спокойнее. Стены высоки, однако ночью тихо, а у кого-нибудь из стражников может оказаться хороший слух. Ты ведь тоже говоришь на этом языке свободно?
— По крайней мере, отлично понимаю и франков, и англичан. На франкском, так на франкском… Не понимаю я другого: что все-таки собирается, точнее — собирался делать Леопольд со своим пленником?
— Он сам этого не понимает, — холодно произнес Парсифаль. — Мысли Леопольда двигаются по замкнутому кругу, который не шире его ладони. Но тебе-то какая разница, что он собирался? Твое дело — взять у него пленника и увезти.
— И повесить на свою шею папу Целестина с его гневом, с возможным отлучением от Церкви! — воскликнул Генрих и в сердцах плюнул.
— Отлучением? — магистр говорил с нескрываемой насмешкой. — Ты что же, боишься этого отлучения? Твоему отцу некогда это было безразлично, хотя он, как мне думается, всю жизнь оставался добрым христианином[45]. Но неужели же этой папской болтовни с выкриками и воздеваниями рук боишься ты? Ты, посвященный в тайные знания?
— Тайные знания ты мне пока только обещаешь, мастер Парсифаль! — резко возразил император. — Обеты я дал, а к познанию Власти не приблизился пока ни на волос. Ты только и твердишь мне, какое великое могущество дает каббала, как важно отрешиться от страха за свою душу, но возмещения я пока что не вижу. И сейчас решаюсь, следуя твоему призыву, на то, чего уже не простит не только Бог, но и люди, если вдруг все выйдет на свет. А что мне за все это будет, убей, не понимаю.
— А что ты понимаешь в проповедях попов? — сухо усмехнулся Парсифаль. — Или ты так уж свято веришь, будто прожив жизнь скучнее подвальной крысы, не позволяя себе никаких радостей, которые они именуют грехами, винясь в каждом лишнем вкусном куске и в каждом совокуплении, ты и впрямь за это обретешь рай? А ты хоть думал, что это за рай, а? Какой он? Что ты в нем будешь делать целую вечность? Вечность, только представь! Будешь объедаться всякими персиками и абрикосами, слушать, как поют птички, и без конца славить Бога, который для тебя ничего веселее не придумал? Вот у мусульман хотя бы в раю гурии, и их можно употреблять, как на земле. Уж куда интереснее абрикосов с птичками! Но мне бы за целую вечность и гурии надоели.
— А может, рай совсем другой? — с невольным содроганием выслушав тамплиера, прошептал император. — Мы-то откуда знаем?
— Вот-вот! Ну так как можно желать того, чего не знаешь, да еще ради этого все время жить не так, как тебе хочется? А откуда ты знаешь, какой ад? А!? И почему полагаешь, что там так уж плохо? Попы так говорят? А они там были?
— Блаженный Августин видел и рай, и ад!
Парсифаль расхохотался, и от его неожиданно высокого надрывного хохота умолкли цикады и настороженно затихли шуршавшие на легком ветру кусты.
— Блаженный! Ну да, ну да… А может, он придумал это? Кто докажет, что это не так? Ты скажешь, существуют — чудеса, явления святых? Ну а если и это обман? А если не обман, то, может, у наших попов свой рай, у мусульман — свой, а у тебя будет вообще третий? И ад тоже. Тайное знание для того и нужно нам, чтобы выбирать. И выбирать, не жертвуя, не унижая себя, не распинаясь, будто ты червяк, но наоборот — возвышаясь, царствуя на земле и получая после жизни награду. Но только не от Того, Кто хочет, чтобы ты был рабом!
Генрих слушал, ощущая холод, словно блистающая в свете далеких факелов вода достала его ноги и студила их, а от них ледяная волна поднималась к сердцу. Парсифаль говорил так убедительно, что император не мог привести возражений, — он и сам хотел бы думать так, как думает магистр, но отчего-то за этими словами открывалась бледная, пугающая пустота.
— Ладно, не убеждай, я тебя понял! — с деланым раздражением сказал Генрих. — Только мне непонятно, отчего тебе непременно нужен Ричард Львиное Сердце?
— Ты сам ответил, назвав его прозвище, — сказал магистр. — Мне нужно не просто сердце, но сердце героя.
— Разве на свете мало героев?
Вот теперь глаза Парсифаля и впрямь сверкнули в темноте двумя зелеными огоньками, и Генрих вздрогнул, с трудом подавив желание отодвинуться в сторону.
— Ты не понимаешь, брат Генрих! Такие, как Ричард, рождаются раз в тысячу лет. И, кроме того, мало, чтобы родился такой: нужно, чтобы он был рожден царем, чтобы на нем лежала печать миропомазания. Только тогда он годится для нашей цели. И еще: звезды при этом должны оказаться в определенное время в определенном месте своего пути.
— А это-то зачем? Твоему… нашему покровителю разве не безразлично, где будут звезды?
— Князю именно это и не безразлично! — Парсифаль продолжал в упор смотреть на императора, и тот все же начал отстраняться, ощущая даже не страх, но что-то вроде отвращения, в котором не мог себе признаться. — Звезды — это темная сторона неба, это силы, которые властвуют во тьме. Да, они тоже были созданы Богом, но их взаимодействие между собой может оказывать влияние на людские судьбы. Влияние, которое бывает то сильнее, то слабее. Когда пересечение их сфер создает силу, благоприятную для нас, мы можем нанести удар и оказать сопротивление Промыслу. Я говорил тебе, что такой день и час должен вскоре наступить. Мы должны быть готовы.
— И ты уверен, что нужен именно Ричард?
Магистр странно посмотрел на императора, потом вздохнул:
— Еще два года назад у меня были в этом сомнения. Но тот, кого звезды могли бы выбрать вместо Львиного Сердца, умер по-другому. Старец Горы поспешил. Хотя не поспеши он, перевес сил на земле мог измениться еще хуже, чем из-за подвигов Ричарда. Мусульмане стали бы во много раз слабее христиан, а это — худший расклад. Если б наоборот — еще куда ни шло. Приверженцы Магомета опасны нам лишь тем, что их сложно направить в нужную сторону и очень трудно придержать, когда они прут не совсем туда, куда нам надо. Но с этим можно мириться — в любом случае у нас пока нет другой достаточно мощной силы, противопоставленной христианам. Так что Старцу не стали мешать, и он остановил героя на полдороге.
— Ты говоришь о…? — голос Генриха прозвучал хрипло, и Парсифаль вновь засмеялся своим высоким, холодным смехом:
— Да, да, да, мой бедный сомневающийся брат! Я говорю о твоем отце, императоре Фридрихе Барбароссе. И не убеждай меня, а главное — не пытайся убедить себя, что ты не был рад его смерти! Ты хотел стать императором. Ты мечтал об этом. Ты проклинал железное здоровье старика и его могучую волю. Другое дело, что, получив желанную власть, ты ею ничуть не утешился! Казалось: вот венец украсит твою голову — и величие снизойдет на тебя, как манна на евреев[46]. Но всё вышло наоборот. Венец лишь подчеркивает разницу: кто велик, а кто мал, теперь только виднее.
— Это тебе, что ли, виднее? — почти грубо спросил император, жалея, что с ним сейчас нет ни меча, ни даже просто увесистой палки. А много ли надо тощему тщедушному магистру? Хороший удар — и утром туша колдуна будет плавать во рву!
Желание обожгло и пропало. Генрих отлично понимал, что все равно ни за что не сделал бы этого.
— Увы, не только мне! — печально проговорил Парсифаль. — Мне-то — это еще полбеды. А то ведь все видят. Вот поэтому тебе и нужны тайные знания, нужна наша Власть! Она делает высоким того, кто без нее никогда бы не возвысился. Много ли чести быть великим, отважным, умным, красивым? Ведь это все — не твои заслуги! Это дает Бог. И заметь — дает, требуя за это платить! Мы же достигаем величия сами! Сами делаем себя такими, какими хотим быть, и за это мы никому ничего не должны…
— А Князю? — устало спросил Генрих.
— Так ведь он и сам желает, чтобы тайная Власть делала сильнее тех, кто с ним заодно. Чем сильнее мы — тем сильней и он. И потому…
Магистр вдруг резко оборвал речь и вслушался. Странный шорох послышался ему с другой стороны рва, среди невысоких кустов.
Кусты раздвинулись. Две белые, как клочья облаков, козочки подбежали к краю рва и стали тянуться к воде бархатистыми губами. Их скудно освещала половинка луны, как раз в это время показавшаяся на небе.
Вслед за козами появилась девушка-крестьянка, одетая, как большинство местных селян, в белую домотканую рубашку и широкую юбку чуть ниже колен. Помахивая длинным прутом, она стала отгонять коз от воды: должно быть, боялась, что они не удержатся на крутом скате. Козочки легко от нее удирали, тем более что пастушка немного прихрамывала — возможно, в темноте наступила босой ногой на колючку.
— Как ее сюда занесло? — недовольно произнес Генрих. — Что за наглость — пасти скотину под самыми стенами замка?
— Они, должно быть, убежали, — пожал плечами Парсифаль. — Не то девчонка давно пригнала бы их домой. Ведь уже ночь. Эй, девушка! Эй!
Но она даже не повернула головы, продолжая отталкивать упрямых созданий от опасного края рва. Можно было подумать, что она не слышит окрика.
Так оно и оказалось. К берегу, появившись из темноты, подступил мужчина в обычном для пастухов овчинном плаще, серых холщовых штанах и шляпе, похожей на дождевой гриб. Лица его в полутьме было не рассмотреть, но судя по движениям, он был еще далеко не старик, хотя и шел, опираясь на суковатую палку. Он сердито ухватил девушку за локоть и, мотая головой, указал в сторону невидимой в темноте дороги. Затем, тихо бранясь, двумя крепкими пинками отогнал от воды коз, сразу вприпрыжку ринувшихся прочь.
После этого крестьянин глянул на противоположный берег — должно быть, до него долетел окрик Парсифаля. Трудно сказать, что сумел он рассмотреть, однако махнул рукой людям на той стороне рва и крикнул:
— Зря вы звали ее, стражники! Лоттхен глухая. Ори хоть в ухо — ничего не услышит.
И он исчез в темноте, откуда некоторое время доносилось только удаляющееся блеяние коз.
— И все же, — негромко заметил Генрих, — ты был прав, решив говорить по-французски. Человек с хорошим слухом на таком расстоянии мог бы услышать наш разговор.
Парсифаль не ответил. Он, казалось, продолжал напряженно вслушиваться, хотя теперь стало совершенно тихо, только цикады возобновили свою песню.
— Голос… — наконец глухо, почти с досадой прошептал магистр. — Не знаю почему, но у меня такое ощущение, будто я уже слышал голос этого человека… Но, возможно, я ошибаюсь.
— Я не решился подойти к самому рву — они бы меня заметили. Поэтому ничего не услышал. А Мария ухитрилась загнать коз прямо в кусты возле воды. Правда, кусты низкие, но и она невысока ростом. Прямо невероятно — до чего козы ее слушаются! И добро бы свои, а ведь только сегодня куплены. Я еще говорил ей, чтобы не рисковала: все равно по-немецки не поймет ни слова. А она мне: «Хотя бы имена разберу и, может, какие-нибудь названия!» И ведь оказалась права, что пошла! Парсифаль с императором (чтоб у них вечно чесалось там, где не достать!) болтали-то по-французски! Не иначе как опасались, что их подслушают стражники на стене. Решили проявить осторожность. Ну вот и проявили! Право слово, Эдгар, Бог послал тебе не жену, а просто одного из своих ангелов!
Сказав это, Фридрих Тельрамунд хлопнул молодого человека по плечу, и тот ответил ему таким же хлопком. Они уже давно перестали испытывать друг перед другом стеснение, а теперь и вовсе поняли, что становятся друзьями. Истинно рыцарское преклонение, которое Фридрих выказывал его жене, ничуть не раздражало Эдгара и не вызывало в нем ревности. Он свято верил Тельрамунду, помня, насколько высоко тот ставит мужскую дружбу и честь. Кроме того, у Эдгара не было даже крошечного повода не доверять Марии.
— Ангелы не бывают хромыми! — воскликнула молодая женщина. — Хромает другой бесплотный дух, но на него я совсем не хочу быть похожа!
— Ну, тот, кого ты упомянула, хромает по собственной дурости, а не по милости чересчур ретивых гончих псов! И потом, именно с помощью этих глупых собак Господь в конечном счете и послал тебя Эдгару. Так что грех тебе сетовать на хромоту, которой даже не заметно почти! — улыбнулся Луи.
Они сидели на лавках за низким дощатым столом, уписывая луковую похлебку с ячменным хлебом и зелеными бобами. Стол и лавки помещались в просторной, почти пустой комнате с земляным полом и очагом, сложенным возле самого входа из крупных, грубо обтесанных камней. Очаг еще тлел, и дым сизыми клочьями вылетал через отверстие, проделанное в травяной кровле, но отчасти оставался и в комнате, отчего путники временами морщились и чихали: для жару и из жадности хозяин добавлял к хворосту воловий навоз.
Встреча крестоносцев произошла совершенно неожиданно: бежавшие от погони Луи и Блондель столкнулись с Эдгаром, Фридрихом и Марией, когда те, проехав часть Франции, начали углубляться в германские земли.
Спасшись от сарацинских пиратов, посланцы Анри Иерусалимского решили осуществить свой замысел и предложили Вилли Морскому привести свой когг именно к тем берегам, куда обычно шторма прибивали суда, терпящие бедствие. Вилли, не раздумывая, выбрал южное побережье Франции, неподалеку от Марселя. Там двое рыцарей и «малыш Ксавье» высадились, переодевшись небогатыми купцами и решив получше разузнать у местных жителей обо всех кораблях, что приставали сюда в прошлом году.
Им повезло. В гавани, где их высадил Вилли Рыжий, уже назавтра появилось греческое судно, которому потребовалась основательная починка: его кормчий, следуя вдоль берега, в темноте натолкнулся бортом на выступающую из воды скалу. Общительный Эдгар, знавший к тому же некоторое количество греческих слов, разговорился с кормчим, который оказался не только владельцем судна, но и владельцем груза, то есть купцом. Он, в свою очередь, достаточно владел французским.
Среди прочих товаров грек, конечно же вез и десятка три бочек дорогого кипрского вина. И один бочонок решил за небольшую плату уступить понравившемуся ему молодому французу. Они, разумеется, откупорили этот бочонок, чтобы снять пробу, и тут уже Эдгару не составило труда направить разговор в нужное русло. Он не стал бы особенно приставать к купцу, но тот в самом начале беседы обмолвился, что как раз год назад угодил тут неподалеку в отчаянный шторм, но ему повезло сохранить свое судно целым, тогда как немало кораблей прибилось к берегу, лишившись мачт и со сломанным килем.
Сидя возле полупустого причала, на влажных от брызг прибоя камнях, странники попивали кипрское и рассуждали о превратностях судьбы и об изменчивости моря. Эдгар сам удивлялся, как ему удается изображать купца перед купцом: кто ж их знает, какие разговоры они любят вести между собой? Однако оказалось, что, изъясняясь на смеси греческого с французским и находясь у морского берега, можно легко говорить только о море, обходя стороной цены на товары, а также скупость и неуступчивость покупателей.
В конце концов, сочинив пять или шесть историй про кораблекрушения и выслушав от купца столько же ответных историй (как он надеялся — не выдуманных), молодой рыцарь услыхал то, что его сразу насторожило. Грек вспомнил, как в то злополучное прошлогоднее плавание вынужден был причалить к безлюдному берегу, неподалеку от какого-то рыбачьего поселка. Он приказал своим матросам вооружиться (благо, у них всегда было с собою оружие), а девятерым воинам охраны спрятаться на берегу и наблюдать за деревушкой. Однако она оказалась мирной. Поутру к морякам подошли несколько женщин и предложили им купить жареной рыбы, а также козьего молока и овощей. Шторма бушевали уже пять-шесть дней, и жители поселка решили подзаработать на путешественниках, которым волей-неволей довелось здесь пристать, а таких за эти дни оказалось немало. Два потрепанных бурей корабля уже стояли в бухте за мысом и чинились. Еще один прибило к берегу тем же утром, что и судно греческого купца. Этот корабль был без мачт, со сломанным рулем и покореженным о скалы бортом, однако каким-то чудом сохранил плавучесть. С него долго никто не сходил на берег, однако в конце концов показались четверо людей, по внешности которых было видно, что бешеные волны носили их не одни сутки.
— Они говорили по-французски, — сообщил грек. — Сказали, что паломники и возвращаются из Святой земли. Оттуда, как видно, и плыли, это было заметно по их загару и по арабским монетам, которые у них водились. Только простые паломники выглядят иначе! А это были воины, крестоносцы, скорее всего. Тот, что казался у них главным, — совершенно необыкновенный человек. Высоченный, могучий (хотя он и выглядел не лучшим образом). Говорил, как обычно говорят люди, которых все привыкли слушаться. Когда я спросил, отчего же на корабле осталось так мало народу, этот, высокий, рассказал: во время ужасного шторма их судно перевернуло волной. Смыло почти всех, только он да трое его спутников сумели удержаться, вцепившись в канаты и в борта. А корабль каким-то невероятным образом опять встал на киль! За всю жизнь я слыхал такое лишь дважды. Как видно, Господь Наш хранит этого воина…
Эдгар с большим трудом не выдал волнения. Все сходилось! Сходилось даже по числам (купец в точности запомнил день, когда их корабль пристал к французскому берегу: двадцать четвертое июня)!
— В этот день как раз чтится память Иоанна Крестителя, Предтечи, — уточнил грек. — Ну а меня-то как раз Иоанном и окрестили! И я весь день читал благодарственные молитвы своему небесному покровителю за избавление от гибели в морских волнах. А на другой день аккурат франков прибило… Если только они франки.
— И куда же они отправились, ничего при себе не имея? — как можно небрежнее спросил молодой рыцарь. — Правда, вы говорили, что у них вроде бы с собой было золото?
— Ну да, было, то, что оставалось в кошелях у пояса. Как раз у их предводителя, да еще у одного франка. Остальное-то потонуло. Ну, они долго сидели с нами у костра и совещались, что им делать. Я бы взял их с собой (право — взял бы, хоть бы даже они были и вовсе без денег!), но мой-то путь лежал уже домой, в Грецию. Это меня шторм загнал обратно к франкским берегам. Два других корабля, что в бухте стояли, должны были тоже плыть за море, то ли на Сицилию, то ли еще куда. А те четверо собирались… а вот куда же? Этот высокий почему-то поминал Ла-Манш.
— Ла-Манш!? — теперь Эдгар не сумел справиться с дрожью в голосе, но, к счастью, кипрское вино уже ослабило наблюдательность доброго купца-кормчего.
— Да-да, Ла-Манш! Может, они из Англии? И еще высокий сказал своему товарищу либо слуге, я уж не знаю (правда, тихо, чтобы никто не слышал, но так уж получилось, что я услыхал): «Во Франции слишком многие могут меня узнать. Лучше будет, если мы поедем через Германию. Лошадей, думаю, удастся купить в ближайшем же городе».
— Странные речи! — воскликнул рыцарь, мысленно благодаря Бога за дарованное ему чудо: ведь надо же было им встретить здесь этого греческого купца!
Таким образом, Эдгар и Фридрих узнали почти наверняка, что во-первых, Ричард Львиное Сердце жив, а во-вторых, добираться до Англии он собирался не через Францию, а через Германию. Значит, предположение Тельрамунда скорее всего верно: виновник исчезновения короля — либо герцог Леопольд, либо император Генрих, а может — они оба…
Последний совет путники провели на своем когге в тот же день. Теперь им уже не надо было решать, какой выбрать путь. Оставалось лишь придумать, за кого удобнее себя выдавать, чтобы, не вызывая подозрений, обследовать германские герцогства и графства, а также куда отправить маленького Анри — в Англию ли, под надежную защиту королевы, или, быть может, в Лион, к старому барону Раймунду.
Эдгар предложил «пойти путем Блонделя» — изображать либо жонглеров[47], либо бродячих трубадуров. И те и другие, как известно, бродяжничали, не ведая границ, их появление в любом месте никого бы не удивило. В конце концов решили стать именно трубадурами. Тем более, что на корабле нашлись две лютни — одну везла с собой кормилица Луиза, другую захватила Мария, которая все последнее время училась на ней играть.
Вилли Рыжему было наказано продолжить морской путь к берегам Англии, куда отправлялся весь отряд охраны, а также Луиза с сынишкой Эдгара и Марии. Рыцарь здраво рассудил: пусть лучше его отец подождет встречи с желанным внуком несколько лишних месяцев, чем узнает об опасностях, которым по легкомыслию родителей подвергался малыш…
…Итак трое трубадуров двинулись навстречу двоим, и ни первые, ни вторые об этом не подозревали. Однако судьба устроила так, что их пути пересеклись. Причем пересеклись как раз в тот момент, когда им было важнее всего объединиться.
Ну а дерзкий замысел подобраться к стенам Дюренштейна, обрядившись в крестьянскую одежду и якобы гоняясь за сбежавшими козами, родился, само собой, в голове Марии. Все пятеро после нежданной встречи отыскали пристанище в доме австрийского крестьянина, чья гуфа[48] располагалась всего в четырех лье от замка. Крестьянин охотно приютил музыкантов и даже не удивился, когда они выразили желание купить у него пару козлят и кое-что из одежды. У него были два сына, пять дочерей, зять и четверо внуков, так что отыскать лишние штаны, рубашку и юбку оказалось нетрудно.
— Я только не понимаю, о каком таком князе два раза упоминал герцог, — задумчиво произнесла Мария, когда друзья вновь принялись обсуждать все, что им удалось узнать. — Если речь о ком-либо из здешних германских герцогов…
— Вовсе нет! — прервал ее Фридрих, и в слабом свете, исходившем от угасающего очага, все увидели, как внезапно помрачнело и напряглось его лицо. — Речь о совсем нездешнем князе!
— Ты хочешь сказать, что?.. — голос Эдгара дрогнул.
Собственно, он не ждал ответа: он уже знал его.
— Да, — кивнул Тельрамунд. — Во всяком случае, Парсифаль служит именно этому князю. Кто-кто, а я это знаю!
— И поэтому они уже дважды пытались тебя убить? — предположил Луи. — Ну там, в Палестине, на пути в Птолемиаду, и потом, когда пираты преследовали ваш когг. Ты знаешь, кто они, и из-за этого…
— Ну, кто они, то бишь тамплиеры, знаю не я один, — покачал головой немец. — Правда, справедливости ради стоит сказать, что и среди братьев этого ордена попадались действительно рыцари. Ведь иные из них сражались во имя Креста, защищали Иерусалим и другие города Святой земли, когда их брала штурмом армия Саладина. Это те, кто до сих пор нужен ордену как герб на щите: вот, мол, мы такие! Но таких-то совсем мало, если вообще осталось еще хоть немного. В основном тамплиеры — чернокнижники и каббалисты, хотя их золото и жуткая слава заставляют об этом помалкивать. Они сказочно богаты, владеют десятками замков в самых разных странах, имеют влияние на многих герцогов, королей и даже — на иных епископов. Что же до Братства Святого Грааля, то это — самое тайное и самое закрытое ответвление ордена, и о нем известно больше легенд, чем правды. Равно, как и о самом Граале. Пятнадцать лет назад я мог стать членом Братства — мне это было предложено. Но я отказался и никаких обетов не приносил (тот пират, которого Мария отправила кормить акул, либо солгал, либо слышал обо мне чью-то чужую ложь). Поэтому мне не ведомы сокровенные тайны Братства. Ничего такого, что о тамплиерах не знали бы десятки непосвященных, я не знаю и выдать не могу. Так что понятия не имею, почему они так стремились убрать меня и почему именно сейчас…
Он умолк, все так же хмурясь и напряженно думая. Видно было, что вопрос Луи заставил его снова и снова перебирать в памяти события прошлой жизни, пытаясь найти связь между неосторожным юношеским знакомством с опасным орденом и тем, как эти события, возможно, отозвались сейчас.
— Послушайте, мессир Фридрих! — не выдержала Мария. — А я все-таки так и не понимаю: что такое этот самый Грааль? Я ведь грамотная, читала книги, там про него много чего написано. Но ее величество Элеонора, которая была ко мне очень добра, когда мы жили в лагере под Птолемиадой и все думали, что я — мальчик-оруженосец, а она с самого начала обо всем догадалась… Так вот, она мне говорила, что в Священном Писании про Грааль нет ни слова, что не было на самом деле никакого сосуда, в который собирали кровь Спасителя, и все это — только легенды. Однако что же за священный сосуд хранят Братство тамплиеров и этот самый Парсифаль?
Барон усмехнулся:
— Об этом могу сказать только одно: я никогда не видел Грааля, не знаю, что хранит в своем замке магистр Парсифаль и хранит ли вообще что-нибудь, или же это очередная выдумка тамплиеров. Хотя легенды о Граале куда древнее самого ордена… Парсифаль обожает создавать впечатление, что вокруг него сплошные тайны, и очень любит ими пугать.
— О да! — Мария даже поежилась. — Муж рассказывал мне ужасные вещи. Будто бы этот магистр может заколдовать волков, чтоб те нападали на опасных для него людей.
— Это, скорее всего, правда, — подумав, ответил Тельрамунд. — Было много совершенно необъяснимых случаев, которые это подтверждают. Но ведь мы здесь — не ради того, чтобы разбираться в колдовской кухне Парсифаля…
— Да-да! — вмешался Блондель, до того сидевший с краю стола и молча настраивавший струны на своей лютне. — Главное — что мы узнали о планах императора Генриха и теперь должны им помешать. Нельзя, чтобы короля увезли в другое место: мы можем вновь потерять его след!
— Да главное даже не в этом! — покачал головой Луи. — Потерять-то мы его не потеряем. Так или иначе — проследим их путь. Но то, что рассказала Мария о разговоре императора с магистром, наводит на страшные мысли. Что эти мерзавцы собираются сделать с королем? К чему Парсифаль говорил о звездах, о каком-то особом дне, к которому они должны быть готовы, и для чего ему, как он заявил, нужно «сердце героя»?
— Думаю, мы поступим правильно, если постараемся освободить Ричарда, когда они станут его увозить! — решительно сказал Эдгар. — В замок не проникнуть, но когда пленный король окажется за его пределами…
— Хм! — Луи посмотрел на молочного брата с легкой усмешкой. — Да ты за эти полтора года и впрямь стал настоящим рыцарем. Готов один идти на целую армию! Наш хозяин видел, как проезжал император Генрих, — с ним было, не считая колдуна и прочей свиты, пятеро рыцарей и двадцать два воина. А если еще Леопольд даст ему в сопровождение свой отряд? А нас — всего четверо… то есть, я хотел сказать пятеро. Правда, мы не последние рубаки, один Фридрих стоит десятка, но все же слишком рискованно. Если мы погибнем, не сумев помочь королю, все будет потеряно.
— Но мы должны спешить, — заметил барон Тельрамунд. — Насколько я знаю Парсифаля, он зря ничего не говорит. Всей кожей чувствую — готовится что-то ужасное! Не смотрите так на меня, я ведь давно уже не впечатлительный мальчик, если когда-то таким и был. Но все, что они там говорили, наводит на самые гнусные догадки.
Дощатая дверь заскрипела, и в комнату вошла жена крестьянина, дородная, румяная женщина лет сорока. Она несла в одной руке глиняный подсвечник с зажженной свечой, а в другой — солидных размеров кувшин.
— Клаус велел принести вам вина, добрые люди! — весело проговорила хозяйка. — Верно, вы хорошие миннезингеры, если вам так щедро платят. Мы и раньше пускали на постой жонглеров или музыкантов, а бывало — и пилигримов, но обычно они серебром не расплачивались и коз не покупали. Вот вам свечка — очаг-то догорает. А может, принести еще хлеба?
— Спасибо, добрая женщина! — отозвался Фридрих, поскольку он один до конца понял речь крестьянки и один мог ответить на чистом немецком языке. — Мы уже сыты. А вина, само собой, охотно выпьем по стаканчику. Верно, день-два мы у вас еще поживем.
— Да хоть месяц, если будете так платить! — она расплылась в улыбке, явно довольная. — Еды мы вам продадим, сколько пожелаете. В этом году, даст Бог, неурожая не будет. Правда, муж говорит, что завтра в ночь, судя по небу, налетит гроза. Но это ничего — лишь бы не было града! И потравы... А то герцог с императором утром затевают охоту, и кто знает, куда их понесет. Могут и поле потравить, особенно если с собаками, да дичь погонят. Правда, все-то не потопчут, гуфа у Клауса большая — целых шестнадцать моргенов[49].
Продолжая без умолку болтать, она поставила кувшин и свечу на стол, старательно взбила разложенные на земляном полу тюфяки, набитые свежей, ароматной травой, потом проверила, не тлеют ли кровельные жерди над очагом. И, видя, что все молчат, явно ожидая ее ухода, деловито выплыла за порог.
— Охота! — задумчиво прошептала Мария, отлично понявшая по-немецки это слово, равно, как и слово «утро». — Охота, охота... Эдгар! — она повернулась к сидевшему рядом мужу. — Ты ведь любишь короля Ричарда?
— Да! — не задумываясь, от всего сердца ответил молодой человек. — И не только за то, что он сделал меня рыцарем, имея право за мой обман снести мне башку. Это лучший воин, лучший полководец и, по-моему, лучший человек, какой мне встречался!
— Значит, ты согласился бы ради него рискнуть тем, что тебе дорого? Очень-очень дорого? Да?
— Что ты задумала? — резко спросил рыцарь, крепко взяв жену за локоть. — Говори!
Но она молча смотрела на него из-под своих пушистых ресниц, тем самым взглядом, который когда-то привел в смятение отважное сердце могучего Эдгара.
— Послушай, откуда ты ее взял?
— Откуда-откуда! Собаки... Вот откуда!
Герцог Леопольд был уже основательно пьян — он начал пить еще на охоте, прямо из походной фляги, как только ему удалось первым подстрелить оленя. Фляга опустела ко второй добытой дичи — это оказалась свинья. Правда, потом охотники разобрали, что свинка вовсе не дикая — должно быть, удрала далеко от своего хлева и, напуганная собачьей сворой, помчалась через поле и рощу резвее косули, покуда ее не остановили стрелы. Ну что же, решили загонщики, какому-то крестьянину не повезло! Не ездить же теперь по дворам и не спрашивать — какой олух упустил свинью? О том, что его светлость собирается на охоту, да еще вдвоем с самим императором, крестьяне знали, вот и надо было держать свою живность на запоре!
На привале откупорили прихваченный из замка бочонок рейнской мальвазии, и всем стало по-настоящему весело. Стрелы после этого летели куда ни попадя, но охотники все же добыли еще нескольких фазанов, пару косуль и еще одну свинью (на сей раз действительно лесную).
— Так что такое натворили собаки, Лео? Скажи, будь милостив? И что нам делать с этой твоей добычей, которая кажется мертвее всех прочих свиней и фазанов? — настаивал Клюгхен в то время, как его господин, кое-как вернувшийся в замок, лишь отмахивался, доканчивая здоровенный кубок вина. — Не тащить же ее на кухню, к поварам?
— Дур-рак! — откликнулся герцог, дохнув на шута таким букетом, что привычный ко всему Клюгхен слегка попятился. — К... какая кухня? Какие, к лешему, повара! Эт..та девчонка попалась на дороге моим песикам, вот они ее и потрепали... Н... на самом деле, только кусанули за ногу, н... но как следует! У нее эта нога и так уже в... вся в шрамах... Н... не знаю, откуда. Ну я подъехал, от-тогнал собак. А она лежит без памяти! Кровь... и все такое... А император... тоже хорош — нализался... ты бы видел, как!
— Еще хуже твоей милости! Это-то я видел! — вздохнул шут. — И не понимаю, как еще он мог куда-то подъехать: его самого привезли, поддерживая с двух сторон. Может, и верно говорят, что яблочко от яблони падает неподалеку, только иное яблочко, как упадет, так сразу и гнить начинает. Это я к тому, что его покойного отца, Фридриха Рыжебородого, вашей мальвазией было не взять. Правда, он ее столько и не кушал...
— Так вот! — продолжал Леопольд, почти не слушая шута. — Значит, подъехал он и г... говорит, что, мол, видел вчера эту девчонку н... на той стороне рва — она там гу-сей... Э, нет! Свиней, что ли? А! Коз! Коз пас-ла... Она глу-ха-я. Я и сам уже вижу: глаза-то открыла, вроде видит, а что ей г... говорят, не слышит ни-че-го. Только м... мычит и головой мотает. Ей охотники вина вливают, по щекам бьют, а она опять — хлоп! И в об-мо-рок! Ну что мне, искать было, от-ку-да она взялась? Их тут живет, зн... знаешь сколько, крестьян этих? Я посмотрел — оч-чень даже хорошенькая. Императору говорю: «М... мо-жет вы, ваше величество, хотите?» Н-ну! Чего он в таком состоянии м... может хотеть, а? Я приказал привезти девчонку в замок. Ее лекарь смотрел уже, но он еще пьянее меня, поганец этакий! К... кто ему-то позволил? А... А если что будет нужно? Сказал, что эт-то она с испуга в об-мо-ро-ке... Отойдет. Я думаю — как отойдет, можно немножко повеселиться, а там ее и отвезти до-мой. Ей же лестно будет... — сам герцог! Ха-ха-ха!
— Уж куда как лестно! — Клюгхен подхватил хозяйский хохот и тут же его оборвал. — Сперва ее погрызли герцогские собачки, а потом помнет и сам герцог! Но сейчас-то, сейчас, куда ее девать? И она в обмороке, бревно бревном, и ты, милый Лео, вот-вот также свалишься. Император храпит так, что стены трясутся. Только колдун бродит по донжону, точно привидение. Может, он уже привидение и есть, а Лео? Может, он помер лет этак сто назад, а притворяется, будто живой?
— М... Мол-чать, дурак! — рявкнул Леопольд. — Ч... чтоб я не слыхал больше про этого гнусного колдуна. Пус-кай забирают, что хотят, и проваливают из мо-е-го замка! А девчонку не смей тро-гать. Она м... мне нравится. До утра пускай ле-жит прямо здесь, а... а утром я сам все решу! Про-во-ди меня, шут!
Пьяный голос герцога Австрийского продолжал еще какое-то время доноситься до опустевшего зала, потом смолк.
Но Мария продолжала все так же лежать, не шевелясь, на разостланном поверх сундука ковре, который герцог сам сорвал со стены, чтобы слуги уложили на него раненную его гончей крестьянку.
Сердце молодой женщины колотилось уже не в груди, а, как ей казалось, прямо в горле. Мысли мешались, и все существо холодной липкой массой наполнял ужас.
Она еще не верила, что ее план удался. Почти удался, не до конца, но в основной своей части: произошло то, на что было очень мало надежды, — Марию не кинули в роще, наспех перевязав рану, а привезли в замок.
От хозяев гуфы Фридрих узнал, а потом рассказал своим спутникам, что такое уже случалось — несколько раз веселый Леопольд, во время охоты неизменно опустошавший с загонщиками и стрелками бочонок-другой вина, ловил вместо дичи приглянувшуюся ему крестьянку и увозил в замок. Крестьянки, правда, не жаловались — если их светлость и бывал грубоват, то это как следует окупалось: он одаривал «дичь» серебром, а то и золотом, к которому всегда добавлял какую-нибудь богатую побрякушку. Ну а если успевал наутро протрезветь и все еще помнил о своем приключении — то награждал лишним наделом или сбавлял подать семье красотки (если та была достаточно умна, чтобы вовремя напомнить, из какого она селения, и кто ее родня).
Своим слугам и охотникам герцог строго запрещал трогать его добычу, так что опасности стать жертвой подвыпившей свиты не было.
И спутники «малыша Ксавье» скрепя сердце согласились осуществить дерзкий замысел.
Когда-то, без малого семь лет назад, десятилетняя Мария попалась на дороге своре борзых барона Раймунда Лионского, и псы искалечили ее. Но с той поры, как ни странно, она начисто перестала бояться собак. Более того — научилась их понимать и говорить с ними, как еще раньше умела разговаривать с лошадьми, козами, птицами... Животные слушались «малыша Ксавье», которого старый барон взял тогда в замок и вскоре сделал своим сокольничим, не подозревая, что это не мальчик, а девочка.
И теперь Мария впервые использовала свою необычную способность, чтобы заставить собак вновь напасть на нее. Она сумела уверить Эдгара и его друзей, что риска никакого нет. Но те все равно сидели в кустах, держа наготове арбалеты. Впрочем, оружие не понадобилось. Повинуясь неслышному зову женщины, собаки наскочили на нее, повалили и... остановились. Лишь одну из них Мария заставила укусить себя за ногу — для пущего правдоподобия ей потребовались рана и кровь. Но это были просто царапины, и окажись герцог и его лекарь потрезвее — они могли заподозрить притворство: вряд ли «глухонемая Лоттхен» лежала бы так долго без памяти, получив столь пустяковую ранку.
Дело было сделано. Но дальнейшее представлялось куда более опасным, почти неразрешимым. Да, они знали, где находится плененный Леопольдом король. Но как пройти по замку? Как проникнуть в башню? Как убрать охрану? Наконец — как выйти оттуда и суметь вывести Ричарда?
Мария дала слово друзьям, что если осуществить ее замысел окажется невозможно, она просто-напросто убежит — переплывет ров и скроется в кустах, где Эдгар и Луи будут ее поджидать. Но удастся ли убежать? Если ночью и впрямь разразится гроза, то луны не будет, и стража со стены не увидит женщину. Но что если над аркой ворот опустят решетку, и станет невозможно вообще выйти за стены замка? Тогда, конечно, можно дождаться утра, а там Фридрих в крестьянской одежде явится в замок и начнет требовать пропавшую жену, которую увезли охотники. Однажды, как со смехом рассказывал крестьянин Клаус, такое уже приключилось. И Леопольд повел себя «благородно» — отдал похищенную красотку, пальцем ее не тронув. (Правда, через несколько дней земельный надел не в меру ревнивого мужа урезали на восемь моргенов! А что такого? Тебе жалко жены, а мне — земли. Все по-честному!)
Герцог, родственник барона, конечно, знал его в лицо, но с утра Леопольд будет спать как убитый, а слуги, даст Бог, предпочтут избавиться от похищенной женщины.
Вот только одно осложнение: здесь же находится проклятый Парсифаль, который тоже может вспомнить Тельрамунда, хотя не видел его много лет, и тогда...
В зале было совершенно темно и совсем тихо. Кажется, пир закончился, и все, кто мог добрести до своих постелей, заснули. А кто не добрел — тот свалился, где пришлось. Тишину не нарушал даже собачий лай: борзые, во время застолья носившиеся по залу и рвавшие друг у друга куски дичи, что им бросали со стола, теперь были изгнаны на псарню, и, как видно, тоже предавались сну — в этот день им задали работы.
Мария еще раз вслушалась. Приподнялась, села на сундуке и подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Постепенно перед ней прорисовалось пустое пространство, узкие, чуть более светлые силуэты высоких окон, темная масса стола, на котором еще громоздились остатки снеди, опрокинутые кувшины, блюда и кубки.
Она приподняла подол крестьянской юбки, тронула повязку на ноге. Кровь давно остановилась, и боли не было никакой — собака и вправду лишь слегка куснула женщину.
Теперь нужно было как можно бесшумнее сползти на пол и медленно, почти на ощупь, добраться до двери. Никого. Из зала вела всего одна дверь, за ней открывалось широкое пространство крепостного двора. Там наверняка светлее. Но там же может быть стража. Эти-то не напились! Конечно, пока и тут нет никакой опасности — ну, очнулась бедная, покусанная крестьяночка, увидала себя в совершенно незнакомом месте. Перепугалась. А кто бы не перепугался? Вот и решила поскорее добраться до дому, кинулась из зала во двор. Если остановят, то отведут обратно, либо на всякий случай запрут где-нибудь до пробуждения хозяина. А утром, даст Бог, Фридрих ее вызволит. Но тогда задуманное пойдет прахом, и нужно будет выдумывать что-то другое. Скорее всего, мужчины решат напасть на отряд императора, чтобы отбить пленного короля. И могут все погибнуть! Нет, нет... Она сумеет... Она должна!
Двор оказался совершенно пустым. И темным. Высоко на стенах горели факелы, но их свет был далеко. А небо было совершенно темным, затянутым черными тучами. Где-то вдалеке глухо рокотал гром.
Мария снова огляделась, определяя направление, в котором нужно идти. Башня вон там. Вперед! Пока все получается. Даже трудно в это поверить. Но ведь сначала она не верила, что ее привезут сюда. Привезли. Потом не верила, что оставят одну. Все ушли. Дальше она не верила, что во дворе не окажется стражников. Их не оказалось. Но не может же быть, чтобы ход в башню был открыт и чтобы там тоже отсутствовала стража!
Башня, из которой до Блондель донесся голос плененного короля, была самой старой частью замка Дюренштейн. Ей насчитывалось не меньше трехсот лет, и старые камни ее кладки местами так густо покрылись лишайником, что походили на массивные куски древесных стволов. Толстое тело башни лепилось к западной стене, поднимаясь над нею широкой верхней площадкой, обнесенной парапетом с массивными, частично уже искрошившимися зубцами. Вход был сбоку, почти возле самой стены. Круглая арка оказалась закрыта решеткой — кованые бронзовые прутья толщиной напоминали деревянные колья. Но приглядевшись, женщина заметила одну особенность: наверху решетка не доходила до арки примерно на локоть. Конечно, взрослому мужчине там не пролезть. А ей?
Мария перекрестилась, осторожно сняла юбку, скинула пояс и просунула все это сквозь решетку. Затем с мальчишеской ловкостью вскарабкалась по идущим параллельно прутьям, обвивая их ногами, как в детстве лазала по двум стволам тонких деревьев. Изогнувшись, осторожно стала протискиваться в отверстие. Мелькнула мысль, что можно застрять и не двинуться ни туда, ни сюда. Где-то подмышкой затрещало полотно рубашки. Вот порвется — и ходи тогда голышом! Верхняя щель была узкой, очень узкой. Но худенькая и гибкая женщина постепенно проталкивалась в нее. Правда, рубашка снова где-то затрещала, и Мария уже пожалела, что не сняла ее тоже. Все равно ведь никто не видит!
Наконец она пролезла в щель целиком, перевернулась вниз головой и, как ящерица скользнула по прутьям вниз. Сорвалась, упала, но ударилась не сильно. Или так показалось с перепугу?
Некоторое время молодая женщина сидела на холодном камне, слушая сумасшедшее биение своего сердца. Потом подобрала и надела юбку с поясом. Встала, пошла вперед и... Ну, конечно, так и должно было случиться! Перед нею оказалась ровная, на ощупь деревянная поверхность. Дверь! Да и как ей могло прийти в голову, что башню, где содержится такой важный пленник, запирают всего лишь этой дурацкой решеткой?..
Нужно было возвращаться, лезть обратно и идти к воротам, чтобы, как условленно, переплыть через ров, а там уже мужчины будут решать, что делать дальше. Если только поднята решетка ворот... И если стража сверху не заметит Марию. Нет, стража не заметит. Темно.
За деревянной дверью вдруг что-то заскрипело, лязгнуло, и дверь толкнула Марию в грудь. Женщина отпрянула, всей спиной прижавшись к стене прохода.
— Пресвятая Матерь Божия, помоги мне! — не шепнула, а прошевелила она губами.
За полуотворенной створкой мелькнул тусклый свет, пахнуло теплом и плесенью. В открывшемся проеме появился силуэт человека, который лениво протолкнул вперед грузное тело и направился к решетке. Свет отразился от железных петель кольчуги, от гладкой поверхности шлема и от наконечника пики.
Стражник доплелся до решетки, поскрипел в ней ключом, отворил и вышел. Ушел он, должно быть, совсем недалеко. И вскоре стало ясно, для чего он выходил: на страже ты или нет, а бывают потребности, которых никак не отложить до окончания дежурства!
Мария не стала ждать, пока караульный вернется. Не рассуждая, она проскочила в отворенную дверь и, подхватив края юбки (и без того достаточно короткой), кинулась вверх по крутой винтовой лестнице. Ступени были очень высокие, приходилось сильно задирать ноги, и тут хромота о себе напомнила. Но молодая женщина привыкла не обращать на нее внимания. Она поднималась, то и дело оглядываясь. На стене внизу был укреплен факел. Откуда-то сверху сочился свет второго.
Мария взбиралась по ступеням, чутко вслушиваясь и пытаясь понять, где сейчас находится второй стражник. Что есть и второй, она не сомневалась.
Мелькнуло воспоминание, как более года назад она помогла Эдгару бежать из темницы Саладина, в которую рыцарь попал, выдав себя на поле боя за Ричарда Львиное Сердце и тем сохранив свободу и, скорее всего, жизнь короля Англии. Тогда ее будущий муж жертвовал собой. Сейчас же ему очень не хотелось приносить такую жертву. Пришлось напомнить, чем он обязан Ричарду!
Второй стражник обнаружился на самом верху, на довольно широкой площадке с очень низким потолком и одной-единственной дверью. Почему-то Мария была уверена: эта дверь — та самая.
Стражник — крепкий, высокий мужчина в кольчуге до колен — сидел на скамье, прислонив к себе пику, и мирно дремал, надвинув шлем почти на самые глаза. Должно быть, им не разрешают снимать шлемы во время дежурства.
Самое главное, во что сразу уперся и от чего уже не мог оторваться взгляд отважной лазутчицы — большая связка массивных бронзовых ключей, лежащая на коленях спящего. такое везение бывает только в сказке! Но ведь Мария молилась Пресвятой Деве, а Дева может сделать все, что угодно — если только молитва искренняя. Да, это была та дверь и те ключи!
Впрочем, ключи нужно было еще взять. Но все до сих пор складывалось таким непостижимым, совершенно волшебным образом, что Мария потеряла осторожность. В душе понимая, что совершает чистейшее безумие, она протянула руку и взялась за широкое кольцо от связки.
Стражник дернулся, отвалился от стены, к которой его, казалось бы, намертво приклеил сон, и открыл глаза. Несколько мгновений он ошалело смотрел на возникшую перед ним хрупкую фигурку, потом тихо спросил:
— Ты кто?
— Тсс!
Она поднесла палец к губам, затем схватила связку, весившую, наверное, как небольшой боевой топор, и со всего размаху двинула по шлему, там, где должен был находиться висок.
Голова стражника мотанулась в сторону, он, тихо охнув, запрокинулся и пошатнулся на скамье, будто собираясь упасть. Мария взглянула на скважину в массивном бронзовом замке, стараясь по ее форме угадать ключ. Выхватила первый попавшийся:
— Дева Мария, Матерь Божия, помоги мне!!!
Ключ вошел в скважину, повернулся, заскрежетал и... толстая, обитая медью створка подалась!
— Ты что делаешь, а!!? Ведьма!
Крепкая рука очнувшегося от мгновенного обморока стражника больно стиснула ей локоть. Мария рванулась, отчаянно пытаясь освободиться. Это казалось бесполезным, но у нее не оставалось иного выхода: только рваться из этих крепких лап, рваться до последних сил.
— Гляди, Марк, тут к нам птичка залетела! И смотри-ка, чуть мне мозги не отшибла, даром что мала...
Эти слова были обращены ко второму стражнику, который как раз поднялся на площадку и уже спешил на подмогу первому. Правда, тот и один отлично справился бы с юной преступницей — оставалось только вывернуть ей кисть и вырвать связку ключей.
Но тут дверная створка резко отворилась внутрь, на пороге, занимая весь дверной проем, показалась могучая фигура. Затем две железные руки разом схватили обоих воинов за кольчужные складки капюшонов и, разведя в стороны, столкнули лбами с такой силой, что железные козырьки их шлемов погнулись.
Стражники рухнули на каменный пол, даже не вскрикнув.
А в следующий миг те же сильные руки обхватили Марию — не грубо, а с удивительной нежностью, и хорошо знакомый голос воскликнул:
— Вот наваждение! Или я спятил, или это ты — малыш Ксавье? Ну здравствуй!
Мария, наверное, еще ни разу в жизни так не ревела. Она просто зашлась рыданиями, забившись в истерике, да так, что удержать ее стоило труда даже Ричарду Львиное Сердце.
Ему случалось видеть женские истерики, и он знал, что лучшее средство от них — хорошая пощечина. Но никакие силы на земле не заставили бы его ударить Марию.
Поэтому он просто подхватил ее на руки, внес в свою темницу и осторожно опустил на постель, с которой сам только что поднялся, услыхав шум за дверью. Затем, разорвав на несколько кусков грубую холщовую простыню, король вернулся на площадку и тщательно связал бесчувственных стражников, не позабыв воткнуть им кляпы, чтобы, очнувшись, те не вздумали поднять крик.
— Ну вот! — произнес он, вновь входя в комнату и с радостью убеждаясь, что «гостья» уже почти пришла в себя, хотя и продолжала еще всхлипывать, ладонью размазывая по щекам слезы. — По крайней мере, на первых порах нам не помешают. Ты что же, одна?
Этот спокойно и деловито заданный вопрос заставил Марию окончательно взять себя в руки. Переведя дыхание, она в нескольких словах рассказала Ричарду об их поисках, и о том, что предшествовало ее безумному поступку.
— Честное слово! — воскликнул король, нахмурившись. — А еще говорят, что у меня нелады с головой! По-моему, с головой неладно у твоего Эдгара — да не в обиду это будь тебе сказано, малыш, — и у его приятелей тоже... Я бы ни за что не позволил тебе все это проделать!
— Но ведь получилось же! — прошептала она и опять всхлипнула.
Все это время молодая женщина осматривала помещение башенной темницы, но куда внимательней смотрела на короля, которого не видела больше года и которого уже почти потеряла надежду увидать.
Комната была под стать всей башне — небольшая, почти круглая, со стенами из плохо обтесанного камня и с очень низкими сводами, которых высоченный Ричард почти касался головой. В стене оказалось узкое окошко, забранное толстой решеткой. Из мебели имелась дощатая лежанка, покрытая тонким тюфяком, с простой и грубой постелью, да столь же простая лавка, придвинутая к окну.
Что до короля, то в нем не было заметно слишком больших перемен (пылкое воображение Марии до того рисовало облик измученного заточением узника). Львиное Сердце и прежде вел жизнь, почти начисто лишенную отдыха, покоя и удобств, поэтому новое испытание не могло сломить его.
Правда, он осунулся. Но от этого тонкие, правильные черты короля сделались еще четче — лицо будто обрело законченность. Темные глаза, которые казались то карими, то темно-серыми, то почти черными, смотрели теперь пристальнее и строже, в них реже вспыхивало пламя, но глубже тлел упрямый огонь, и взгляд, который прежде так пугал робкие души, сейчас мог устрашить и самое отважное сердце. То был взор человека, до конца осознавшего свою колоссальную духовную силу и научившегося ею владеть.
Точней и еще стремительней сделались движения Ричарда. Хотя, казалось бы, вынужденное бездействие должно было притупить его реакцию, но он словно весь собрался, скрутив свою волю и свои мышцы в мощную стальную пружину.
И наконец, последним изменением стала седина, легкая, как пух весеннего тополя, случайно застрявший в нескольких завитках его густых каштановых волос.
— Надо идти, Мария! — с непривычной лаской в голосе проговорил король, взяв руку женщины. — Ты говоришь, прошлой ночью решетка ворот была поднята?
— Да. Император и магистр Парсифаль вышли и затем вошли обратно, не вызывая стражу. Значит, здесь не всегда опускают решетку.
Ричард покачал головой:
— Думаю, что всегда. И готов поспорить, что она опущена и сейчас. Вчера ее наверняка оставили поднятой именно по просьбе то ли императора, то ли этого вашего колдуна. Но проверить нужно.
— У нас ведь есть ключи! — Мария указала глазами на тяжелую связку, которую Ричард высвободил из ее отчаянно стиснутых пальцев и кинул на лавку. — А вдруг один подойдет к решетке ворот?
— Сомневаюсь. Но даже если так, нам это не поможет. Решетка ворот подъемная, механизм подъемника наверняка — в сторожевой башне на стене, и его охраняют. Конечно, можно попытаться... Но если через ворота не пройти, то придется искать другой выход. Думаю, веревку ты как-то ухитрилась сюда пронести? Пронесла же ты ее в темницу к Эдгару, там, в Яффе! Помнишь?
— Как раз вспоминала! — Мария попробовала улыбнуться, но она все еще не до конца пришла в себя. — Даже не знаю, когда было труднее: тогда или сейчас... Вот, держите, ваше величество!
Она сняла широкий кожаный пояс и вытащила шнурок, которым был прошит его край. Пояс оказался двойной: в него Мария аккуратно вшила сложенную в несколько рядов тонкую, но прочную веревку.
Ричард растянул часть веревки и с силой дернул.
— Пожалуй, двоих выдержит. Ладно, идем. Не хочешь надеть кольчугу? Помню, она тебе шла.
Но молодая женщина покачала головой:
— В кольчуге я не переплыву ров.
— И то правда! А я — переплыву.
Перед тем как связать караульных, Ричард стащил с обоих кольчуги и снял пояса, к которым были привешены мечи. При его силе он ворочал бесчувственные тела, точно это были вязанки хвороста. Теперь король преспокойно надел кольчугу одного из стражников и опоясался его мечом. Второй он протянул Марии:
— Куда ни шло без кольчуги, но меч возьми обязательно. И пошли. Я давно высчитал — караул здесь меняется через каждые четыре часа. Эти сменились часа три назад. Значит, у нас час или чуть больше. Вперед!
Когда они, спустившись по крутой винтовой лестнице, оказались во дворе, в лицо им ударил влажный порыв ветра, и густые капли дождя хлестнули по щекам. На миг небо косо прочертила оранжевая вспышка, и раздался грохот.
— Плохо как! — шепнула Мария. — Из-за этих молний нас могут увидеть.
— Хорошо! — так же тихо отозвался Львиное Сердце. — То есть что увидеть могут — это, конечно, плохо. Но ты представь себе, что больше года не могла выйти из каменного мешка и дышала воздухом только через узкое окно, а тут — открытое небо, ветер, да еще и гроза. Люблю грозу!
Стражи во дворе замка по-прежнему не было, и беглецы пересекли его без всякой помехи. Однако решетка ворот, как и предполагал Ричард, оказалась опущена. Никакого замка на ней не обнаружилось. Король снова был прав: вздумай они поднимать решетку, пришлось бы добираться до подъемного механизма. Но предпринять такую попытку — означало сразу же выдать себя. И Ричард, подумав, отказался от этой мысли:
— На стену, скорей! Лестница как раз возле башни, где меня держали. Я видел ее через окошко!
Лестница Была каменная, проложенная вдоль массива стены, причем она шла вверх очень круто. Заметив, с каким трудом Мария взбирается по высоким ступеням, Ричард обернулся и протянул руку:
— Давай помогу!
Но она замотала головой:
— Не беспокойтесь, ваше величество. «Малыш Ксавье» справится сам!
Когда его голова поравнялась с кромкой стены, король остановился, вслушиваясь. Дождь шел все сильнее, но его шум не заглушал гулких шагов ног, обутых в железные чулки.
Двое стражников совершали обход. Осторожно выглянув, Ричард при очередной вспышке молнии увидел две приближающиеся неуклюжие фигуры. Защищая от дождя свои доспехи, воины набросили длинные плащи с капюшонами и походили теперь на привидения, которым вздумалось в грозовую ночь прогуляться по крепостной стене. Дождь давно погасил факелы, и один из воинов нес фонарь, прикрывая его полой плаща, чтобы капли не добрались до свечи. При этом стражники видели лишь очень небольшое пространство. И когда новая молния вдруг обрисовала в трех шагах от них высокий человеческий силуэт, оба невольно замерли, издав изумленные восклицания. Все, что они успели заметить — это синеватый блеск поднятого им навстречу меча. Из двоих лишь один успел в ответ выставить пику, но мелькнувшее в воздухе лезвие рассекло ее пополам. Второй стражник не успел уже ничего...
— Быстрей! — Ричард, обернувшись, просто-напросто выдернул Марию на верхнюю площадку стены. — Теперь надо найти, к чему бы привязать веревку. Если обмотать вокруг одного из защитных выступов, то не хватит ее длины. Бери фонарь!
Сделав несколько шагов, Львиное Сердце остановился. Он заметил довольно глубокую щель между каменными плитами, как раз между двух выступов. Взяв обеими руками прихваченную с собой пику стражника (ту, что осталась целой), Ричард вставил ее острие в этот узкий промежуток и что есть силы надавил. Пика глубоко вошла в щель и прочно там застряла. После этого король аккуратно привязал к толстому древку конец веревки и замер, ожидая очередной молнии. Ждать пришлось всего пару мгновений — гроза была уже прямо над Дюренштейном, и новый громовый раскат прозвучал одновременно с ярчайшей вспышкой. Глянув вниз, король оценил высоту стены. Она была велика — около двадцати туаз. Веревка, как Ричард и ожидал, примерно на два туаза не доставала до земли. «Это даже хорошо! — подумал он. — Если внизу сейчас пройдет кто-то из стражи (а они должны там дежурить, раз на стенах не горят факелы!), то уж точно не заденет и не заметит веревку».
— Веревка тонкая, Мария, — прошептал король, наклоняясь к своей спутнице. — Боюсь, двоих она может и не выдержать, тем более что будет тереться о край кладки. Безопаснее спускаться по одному. И первым придется мне. С виду это не по-рыцарски, но во-первых — придется прыгать с солидной высоты, и лучше, если я спрыгну, а после подхвачу тебя. И второе — внизу может появиться стража. Твои муж и его друзья близко?
— По другую сторону рва, в роще. Они ждут нас. С Богом, ваше величество!
Ричард ловко протиснулся в промежуток между выступами, ухватился за веревку и, упираясь ногами в кладку, начал спуск.
Но не успела его голова скрыться за кромкой стены, как неподалеку раздались шаги, бряцание оружия, и вдруг пронзительный крик разорвал тишину, глухую и тревожную, как бывает всегда между раскатами грома:
— Сюда! Двое наших убиты! Враги! Измена! Сюда!
Эти слова понял только Ричард, но догадаться об их смысле ничего не стоило и Марии. И оба тут же убедились, как надежно охранялся Дюренштейн (по крайней мере, пока в нем находится император). Со всех сторон на стене замелькали языки пламени, послышались крики, грохот обутых в кольчужные чулки ног.
— Ничего не поделаешь, — сохраняя абсолютное хладнокровие, произнес Львиное Сердце. — Придется вдвоем. Давай за мной!
И он продолжил спуск, стараясь двигаться быстрее. Можно было бы и просто соскользнуть вниз — Ричард отлично умел это делать, и такой спуск занял бы куда меньше времени. Но, во-первых, веревка была очень тонка и оставила бы глубокие раны на не защищенных перчатками руках, а во-вторых, в этом случае она приняла бы на себя всю тяжесть двоих человек и действительно могла не выдержать. Поэтому король продолжал отталкиваться от стены ногами и руками, быстро перебирая крученый шнур.
Он одолел примерно половину спуска, когда небо треснуло и разорвалось прямо над его головой. Молния невиданной величины вспыхнула, казалось, от одного края горизонта до другого, и одновременно раскатился грохот такой силы, что могучие стены Дюренштейна содрогнулись. Ричард поднял голову: спускается ли следом Мария, и не обнаружила ли пока стража двоих беглецов, повисших над пропастью? Тонкую фигурку женщины он увидал прямо над собой. Мария тоже спускалась, однако сильно мешала ее хромота: нога то и дело скользила по неровной, мокрой от дождя кладке. Отважная жена рыцаря оставалась в каких-то пяти-шести таузах от верха стены.
Вспышка этой молнии оказалась не только самой яркой, но и самой продолжительной. Гигантская огненная трещина долго не гасла, и в ярком зареве мир будто застыл, трепеща перед могуществом высшей, непостижимой силы.
Если бы не эта длительность вспышки, через несколько мгновений могло произойти самое худшее. Глядя вверх, Ричард хорошо различал темную кромку каменной кладки и светлую полоску туго натянутой веревки на ее фоне. И очень хорошо увидел, как на глазах растягиваются и, одно за другим, медленно лопаются волокна шнура. Произошло то, чего он боялся: веревка не выдержала тяжести двух человек!
Решение пришло мгновенно, как в бою.
— Мария! Веревка рвется. Спускайся, как можешь, скорее! — спокойно сказал Ричард и разжал руки.
Его успел догнать короткий, полный ужаса крик. Потом король ощутил удар страшной силы — просто удар, никакой боли. Это было последним ощущением — вслед за ним глухой мрак поглотил сознание Ричарда.
Смысл слов, произнесенных королем, дошел до Марии лишь спустя несколько мгновений. А в тот миг, когда Львиное Сердце, выпустив веревку, рухнул с высоты десяти с лишним туаз, в ее сознании запечатлелся только дикий, непередаваемый ужас. Прежде чем блеск молнии угас, молодая женщина успела увидеть, как облитое кольчугой тело в стремительном падении коснулось земли.
Дальше Мария действовала только под влиянием этого ужаса, желая как можно скорее спуститься туда, к Ричарду, и помочь ему, если это было еще возможно. Она оторвала ноги от каменной кладки, охватила ими веревку и скользнула вниз. За несколько мгновений она одолела спуск, затем конец веревки вырвался из рук. Мария упала с высоты в две туазы, мягко согнув колени, ткнулась ступнями в землю, опрокинулась на спину и вскочила, не чувствуя боли ни в ногах, ни в ободранных о веревку ладонях.
— Ваше величество! — отчаянно закричала она.
Новая вспышка — и женщина увидела тело, распростертое совсем рядом с нею. Голова Ричарда была запрокинута, глаза закрыты. Он не слышал ее крика, не почувствовал, как она схватила его за руку, как приложила щеку к его груди. Марии показалось, что она ощущает под железом кольчуги слабые толчки, но, возможно, ей мешало вслушаться бешенное биение собственного сердца.
На стене пылали уже десятки факелов. Дождь почти прекратился и потому не гасил огня. Крики, звон оружия, пронзительный вопль сигнального рога...
Вот пятна факелов замелькали и внизу, у ворот. А вскоре — и там, где были вторые ворота. С обеих сторон к беглецам спешили вооруженные люди, их было не менее трех десятков.
— Мария! — донеслось с другого берега канала, а ей показалось, с другого конца земли. — Быстро в воду и сюда! Ему ты не поможешь, только погубишь и его, и себя! Скорее!
Она узнала голос мужа и повиновалась, уже не думая, просто по привычке повиноваться ему. Вода глубокого рва сомкнулась над ней в тот миг, когда факелы стражи осветил недвижное тело лежащего навзничь Ричарда. Кто-то успел заметить и мелькнувшую на краю берега светлую фигурку, вслед ей чиркнули две или три стрелы, однако они не догнали Марию.
Проплыв, сколько возможно, под водой, женщина вынырнула чуть не посредине канала и что есть силы поплыла к противоположному берегу. Позади раздались крики, в нее снова начали было стрелять, но с противоположной стороны из кустов, поднялись во весь рост Эдгар, Фридрих и Луи. Выпущенные ими стрелы свалили троих стражников, и внимание остальных сразу перешло на новых, куда более опасных противников. Правда, рыцари тут же вновь скрылись за зеленой завесой, однако стрелы буквально осыпали кусты густым дождем.
Подъемный мост центральных ворот с грохотом опустился, на нем показались два десятка всадников.
— Вот они! Вон там! — кричала им стража. — Они пытались проникнуть в замок!
— Быстрее! — Эдгар выхватил Марию из воды, убедившись, что ни одна стрела в нее не попала, вскинул хрупкое тело на плечо. Затем бросился вслед за Луи и Фридрихом, которые вновь выпустили стрелы и устремились к роще, где всех ожидал Блондель с лошадьми.
Всадникам, выехавшим из ворот, нужно было время, чтобы обогнуть ров и замок. Поэтому беглецы значительно опередили их, однако приходилось прилагать все усилия, чтобы уйти от погони как можно дальше.
Гроза заканчивалась, молнии сверкали все реже, а скакать что есть духу через рощу, почти в полной темноте, было опасно. И все же выбора не оставалось.
Крики и мелькание факелов за спиной беглецов говорили о том, что скрыться от погони не удалось. Ко всему прочему усилился ветер, клочья туч быстрее понеслись в сизом небе, а это означало, что вскоре может показаться луна. Вчера она позволила Марии и Фридриху рассмотреть сидящих у канала заговорщиков. Но теперь луна окажется вовсе не союзницей...
— Быстрее скачите к дороге, затем по ней до мельницы, а дальше — через холм вправо! — крикнул своим спутникам Тельрамунд. — А я немного задержусь.
— Задержимся вместе! — Луи тоже развернул коня. — Что-то у меня руки зачесались порубиться...
— Почему это только вы? — обернулся Эдгар, все так же прижимавший к груди полубесчувственную жену. — Погодите, я только пересажу Марию на лошадь к Блонделю!
— Я могу ехать сама, — слабым голосом отозвалась женщина. — И драться тоже смогу!
— С тебя на сегодня довольно! — отрезал Луи. — И ты останься с ней, братец Эдгар. Еще неизвестно, сумеем ли мы отвлечь на себя всех этих немцев, или некоторые все же кинутся за вами.
— Я тоже немец! — напомнил Фридрих, хладнокровно заряжая и натягивая арбалет.
— А я сказал «этих»! — возразил Луи. — Надо было сказать «этих паршивцев» — так что виноват! Скачи, Эдгар. Мы не станем сильно рисковать, честное слово!
Рыцарь Лионский, как ни досадно ему было признать правоту молочного брата, вынужден был согласиться. Конечно, он мог бы и поступить по-своему, однако какое-то совершенно незнакомое до того чувство остановило Эдгара: он безумно испугался, что придется выпустить из рук легкое тело жены, оставить ее сейчас, когда она так в нем нуждалась, — это он ощущал всем своим существом...
— Мы скоро вас догоним! — пообещал Фридрих.
— Ну что? — спросил Луи, когда сквозь тьму ночной рощи яснее проступили огни факелов. — Сколько их, а, барон?
— Человек пятнадцать будет, — отозвался Тельрамунд. — Хотя из замка выехало больше. Побоялись уезжать все. Там ведь их любимый император, чтоб ему всю жизнь надевать штаны через голову! И треклятый колдун, который куда храбрее, когда вокруг него штук сорок копий. Вот они, Луи! Внимание!
Меж рваных туч вновь мелькнула ломаная дуга молнии. Гром не спешил — гроза ушла уже далеко, да и сама вспышка была достаточно слабой. Однако в ее неверном свете рыцари увидали, как из-за деревьев вырвались и устремились к ним человек семь всадников — остальные еще не подоспели.
— Передний мой, второй — твой! — шепнул Фридрих.
Струны арбалетов нежно зазвенели — и двое воинов рухнули под копыта своих коней. Кони вздыбились, заметались. На одного из них с разгона налетел третий всадник, не удержавшись, упал с седла, уронил факел. У остальных не было огня, а поскольку краткий свет молнии тоже исчез, они разом перестали видеть преследуемых. Те же тотчас развернули лошадей и помчались наискосок вдоль рощи, уводя противника прочь от дороги.
— Быстрее, пока не вышла луна! — крикнул Луи. — Сейчас они еще не поняли, что нас всего двое.
— А они вряд ли успели сосчитать нас и возле замка, — Фридрих ухитрился на всем скаку вновь зарядить арбалет. — Посмотрим, как скоро они опомнятся. Если мне не изменяет память, вон за тем лесистым бугром — река, а после дождя она наверняка несется, как сумасшедшая. Готов поспорить на свой замок, если бы он у меня был, что через реку они за нами едва ли погонятся!
Когда рыцари достигли вершины бугра, произошло то, чего они опасались: сквозь последние лохмотья туч проступила луна, и воины Леопольда Австрийского увидали их. Правда, Фридрих и Луи мчались через негустую поросль кустарника, и едва ли преследующие поняли, скольких врагов они догоняют. Так или иначе, австрийцы начали стрелять, и одна стрела чиркнула Луи по плечу. Но не ранила, а скользнула вдоль кольчуги. Шато-Крайон обернулся и выстрелил в ответ. Мимо! Фридрих остановил коня и, спокойно прицелившись, тоже спустил тетиву. Конь ближайшего воина взвился на дыбы и тут же рухнул, придавив своего всадника.
— Дьявол меня забери, я целил в человека, а не в коня! — возмутился барон. — Или это он, падая, сильно натянул поводья?
Переглянувшись и без слов поняв друг друга, рыцари разъехались в стороны, поджидая преследующий их отряд. Теперь они видели, что в нем осталось не более десятка человек — кто-то был убит, кто-то, возможно, отстал. Хуже всего — если часть отряда все же погналась за Эдгаром и Блонделем. Впрочем, вряд ли их много, так что рыцарь Лионский справится с ними.
Зарядить арбалеты уже не успевали ни те, ни другие. И всадники с криком ринулись навстречу друг другу.
— Слава Ричарду Львиное Сердце! Позор предателю Леопольду! — во весь голос закричал Луи.
— Делай как надо, а там, что будет![50]
— прогремел Тельрамунд. — Честь и победа!
Лязг мечей разбил на куски лунное молчание ночи. Конский храп сливался с воплями и бранью, к острому запаху человечьего и лошадиного пота примешался душный запах крови. Она брызнула на покрывавшие поляну белые звездочки цветов, окропила кусты.
Преследователей было вдвое больше, и они рассчитывали быстро одолеть врага, но очень скоро поняли, что ошиблись. Первым же ударом Фридрих свалил наскочившего на него громадного воина. Причем удар этот был так силен, что, разрубив тело, меч достал до седла. Второй всадник в страхе отпрянул, но из-за него выдвинулся третий, успевший все же зарядить арбалет, и выстрелил почти в упор. Стрела попала в цель, но тевтонский рыцарь лишь выругался в ответ и взмахнул левой рукой. Зажатый в ней кинжал воткнулся в лоб стрелявшему. Тот ахнул, заваливаясь набок, и мешком повис поперек седла.
Луи дрался если не с тем же хладнокровием, то с такой же яростью. Из кинувшихся на него троих противников один упал с надрубленной шеей, другой лишился правой руки и тоже рухнул наземь.
Уцелевшие пятеро воинов отступили, пытаясь обойти опасного врага сзади. Но Луи с Фридрихом ринулись за ними, и те позорно ретировались, изо всей силы пришпоривая коней.
— К реке! — прокричал Тельрамунд. — Они опять поскачут следом, но теперь уж точно в реку не сунутся.
Когда рыцари, понукая коней, едва удерживаясь в седлах, завершали переправу через стремительно несущийся поток, вслед им полетели стрелы леопольдовых воинов. Одна из них задрожала, воткнувшись в седло Луи, вторая застряла меж сапогом Тельрамунда и стременем.
В ярком свете луны Фридрих, покрытый кровью, спокойный и грозный, развернул коня, встав лицом к другому берегу и крикнул, потрясая мечом:
— Эй вы, позор германской славы! Передайте Леопольду Австрийскому, что он — презренный трус и изменник! Мое имя — Фридрих Тельрамунд, рыцарь Тевтонского ордена, воин Святого Креста Господня. Скажите, что я презираю его и передам всем немцам, которых встречу, что теперь он достоин только презрения! И еще: подлый поступок императора Генриха освобождает меня от присяги ему, которую я давал, лишь помня, что он — сын Фридриха Великого. Я больше не считаю себя его вассалом!
Они отъехали от реки и свернули к холму. Позади было тихо.
— Отстали, — сказал Луи, еще раз оглядываясь. — Совсем отстали. Ты ранен?
Фридрих показал товарищу стрелу, окровавленную почти до самого оперения.
— Только что вытащил. Раньше не хотел — думал, может она все же задела сердце. В таком случае, вынув ее, я бы тут же и свалился. Но нет, обошлось. Сейчас догоним наших, сделаем привал, и ты прижжешь мне рану. А у тебя как?
— Скользящая на ноге, выше колена. Думаю, можно не прижигать. А вот и Эдгар!
Внизу, под холмом, на фоне темного силуэта мельницы, показались три конные фигуры. Мария тоже сидела верхом, но когда граф и барон подъехали ближе, их испугала восковая бледность ее осунувшегося личика.
— Это я виновата во всем! — повторяла она. — Я выбрала эту веревку только потому, что она хорошо помещалась в поясе...
— Но другую бы заметили, — резонно возразил Луи, обменявшись взглядом с Эдгаром, который только безнадежно махнул рукой: он всю дорогу пытался и не мог успокоить жену. — Ты бы просто не пронесла ее в замок.
— И не твоя вина, что вас заметили и поэтому пришлось рискнуть — спускаться вдвоем! — добавил ехавший позади Блондель.
— Он разбился из-за меня. Из-за меня! — прошептала она, пытаясь не разрыдаться. — Он видел, что если веревка оборвется, то я упаду с большой высоты и расшибусь насмерть... А я копалась там, наверху, все из-за моей ноги! Что, если Ричард погиб!?
— Он не погиб, — вмешался Фридрих. — Я видел, как он падал, видел его лежащим. По всему было видно, что он жив — просто потерял сознание от сильного удара. Да и не такая там высота, чтобы разбиться насмерть. Вот вы были куда выше, Мария, и точно расколотились бы в лепешку. Конечно плохо, что мы не могли поспеть на ту сторону канала: вздумай мы туда поплыть, прямо в лапы страже и угодили бы...
— Я уже чуть не кинулся в воду, — признался Эдгар, — да они с Луи меня удержали. Какой прок был дарить Леопольду еще одного пленника? Что ж, придется все начинать с начала.
— Придется, — как эхо отозвался Блондель. — Но по крайней мере его величество теперь знает, что мы — с ним и не отступимся, пока не доведем дело до конца.
Проехав еще немного и окончательно уверившись, что погони больше нет, путники остановили измученных лошадей и спешились. Нужно было прижечь и перевязать раны Тельрамунда и Шато-Крайона, сменить повязки, наспех наложенные на содранные ладони Марии, наконец — просто прийти в себя и хотя бы несколько часов отдохнуть.
После грозы воздух был свеж и прохладен. От некрутого пригорка, возле которого друзья устроились на короткий ночлег, пахло цветами и разнотравьем, тянуло медовым запахом лета. Половинка луны висела над этим пригорком, будто приклеенная к черному непроницаемому бархату неба.
— Ты тоже думаешь, что король жив? — тихо спросила Мария, приникнув растрепанной головкой к плечу мужа и в который уже раз смазывая со щеки соленые дорожки слез.
— Я уверен в этом! — сказал Эдгар. — Господь сбережет его.
— Лишь бы Он сберег Ричарда не для той цели, для которой тот нужен Парсифалю и его ублюдку-князю! — прошептал Фридрих. И, передернувшись, осенил себя крестом.
— Да-да! — будто самому себе проговорил Блондель. И уже громче, обращаясь к своим спутникам: — Вот это нам и нужно сейчас. Нужно вспомнить, что все мы — рыцари Креста. Побороть уныние и свято поверить в Божью помощь, в Его всемогущество. Как верит Мария, не то разве смогла бы она проникнуть в змеиное гнездо врагов, добраться до короля и почти вырваться с ним на свободу? Если что и мешает нам, так это — наши с вами сомнения, братья! Мы должны верить — как верили там, в Палестине, когда шли ради Гроба Господа Нашего на верную смерть и оставались живы! Царство Небесное ожидает только того, кто непоколебим в своей вере, как бы много уловок ни применял против него враг!
Луи медленно привстал на колени и тоже перекрестился:
— Я думаю, нам сейчас всем нужно помолиться. Очень крепко помолиться, потому что все мы здесь, кроме нашего «малыша Ксавье», и впрямь маловеры, недостойные Божьей помощи. А она нам будет ой как нужна!
Примеру графа последовали остальные путники. Встав на колени, сложив руки, склоня головы, они стали вслух читать молитвы, вспоминая все, какие знали, и со стыдом понимая, что знают их не так уж много...
Потом, когда все умолкли, Эдгар поднял взор к востоку, к медленно проступавшей в сумраке утренней заре.
— Господи! — прошептал он. — Прости нас! Как бы мы ни были грешны, Ты знаешь, что сейчас мы кладем жизнь свою не за себя. Помоги нам! Не дай Твоим врагам торжествовать!
— Смотрите! — вдруг вскрикнула Мария.
На востоке, там, где розовая полоска нарождающегося рассвета растопила темноту, медленно, но все яснее проступали контуры легких перистых облаков. И над самой чертой горизонта две светлые облачные линии, пересекаясь, четко образовали крест.
Герцогиня Брабантская Эльза вызывала зависть у большинства благородных дам как в самом Брабанте, так, пожалуй, и во всей Германской империи.
Хоть само герцогство и не было ни большим, ни уж точно богатым, однако скудным оно тоже не считалось. Располагаясь на самом севере Германии, на берегах могучего Рейна с выходом к Германскому морю[51], оно наладило очень выгодные торговые связи. Тем более что с запада граничило с обширной и богатой Фландрией, а с востока примыкало к Лотарингии с ее железными рудниками и развитыми городскими ремеслами.
Выстроенный на Рейне город Гент имел прекрасный порт, приносивший герцогству неизменные доходы. Здесь постоянно устраивались ярмарки. Да и как их было не устраивать, если купеческие корабли круглый год доставляли сюда самые разные товары, как французские, так и германские. В Генте были и свои ремесленные цеха, изделия которых пользовались спросом в других герцогствах и графствах.
Прочие города Брабанта не пользовались такой же известностью, зато герцогство славилось своими лесами и охотничьими угодьями. Поохотиться сюда нередко приезжали знатные рыцари из соседних земель, а раз так, то устраивались и турниры, и состязания миннезингеров, особенно любивших эти места за их загадочную красоту.
В самом деле — первобытная мощь Рейна, густые леса, подступающие к его берегам, древние замки, спрятанные среди чащ и порою пустующие, будто некая колдовская сила, запретила людям жить в здешних замшелых стенах, — все это вызывало в возвышенных сердцах поэтов и музыкантов восторг. А множество легенд, что были сложены о происходивших здесь удивительных историях, пробуждали вдохновение. За сто лет существования германских миннезингеров именно в Брабанте сочинили и пропели, пожалуй, больше баллад, чем во всех остальных землях Германии вместе взятых.
Всем было известно, что герцогиня Эльза искренне покровительствует миннезингерам, а они платят ей обожанием и посвящают свои сочинения, соревнуясь в самых красочных восхвалениях ее красоты, добродетели и мудрости.
И если во всех этих восхвалениях встречались преувеличения, то лишь самые небольшие. Даже лютая зависть не могла бы заставить благородных дам назвать Эльзу Брабантскую некрасивой, а о мнении мужчин нечего и говорить!
Высокая, статная, полногрудая, с белой, как свежее молоко, кожей и угольно-черными волосами, с ярким румянцем, будто нарисованным кистью, и с серыми озорными глазами, которые умели быть и суровыми, и надменными, — эта женщина нравилась всем. У нее была плавная, горделивая походка, и что бы она ни носила, все наряды шли ей. Ну просто на удивление!
Однако больше всего окрестные дамы завидовали Эльзе из-за ее мужа, очень подходившего Брабанту с его таинственностью. Правда, ее муж был нездешним, но это только добавляло ему загадочности, а история его появления и женитьбы на Эльзе сделала его легендарным. О Лоэнгрине (его странное имя вызывало у местных красавиц дрожь восхищения!) сложили уже не одну балладу, а много ли есть рыцарей, которые могут похвалиться балладами, сложенными о них еще при жизни?
Да и герцогом он был неплохим, по крайней мере им оставались довольны и мелкие вассалы, за то, что Лоэнгрин не ущемлял их права, и свободные крестьяне, которым при нем не увеличивали дани, и крестьяне зависимые, потому что оброк не возрастал. А о том, что это было вовсе не заслугой герцога, а лишь следствием нескольких подряд хороших урожаев, владельцы мелких гуф даже не задумывались.
Единственным человеком, который, кажется, питал к Лоэнгрину неприязнь, был Антверпенский епископ Доминик. Всех это удивляло: Доминик — вовсе не из тех священников, кто порицает в мирянах малейшую любовь к развлечениям или пристрастие к искусству. Напротив, он слыл человеком просвещенным, любителем музыки и даже рыцарских турниров (в которых, разумеется, не участвовал, но охотно на них приезжал). Этот жизнерадостный благообразный старик шестидесяти пяти лет, подвижный и добродушный, пылкий проповедник и добрый самаритянин, не уставал собирать пожертвования, на которые при антверпенском монастыре уже была построена больница, а в Генте, с помощью монахинь обители святой Екатерины, основан сиротский дом. Отец Доминик был добр и приветлив со всеми. Казалось — он искренне любит всех ближних, как самого себя.
Но именно он выказывал странную нелюбовь к герцогу. Это никогда не проявлялось явно, однако в присутствии Лоэнгрина епископ вдруг становился замкнут и скуп на слова, а в лице его появлялась несвойственная ему обычно аскетическая суровость. Он, охотно принимавший (а нередко — просивший) от всех богатых рыцарей и баронов приношения для храмов и монастырей, никогда ни о чем не просил герцога, и если даже тот сам жертвовал на нужды церкви, то отец Доминик присылал за его даром кого-либо из монахов, сам же под любым предлогом отказывался от визитов в замок Лоэнгрина. За десять лет правления герцога эту странность замечали не раз и не два, но никто не решался прямо спросить у всеми любимого епископа, чем вызвано такое отношение.
Эльза была счастлива в замужестве. Безоблачная жизнь рядом с красивым и добрым мужем, трое детей — две дочери и сын — чего еще может желать любая женщина, будь она хоть двадцать раз герцогская дочь? (Покойный отец Эльзы, герцог Готфрид Брабантский, мечтал сам выдать свою любимицу, единственную наследницу замуж, но нежданная болезнь и кончина помешали ему.)
Лишь немногие, с завистью взиравшие на безоблачное счастье прекрасной пары, подметили труднообъяснимую метаморфозу: до замужества красавица Эльза была хоть и надменна, однако весела — умела шутить и часто смеялась. За последние десять лет ее смех слышали всего несколько раз, а шутки она, казалось, и вовсе позабыла. И больше уже не ездила на охоту, которую прежде так любила...
...В то утро герцогиня проснулась раньше обычного. Это было воскресенье, она собиралась в церковь и надеялась, что муж отправится вместе с нею. Лоэнгрин, как и подобает благородному рыцарю, иногда посещал храм, хотя в воскресные дни предпочитал часовню замка и ходил туда один — жена не решалась мешать его молитвенному уединению.
Но в минувшую субботу, услыхав, что из Антверпена приезжает сам епископ Доминик, дабы отслужить мессу в Гентском храме, Эльза настоятельно попросила мужа сопроводить ее в город и пойти на службу. Втайне она все время надеялась: странное отчуждение, которое благочестивый священник питает к герцогу Брабантскому, постепенно пройдет, если Лоэнгрин будет появляться на церковных службах и выказывать перед епископом настоящее христианское рвение.
Белокурый рыцарь встретил просьбу жены, более похожую на требование, без особой радости. Однако уступил, как это делал обычно, если видел, что Эльзе очень чего-то хочется.
Служанки принесли своей госпоже воду для умывания и подали одежду. У себя в замке она одевалась всегда просто, но когда случалось куда-то ехать, выбирала туалет тщательно. Тем более что рождение третьего ребенка заметно изменило ее фигуру: Эльза похудела, а худоба не шла ей, и нужно было по возможности скрывать эти изменения.
На тонкую, сшитую из лучшего голландского полотна алую камизу[52] Эльза надела белое атласное платье, чуть не достающее до пола спереди, но более длинное сзади. Оно было нарядно расшито золотистым шелком — рисунок в виде небольших роз шел по подолу, вороту и по краям широких рукавов, из которых изящно выступали узкие рукава камизы. Поверх платья красовалась короткая, немного ниже колен котта[53] — бардовая, расшитая золотым шнуром и украшенная жемчугом. Головной убор молодой женщины был изыскан и достаточно смел: маленькая шапочка из бардового бархата оставляла открытыми виски и шею, не скрывая уложенных валиком справа и слева роскошных черных волос герцогини. Но сзади из-под шапочки спускался длинный шелковый рукав, в котором, словно меч в ножнах, пряталась толстая, свисавшая едва не до пят, коса.
Посмотрев на себя в зеркало, Эльза осталась довольна. Целый год, с тех пор как родился ее маленький сынишка, она чувствовала себя неважно, была бледна, словом — имела повод себе не нравиться. Но сейчас ее лицо как будто вернуло былую округлость, а на щеках вновь расцвел ее знаменитый пламенный румянец. Пускай попробует Лоэнгрин заупрямиться и остаться в замке, пускай только помыслит отказать такой красивой жене!
Эльза спускалась по узкой каменной лестнице, ведущей со второго этажа угловой башни, где были устроены ее покои. И тут снизу, из зала, до нее долетели голоса. Один принадлежал ее мужу, второй... Она вздрогнула и остановилась. Эльза пыталась себя убедить, что ошиблась. Но нет, слух у нее хороший! С Лоэнгрином говорил его отец.
Парсифаля молодая герцогиня видела всего дважды. Первый раз даже не на своей свадьбе: магистр почему-то не приехал в Брабант, чтобы присутствовать на венчании сына. Он появился спустя почти полгода, и сразу Эльза ощутила, что нестерпимо боится этого человека. В первый момент ее поразило несходство сына и отца. Трудно было вообразить, что стройный, белокурый и синеглазый Лоэнгрин родился от этого тощего, узколицего, горбоносого человека, с пронзительными черными глазами, от взгляда которых в первое мгновение юная Эльза едва не потеряла сознание: казалось, они сейчас пронзят ее насквозь и вынут из нее душу. Потом она поняла, что боится не только взгляда Парсифаля, но и его голоса, его странной вкрадчивой улыбки, его движений, даже, казалось, его мыслей. Их молодая герцогиня не знала, но чувствовала, как они давят ее, сжимают, окатывают холодом. Самый сильный ужас она испытала, представив, что он поцелует ее, как и должен был любящий отец только что женившегося сына поступить в отношении своей невестки. Эльза подумала, что тогда, наверное, тотчас умрет. Но Парисфаль лишь коснулся ее лба своими холодными сухими пальцами, не благословив, а будто бы поставив печать.
Во второй раз герцогиня увидела его спустя почти восемь лет. У них с мужем уже росли две дочери, герцогство процветало, супруги жили в довольстве. Эльза знала, что время от времени (правда, нечасто) Лоэнгрин навещает отца, но он так и не говорил жене, куда именно к нему ездит. Он и вообще только после свадьбы признался Эльзе, что состоит в ордене тамплиеров, и что его отец — очень важный человек в братстве. Уже потом она от кого-то услыхала, кто такой Парсифаль и какая слава о нем идет.
Тогда, во второй раз, магистр приехал в Брабант накануне Третьего крестового похода. Лоэнгрин (над которым окрестные рыцари потихоньку подшучивали, называя белокурой девицей, избегающей настоящих сражений) собирался отправиться в этот поход вместе с армией Фридриха Барбароссы. Не то чтобы ему этого хотелось, но насмешки стали слишком задевать благородного герцога. Особенно задевала одна: «И как же он мог победить в поединке самого рыцаря Тельрамунда, если и оружие-то в руки не берет? Папаша наколдовал, не иначе!»
Навестив тогда сына, Парсифаль долго о чем-то говорил с ним. Ставни на окнах были раскрыты, и Эльзе сверху было слышно, как громко и сердито звучал необычный голос свекра. Магистр не остался на ночлег и в тот же день исчез.
В Крестовый поход Лоэнгрин не поехал.
И вот снова этот человек — в их замке. В замке ее отца. На Эльзу вдруг накатило глухое, невнятное бешенство. Как смеет мерзкий колдун приезжать в ее родовую цитадель?! Что ему здесь надо?! Она тут же опомнилась — ведь сама, соглашаясь стать женой Лоэнгрина, клялась ему, что не спросит до венчания, кто он и кто его отец. Тогда ей это было все равно. Да и после венчания признание мужа ее не так уж и испугало. Ну, магистр, ну тамплиеры! В семнадцать лет она о них и не слыхала почти ничего. Сомнения и страх пришли позже — когда она впервые увидала Парсифаля.
Осторожно подбирая подол платья (хотя до того спускалась по лестнице и не думала о возможности оступиться), Эльза сошла в зал. На деревянной скамье, покрытой шкурами рыси, сидели рядом Лоэнгрин и его отец. Но был в зале и третий человек. С первого взгляда незаметный, потому что он притаился (именно притаился!) в глубокой нише, позади скамьи. Там стоял стул, и этот третий сидел на нем, немного согнувшись, опираясь локтями о колени, а подбородком — на сложенные кисти рук. Сперва Эльза разглядела лишь большой черный берет, свисающий по обе стороны головы, да необычайно крупный, толстый крючковатый нос, сильно выступающий вперед и блестящий, словно его специально намазали маслом. Одет человек был в широкий кафтан из дорогого зеленого сукна и длинный черный камзол, несмотря на летнее время, подбитый мехом.
— А вот и Эльза! — преувеличенно бодрым голосом воскликнул Лоэнгрин. Но не встал, как обычно, при появлении жены. — Доброе утро, моя милая герцогиня! Приветствуй гостей: к нам приехал мой отец и с ним — один из друзей ордена.
Как ни наивна была Эльза, она хорошо знала, что обычно говорится «брат ордена», а не «друг ордена». Значит, человек с толстым носом — не тамплиер, но имеет к ним какое-то особое отношение — ведь, не будучи посвященным, называться «другом ордена», то есть вообще быть с ним как-то связанным, никто не имел права.
Молодая герцогиня низко поклонилась. Парсифаль остался на своем месте, лишь улыбнулся и наклонил голову. За десять лет, что она его знала, магистр ничуть не переменился — то же длинное бледное лицо, те же кустистые брови с искрами седины, те же жуткие, пронизывающие глаза, взгляд которых — острее меча.
— Здравствуй, Эльза! — произнес Парсифаль, скользнув глазами по статной фигуре герцогини. — Ты стала еще красивее. Хотя с чего тебе дурнеть? Насколько я знаю, у вас здесь живется спокойно. А я приехал навестить сына.
Она даже не заметила этого оскорбительного «навестить сына» — как будто ни ее, ни детей, его внуков, вообще не существовало, они были совершенно безразличны. Эльзе хотелось лишь скорее избавиться от общества свекра, больше ни о чем она не думала.
— Ты куда-то собралась? — спросил между тем Лоэнгрин, наконец встав и подходя к жене.
Она даже вздрогнула от неожиданности:
— Но... Ты же знал... Мы... Я собиралась в храм. В Гент.
— Ах, ну да. Конечно! Там сегодня старый епископ Доминик будет служить, а потом целый час говорить, как важно помогать бедным, и как много страстей и страданий на нашей грешной земле! Поезжай, милая, поезжай.
Обычно он никогда так не отзывался о священниках, о службе и проповедях. Впрочем, он вообще не говорил на эти темы, избегая их, — словно боялся сказать что-то не то. И эти слова, произнесенные деланно-шутливым тоном, покоробили Эльзу. Впервые за десять лет супружества она испытала к нему нечто похожее на недоуменное презрение. И впервые осмелилась твердо возразить:
— Но ведь и ты собирался поехать со мной, милый. Я даже приказала оседлать коней для нас обоих.
Краем глаза Эльза заметила злобный взгляд Парсифаля, в этот раз устремленный на его сына. Лоэнгрин смешался и опустил голову.
— Да, я хотел было тоже послушать. Но видишь, обстоятельства изменились. Поезжай без меня. И надеюсь, к ужину ты вернешься.
Она почти выбежала во двор замка, не понимая, какое чувство в ней сильнее: прежний страх перед магистром или негодование из-за трусости мужа. И что же? Выходит, Парсифаль запрещает ему бывать в храме?! Но ведь тамплиеры везде заявляют, что они тоже — рыцари Креста!
— Лошади ждут, герцогиня! — доложил конюх Хельмут. — Ваши пажи уже в седлах. А где же герцог?
— Он не поедет! — не скрывая злости, отрезала Эльза. — Прикажи опустить мост.
— Слушаюсь. — Хельмут или не удивился, или очень хорошо скрыл свое удивление. — Деток, стало быть, вы тоже не берете?
— Дети с кормилицей будут на службе в здешней церкви. С ними нужно тоже отправить двух-трех пажей.
— Слушаюсь.
Старый конюх, хорошо зная привычки хозяйки, оседлал для дальней поездки ее любимого коня — серого в яблоках жеребца Либена. Либену было уже двенадцать лет, но он и не думал стареть — стройный, гладкий, удивительно спокойный, и в то же время необычайно резвый, — это был лучший конь в конюшнях замка. Некогда серого годовалого жеребенка подарили ей на шестнадцатилетие. Подарил рыцарь, который верно служил ее отцу и прославил его. И которому, как все тогда поговаривали, старый Готфрид Брабантский непременно отдаст в жены свою красавицу-дочь...
— Фридрих! — прошептала Эльза, обнимая шею ласково потянувшегося к ней коня и окуная лоб в пушистую белую гриву. — Фридрих Тельрамунд! Если бы ты сейчас был здесь! Как все было бы просто и спокойно!
Она сама испугалась этих невольно вырвавшихся слов. Никогда еще герцогиня так не думала. И никогда не вспоминала Фридриха. Или думала, что не вспоминает...
Либен смотрел на хозяйку большим черным глазом и терся горячей щекой о ее руку.
Эльза тряхнула головой, перевела дыхание. Затем повелительно кивнула пажам и вскочила в седло.
Парсифаль прислушался к удаляющемуся стуку копыт и снова устремил насмешливый взгляд на смущенно молчащего сына:
— Ну что же, Лоэнгрин? Я вижу, за десять лет ты очень даже свыкся с обликом доброго христианского правителя. Ты уже и на службы в храм ездишь!
Молодой герцог резко поднял голову.
— За все время раз пятнадцать и ездил, либо ходил в здешнюю церковь, — раздраженно произнес он. — А так провожу некоторое время в часовне замка, и этим все удовлетворяются. А как бы ты хотел, отец? Ты же сам позволил мне стать тем, чем я стал. Герцог Брабанта не может позволить, чтобы его заподозрили в ереси и даже в недостаточно усердном исполнении христианских обязанностей. Кроме того, — тут он слабо усмехнулся, — наши обеты разрешают внешне действовать по чужим правилам.
— Разумеется, — кивнул магистр. — Надеюсь, ты делаешь все это действительно ради соблюдения тайны. Но, судя по всему, ты до сих пор влюблен в эту женщину.
Лоэнгрин вспыхнул.
— Это тем более не запрещено!
В глазах Парсифаля на мгновение мелькнул и тотчас погас опасный огонь. Затем он посмотрел на сына с недоумением:
— Не все облекается в форму закона и запрета. Странно, что ты так и не понял этого! Любовь нельзя запретить, это то же самое, что запрещать кошке входить в дом — так или иначе она туда пролезет. Но если кошку никак не удается выгнать, а быть в доме ей нельзя, то хозяину придется убить ее.
Магистр увидел смятение и ярость, которые так явственно отразились на лице герцога, что их невозможно было скрыть. Да Лоэнгрин и не скрывал. Залившись пунцовой краской, он вполголоса бросил:
— Если это о моей жене, и если ты так пошутил, отец, то шутка была слишком неудачной!
Парсифаль расхохотался:
— Перестань! Это не об Эльзе, а всего лишь о твоем к ней неумеренном чувстве, которое начинает мешать тебе. Я не уверен, что орден может полагаться на тебя, как прежде. Впрочем, я приехал к тебе не с этим. Мы приехали... Я так и не представил своего спутника. Но лишь от того, что еще не уяснил, под каким именем он пребывает на сей раз. Итак?
Магистр повернулся к сидевшему в нише человеку, который все это время молчал, не выказывая, казалось, никакого интереса ни к разговору Лоэнгрина с женой, ни к резкой беседе отца и сына. Теперь он чуть привстал, в знак приветствия наклонив голову в большом берете. Его лицо, лоснящееся, словно постоянно покрытое потом, с небольшими, острыми глазками, под высоко поднятыми бровями, выразило сомнение.
— Право, вы поставили меня в тупик, великий магистр! — проговорил он глуховатым голосом, на достаточно правильном немецком языке, но с каким-то гортанным акцентом. — За долгие годы я менял имя столько раз, что мне уже трудно вспомнить, какое же наверняка мое...
— А ты хочешь назвать настоящее имя? — Парсифаль развеселился еще больше. — Ну, это уже смахивает на чудеса! На моей памяти (а я тебя знаю ведь никак не меньше двадцати лет, да?) ты еще ни разу не назывался тем именем, что тебе дали родители. Дай-ка вспомнить... Ты был Рупертом Можеле — это когда выдавал себя за звездочета при дворе Людовика Седьмого. (Неплохо врал, кстати говоря, но Элеонора поймала тебя, заметив, что ты путаешь названия созвездий. Беда, а не баба, эта Элеонора!) Еще ты был Жильбером Куртуа, ювелиром, а негласно — шпионом герцога Бургундского. Причем герцог не подозревал, что ты столь же хорошо выведываешь и его дворцовые тайны — уже для нашего ордена. Ты представлялся Лоуренсом Шелтоном, лондонским купцом, а что еще ты делал, кого обманывал, кому какие секреты продавал в Англии — верно, не вспомнишь и сам! На Востоке ты назывался Али ибн-Сулейманом, продавцом верблюдов, потом купцом Сеидом-Абдуллой-Гази аль-Мухаммадом, затем, когда стал доносить Салах-ад-Дину на его эмиров и мулюков, опять же выдавая себя за поставщика оружия, — взял имя Муталиба аль-Керима. Тогда ты даже ислам принять не поленился, не то бы Саладин не стал тебе доверять.
— А он все равно мне не доверял! — лицо шпиона изобразило печальную покорность. — Он догадывался и о моей связи с тамплиерами и о том, что я бываю у Старца горы. Но султан не мог обойтись без меня: заговоры зрели вокруг него, как спелые груши в саду у хорошего хозяина... Да, Муталибом аль-Керимом я был еще совсем недавно. Но вы позабыли назвать не менее десятка других моих имен, высокочтимый магистр!
— Да не позабыл, не позабыл. — Парсифаль поморщился. — Просто иных из них и не выговоришь, не вывернув язык наизнанку. Да и слишком их много, я не хочу утомлять благородный слух герцога. Зато могу напомнить тебе твое настоящее имя — раз уж ты решил сегодня побыть для разнообразия самим собою. В самом начале ты звался Шмуль бен-Рувим. Я правильно выговариваю?
— Правильно, — кивнул тот, почему-то вздыхая. — Вы все и всегда делаете правильно, магистр.
Лоэнгрин невольно поморщился. Он без того уже догадывался, что незнакомец — еврей, и не был этим удивлен. Отец и прежде говорил о связях Братства Грааля с некоторыми евреями-ростовщиками, помогавшими на выгодных условиях умножать богатства тамплиеров, и о том, что на службе у великих магистров бывали даже раввины, которые способствовали толкованию темных мест каббалы, хотя евреям категорически запрещено открывать свои тайные знания гоям. Но бен-Рувим определенно очень близок к Парсифалю, и двадцать лет его службы шпионом наверняка связаны с тайными нуждами тамплиеров. Значит, он — если и не посвященный, то, по крайней мере, знает об ордене больше, чем многие братья первой степени посвящения. И в Брабант Парсифаль наверняка взял его тоже для выполнения какого-то тайного поручения. До сих пор — хотя бы внешне — Братство Святого Грааля состояло лишь из рыцарей, и вдруг...
— Итак, моего доверенного зовут Шмулем бен-Рувимом, — проговорил магистр, от взора которого не укрылась гримаса Лоэнгрина. — Он мастер засовывать свой большущий нос в самую узкую щель и вынюхивать все, что должны знать мы. Хотя иной раз работает и не только на нас. Вернее — зарабатывает не только на нас. Но с этим уж ничего не поделаешь — такова его природа. А приехали мы с очень важным делом, сын.
— Я слушаю, отец, — проговорил молодой герцог. — Но, быть может, ты и твой... доверенный хотите позавтракать? Я позову слуг.
— Пока не нужно, — покачал головой Парсифаль. — Ты начинаешь забывать мои правила: до полудня я только пью. Голова яснее, когда в желудке пусто. Так вот, я не привлекал тебя к делам ордена десять лет, понимая, что ты должен прижиться в Брабанте. Теперь настала пора использовать твое положение и этот прекрасный замок. Он отлично обустроен. И так хорош внутри! Я заметил, что в его внутреннем дворе даже посажены цветы и фруктовые деревья. Как изысканно! Верно, это все твоя Эльза старается.
— Цветы и деревья росли здесь еще при ее отце, — заметил рыцарь.
— Отлично. Но главное то, что старый герцог сумел сделать замок настоящей крепостью. И при этом у него добрая слава. Вот этим мы и воспользуемся.
— Каким образом? — спросил Лоэнгрин.
Чувствуя себя неловко под пристальным взглядом отца и еще более — от колючего взора бен-Рувима, молодой человек чуть отступил и, стараясь выглядеть уверенным, уселся на покрытый ковром сундук. В руке он держал яблоко, которое как раз успел сорвать с дерева, когда заскрежетали цепи подъемного моста и во дворе замка показалась свита магистра. Плодовые деревья здесь действительно росли давно, но не одичали — приносили крупные и сладкие плоды. Лоэнгрин надкусил яблоко, словно намекая, что он, в отличие от магистра, не прочь позавтракать.
— Нам необходимо в ближайшее время укрыть в надежном месте одного узника, — сказал Парсифаль. — А поскольку есть люди, которые будут его искать, и они достаточно сильны, то следует выбрать такое место, которое едва ли вызовет их подозрения.
— Ты говоришь об английском короле?
Казалось, магистр удивился проницательности сына:
— Однако, ты не разучился быстро соображать, мальчик!
— Я с самого начала думал, что его похитили и спрятали тамплиеры.
— Хм! Ты произносишь «тамплиеры», а не «братья ордена» и не «мы». Возможно, ты так привык, живя вдали от нас. А что до похищения, тут ты как раз ошибаешься. Это сделали не мы, иначе друзья Ричарда едва ли смогли бы разнюхать, где он находится. Они, скорее всего, были бы уверены, что его нет в живых. Нет, эту промашку совершил один круглый идиот, оплошность которого мне теперь приходится исправлять.
Молодой герцог усмехнулся:
— А ты не боишься привезти своего пленника в Брабант, да еще в мой замок? Ведь многие знают, что я — сын магистра Братства Святого Грааля.
Парсифаль кивнул:
— И именно по такой причине не подумают, что я выбрал это место. А главное — никто не заподозрит тебя в тайных замыслах, Лоэнгрин. Ты снискал на редкость добрую славу. Просто диву даешься, как тебе это удалось. Конечно, есть тут заслуга и твоей набожной дуры.
Герцог дожевал яблоко и швырнул огрызок в открытое окно.
— Теперь я понимаю, почему мне не запретили жениться и жить здесь! — воскликнул он, за усмешкой пряча злость. — Я бы мог догадаться: ведь Братство никогда ничего не дозволяет просто так. Что же, я рад, что мой поступок оказался полезен ордену! Но еще один вопрос, отец: что ты намерен делать со своим пленником? И вообще, для чего он тебе? Убить Ричарда было бы проще.
Парсифаль сверкнул волчьими искрами своих странных глаз:
— Разве проще значит лучше? В свое время ты все узнаешь. А пока мы оборудуем как следует несколько помещений. Потом приедет моя стража, а ты устроишь все так, будто просто нанял в Генте воинов для лучшей охраны. Чтобы снять возможные подозрения, я устрою нападение разбойников на два-три купеческих обоза: тогда все поймут, что бдительный герцог Брабанта не зря усиливает стражу.
— И когда пленник будет здесь?
— Примерно через месяц. Недавно его друзья пытались устроить ему побег, но звезды не допустили этого. Ричард упал с крепостной стены и сильно разбился. Сейчас он уже поправляется, но ему еще нужно отлежаться, прежде чем можно будет везти его через всю Германию.
— А тебе важно, чтобы он был в добром здравии?
— О да! — Парсифаль поднялся и сделал знак бен-Рувиму. — Идем, Шмуль! Или, Муталиб, как тебе будет угодно. Кстати, надо придумать, каким именем ты станешь называться здесь. Боюсь, для герцогини Эльзы ни Муталиб, ни Шмуль не подойдут — она будет в ужасе.
И, встретив вопросительный взгляд сына, пояснил:
— Я завтра уеду, у меня много дел, которые нельзя откладывать. А он останется. Его (точнее — того человека, в которого он на сей раз превратится) ты тоже наймешь в Генте и сделаешь управляющим в своем замке. Мне нужен здесь самый надежный человек.
— Но управляющий в замке уже имеется, и у меня нет повода на него жаловаться, — заметил герцог.
— Нет повода, так найди! — резко проговорил Парсифаль. — Мне кажется, этому тебя уже не нужно учить, сам справишься. — И тут же обернулся к своему шпиону: — Так ты придумал себе новое имя, Шмуль? Только не вздумай изображать немца: произношение выдаст тебя в два счета.
— Я буду греком, — с усмешкой сказал бен-Рувим. — Это избавит меня от подозрений. Никто не станет ломать себе голову, отчего это я не хожу в здешнюю церковь. Греков я изображал не раз, и получалось просто отлично. Имя... Ну, пускай будет Паулос Аристарх. Люблю звучные имена!
— Запомнил? — Парсифаль кинул быстрый взгляд на сына. — Ну вот, теперь ты завтракай, а мы побродим по твоим владениям — нужно ведь все как следует осмотреть.
По одной из внутренних лестниц магистр и новоявленный грек поднялись на стену замка. Отсюда открывалась изумрудная гуща леса, вплотную подступающего к широченному размаху Рейна. Вода огромной реки сияла тысячами искр, ее стремительное движение было почти незаметно. Казалось — она не течет, а, согревшись на солнце, замерла в задумчивости.
— По-моему, вы рискуете, господин магистр! — проговорил Шмуль, рассматривая раскинувшееся перед ними великолепие. — Ваш сын слишком долго прожил без вашего мудрого влияния.
— Ты думаешь, он может встать на сторону наших врагов? — резко спросил Парсифаль.
— И вы так думаете, — вздохнул шпион. — Иначе сказали бы ему, кто именно пытался освободить короля Ричарда. Вы опасаетесь, что, услыхав имя своего друга, Лоэнгрин не пойдет против него.
— Они давно уже не дружны с Фридрихом Тельрамундом! — ровный голос колдуна задрожал, выдавая бешеную ярость. — Да, тот оказал ему огромную услугу. Но именно за это Лоэнгрин его ненавидит. Разве можно любить человека, который унизил тебя таким идиотским великодушием?
Бен-Рувим вздохнул еще тяжелее:
— Право, господин магистр, я начинаю сомневаться: кто из нас двоих еврей? Все считают (и отчасти так оно и есть), что евреи не всегда добиваются своего, потому что обо всех судят по себе. Вы уверены, что ваш сын ненавидит бывшего друга за то, за что его ненавидели бы вы сами. Но разве вы, к примеру, любили бы одну и ту же женщину целых десять лет? Это же только представить — одна и та же женщина около вас так долго! тут полезешь на стенку!
— Да ну! — фыркнул Парсифаль. — То-то евреи живут с одной женой всю жизнь, равно, как и христиане. А если поглядеть, какие красавицы ваши жены, так и подавно позавидуешь такой терпеливости...
— Опять же, бывают всякие! — вкрадчиво возразил шпион. — Встречаются и очень даже красивые. Но дело ведь не в том, что живешь в одном доме. Можно жить и каждый день пользоваться, но не придавать этому значения. Вы же не думаете о том, что много лет спускаетесь по одной и той же лестнице, открываете одну и ту же дверь. Но любить десять лет одну женщину — это не у каждого получится. Поэтому Лоэнгрин может и к тому самому Тельрамунду относиться иначе. Вы так не думаете?
— Думаю, — магистр пожал плечами. — Я никогда не забываю просчитать все возможные ходы. Но для чего же я тебя-то здесь оставляю?
— Ну, это уж понятно! Раз понадобился старый Муталиб, то есть, простите, старый Шмуль... Видите, ведь и сам путаюсь! Словом, раз я понадобился, значит, нужен глаз да глаз!
— Вот-вот, — кивнул магистр. — И не только за герцогом. За герцогиней — прежде всего. Я назвал ее дурой, и она действительно дура, раз таскается в церковь, да еще в Гент, когда тут поблизости есть церквуха, поменьше только, в которой нагородят точно такой же ерунды. Но при этом Эльза может оказаться наблюдательной, вдруг да заметит перемены в муже. Да и замок она знает неплохо, и это может оказаться опасным. С нее ты должен глаз не спускать в первую очередь!
— И если что, то у нее тоже должна заболеть лошадка? — блестящая физиономия шпиона расползлась в улыбке. — Ну да, ну да! Лошадка понесет, слуг рядом не окажется...
— Э, нет! — сердито одернул бен-Рувима Парсифаль. — Такие фокусы Лоэнгрин тоже знает. Во всяком случае, о них слышал. Нет, тут лучше будут твои травки или что-нибудь в этом роде. Ну, за остальными, кто здесь живет, — за слугами, охранниками — ты тоже станешь приглядывать. В этом случае я пожалуй что буду спокоен.
— Я сумею угодить вашей милости! Но что делать, если опасен станет сам герцог?
Магистр бросил через плечо короткий жесткий взгляд.
— В этом случае решать буду я.
И, отвернувшись, он зашагал по стене к лестнице.
— С ума она сошла, что хочет видеть меня в такую рань? Конечно, ей и пора бы уже выжить из ума, но вроде раньше заметно не было! А вы все что же — не могли сказать, что я еще сплю?
Его величество Филипп-Август, король Франции, в гневе едва не позабыл, что сидит в своей ванне нагишом, и хотел уже вскочить во весь рост, но заметил смятение, появившееся на лицах двух молодых придворных дам. Они только что внесли в комнату одна — королевское платье, другая — поднос с кувшином вина и кубком: его величество любил, принимая ванну, выпить несколько глотков, это его освежало. Уйти дамы не успели, а теперь уже побоялись — вдруг Филипп сочтет это оскорблением? Надо же было королевскому пажу войти с неожиданным сообщением как раз сейчас!
Остальные пажи и слуги тоже растерялись: а ну как под горячую руку попадет и остальным?
— Ступайте, ступайте! И отведите ее в какую-нибудь приличную комнату, вина подайте, что ли... И скажите, что часа через два я ее с удовольствием приму.
— Через два часа? Вы два часа собираетесь сидеть в своей бочке[54], Филипп? За это время вы размокнете и расползетесь, как хлебный мякиш!
Голос, произнесший эти слова, прозвучал так спокойно и уверенно, словно женщина, без раздумий переступившая порог королевской спальни, имела на то полное право и была тут хозяйкой.
— Господи помилуй! Ваше вели... Элеонора!
За полтора года, прошедшие со дня взятия Птолемиады, французский король успел немного подзабыть об отчаянном нраве и вольных замашках английской королевы. Вот так вот, без позволения, взять и войти в его покои, будто он — пятилетний малыш, а она — его кормилица! Увидеть, что он принимает ванну и не только не исчезнуть за дверью, но еще и подойти чуть не вплотную!.. Да она и вправду выжила из ума! Хотя на вид не скажешь...
Облик Элеоноры Аквитанской, до сих пор поражавший воображение ее любимых трубадуров и менестрелей, вновь удивил французского короля. Как и все, кто давно ее знал, он привык, что королева выглядит много моложе своих лет. Но сейчас ожидал все же другого: у этой женщины, которой было теперь под семьдесят, год назад пропал любимый сын. Год неизвестности, непрерывной тревоги, а иногда и отчаяния — такие испытания состарят даже молодую женщину!
Но Элеонора совсем не выглядела убитой горем старушкой. Та же гибкая, статная фигура и легкая походка. Та же гордо вскинутая голова под венцом бронзовых волос, украшенных прозрачным, как дымка, покрывалом. Высокий чистый лоб, тонкие стрелы бровей, огромные зеленые глаза в густом рисунке морщин, твердый маленький рот и четкий мужской подбородок. И удивительное выражение — воля, властность, уверенность... Впрочем, нет, не уверенность. Вера.
Молодой она не казалась и не пыталась казаться, она вообще никогда не скрывала своего возраста. Но старость не приставала к ней, как не пристает сухая листва к первому, еще не присыпанному снегом льду — ветер сносит ее, и поверхность замерзшего озера остается чистой и гладкой, будто зеркало. Замороженная красота. Красота, которой никто так и не сумел овладеть.
Под стать была и одежда королевы. Темно-голубое платье тонкого сукна, смело обрисовавшее высокую грудь, синий с серебряным шитьем пояс, небрежно накинутый на одно плечо синий шелковый плащ. Под дымкой покрывала — золотой тонкий обруч, тонущий в массе роскошных волос. И никакой седины. Но не красит же она их?
Все эти мысли суетливо теснились в голове французского короля, пока он, испуганно вытаращив глаза, по самый подбородок окунулся в бочку, радуясь, что слуги так густо накидали в воду лепестков жасмина и листьев мяты. Его бы ничуть не смутило в такой ситуации присутствие любой знатной дамы, — даже, пожалуй, наоборот... Но Элеоноры он отчего-то стеснялся и сам не мог понять, что с ним происходит.
Между тем она слегка улыбнулась, остановившись в нескольких шагах от ванны и будто бы не замечая застывших у себя за спиной пажей, которые не знали, на что решиться: потребовать ли, чтобы она удалилась, или же поскорее убраться восвояси самим.
— Я рада видеть вас, ваше величество, великий король! От имени вашего вассала[55], моего сына короля Англии Ричарда, оставившего меня править страной в его отсутствие, выражаю почтение к блистательной французской короне! Не хотела отрывать вас от государственных дел и мешать вам, но обстоятельства сложились так, что приходится просить вашего внимания и вашей могущественной помощи.
Филипп-Август понимал: лучше всего было бы рассмеяться в ответ на эти слова, произнесенные так серьезно, что при всей нелепости положения они никак не могли быть шуткой. Смех отнял бы у этой дьяволицы ее превосходство. А еще лучше — и впрямь подняться и вылезти из проклятой бочки, чтоб отучить отчаянную аквитанку от таких вот вольностей. Хотя ее этим, пожалуй, не смутишь...
— Я тоже рад вам, благородная королева! — торчащее из бочки лицо, окруженное взлохмаченными волосами, осветилось благожелательной улыбкой. — И понимаю: если вы оставили Англию, где у вас сейчас так много хлопот, и приехали сюда, да еще пришли к королю в столь ранний час, то дело действительно важное. Я охотно вас выслушаю. Но...
— Но? — переспросила Элеонора.
— Но хочу прежде выйти из ванны и хотя бы что-то на себя надеть! — Филипп, наконец, решился рассмеяться. — Король, принимающий своих вассалов нагишом, это уже достойно осуждения. Ну а если в роли вассала — еще и благородная дама...
— О, мне нужно было сразу об этом подумать! — воскликнула королева Англии. — Простите глупую старуху! Но я так боялась, что у вас с утра уже полно дел и вы не сможете принять меня сразу же... Я подожду в соседней комнате.
Она вышла и не подумав затворить за собою дверь.
«А ведь я бы ее действительно сегодня не принял, если б она, как положено, велела о себе доложить и стала ждать приглашения! — подумал король, знаком приказывая дамам уйти, а пажам подать себе простыню для вытирания и одежду. — Ведь догадаться, с чем она явилась, легко. Или станет жаловаться на очередное своеволие младшего сынка, или, что вернее, начнет просить помощи в поисках сынка старшего. По мне — так если бы он не нашелся, было б куда как спокойнее!»
Однако Филипп тут же и усомнился в своих соображениях: не похоже на Элеонору ни жаловаться, ни просить помощи у тех, кто помогать не расположен. Во всяком случае, если она на это решилась, повод должен быть очень важным.
— Итак? — спросил его величество, усаживаясь спустя полчаса в кресло, которое слуга принес и поставил против кресла королевы Англии. — В чем же понадобилась моя, как вы изволили сказать, «могущественная помощь»?
Она подняла на него тот же спокойный взгляд изумрудных глаз, но на этот раз острые морщины вокруг них показались глубже и темнее:
— Я еду в Рим. К его святейшеству Папе. Еду с жалобой на преступление, совершаемое герцогом Леопольдом Австрийским и императором Германии Генрихом Шестым.
— Вот как! — если и не изумленно, то озадаченно воскликнул Филипп. — И что же это за преступление?
Ответ он, пожалуй, уже знал. Удивила его уверенная решимость Элеоноры.
— Герцог Леопольд захватил в плен и более года насильно удерживал у себя в замке Дюренштейн короля Англии Ричарда, — королева говорила, играя концом своего драгоценного пояса, и это было единственное, что выдавало ее волнение. — Меньше месяца назад герцога посетил император и увез моего сына с собой. Генрих тоже не собирается возвращать ему свободу, хотя не имеет на то никакого права. С этим я и еду к его святейшеству.
— Вот так история! — ахнул король Франции. — Все гадают, куда подевался Ричард Львиное Сердце, болтают, что его давно нет в живых, а эти два германских гуся, выходит, просто-напросто держат его взаперти! Ничего себе, христианские рыцари!
Элеонора кивнула, и улыбка чуть тронула ее твердые губы.
«Возможно, она думала, что я знаю!» — мелькнула у него невольная мысль.
Но женщина покачала головой:
— Нет, нет, Филипп! Я верю, что вы ни о чем не подозревали. Только спрашиваю себя — чему вы сейчас возмутились? Тому ли, что германцы лишили свободы вашего вассала, английского монарха, или тому, что они его не убили? А?
На этот раз он не успел возмутиться. Королева со свойственной ей непосредственностью рассмеялась и хлопнула в ладоши.
— Попался! Вы даже покраснели, дорогой сюзерен! Нет, я пошутила. А теперь спросите то, что должны спросить: как вы можете мне помочь в этом деле?
Филипп отлично знал как. И понимал, что эта дьявольски проницательная женщина, которая прочитала его мысли так легко, будто он написал их на листе бумаги, читает их и дальше. И поэтому знает, что он ей ответит.
— Вы, должно быть, пришли просить, чтобы я отправился с вами, мадам? — сказал король. — Да, это ужасное преступление, и мне до сих пор трудно понять, как мог поступить подобным образом император Генрих. Ну, с Леопольда что и взять — если бы в один прекрасный день под его шлемом не оказалось головы, это вряд ли сразу бы заметили! А Генрих казался мне и умнее, и честней. Видно, правду говорят, будто он связался с Братством Грааля, во главе которого стоит колдун Парсифаль.
— Правду, — подтвердила Элеонора. — Вы не спросили, каковы доказательства моих утверждений, и я не успела вам рассказать: есть люди, которые видели Ричарда в замке Леопольда. Они же оказались свидетелями, как, попытавшись бежать, он едва не погиб. Эти люди видели и императора, там же, в Дюренштейне. И тот, кого вы сейчас назвали, был с ним вместе. Парсифаль, магистр Братства Грааля.
На этот раз Филипп действительно вполне искренне поежился и перекрестился:
— Тьфу! Христианский император якшается с чернокнижником! Слыхал я разные слухи об этом Братстве. Да, вы поведали мне о печальных событиях, ваше величество. Печальных и тревожных. И, конечно, вы правы: мне, как близкому родственнику короля Ричарда, следовало бы поехать в Рим с вами, чтобы...
— Нет, — прервала его королева. — Ехать в Рим я вас не прошу.
— Вот как?
— Да, Филипп, — снова прямой взгляд странных глаз, таких красивых, но все равно больше мужских, нежели женских. — Не придумывайте, как лучше мне отказать! Я никогда не попрошу того, в чем мне откажут.
Невольно он сделал протестующее движение, и она вдруг жестко взяла его за руку:
— Вы не любите Ричарда, я это прекрасно знаю. Вы его даже ненавидите. Там, в лагере под Птолемиадой, я все отлично видела. Вас коробило, когда все рыцари и воины — англичане, французы, датчане, даже германцы — кричали «Слава Ричарду Львиное Сердце!». Вы недоумевали: отчего вас, который вложил в Крестовый поход больше всех денег и привел самое большое войско, не славят хотя бы так же, как моего сына? Вы негодовали, узнавая, как Ричард совершает подвиг за подвигом, как он сметает на своем пути армии Саладина, как неверные бегут при одном упоминании его имени, сдавая города и крепости. Вы не понимали, как это получается, что он бросается в бой, имея за спиной всего двести рыцарей, и сокрушает несколько тысяч противников![56]
Вы привыкли верить только в то, что может сделать человек. А в то, что Бог делает руками человека, когда человек верит в Него и не боится идти против зла, вы не верили никогда. Долгие месяцы величие Ричарда мучило вас, как незаживающая рана.
— Для чего вы мне это говорите? — отстраняясь, будто под градом пощечин, спросил король Франции. — Какое вам дело, что за чувства я испытываю? Я тоже не выглядел трусом в Крестовом походе!
— Нет, — она опять покачала головой. — Вы просто были, как все остальные: там не было трусов. Многие отважные воины и рыцари, понимая, что им не достичь славы Ричарда, не завидовали ему, а любили его. Многие, но далеко не все. Поэтому и не удалось взять Иерусалим. Поэтому пришлось заключить договор с Саладином на несколько месяцев раньше, чем следовало бы. А говорю я все это к тому, что вы меня не обманете! Вы радовались, думая, что мой сын утонул во время шторма год назад. Вы опечалились сейчас, узнав, что он жив.
Филипп-Август опустил голову, кусая губы и в ярости размышляя, как спровадить наглую аквитанку, не выходя за пределы куртуазного обращения. А то ведь все поймут, что она вывела его из себя!
— Но вы король, — вдруг совершенно другим тоном, с незнакомым прежде пылом произнесла Элеонора. — Вы — не сумасбродный Леопольд Австрийский и не чванливый герцог Бургундский. И не водитесь с колдунами, как император Генрих, верно, умирающий от зависти к своему отцу, великому Фридриху Барбароссе. У вас хватает и мудрости, и совести вести себя достойно, даже если вас посещают недостойные мысли. Вы могли пожелать смерти Ричарда, но вы не приказали бы убить его из-за угла или захватить на вашей земле, когда он, потерпев кораблекрушение, остался с тремя воинами и вынужден был тайно добираться до Англии. Я уверена, вы не сделали бы этого!
Сам Филипп вовсе не был в этом уверен, однако слова королевы заставили его вскинуть голову и распрямить спину. Думает она так или нет, но сказала настолько убедительно, что настроение короля разом изменилось.
— Право, а я думал... — начал он.
— Да кому какое дело, что мы думаем! — так же пылко прервала его Элеонора. — Только Бог вправе читать наши мысли и судить их. Поэтому простите меня: у всех нас бывают порывы, за которые Господь мог бы разом отправить нас в ад, не будь Он так бесконечно милостив. Человек хорош или плох не своими хорошими или дурными помыслами, а тем, каким из них он следует. Дурным намерениям следовать куда легче, так стоит ли удивляться поступку Леопольда или Генриха? Тем не менее я была бы глупа и наивна, если бы подумала, что вы оставите свою страну и отправитесь в Рим, чтобы присоединиться к моей жалобе. Я прошу вас только написать письмо его святейшеству.
— Написать письмо Папе?
Невольное облегчение, прозвучавшее в голосе короля, сказало Элеоноре, что она добилась своего. Заговори она сразу о письме, франкский хитрец сумел бы уйти от этого разговора и, напротив, стал бы обещать, что лучше сам отправится в Рим. А вот теперь ему некуда деваться!
— Напишете? — она улыбнулась. — Знаю, что напишете.
— Да, — он тоже постарался растянуть губы в улыбке. — Разумеется. Завтра же. Сегодня у меня действительно много дел. Да и своего писца я отпустил, а диктовать письмо столь важного содержания кому попало...
— Я и забыла, что вы не любитель сами писать послания! — воскликнула королева.
— О, только не думайте, что я не умею писать! — Филипп нахмурился, вспомнив, как в лагере под Птолемиадой Элеонора, будто бы невзначай, указала ему на ошибку, которую он сделал в письме, присланном Ричарду. — Но куда лучше, если это письмо будет написано красивым почерком и ровными строками.
Королева Англии опять наклонила голову, и он почти с торжеством заметил, наконец, пару седых волосков среди массы бронзовых прядей.
— Я тоже так думаю, — сказала она мягко. — Поэтому письмо привезла с собой. Вам осталось только подписать его, ваше величество.
Тройной хлопок в ладоши и точно из-под земли возле кресла королевы вырос юный паж, протянул плоский ларец. Элеонора вытащила из ларца аккуратный свиток. Там же лежали маленькая бронзовая чернильница, пара перьев, песочница[57], огниво, свернутый моточек бечевы и кусок сургуча.
«Предусмотрела все! — почти с трепетом подумал Филипп. — Ведь в самом деле ведьма!»
— Могу я хотя бы прочитать? — спросил он, не сумев скрыть раздражения.
— А как же можно подписывать то, чего вы не читали? — изумленно подняла брови женщина. — Так вам могут и чей-нибудь смертный приговор подсунуть, а вы возьмете, да и подмахнете.
Развернув свиток, король пробежал его глазами.
— Да, разумно и справедливо. Как бы вы ни думали обо мне, мадам, но я действительно возмущаюсь тем, что вытворили эти наглые германцы! И буду очень рад, если его святейшество накажет их.
«А хорошо бы было, если б Целестин отлучил Генриха от церкви! — мелькнула у него новая мысль. — Вот бы и повод появился отхватить у него Бургундию. Герцог-то Бургундский ни за что и никому не позволит усомниться в том, что он добрый католик! Ух, как можно сыграть на этом!»
Он улыбнулся такой приятной мысли, обмакнул перо в чернила и уверенно вывел на желтоватом листе свою подпись.
— Не следует так говорить, дитя мое! Если ты дала обет перед алтарем Господа Нашего Иисуса Христа, что будешь верной женою этому человеку, то грех даже и думать о нарушении обета. Выходя замуж, любая девушка мечтает, чтобы ее брак был безоблачным, но так почти никогда не бывает: всегда случаются какие-то трудности и беды. Их нужно уметь выдерживать. Ты вот богата, ты не ведаешь, что такое тяжкий труд, постоянная усталость, голод. А знаешь, каково приходится женщинам в бедных семьях? Я слышал — ты часто помогаешь беднякам. Может, даже заглядываешь в бедные хижины, но только видишь ты лишь одну сотую того, что там происходит. У иной крестьянки жизнь — сущий ад! Нищета, болезни, недужные дети, половина которых умирает, не дожив до десяти лет. Да еще муж, который от дурной пищи и тяжелой работы в тридцать лет выглядит стариком, а свое горе срывает на жене! Каково такой женщине все терпеть и остаться доброй и преданной своему супругу? А знаешь, какие великие долготерпицы есть среди них? Так не грех ли роптать тебе?
Епископ Доминик говорил без укора — ласково и мягко. При этом лицо его, округлое, с большущим лбом, тонкими волевыми губами и детскими голубыми глазами, излучало такую неподдельную доброту, что в его присутствии делалось легче.
— Я не ропщу, святой отец! — прошептала Эльза и вновь провела рукой по лицу, сгоняя слезы. — И я не собираюсь нарушать обеты. Дело вовсе не в том, что я разлюбила моего мужа. Хотя...
Она запнулась и быстро опустила глаза под взглядом старого епископа.
— Хотя что? — так же мягко спросил отец Доминик.
Эльза набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выговорить все разом, и воскликнула:
— Наверное, я несу наказание за свой собственный грех! За свою гордыню, за своеволие. Я ведь с самого детства мечтала, чтобы у меня был необыкновенный жених. Самый необыкновенный!
— Об этом мечтают все девушки, — улыбнулся епископ.
— Да, я понимаю. Но мне-то казалось, что я больше других достойна такого жениха. Я — и красивая, и благородная, и богатая. И мне все было мало, мало... Ко мне многие сватались. Знатные рыцари, графы. Я не хотела замуж, и отец не неволил меня. А потом все это случилось, и... Это ведь было, как чудо. Как то самое чудо, о котором я так мечтала! Эта лодка посреди Рейна, огромный лебедь, который ее будто бы тащил. Теперь-то я понимаю: она сама плыла по течению вслед за лебедем. Еще меня поразила красота Лоэнгрина. И то, что он тогда за меня вступился и победил на поединке... До сих пор ума не приложу, как он мог одолеть Фридриха, которого никто никогда не побеждал? Ведь с тех пор муж несколько раз ездил на турниры и чаще всего проигрывал. Я еще подумала — это любовь ко мне сделала его таким могучим! И согласилась на все его условия. Не спросила ни о родителях, ни откуда он родом. Ах, какая я была глупая! Какая глупая... Но мне и вправду тогда показалось, что я полюбила Лоэнгрина.
— Показалось? — епископ наклонился к стоящей на коленях женщине и постарался заглянуть в ее опущенное лицо. — Значит, на самом деле ты не любила его?
— Значит — нет! — устало вздохнула Эльза. — Странно, но я это осознала очень быстро.
— Что ж поделать, — теперь голос епископа Доминика сделался почти суровым. — Любишь ты мужа или нет, но ты обвенчана с ним.
— Но я же не об измене говорю! — снова, на этот раз почти с отчаянием, проговорила Эльза. — Я ни разу и не подумала об этом, святой отец! Просто Лоэнгрин так страшно изменился. Особенно в последние дни. Я не понимаю, что происходит, но происходит что-то гнусное! Приезд его отца и этого ужасного грека... Они все изменили в замке, все! Теперь в нем бродят какие-то чужие люди, охрана поменялась, и стражники такие мрачные, такие страшные! У меня всегда были ключи от всех покоев, от всех подвалов — я ведь хозяйка. А теперь Лоэнгрин отдал половину ключей Паулосу, и тот запретил мне ходить в западную часть замка, самую старую. У меня чувство, будто они там что-то прячут. И Лоэнгрин стал совершенно другой. Он все эти годы делался дальше и дальше от меня. Но это происходило постепенно. А теперь словно ураган налетел и унес моего мужа на другой конец земли!
Последние слова герцогини Брабанта старый епископ слушал, нахмурясь, бессознательно перебирая свои четки. Правда, признания Эльзы не очень его удивили: он многое знал о самой тайной ветви ордена тамплиеров — Братстве Грааля. Слышал и рассказы о загадочном магистре Парсифале, которого иные наивные люди полагали едва ли не святым отшельником, но многие тайком величали дьяволом и сплевывали через левое плечо, упоминая о нем. Когда десять лет назад прелат Доминик, в то время еще не получивший сан епископа, узнал о браке дочери герцога Готфрида с сыном могущественного тамплиера, то первым его чувством была горечь. Доминик не заблуждался относительно таинственного ордена и сразу же не поверил в грядущее счастье Эльзы, которую хорошо знал и любил. А когда священник впервые увидел Лоэнгрина, ему показалось, что внешность прекрасного юноши — поддельная, и ее можно стащить с молодого герцога, будто перчатку.
— Ты думаешь, дочь моя, что эти люди творят нечто противное Господу? Говори прямо!
— Я не знаю! — почти с отчаянием воскликнула Эльза. — Но если в их делах нет темного смысла и тайного зла, тогда зачем они прячутся, как кроты в землю? Что такое они устроили в замке моего отца? Ах Боже мой! Если бы здесь был Фридрих, он бы никогда не позволил этому мерзкому Паулосу ползать по моим владениям и готовить какие-то пакости!
Последние слова вырвались у молодой женщины нечаянно, и она сама их испугалась, но было поздно.
— Фридрих? — переспросил епископ с едва заметной улыбкой. — Да, я помню этого рыцаря. Он верно служил твоему отцу. И он действительно не дал бы творить дурное в вашем добром замке. Жаль, что тогда все так вышло.
Закрыв лицо руками, Эльза разрыдалась:
— Он любил меня! А я... Я...
— Скажи, Эльза! — уже совсем строго спросил епископ Доминик. — Тогда, десять лет назад, Фридрих Тельрамунд на самом деле солгал? Твой отец не давал ему слова, что ты выйдешь за него замуж?
— Я не знаю, — герцогиня пыталась перевести дыхание и успокоиться. — Я правда, не знаю. Отец перед смертью лишился дара речи, он не смог сказать всего, что хотел, ни своим вассалам, ни мне. Может... может, он что-то в самом деле обещал Фридриху? До того Фридрих никогда не лгал!
Старый епископ сокрушенно покачал головой.
— Тогда зачем же ты обвинила его в клятвопреступлении? Ты совершила ужасный поступок!
— За который теперь и несу кару! — она подняла голову, ее наполненные слезами глаза ярко блестели. — Я ведь была такая дура! Мне не хотелось выходить замуж по воле отца, да еще — по воле, которой я сама не слыхала. К тому же я была оскорблена отказом Фридриха присягнуть мне. Словом, решила, что умру, но не пойду за него!
— И теперь жалеешь об этом?
Эльза отвернулась.
— Я любила его, — прошептала она наконец. — Я любила его еще маленькой девчонкой. Любила и став взрослой. Я и теперь его люблю!..
... Из города она возвращалась уже вечером. Это была последняя поездка герцогини к епископу Доминику.
Исповедав ее, он уехал назад, в Антверпен.
— Помни, дитя, — сказал старик, благословляя Эльзу. — Все можно пережить и все простить — непростимо только предательство Господа. Но ты тем не менее связана священными узами брака и не можешь самовольно решать, как поступить в отношении мужа. Если случится что-то совсем страшное или непонятное, приезжай ко мне, в Антверпен. В детстве ты стала моей духовной дочерью, и я несу за тебя ответственность перед Богом. К тому же у меня много опыта, и я наверное смогу тебе помочь. По крайней мере советом.
И он благословил ее, положив на склоненную голову обе руки, и прошептал молитву.
Солнце садилось, опускаясь к резной кромке леса, из которого герцогиня выехала, торопя коня, спеша добраться до деревни, за которой на холме возвышался ее замок. Ее разгоряченное скачкой лицо издали ощущало прохладное дыхание Рейна. Поднявшийся ветер холодил колени: садясь в седло, Эльза подвернула подол узкого в бедрах платья, и ноги прикрывала лишь тонкая льняная рубашка.
Выехав на дорогу, которая шла прямо к воротам замка, герцогиня заметила, что мост через ров почему-то опущен. Что бы это означало? Эльза пришпорила коня, но в тот момент, когда она была в нескольких туазах от ворот, мост начал вдруг подниматься.
— Эй, стража! — в гневе крикнула герцогиня. — Вы там что, сошли с ума!?
— Простите, ваша светлость! — донесся со сторожевой башни испуганный голос старого стражника Вернера. — Простите, ради Бога! Я не услышал стука копыт.
Мост упал обратно, и Эльза во весь дух проскакала по нему, натянув поводья лишь за аркой ворот. Смущенный стражник тут же скатился со стены вниз и вместе с подбежавшим пажом схватил коня под уздцы. В душе герцогиня порадовалась, что дежурство несет именно Вернер, а не один из новых воинов, нанятых Паулосом. Этих людей она ненавидела и боялась. Бывало, ей казалось, будто их боится и Лоэнгрин.
— Что случилось, Вернер? — резко спросила молодая женщина. — С чего это мост был без всякой нужды опущен, а когда я подъехала, ты вздумал его поднимать?
Стражник виновато опустил голову.
— Видите ли... Конечно, я должен быть порасторопнее. Но... К господину герцогу утром приехал его отец.
— Парсифаль снова в замке? — на этот раз Эльза вместо обычного страха вдруг испытала бешенство: что еще нужно здесь проклятому колдуну? Ему мало, что за последние дни они с мужем стали окончательно чужими друг другу?
Впрочем, нет — не стали: на самом деле их отчуждение длится уже многие годы.
— Господин Парсифаль приехал с двумя какими-то людьми, — отчего-то шепотом сообщил Вернер. — Они привели в поводу двух мулов, нагруженных большими мешками. Это все разгрузили возле западной башни. Господин управляющий... господин Паулос Аристарх сам следил за тем, как мешки заносят в подвальную дверь. И что только они в этой башни делают? Она ведь такая старая, для жилья — самая плохая. Там до сих пор только дрова хранили зимой, да в верхней части башни пажи держали голубей. Господин Паулос и их оттуда выгнал. То есть и пажей, и голубей.
— А теперь где они? — голос Эльзы против воли задрожал.
— Кто, ваша милость? Голуби?
— Да нет! Парсифаль где? И где мой муж?
— Господин герцог и их милость его отец полчаса назад уехали куда-то в сторону реки.
— А управляющий?
Вернер передернул плечами и неопределенно хмыкнул. Трудно сказать, чего при этом было больше в его лице — страха или отвращения.
— А кто ж его знает, где он может быть? Он — как летучая мышь: шныряет везде бесшумно и незаметно. Думаешь, что он далеко, а он — шасть, и чуть не рядом вылезает. И во все носищу свою сует, чтоб ему эту носищу подъемным мостом отдавило!
— Ясно! — Эльза сделала над собой усилие и усмехнулась. — Люди, что приехали с Парсифалем, тоже еще здесь?
— Нет, они уехали вместе с господином герцогом и его отцом. Уж не знаю, как господин Парсифаль, а эти-то приезжие совсем убрались — мулов с собой забрали, и на их седлах были свернутые пустые мешки.
— А в подвале западной башни весь день горел свет, — добавил совсем тихо мальчик-паж, выглядывая из-под шеи коня. — Там ведь только одно окошечко, совсем маленькое и высоко над землей: не заглянуть. А то бы я подсмотрел. Ведь интересно, что можно делать столько времени в дровяном подвале?
Эльза соскочила с седла и отдала мальчишке поводья:
— Отведи коня в стойло, Бруно. И не шатайся там, где бывают эти люди. Что бы они ни делали, тебя это не касается!
Покои герцогини находились в двух верхних комнатах донжона — над спальней располагалось помещение, в котором вместе с кормилицей жили ее дети. Они, впрочем, нечасто засиживались в доме. Обычно кормилица, цветущая сорокалетняя женщина, днем гуляла с маленьким Эрихом во внутреннем дворе, среди яблонь, а девочки — девятилетняя Лорхен и шестилетняя Гретхен — там же устраивали шумные игры.
Правда, в последние дни они редко выходили из дома. Ингеборг, так звали кормилицу, с первого взгляда возненавидела нового управляющего, зато он, напротив, стал открыто выказывать к ней интерес. Правду сказать, при всей своей некрасивости, Паулос обычно нравился женщинам, поэтому привык легко их добиваться. Но Ингеборг он внушал лишь брезгливую неприязнь, и она теперь старалась как можно реже покидать донжон, потому что «грек» никогда не поднимался в верхние покои. Что до девочек, то они ужасно боялись и этого человека, и новых стражников, а потому их стало трудно выманить во двор — они гуляли чаще всего на верхней площадке башни.
Там их и отыскала Эльза, возвратившись из своей поездки.
Девочки сидели на скамье, заботливо принесенной сюда кем-то из прежних охранников, и разыгрывали между собой какую-то куртуазную сцену. На голове у Лоры, изображавшей рыцаря, красовалась латунная чашка, действительно похожая на шлем, а Грета (благородная дама) украсила свою светлую головку венком из цветов плюща. Эти цветы можно было рвать, не спускаясь во дворик: плющ полз по стене донжона до высоты аж третьей площадки, и его ветви приветливо заглядывали в небольшие окошки.
Неподалеку от скамейки стояла люлька, прикрытая тонкой кисеей. Эрих, по случаю теплой погоды одетый только в льняную рубашечку, безмятежно спал, и потому Ингеборг позволила себе присесть на парапет площадки и предаться беззаботной беседе со стражником (Эльза потребовала от мужа, чтобы ее и детей охраняла только старая стража, и Лоэнгрин, смущенный ее решительностью, выполнил это условие).
— Мама, мама! — завопили девочки, вскакивая со скамьи и кидаясь навстречу герцогине.
Кормилица укоризненно всплеснула руками, но, по счастью, у маленького братца Лоры и Греты сон был крепкий, и звонкие крики сестер не разбудили его.
— Мамочка! — скороговоркой проговорила Лорхен, хватая Эльзу за рукав. — А тут снова был магистр... Ну... который вроде наш дедушка. И отец нас снова заставил здороваться. А мы не хотели. Он... он так смотрит на меня, будто хочет съесть!
— И на меня, и на меня тоже! — подхватила маленькая Грета. — Он стра-а-ашный! И глаза у него, как у волка.
— Перестаньте! — Эльза погладила по голове ту и другую, наклонилась, расцеловала их. — Нельзя так много выдумывать. У человека не может быть волчьих глаз — он же не оборотень.
— Оборотень! Оборотень! — хором закричали девочки.
И Лора очень серьезно добавила:
— Он нас всех не любит. И мы очень боялись, пока ты не вернулась.
— Но ведь он уехал. — Эльза пыталась говорить ласковым, успокаивающим тоном, однако понимала, что у нее это неважно получается. — Отец проводит его, вернется, и все будет хорошо.
— Парсифаль тоже вернется, фру Эльза, — возразила подошедшая Ингеборг. — Он не надел плаща и не взял свою дорожную сумку. Правда, у них были факелы. Думаю, они возвратятся только ночью или утром. Я сверху смотрела, как они уезжали. И эта крыса Паулос, да хранит нас Господь от его сглаза, провожал их к воротам и все что-то тараторил, тараторил... Никакой он не грек, уж вы мне поверьте! И не пристало господину герцогу доверять ему свой замок!
Молодая герцогиня опустила глаза, избегая взгляда кормилицы. Ингеборг умна и о многом уже догадалась. Но не хватает только признаться ей, что Лоэнгрин больше не волен поступать в собственном замке по своей воле и выполняет лишь волю отца-тамплиера!
— Ты весь день здесь, на площадке? — спросила Эльза кормилицу.
Та кивнула.
— Тогда, может, ты видела, что там делалось? Ну, возле западной башни? Что такое они туда привезли?
Голос герцогини против воли дрогнул.
Ингеборг пожала плечами.
— Втащили туда шесть больших мешков и еще какие-то свертки. В двух мешках, похоже, было железо, они скрежетали, как цепи нашего моста. И потом из башни доносился стук и звон, будто били по железу. Не знаю уж, что они там обустраивают. Но уверена, — тут темные глаза женщины недобро блеснули, — ничего хорошего они не затеют, фру Эльза.
— Мама, мамочка! — Лорхен снова дернула Эльзу за руку. — Я думаю, Парсифаль будет там колдовать. В подвале.
— А ночью летать на черном козле! Вот! — опустив головку в увядающем венке, добавила Грета.
Страх, уже давно поселившийся в душе прежде отважной Эльзы, теперь совершенно овладел ею. Она вспомнила предупреждение епископа Доминика и его совет: если случится что-нибудь совсем ужасное, ехать к нему в Антверпен. И у нее родилась мысль: бежать! Взять детей, двух самых верных пажей, Ингеборг и мчаться поскорее к своему доброму духовнику. Она знала: в Антверпене под покровительством епископа процветает монастырь Святого апостола Петра, который дважды посещал сам Папа. Отец Доминик, конечно, не откажется укрыть там герцогиню с детьми.
И тут же она опомнилась и едва не рассмеялась. От чего укрыть, от кого? От отца собственного мужа? И... от него, от Лоэнгрина, который вроде бы ничего дурного им не сделал. Да и Парсифаль никак не проявлял дурных намерений. А в таком случае, что она расскажет епископу? Что в замке хозяйничает ненавистный ей управляющий? Что какие-то люди привезли непонятные мешки и что-то мастерят в западной башне замка? Что дети, наслушавшись всяких жутких легенд, воображают о своем дедушке бог весть какую чушь? И что на это ответит епископ?
Да и как они поедут? Верхом, через достаточно дикие места, по дорогам, на которых не редкость — разбойничьи шайки, а главное — через большой дремучий лес. Ночь вот-вот настанет, и в любом случае, до Антверпена и за сутки не добраться, если везти с собою маленьких детей. Нет, это просто безумие!
Герцогиня успокаивала себя, старалась удержать свое смятение, но оно лишь становилось сильнее. Вот если бы она наверняка знала, что такое привезли люди Парсифаля и чем они гремели там, в запущенной старой башне! Но ключи от башни, как и от большей части покоев, теперь хранились у Паулоса.
— Ключи, — проговаривая вслух свои мысли, пробормотала Эльза. — У меня нет ключей. А запасные куда-то пропали еще в прошлом году.
— Да никуда они, ваша милость, не пропали, — вмешалась Ингеборг, догадавшись, о чем говорит госпожа. — Просто осел-конюх уронил их в колодец. И умолил меня никому не рассказывать. Он ведь уже старый, вот и боится, что герцог его в деревню отправит.
— Что ты говоришь? — встрепенулась Эльза. — Конюх уронил ключи в колодец? А в который? У нас в замке два колодца.
— Да в старый — что возле восточной стены, где прежде, при вашем покойном отце, была оружейная мастерская. При мне они туда и плюхнулись! А я, грешница, пожалела Зибеля. Ну, конюха. Он тогда решил найти для коня господина герцога новые стремена. Чтобы не заказывать кузнецу и оставить себе герцогские деньги. А в бывшей мастерской, в сундуке, много чего осталось. Когда старик-кузнец умер, и ваш супруг решил, что в замке кузница не нужна, там просто все свалили куда попало. Но дверь-то все же заперли. Вот Зибель и взял запасные ключи. Они тогда хранились в большом ларе, в донжоне.
— Ну да! Я их там и искала, когда у меня Паулос забрал связку ключей, — сказала Эльза. — Я думала, он их и утащил, грек этот.
— Утащил бы, — кивнула Ингеборг, — кабы бы они там были! В ларе он рылся, я сама видела. Копал, ровно жук навозный! Но только ключики-то уже лежали на дне колодца.
Тут она глянула на девочек, слушавших ее историю с разинутыми ртами.
— А вы чего ж так ушки-то развесили? — воскликнула кормилица. — Уж не хотите ли, чтоб они у вас стали, как у ослика Мего? Ну-ка живо вниз, в комнату! И когда я приду вас мыть и укладывать, чтоб вы уже сидели в одних рубашках! Живо!
— Ну-у, кормилица! — попробовала было заканючить Лорхен.
Но тут уже вмешалась герцогиня:
— Сейчас же марш, куда вам сказано, непослушные девчонки! Вот-вот сядет солнце, а хорошие дети на закате уже должны быть готовы ко сну. Иначе я не разрешу Ингеборг рассказать вам вечернюю сказку. А если будете хорошими, на праздник Успения возьму вас в Гент, на торжественную службу.
— Мы хорошие, мы хорошие!
С визгом подхватив свои подолы, Лорхен и Гретхен кинулись к лестнице, чтобы побыстрее оказаться в комнате.
— Итак Ингеборг? Продолжай! — приказала Эльза. Весь ее страх сразу прошел.
— Ну так вот, я и рассказываю, — продолжила кормилица, на всякий случай оглянувшись и убедившись, что стражник стоит далеко и не услышит ее. — Взял Зибель ключи, открыл кузницу. Рылся-рылся в ларе, нашел ведь стремена! Только они оказались грязные, хотя и почти новые. Верно, их принесли для заточки, да старый кузнец не успел наточить. Ну и конюх ничего умнее не выдумал, как взять и помыть стремена! Я как раз доставала из колодца ведро, а тут и идет Зибель. Говорит: «Ингеборг! Дай в ведре промыть эти штуковины!» Я ему: «Да ты в уме? Я же в этой воде буду детей мыть, а ты туда грязные железяки сунуть хочешь! Сейчас перелью воду в лохань, тогда и набери себе еще ведро». И что бы вы думали, фру Эльза! Он тут же спустил ведерко в колодец, наклонился, а ключи с его пояса сорвались да и плюх вниз! Бедняга аж побелел весь.
Эльза задумалась:
— Но вытащить-то их как? Колодец у восточной стены глубокий.
— Был глубокий, — кивнула кормилица. — Только в последний месяц с ним что-то поделалось: вода опустилась не меньше, чем на туазу. Я недавно опустила туда ведро, так оно, как ушло по самые дужки, тут же и чиркнуло по дну! Если послать кого-то из пажей, вот Бруно, к примеру, то он сможет спуститься по веревке, пошарить там и вытащить связку. Тогда мы сумеем попасть в башню и узнать, что такое туда понавезли и что затевает колдун.
— «Мы сможем»? — Эльза с тревогой поглядела на кормилицу. — Ты что же, хочешь пойти со мной?
Обычно веселое лицо женщины приняло вдруг суровое выражение:
— Голубушка моя, фру Эльза! Я понимаю: вам очень надобно узнать, какие козни затевает этот негодник Парсифаль. Но одну я вас в их ведьмино логово не пущу. Вы вот не знали, а ведь я и вас тоже выкормила.
— Меня!? — ахнула Эльза. — Не может быть!
Кормилица понимающе улыбнулась:
— Да, когда вы родились, мне исполнилось всего тринадцать годков. Но я уж была замужем. У нас в деревне, случается, очень рано выдают, если жених выгодный, из семьи побогаче. У меня хороший был муж, только убили его — он с вашим отцом как раз в поход отправился. И у меня ребеночек, первенец мой, тогда же помер. Ваш отец взял меня в замок: у вашей матушки молока не стало уже в первую неделю, как вы родились. Она ведь и умерла очень скоро. А я так в кормилицах и осталась. Вас до двух годочков выкармливала, потом одного за одним сынков Клемента, командира отряда рыцарей, потом... Да что вспоминать! Я к тому это говорю, что вы мне не чужая. А значит, мне Господь велит вас беречь. Ведь у вас, получается, никого больше нет.
Эти страшные слова были сказаны служанкой так просто, что растерявшаяся Эльза ничего не смогла возразить. Да, у нее, замужней женщины, про мужа которой пели баллады, теперь не было опоры и защиты. Ей и ее детям только и оставалось, что уповать на Бога и полагаться на помощь сорокалетней кормилицы!
Герцогиня обняла и поцеловала Ингеборг.
— Ладно, — сказала она строго. — Возьми колыбель и ступай вниз. Уложишь девочек — зайди за мной, я буду у себя. А перед тем пошлю за Бруно. Он верный паж и славный мальчик, ты права. Но что еще нам будет нужно, так это фонарь, который не давал бы много света, — не приведи Господь, этот проныра Паулос приметит, что мы проникли в его владения!
— Постараемся, чтоб не приметил, — глаза Ингеборг сверкнули. — Если герцог с отцом и впрямь хотят вернуться поздно ночью либо к утру, то этой крысячей морде придется особенно аккуратно проверять посты на стенах и возле моста. Вот когда он поднимется наверх, нам и надо успеть.
Она подхватила колыбель, в которой безмятежно сопел носиком маленький Эрих, и, осторожно ступая, начала спускаться по лестнице.
Эльза подошла к парапету. Солнце, алое и тревожное, висело низко над черной бахромой леса. Ветер сник, было тихо. Только птицы еще подавали порой голоса в зарослях по берегам Рейна, но их отрывистые крики лишь усиливали ощущение тревоги.
— Господи Иисусе Христе! Спаситель Наш! Помоги мне ради Пресвятой и Пречистой Твоей Матери и всех святых! — прошептала Эльза и трижды осенила себя крестом.
— Право, все это похоже на сказку о Синей Бороде! Только бы у нее не оказалось такого же страшного конца...
Эльза попыталась усмехнуться, но безуспешно. Краем плаща она прикрыла фонарь и, оглядевшись, повернула ключ в замочной скважине. Ей казалось, что скрип разносится на весь замок.
— Вы забыли конец сказки, — за спиной герцогини отозвалась Ингеборг. — Он как раз не страшный, а очень справедливый: Синяя Борода получает по своим гадким заслугам. Ну что, этот ключ подошел? Открылось?
— Открылось, открылось! Только сама дверь очень тяжелая. Помоги!
Вдвоем они навалились на створку, и та наконец повернулась. Вход в западную башню начинался в стене, и пришлось пройти по узкому низкому коридору, а затем отпереть еще одну дверь. Эта подалась легче. Эльза перевела дыхание: по крайней мере, здесь никого нет! Если бы Паулос или его слуги еще оставались в башне, уж две двери запирать за собой наверное не стали бы!
Герцогиня подняла над головой фонарь. Они с Ингеборг стояли на узкой площадке перед ведущей вниз лестницей. Когда-то, еще девчонкой, Эльза любила играть здесь с сыновьями рыцаря Клемента, за что им не раз попадало от старого герцога. Она помнила, что лестница короткая, всего пятнадцать истертых каменных ступеней. А дальше — снова коридор и по обе его стороны — две низкие каменные кельи. Давным-давно это помещение служило темницей, в одной из стен даже сохранились кольца, к которым когда-то крепились цепи. За коридором была каменная арка, от нее вверх шла винтовая лестница — она вела на три подряд площадки, верхняя из которых до недавнего времени использовалась под голубятню. Вниз тоже спускалась лестница, довольно крутая и длинная. И заканчивалась она в глубоком подвале, как ни странно — сухом: грунтовые воды так и не нашли брешей в прочной каменной кладке. Этим подвалом уже лет сто не пользовались вообще — отец как-то говорил Эльзе, будто прежде то было тайное убежище, на случай, если враги захватят замок. Ход вниз был тщательно замаскирован, а из самого подвала шел подземный коридор, который теперь осыпался, но прежде вел чуть не до берега реки. В детстве, играя с мальчишками, Эльза все время надеялась отыскать этот ход. Ей не хотелось верить, что по нему уже нельзя пролезть! Однако они не нашли даже признаков потайного лаза.
— Идем!
Она шагнула по неширокому проходу, поднимая фонарь так высоко, как только позволял свод (человеку повыше ростом тут пришлось бы идти, пригнувшись).
— О Боже Святый, что это!? Смотрите-ка, фру Эльза!
Ингеборг указывала на вход в одну из келий, до которой они как раз дошли. Невесть откуда здесь появилась толстая решетка, перегородившая входное отверстие. На петлях висел новенький замок.
Эльза просунула руку со светильником сквозь решетку и тоже ахнула. Фонарь осветил небольшое пространство кельи целиком. И женщины увидели, что к одному из намертво вделанных в каменную стену колец теперь прикреплена цепь. Совершенно новая, как и решетка — она блестела свежей ковкой темного железа. Цепь была очень толстой, такая легко удержит и медведя. Но ошейник на ее конце на медвежью шею никак не налез бы. А чуть в стороне лежали еще две цепи, почти такие же толстые. То были ручные и ножные кандалы.
— Что это значит, Ингеборг!? — с ужасом прошептала герцогиня. — Прежде этого здесь не было...
— Да и откуда бы могло взяться? — так же тихо ответила служанка. — Железо новешенькое, будто вчера ковали. Не преступников же сюда собрались привозить! А если бы и преступников, то к чему такая тайна?
— У нас в замке давно не было тюрьмы, — растерянно проговорила Эльза. — Для того хватает других мест. Я ничего не понимаю.
— Идемте, посмотрим, что здесь еще появилось! — позвала кормилица. — Для тех здоровенных мешков, которые сюда везли, железа пока что маловато. Может статься, мы тут еще и не такие диковины увидим!
Однако вторая келья оказалась пуста и так же запущенна, как прежде. Не задерживаясь возле нее, женщины прошли до конца коридора.
— Вверх или вниз? — спросила Ингеборг.
— Сперва вверх.
Спуск по узкой и крутой каменной лестнице отчего-то казался сейчас Эльзе страшным, и она решила оттянуть тот момент, когда придется спускаться.
На первой площадке башни не обнаружилось ничего особенного. Правда, теперь там стояли деревянные лари, в каких обычно хранят оружие, и валялось несколько свернутых тюфяков. Скорее всего здесь оборудовали помещение для стражи. На двух верхних площадках вообще ничего не было. Там, где прежде пажи держали клетки для голубей, сейчас на деревянных стропилах сидели и мирно ворковали лишь несколько птиц.
— Теперь спускаемся! — скомандовала Эльза. — Скорее всего эти помещения освободили только для того, чтобы никто не мешал Парсифалю и его людям. Не знаю, как тебе, Ингеборг, но мне отчего-то жутко идти в подвал!
— Признаюсь, фру Эльза, мне тоже. Однако выхода-то у нас нет: поглядеть все равно надо.
Лестница была очень крута, и женщинам пришлось высоко поднять подолы, чтобы невзначай не наступить на них. В башне, несмотря на летнее время, казалось прохладно, а из подвала тянуло настоящим холодом, будто там хранили лед. Ингеборг была обута в деревянные башмаки, подошвы которых она подклеила войлоком — чтобы не стучали. Такая обувь, по крайней мере, защищала ее ступни от прикосновения к ледяным, влажным ступеням. Но на ногах у Эльзы были мягкие кожаные чулки без твердой подошвы[58], и холод пробирал ее до костей. Она сжимала зубы, чтобы не стучать ими — тем более что вместе с холодом в ее душу все глубже входил страх. В какой-то момент она ощутила желание повернуться и что есть духу кинуться назад. Не будь с нею кормилицы, герцогиня именно так бы и поступила...
Лестница кончилась. Фонарь, в котором огонек свечи дрожал и метался, будто бы тоже испытывая ужас, выхватил из темноты часть широкого пространства.
Эльзу поразила вдруг окружившая ее чернота. Словно серый камень стен и пола внезапно покрылся густым слоем копоти. Потом герцогиня различила странные отблески и поняла, что и пол и стены сплошь затянуты плотным черным шелком. К полу он, возможно, был приклеен: плотная ткань не собиралась складками под ногами, но лежала ровно, похожая на застывшую воду омута. По сводчатому потолку тянулись складки, переходя в сборчатые занавеси, опускавшиеся по стенам. Черноту нарушала алая краска огромного рисунка, нанесенного по шелку в самой середине пола.
Эльза осветила его фонарем.
— О, Боже! — прошептала кормилица. — Да что же это такое?
Рисунок представлял собой громадную звезду с пятью острыми лучами и кругом, начертанным в центре, по точкам пересечения линий, образующих эти лучи. Посредине круга, в свою очередь, поблескивал какой-то предмет. То была небольшая чаша — также пятиугольной формы, пустая, но покрытая внутри жирной копотью, будто в ней постоянно что-то жгли.
Остальное пространство большого подвала поглощала темнота, особенно густая оттого, что стены с другой стороны, очевидно, тоже были затянуты черным. Во мраке удалось, правда, различить смутные очертания чего-то громоздкого, находившегося там, куда указывал острый луч звезды, противоположный входу. Там тоже что-то поблескивало, ловя тусклые лучи фонаря.
Нужно было подойти ближе, но ни Эльзе, ни Ингеборг отчего-то очень не хотелось наступать на рисунок: у той и у другой возникло абсурдное, но неотвязное ощущение, что в эту звезду можно провалиться, как в гибельную черноту болота.
Вдруг кормилица, обернувшись, заметила укрепленный на стене факел.
— Ну-ка дайте! — проговорила она. И, взяв из дрогнувшей руки Эльзы фонарь, вытащила оттуда свечку и поднесла к смоляной головке.
Факел вспыхнул, разом осветив все помещение. И обе женщины в ужасе ахнули.
Перед ними, за начертанной на полу багровой звездой, находилось возвышение, представляющее некое подобие алтаря. Алтарь этот был сложен из гладких черных камней и украшен накладными металлическими звездами, каждая тоже с пятью лучами. Звезды располагались с переднего торца тремя рядами, по шесть в каждом ряду. А над этим прямоугольником поднимался, доставая почти до свода, громадный крест, выкованный из темного железа. Крест, перевернутый перекладиной вниз...
— Они тут... — наконец выдавила Ингеборг, пытаясь прийти в себя. — Да они тут, выходит, сатане молятся! Либо собираются молиться... Ну, слыхала я про тамплиеров всякое, но чтоб такое!..
— А цепь-то с ошейником к чему? — слабым голосом спросила герцогиня. — Она... оно с этим как-нибудь связано?
В ее голосе прозвучала надежда. Эльза надеялась, что два их жутких открытия все-таки могут не иметь прямой связи. Но она не хуже, чем Ингеборг, понимала: это не так. И почувствовала, что ее сознание начинает мутиться.
— Идемте отсюда! — верная служанка схватила руку герцогини. — Вот только еще тут в обморок падать! Пошли, пошли!
И бормоча молитву, потащила Эльзу к лестнице.
Они до конца опомнились, лишь добравшись до донжона, затворив за собою двери и поняв, что оказались в относительной безопасности. Ни та, ни другая не сомневались: застигни их в потайном капище Паулос либо его стража — ничего хорошего ждать бы не приходилось. У Эльзы даже мелькнула мысль, что и Лоэнгрин не смог бы ее защитить в этом случае. Не смог бы или не стал бы?..
— Что же делать? — прошептала она, падая в кресло и бессознательно принимая из рук кормилицы чашку с горячим вином. — Что мне теперь делать?
— Бог ведает! — Ингеборг перекрестилась, пальцы у нее дрожали. — Теперь тут опасно. Не знаю, что они затеяли, однако мы обе видели, для кого они стараются!
— Я не буду участвовать в этом! — крикнула Эльза, ощутив в себе силу, которую дает только отчаяние. — Епископ Доминик сказал, что простить можно все, но не измену Господу. Раньше, пока я не знала, я имела право все терпеть, но теперь... Послушай, кормилица, мне нужно ехать в Антверпен, к епископу. Только он сможет разобраться в том, что тут творится. А если нужно, он известит об этом церковь и Папу. Я бы увезла и детей, но с ними быстро не доберешься, а если медленно, то меня догонят. Я даже думаю — стража бы не выпустила нас, вздумай мы тронуться в путь с детьми. И оставить их нельзя: Парсифаль на все способен. Что нам делать? Посоветуй!
Ингеборг задумалась. На ее лице читалось сомнение.
— Говори, кормилица! — взмолилась Эльза. — Не молчи!
Та посмотрела ей в глаза и улыбнулась.
— Ладно. Кажется, я придумала. В Генте у меня живет двоюродный брат с семьей. Он — кожевник, человек небедный. А детей у него — куча, жена их ему нарожала четырнадцать душ, и можете себе представить: все выжили! Старшему уже двадцать три, А последней дочке вроде бы сейчас четыре. И младшие двенадцать детей живут в доме родителей. Ну, где двенадцать, так и еще троим место найдется, а соседи и не приметят. Вот к ним-то я и поеду. Двоюродный брат — хороший человек, не откажет принять нас. А если вы еще и дадите мне с собой денег...
Эльза бросилась к шкатулке:
— Золота очень мало. Почти все у Лоэнгрина, но ключа от его ларца у меня нет. Возьми, что есть! И еще вот это.
Она подала кормилице длинную золотую цепь, серьги с изумрудами и большой золотой перстень с крупным рубином.
— Вот. Остальное заберу с собой — мне тоже может понадобиться. Скажи своему брату, что я его озолочу, когда все закончится. Если закончится хорошо. Но как ты уйдешь с детьми незаметно? Кругом стража проклятого грека!
— Какой он грек, такая у него и стража! — презрительно хмыкнула кормилица. — Дураки они. Я придумала кое-что. На рассвете мост опустят — из деревни должен приехать воз с оброком. Зерно. И еще придут крестьяне с птицей и яйцами. А с возами и крестьянами — всегда много детворы: вдруг господа чем-нибудь угостят. Я и думаю: если девочкам постричь волосы да переодеть в простые рубашонки, сойдут за таких ребятишек и они. И я под крестьянку оденусь, наверчу на голову какое-нибудь тряпье да как следует выпачкаю лицо и ноги. И малыша возьму — простолюдинки всегда с собой таскают сосунков: куда ж их девать? Ну а за пять-шесть золотых монеток возчик вывезет отсюда не только что нас — хоть коня его милости вывезет! Вот вы — другое дело, вам придется уехать самой. Стража Паулоса не очень знает в лицо меня, а с чумазой рожей не узнает вовсе. Но вас они отлично помнят, и им наверняка приказано следить пуще глаза, чтоб вы никуда не девались.
— Но меня же не запирают! — возразила Эльза. — Я вот в Гент на целый день уехала, и ничего... Значит, могу просто отправиться верхом — будто бы на прогулку. Тоже на рассвете. Теперь только нужно молиться, чтобы до рассвета не вернулись Парсифаль с Лоэнгрином.
— Не до рассвета, — вздохнула Ингеборг. — Надо ведь еще, чтоб оброк сосчитали, раньше крестьяне не уйдут. Но будем надеяться. Девочки ваши умницы, играть любят пуще всего, я им скажу, что это — игра такая, и они все, как нужно, сделают. А уж мне совсем легко, я же и так деревенская. Если будут свои и признают меня — так тем паче не выдадут.
Эльза рассмеялась. Теперь, когда нужно было действовать, ей сделалось легче. Да, то, что они задумали, было очень опасно. Но сейчас она понимала: оставаться, когда здесь, в ее родовом замке, затевалось нечто чудовищное, еще опаснее. Даже если ей и детям пока ничто не угрожает, кто знает — что произойдет завтра, послезавтра? Нет, прочь отсюда, прочь!
Мысль о муже, воспоминание об их любви пронеслись тенью и пропали. И Эльза ощутила: ей стало настолько легче от того, что теперь у нее есть право не любить его...
Либен шел уверенной рысью, словно и не обращая внимания на скверную дорогу. Накануне пролились дожди, и хотя вода во впадинах и рытвинах уже почти высохла, земля оставалась рыхлой, а местами даже скользкой. В лесу, где солнечные лучи не пробивались сквозь громадные кроны вязов и дубов и почти всюду царила тень, оставались еще большие лужи, которые фонтанами разбрызгивались из-под копыт.
До вечера было далеко, но и до большой проезжей дороги, вдоль которой уже не тянулась густая чаща, а шли поля и встречались редкие поселки, тоже оставалось не менее двух часов езды, поэтому Эльза радовалась быстроте своего коня. Либен к тому же отличался спокойным нравом. В лесу многие лошади начинают вести себя нервно: шорохи, запахи, крики птиц, — все это тревожит их и порой заставляет плохо повиноваться всаднику, особенно если его руке не хватает мужской твердости. Но Либен скакал через чащу невозмутимо и ровно, будто вокруг простирались окрестности родного замка.
Выехав утром, герцогиня Брабантская, как и надеялась, за день одолела большую часть пути до Антверпена. Можно было выбрать людную окружную дорогу, но это было бы куда дольше. А ей хотелось еще до заката оказаться за надежными стенами монастыря.
В душе Эльза не переставала радоваться выдумке Ингеборг, которой удалось благополучно уехать на крестьянской телеге вместе с детьми. Сельской ребятни действительно явилось много, и стража совершенно не обращала на нее внимания.
Повезло и самой Эльзе. Едва она отъехала от замка и повернула в сторону заросшего лесом холма, как на дороге, со стороны реки, показались всадники. По развевающемуся белому плащу и облаку светлых волос она узнала Лоэнгрина.
Будь он один, возможно, чувство долга толкнуло бы Эльзу вернуться, остановить его, объясниться. Но рядом с герцогом скакал его отец, и у молодой женщины не шевельнулось даже тени сомнения. Поговорить с Парсифалем? Только не это!
Теперь они знают, что ее в замке нет. Придворным дамам герцогиня сказала, что вновь едет в Гент, в церковь. Кроме Ингеборг, она не доверяла никому из женщин: две дамы из четырех, входивших в ее свиту, открыто любезничали с Паулосом, две другие намекали Эльзе, что он вовсе не плох. Конечно, они уже передали ее мужу, что хозяйку вновь потянуло послушать проповедь епископа Доменика (к счастью, в замке еще не знают о его отъезде!). Но вечером Лоэнгрин наверняка захочет повидать детей — и тогда обнаружится исчезновение малышей. И станет ясно, что Эльза тоже сбежала. Слава Богу! Пускай думают, что она увезла дочерей и сына с собой. Тогда кормилица успеет их укрыть.
Косые лучи солнца, проникая сквозь зеленую завесу, временами попадали Эльзе в глаза, ей приходилось заслоняться: всадница боялась на миг ослепнуть, не заметить нависающую над тропой дубовую ветку и, ударившись об нее, выпасть из седла.
Обширная дубовая роща сменилась бором, но меж сосен мелькали осины и липы. Липы в это время года цвели, распространяя кругом пьяный запах тонкого медового настоя.
Внезапно Либен коротко заржал. Его уши нервно шевельнулись, он вскинул голову, и Эльза заметила, как раздулись резные ноздри коня. Это было совсем на него не похоже.
— Что случилось, мой дорогой? — спросила всадница, проводя рукой в тонкой шелковой перчатке по светлой гриве скакуна. — Что такое ты услышал или учуял?
В ответ конь вновь издал глухое резкое ржание и остановился, мелко переступая ногами, фыркая и храпя.
— Да что с тобой происходит? Либен, мне это не нравится! Вперед!
Эльза дала коню шпоры, что делала редко, щадя своего любимца. Тот рванулся с места, проскакал немного, вновь встал и вдруг, захрапев, поднялся на дыбы. Каким-то чудом всадница удержалась в седле, что есть силы сжав поводья. Она знала: ее конь не мог просто взять и взбеситься. Значит, рядом затаилась какая-то опасность.
И почти сразу поняла какая. Недалеко, в расплывчатом полумраке чащи, послышался тонкий протяжный вой. И сразу семь-восемь голосов ответили таким же воем.
— Матерь Божия! Волки! — прошептала Эльза.
Волков в этом лесу водилось много. Но с другой стороны, летом они редко бывают опасны. И еще реже нападают на человека днем. Но герцогиня была дочерью страстного охотника, часто охотилась и сама. И она знала, что означает этот одинокий призыв вожака стаи и ее многоголосый ответ: стая шла по следу добычи. А реакция коня очевидно показывала, кто был сейчас избран добычей...
Переведя дыхание, Эльза попыталась взять себя в руки и определить, с какой стороны послышался вой. Вроде бы, сзади. Но если так, отчего Либен отказывается скакать вперед?
Вой повторился, и теперь стало слышно, что долетает он слева. Ответили ему уже не семь-восемь, а не менее двадцати голосов, причем звучал этот хор и слева, и справа и... неужели впереди? Выходит, идя по следу всадницы, волки обогнали ее?
Плохо понимая, что делает, Эльза развернула коня. Либен, на этот раз послушный посылу, помчался по дороге вихрем, его не нужно было погонять. Но вот он опять шарахнулся, замер, и герцогиня увидела, как в густой тени, снова впереди нее, сверкнули зеленые вспышки голодных волчьих глаз.
Волки вели себя странно. Если бы она могла думать спокойно, то поняла бы это. В лесу, где летом так много добычи, они выбрали человека, да еще скачущего верхом на коне, с которым так просто не сладишь. И шли они не просто по следу, а окружая со всех сторон, словно бы зная, как может повести себя всадница.
Эльза вновь развернула вспять коня, который все еще слушался ее, хотя мощное тело Либена напряглось и дрожало под седлом. Теперь она поскакала уже не по дороге, а прямо через чащу, не разбирая пути и низко припав к конской шее, чтобы ветви не хлестали по лицу, не выбили из седла.
В лесу темнело. Темнело быстро, будто и солнце, сговорившись с волками, быстрее обычного опускалось к горизонту. И все отчетливее в обступающей тьме, с разных сторон изумрудными вспышками возникали волчьи глаза.
«Может, это оборотни?» — мелькнула у Эльзы жуткая мысль. Вскоре она поняла, что преследующая ее стая растет. Волков становилось все больше. Кругом выли уже не менее полусотни зверей. Должно быть, к одной стае присоединилась вторая, потом третья. Но ведь волки так не охотятся!
Похолодевшими губами Эльза твердила молитву и продолжала понукать коня, который невероятным образом пока что находил дорогу среди сплошных зарослей.
Но вот он споткнулся один раз, второй.
Потом внезапно Либен снова взвился на дыбы: ехать было уже некуда. Впереди громоздился завал, образованный несколькими давным-давно упавшими деревьями, на которые ветер нанес землю, ветки и сухую траву, возведя крепостную стену перед тем, кто вздумал бы проникнуть в самое сердце леса. И над этой стеной, на фоне просвета между кронами, показались несколько серых силуэтов с полыхающими зеленым пламенем глазами.
Эльза обернулась. Позади такими же огнями вспыхивала вся чаща. И отовсюду слышался пронзительный вой. Он смолк лишь на миг. И герцогине Брабантской явственно послышался смех — пожалуй, еще более жуткий, чем голодные голоса волков. В этом смехе как будто звучал ехидный вопрос: «Ну что? Ушла?»
В сознании молнией пронеслось: «Парсифаль! Ведь про него говорили, что он умеет зачаровывать волков!»
Либен захрапел, шарахнулся, опять взвился на дыбы, и теперь всадница на нем не удержалась. Удар о землю был не особенно сильным, лишь какая-то ветка больно царапнула щеку. Но поднявшись, Эльза увидела в нескольких шагах от себя серые тени. Они приближались.
— Боже Святый, прости мои прегрешения!
Герцогиня успела перекреститься. Тут же большой поджарый волк прыгнул на нее, растопырив в воздухе лапы и раззявив пасть с белыми остриями клыков. Но одновременно раздался короткий звон. Стрела пронзила хищника в тот миг, когда его лапы коснулись плеч жертвы. Зубы клацнули перед лицом Эльзы, и туша уже мертвого зверя скользнула к ее ногам.
Остальные преследователи отпрянули, но не убежали. Какой-то полуторогодовалый волчонок дернулся было обойти Эльзу и напасть сзади. Его тут же уложила вторая стрела. Затем между деревьев метнулось рыжее пламя факела, сверкнул меч, и фигура мужчины, в неверном свете показавшаяся громадной, выросла среди окруживших прогалину волков. Меч чиркнул вправо, влево, раздалось рычание, потом хриплый визг. Волки шарахнулись в стороны, не уходя, не отдавая добычи, но отступая перед силой, с которой не могли совладать сразу.
— Целы? — не оборачиваясь, спросил незнакомец, ловя поводья Либена. — Кто вы такая? Как вас занесло одну в лес?
Эльза ахнула, взмахнула руками. В ее голове не осталось никаких мыслей, в душе — никаких чувств. Кроме одной мысли, одного чувства, одного имени... Она узнала голос того, кто сейчас, рискуя жизнью, заслонял ее от взбесившейся стаи.
— Фридрих! — закричала женщина, чувствуя, что готова сойти с ума. — Фридрих!
— Эльза!?
Он не поднял, а бросил ее в седло, вскочил туда сам, развернул коня.
— Вперед!
Либен поскакал прямо на сгрудившуюся среди сосен группу волков, и те бросились врассыпную. Один не успел отскочить — меч Тельрамунда рассек его пополам.
— Эльза, милая, ради Бога... Только держитесь. Хорошо?
— Фридрих, Фридрих! — повторяла она, вцепившись в его плечо, захлебываясь слезами. — Мой Фридрих!
Он сунул ей факел.
— Держите. Я не могу и управлять конем, и рубить этих псов, и освещать дорогу. Нам надо прорваться. Потому что они не отстанут от нас.
— Почему? Это не волки?
— Это волки. Но они не в себе. На них наведены чары. Но почему — вы?.. Почему — вас?..
— Потому что я стала им опасна. Фридрих, послушай!
— Потом. Главное — выбраться отсюда.
Они вырвались из чащи на дорогу, но стая, наступая со всех сторон, не отставала. Либен успокоился, подчинившись непреклонной воле всадника, и уже не шарахался в стороны. Когда сзади нагонял волчище и, клацая зубами, в прыжке пытался вцепиться в конский круп, Фридрих точным ударом срубал его, а один раз Эльзе удалось ткнуть горящим факелом прямо в оскаленную пасть.
Впереди раздались звук рога, ржание коней.
— Это мои друзья! — крикнул Фридрих. — Я ушел от них, чтобы проверить тропу через лес. Эй, Луи, Эдгар! За нами волки! На коней, скорее!
— Мы на конях! — отозвался из темноты густой голос Седрика Сеймура. — Вы что, собрали всех волков этого леса, мессир? А вам не кажется, что это многовато?
— Мне вас одного вполне хватало! — отозвался Тельрамунд. — Вы — отличный Волк. Остальные мне уже не нравятся. Но не я их собрал: это — фокусы Парсифаля, чтоб у него рога выросли из задницы!
Еще несколько мгновений — и весь небольшой отряд стоял полукругом меж стволами сосен, а перед всадниками, тоже образовав полукруг, но куда более широкий, застыло сотни полторы ощерившихся зверей.
— Ничего себе! — воскликнул Эдгар, натягивая арбалет. — Просто море волков! Я о таком даже не слышал.
— Ну, я-то слышал! — бросил Седрик. — И видывал однажды стаю немногим поменьше этой. Но что верно, то верно: ведут они себя странно.
— Как будем действовать? — спросил Луи, обращаясь именно к Сеймуру. — Поскачем от них? Или сперва постреляем?
— Если они попытаются напасть — стреляем, и потом — вскачь! — Седрик, не торопясь, заряжал второй арбалет, положив первый, уже заряженный, поперек седла.
— Я не очень-то разбираюсь в заколдованных волках, граф. По мне, обычные лучше, и я бы... Эй, эй, малыш, а стоит ли так рисковать? Вдруг не сработает?
Этот возглас заставил всех остальных обернуться. И тут же все застыли в ужасе. Мария, одетая по-прежнему «оруженосцем Ксавье», неожиданно соскочила с седла и ровным шагом, почти не прихрамывая, пошла по направлению к стае.
— Эдгар, только не мешай мне! — не оборачиваясь, проговорила она. — Если сейчас кинешься за мной, они могут напасть. Не бойтесь, я не подойду к ним вплотную, а если что, вы успеете помочь.
Рыцарь Лионский, который действительно уже готов был броситься вслед за женой, остановился, направив арбалет на волков и следя за каждым движением стаи.
Зрелище было невероятное. Среди стройных, будто мачты, сосен, стволы которых в свете факелов казались золотыми, замерла, сгрудившись, огромная волчья стая. И по темной траве, медленно и спокойно к ней двигалась маленькая человеческая фигурка. Кольчуга Марии ловила отблески огня, но куда ярче сверкали десятки зеленых глаз.
Пройдя шагов сорок, Мария остановилась. Вытянула руки. И тихо-тихо заговорила. Ее сидящие верхом спутники вслушивались, стараясь понять, что она говорит. Вот, кажется, прозвучали слова молитвы. Потом — снова неразборчиво. Затем Мария сунула руку под кольчугу, что-то нашла у себя на груди. Вновь подняла обе руки, но теперь в правой что-то блестело. Женщина продолжала говорить, так настойчиво и горячо, будто волки действительно могли понять ее...
— Эй, посмотрите-ка! — вдруг прошептал пораженный Тельрамунд, по-прежнему сидевший верхом на Либене, прижимая к себе Эльзу.
В волчьей стае произошла перемена, которую нельзя было не заметить. Поднятая дыбом шерсть хищников медленно опадала, челюсти смыкались, умолкал глухой рык. И внезапно нарушился плотный строй, которым еще мгновение назад стояли волки. Они начали разбредаться, разбиваясь на группы. Казалось, они сами не понимали, как оказались в этой части леса, что здесь делают и отчего их так много. Несколько зверей даже устроили грызню друг с другом, рыча и ошалело кидаясь на чужаков. Это были разные стаи, обычно охотившиеся далеко друг от друга, и вместе им вдруг стало неловко и скверно...
Еще немного, и волчий строй окончательно рассыпался, точно порванное ожерелье, а затем серые силуэты смешались с темнотой, исчезли в ней.
— Вот так штука! — Фридрих посмотрел на Эдгара и с изумлением увидел, что тот улыбается, хотя по его лицу еще течет струйками пот. — А она... она что же?..
— Она не ведьма! — покачал головой Эдгар. — Это совсем другое.
— Да я и не говорил... И не думал... Но как?!
— Да просто вообще-то, — ответил уже Седрик Сеймур. — Сказал когда-то Господь: «имейте Веры с горчичное зерно»? Сказал. И мы все это знаем. А вот не имеем горчичного зерна-то! Поэтому горы двигать и не умеем. И силу свою показать не умеем, иначе как взять да убить. Так и живем... А эта девочка научилась разговаривать со зверьем и птицами. Она поговорила с волками и убедила их на нас не охотиться. Всех можно убедить разумными словами. Иногда даже людей.
— Но ведь на этот раз хищники не просто охотились. Это же было колдовство! — растерянно проговорил Луи. — Волки действовали не сами, их заставляли так действовать. И все же каким-то образом они услышали призыв Марии. Как она это сделала? Чем пересилила чары?
— Вот этим.
Мария стояла уже возле своих спутников, так же протягивая к ним правую руку, как недавно простирала ее к волкам. В пальцах был зажат снятый с шеи нательный крест.
— Я бы не справилась, — ее голос звучал невероятно устало. — Я бы ни за что сама не справилась. Я говорила, и они понимали, но не могли преодолеть безумия. Это было видно по их глазам. И тогда я просто стала молиться за них...
— За волков? — уже совершенно потерянно спросил Фридрих.
— Да. Они ведь тоже твари Божии. И потом... — Мария смутилась, будто опасаясь, что ее обвинят в хвастовстве, но продолжила: — И потом, после того как однажды псы моего теперешнего свекра чуть не отгрызли мне ногу, я совсем перестала бояться собак. А сейчас вдруг поняла, что и волков не боюсь. Ну... вот и они это поняли!
В том, что маленький отряд Эдгара Лионского неожиданно появился под Антверпеном, не было никакого чуда. Разве что чудесным оказалось совпадение во времени: не вздумай барон Тельрамунд поискать другой, более неприметной дороги через лес и не наткнись он в чаще на непроходимый завал, который заставил его повернуть и пойти в обход, — Эльзу ждала бы верная гибель.
Многоголосый волчий вой путники слышали, еще проезжая по большой дороге. Опытный Седрик сразу отметил: волков, судя по голосам, что-то уж очень много, а раз так, то ехать лесом, возможно, и не стоит. Хотя хищники скорее всего гнали оленя или кабана, однако в таком количестве они все равно могли оказаться опасны. Эдгар согласился, и было решено с наступлением темноты остановиться на ночлег подальше от чащи.
И вот тут-то Фридрих, испытывая совершенно необъяснимое беспокойство (он ни за что никому не признался бы, но это было даже не беспокойство, а настоящий страх), и захотел обязательно проверить, не найдется ли все же дорога через лес. Он резонно убеждал своих спутников, что за ночь волки разберутся с добычей, и днем они уже разбредутся, а не разбредутся, то не нападут же на целый отряд всадников! И, пока еще не стало темно, Тельрамунд отправился на разведку (к счастью, не забыв прихватить факел). Он пошел пешком, понимая, что лошадей не тянет в чащу, откуда слышится вой огромной стаи.
Таким образом, его вечная страсть к риску оказалась на этот раз спасительной.
Что же до пути, по которому они ехали, то это был путь, заранее продуманный.
Несмотря на изрядную опасность, друзья следили за замком Дюренштейн весь месяц, пока Ричард Львиное Сердце еще находился там. Они узнали, что при падении со стены король сломал левую ногу, но разбился совсем не так страшно. Тем не менее долгое время его нельзя было никуда везти, и это оказалось на руку посланцам Элеоноры Аквитанской. Во-первых, они успели сообщить обо всем ее величеству, и королева, не теряя времени, отправилась в Рим, по пути заполучив столь важное письмо Филиппа-Августа. Во-вторых, по просьбе Элеоноры к ним присоединился Седрик, а это сделало маленький отряд куда сильнее. Правда, Блонделя Элеонора забрала с собою, чтобы он подтвердил перед Папой Римским немыслимый поступок Леопольда Австрийского и германского императора Генриха. И этот выбор был тоже не случаен: ведь именно Блондель первым обнаружил место заточения короля Англии, и именно он как опасный свидетель был захвачен воинами герцога. Впрочем, рыцарь-трубадур добавил, собираясь в дорогу, что обменять его на Седрика Эдгару куда как выгодно:
— Со мной у вас может быть больше неприятностей, мессир! — сказал он Эдгару. — А вот с Седым Волком вы устроите больше неприятностей нашим врагам.
Через месяц после той грозовой ночи, когда друзья попытались, но не сумели освободить плененного короля, из Дюренштейна выехал большой отряд рыцарей и воинов. Они отправились за полночь, всего с двумя факелами, тщательно скрывая и свою численность, и направление, в котором двигались.
Поскакав наперерез отряду, Луи с вершины ближайшего холма сумел его рассмотреть. Вышла луна, и в ее свете граф увидел главное: между тремя рыцарями ехал человек, закутанный в плащ, с опущенным на лицо капюшоном. На большом расстоянии можно было ошибиться, но Шато-Крайон почти не сомневался, что руки этого человека связаны спереди и прикручены к седлу.
Рыцарей он насчитал пятерых, воинов оказалось шестнадцать. Посовещавшись, крестоносцы решили напасть и отбить пленника. Как они и предположили, отряд ехал в глубь Германии, скорее всего направляясь к одному из замков Баварии или Франконии.
Они настигли преследуемых назавтра, когда те, миновав два селения, расположились стоянкой возле небольшой речки. Укрывшись в рощице на берегу, еще раз оценили силы противника и постарались определить, в какой из шести палаток содержится пленный король.
Первым сомнения испытал Седой Волк.
— Что-то мне все это перестает нравиться! — буркнул он, рассматривая разбитый немцами лагерь.
— А что? — быстро спросил Эдгар, зная, что старый рыцарь обладает невероятной наблюдательностью, и к любому его замечанию стоит прислушаться.
— Посмотри, как они расставили караулы, — ответил Седрик.
Эдгар смутился. За прошедшие полтора года он стал куда опытнее, чем был, простившись с лионской кузницей и надев рыцарские доспехи. Однако перед Седым Волком по-прежнему чувствовал себя почти мальчишкой.
— Объясните, — сказал он, постаравшись скрыть свою досаду.
— И мне, — честно подхватил Луи. — Я тоже не понимаю, что особенного в их постах.
— А вы? — повернулся Седрик к Тельрамунду. — Может, я просто уже глупею?
Фридрих, нахмурившись, покачал головой:
— Нет. Кажется, вы правы. А я-то сразу и не подумал!
— Да кончатся ли эти загадки? — вспылил Эдгар. — В чем там дело?
— Прежде всего, — пояснил Седрик, — караульные стоят только вокруг палаток со стороны дороги, а со стороны реки никого нет. Но ведь реку-то можно переплыть, и она не защитит стоянку, вздумай кто напасть.
— Ловушка? — догадался Луи.
— Возможно, — вздохнул Седой Волк, — возможно. И хорошо бы так! А теперь второе. Вон, возле той палатки, стоят аж трое караульных. Значит, Ричард, надо думать, именно в ней?
— Конечно, — согласился Эдгар.
— Прекрасно! А где, в таком случае, начальник отряда? Мы же не можем предположить, что император отправил такого важного пленника, не поручив его сопровождение кому-то из очень преданных рыцарей! Между тем охраняется только одна палатка. Начальника, выходит, не охраняют?
— О, Боже! — простонал Эдгар, хватаясь за голову. — Вы хотите сказать, что этот отряд послан только ради того, чтобы заморочить нам голову? И с ними нет короля?!
— Тамплиеры дьявольски хитры, — проговорил сир Сеймур, продолжая наблюдать за немцами, деловито разводившими костры и готовившими ужин. — Я не сомневался, что Парсифаль выдумает какой-нибудь отвлекающий маневр, и понимал, что нам бы надо оставить кого-то возле Дюренштейна. Но нас и так страшно мало. Да и подвоха я ожидал не в этом. А кстати, подвох может быть и совершенно обратный: возможно, они так нелепо выставили стражу именно для того, чтобы мы решили, будто Ричарда с ними нет, а он-то как раз там и находится.
— Ну последнее маловероятно, — заметил Шато-Крайон. — Для этого Парсифаль должен был знать, что среди нас есть человек, не менее хитрый, чем он сам. Но он же не подозревает о вашем присутствии в отряде, мессир.
— О моем — нет. Но вот Тельрамунда они видели. Да он и сам не пожелал скрывать, что бьется за освобождение короля. Не в обиду вам, мессир Эдгар, и вам, граф, будь сказано, но ведь у Фридриха опыта тоже куда больше, чем у вас, и о нем ходят легенды. Так или иначе, гнусный тамплиер — чтоб ему поскорее провалиться в Преисподнюю! — поставил нас в почти безвыходное положение. Мы обязаны убедиться, там король или нет. То есть обязаны напасть. И коли у нас возникли сомнения, то тем более мы не можем ни ждать удобного случая, ни сопровождать отряд до окончания его пути. Ведь если Ричард остался в Дюренштейне, то его или вот-вот увезут оттуда, или уже увезли, а мы потеряем бездну времени, гоняясь за пустышкой, как котенок за своим хвостом.
Вот тут крестоносцы пожалели, что с ними нет теперь верного Блонделя. Он мог бы, укрывшись в лесу, снова спеть одну из баллад, которую знал король Англии. И тогда Ричард, если он здесь, конечно, ему ответил бы. Да и голос короля его друг знал лучше, чем все остальные. Хотя, с другой стороны, молчание тоже не докажет наверняка отсутствие короля: он мог быть еще слишком слаб и болен, или, как ни противно предполагать такое — ему могли завязать рот. Нет, Седрик был в любом случае прав: если этот отряд — ловушка, то она сработает. Крестоносцам придется нападать!
Впрочем, всем пятерым (включая и Марию!) очень хотелось этого. Они приходили в бешенство при мысли, что хитроумный магистр обманул их, будто малых детей, а потому у всех руки чесались наказать тех, кто помог совершить подлый обман.
План нападения придумали сообща. Само собой не стали идти в обход и переправляться через реку — именно с той стороны их, конечно, и ждали. Фридриху припомнился старый сарацинский прием, который воины меж собой называли «лошадь без всадника».
Перед закатом из рощи с громким ржанием вылетели и помчались по равнине пять скакунов. Они были оседланы, но без седоков, поэтому из лагеря с любопытством следили за конями, верно, предположив, что в лесу с их хозяевами произошла какая-то беда. Никто из германцев не заподозрил подвоха, и когда на них вдруг дождем посыпались стрелы, многие из стражи не успели даже схватиться за оружие.
Искусству ездить, повиснув на боку коня и держась за седло и подпругу, Тельрамунд обучился еще в юности у пленного сарацина, которому он сохранил жизнь. Седрик владел этим приемом с детства, додумавшись до него сам. Что же до Луи, Эдгара и «малыша Ксавье», то им помогла ловкость, а старшие быстро растолковали, как нужно держаться, чтобы их не было видно, и они тем не менее могли управлять лошадьми. Потом оставалось лишь зарядить все имевшиеся девять арбалетов и приделать их к седлам так, чтобы те не бросались в глаза и чтобы их можно было в мгновение ока отцепить и пустить в дело.
В лагере началось смятение. Воспользовавшись им, маленький отряд, будто ураган, налетел на германцев. Те тотчас обратились в бегство, и тут уже все стало ясно: будь с этим отрядом царственный пленник, немцы не отдали бы его так просто.
По крайней мере, обманщики поплатились за свой обман: из двадцати одного человека шестеро были убиты и восемь человек ранены. Троим раненым все же удалось ускакать, а пятерых крестоносцы взяли в плен. Однако их допрос, как и следовало ожидать, ничего не дал: это были простые воины, которые даже не знали, что за узника прятали такое долгое время в Дюренштейне.
Эдгар, перенявший правило сира Седрика не добивать раненых, отпустил всех пятерых. Поблизости была деревня, где им могли оказать помощь. Правда, двое потеряли много крови и не могли идти. Но Фридрих, припомнив все известные ему бранные слова, все же довез соотечественников на их же лошадях до поселка и заплатил крестьянам, попросив позаботиться о воинах.
— А за свои раны и за смерть своих товарищей благодарите императора Генриха! — сказал на прощание Тельрамунд. — Он послал вас на верную гибель, просто использовал, как охотники используют козленка, чтобы подманить медведя. С тем и оставайтесь!
После этого крестоносцы со всей возможной быстротой вернулись к Дюренштейну. Они, разумеется, не надеялись, что Ричард Львиное Сердце все еще там: Парсифаль не зря отманил их от замка. Но можно было попытаться напасть на след.
Помог тот самый крестьянин по имени Клаус, у которого друзья останавливались на пару дней перед своей первой попыткой вызволить короля Англии. Понимая, что идет на отчаянный риск (шпионы Парсифаля давно могли разузнать, в какой усадьбе скрывались посланцы Элеоноры), Фридрих навестил почтенного земледельца, и тот принял его с прежним радушием.
— О да, у нас были люди герцога! — сообщил он. — И очень интересовались, кто тут жил, сколько вас было, о чем вы говорили. Ну, я, как мог, запутал их: сказал, что сперва вас было трое, потом приехал четвертый, потом опять уехал. А о чем вы говорили, я, мол знать не знаю. Откуда же знать, коли все разговоры вы вели по-франкски? Ведь так оно и было.
— Почему же ты решил нам помочь? — улыбнувшись, спросил Тельрамунд. — Я слышал, что герцог Леопольд не обижает своих ландскнехтов.
— Это верно, — кивнул крестьянин. — По крайней мере, что касается оброка и всяких там повинностей, тут все по-людски, не жалуемся. Герцог наш, да пошлет ему Господь долгих дней, человек не вредный. Только вот если бы к его смелости да невредности еще бы капельку ума! Оно, конечно, ваша милость может оскорбиться, что я смею говорить такое о рыцаре...
— Ничего, ничего! — теперь Тельрамунд уже едва удерживал смех. — разумеется, ты ведешь себя дерзко, но со мной можно: я считаю, что уважение надо заслужить, будь ты хоть рыцарь, хоть король.
— Так ведь о чем и речь! — обрадовался Клаус. — А наш бедолага-герцог из-за своей, хм... малость скудноватой головы вечно связывается со всякими делами, от которых потом сам же бывает в накладе. Вот три года назад, почти что перед самым Крестовым походом, ввязался в войну с баварцами, притом из-за сущей ерунды — кто-то там по ошибке поохотился в его лесу. Ну так и получилось, что в самый пахотный месяц пособирал людей от земли, да еще скольких угробил! Я-то в тот раз откупился зерном и свиньями. А кончилось все тем, что пришлось Леопольду с соседями мириться, потому как иначе затеялась бы длинная война, а тут бы император приехал. Ведь покойный Фридрих, Царство ему Небесное, был крут по части непослушания. За междоусобицу мог и наказать как следует!
— Что верно, то верно, — согласился рыцарь, умевший слушать терпеливо, если надеялся в конце концов услыхать нечто важное.
— Ну вот! — Клаус почесал поясницу и ухмыльнулся. — А теперь он навязал себе на голову этого пленника — уж не знаю, кто он там, знаю только, что из-за него охрану Дюренштейна усилили в три раза, а воинам ведь платить надо! А рыцарям! Да еще и императора принесло, не к ночи будь помянут. И с ним — колдуна этого. Император-то Генрих тоже не так просто приехал и понатащил целый отрядище рыцарей и своих ландскнехтов. Из-за них мы второй месяц кряду по два оброка платили. Им, значит, на прожор!
— А теперь они, наконец, убрались восвояси? — вставил Фридрих вопрос, который давно собирался задать.
— Да вот только позавчера, — охотно ответил Клаус. — Сперва-то (четыре дня назад) уехали человек двадцать. Сам не видал, косари рассказали. Они припозднились, да так, возле дороги, на лугу и заночевали — благо при них собака была. Костер развели, луковой похлебки наварили и сидят себе. И тут — глядь едут по дороге, впотьмах, всего с двумя факелами! Тихо, будто что худое затевают. Крестьяне, однако, узнали рыцаря, что ехал впереди: он с Леопольдом на охоте был да ухитрился спьяну подстрелить домашнюю свинью. И не рыцарь он никакой, а простой охотник! Наши и зачесали репу: что ж такое — простолюдин, а в рыцарском плаще, да герб на щите? Факел-то как раз у него и был.
Фридриха не удивило такое сообщение. Про этот отряд он знал достаточно и давно догадался, что рыцари там были «ряженые». Ни Леопольд Австрийский, ни император не решились посылать своих приближенных на убой, выставляя их как приманку для Эдгара Лионского и его товарищей.
— Но, как я понимаю, был и второй отряд? — спросил Тельрамунд. — Ведь с императором приезжало куда больше двадцати человек, да и у Леопольда, сам говоришь, стража была усилена втрое.
— Ну да, — отозвался Клаус. — Второй отряд выехал тоже вечером, почти что затемно, позавчера. С ним укатил Генрих Шестой, дай ему Бог... Ну, в общем, чего там дает, то пускай и даст! И восемь рыцарей с ним, и сорок человек воинов, и придворные. Да и колдуна, наконец, унесло от нас, чтоб он всю жизнь путал свои дьявольские заклинания! И теперь в замке тихо.
— А герцог?
— А герцог, говорят, пьет два дня подряд, не просыхая. У нас в деревне бывает его шут. Вот головастый парень! Его и прозвали Клюгхен[59], хотя крестили-то, помню, Акселем. Ну так этот Клюгхен и рассказал, что у герцога, видать, душа не на месте. А отчего — молчок: он хозяина не выдаст, потому как тот все же не вредный. А что про пьянку его разболтал, так это уж почти все в округе знают — слуги в замке ведь не без языков!
— Значит, — небрежно заключил Фридрих, — шут не сказал и куда направился император со своим отрядом?
— А вот это как раз сказал! Хотя и сам сомневается. Но вроде бы герцог упомянул, что его люди проводят их величество до замка Гогенау. Я про такой слыхал, это возле Антверпена.
— Знаю. А что пленник? Его они увезли с собой?
— Думаю, ваша милость, что точно увезли, — закивал крестьянин. — И охрана теперь в Дюренштейне прежняя, и с отрядом, как приметили наши пастухи, ехал какой-то человек, вокруг которого воины сгрудились целой кучей, да с пиками наперевес! Я Клюгхена-то спросил. А он только плечами пожал и рукой махнул: мол, хоть одна печаль с герцога свалилась!
Фридрих задумался. Если шут участвует в игре, затеянной Парсифалем, то нарочно наводит друзей короля Ричарда на неверный след. Если же он, напротив, враг колдуна и хочет расстроить его планы, тогда... Что делать? Попробовать выманить шута из замка и расспросить? Нет, рискованно: как раз на это их враги и могут рассчитывать — лучшей ловушки не придумать, а использовать для этого простодушного Клауса было проще простого.
Щедро наградив крестьянина, Тельрамунд вернулся в рощу, где поджидали его друзья.
Посовещавшись, они решили не тратить времени и не рисковать ради встречи с Клюгхеном, который в любом случае не выболтает лишнего. Проверить, в каком направлении движется большой отряд, тем более возглавляемый самим императором, не составило бы труда. А что до того, остался ли пленник в замке, сомнения уже почти иссякли — его там нет. Конечно, все могло быть и подстроено: второй мощный отряд, охрана вокруг какого-то человека, слух, что они направляются в Гогенау — мощную и неприступную крепость. Но вот непробудное пьянство герцога Леопольда ясно говорило о том, что он пребывает в гневе и раздражении. Значит, девяносто девять против одного: у него отобрали добычу, пленника увезли. И герцог теперь, с одной стороны, злится из-за потери выкупа, на который втайне все же рассчитывал, а с другой — испытывает угрызения совести. Это — если он хотя бы догадывается, что именно собираются сделать с пленником колдун и послушный ему император.
Дальнейший план друзья составили быстро: они едут вслед за отрядом, по пути выясняя, не изменил ли он направления и не направляется ли в какое-то другое место. Ну а все остальное можно будет продумать по пути и по мере того, как прояснятся до конца намерения Парсифаля.
Эльза проснулась от теплого прикосновения к ее щеке и тотчас, улыбнувшись, открыла глаза. И поняла, что прикоснулся к ней луч солнца, ловко пробравшийся под откинутый полог палатки.
Герцогиня лежала на охапке душистой травы, заботливо укрытая плащом. Рядом, тоже зарывшись в траву, спал человек, в котором Эльза узнала вчерашнего мальчика-оруженосца, сумевшего каким-то образом усмирить и прогнать волков. Собственно, после этого момента она уже ничего не могла вспомнить — пережитое потрясение отняло все силы. Осталось лишь ощущение неимоверного облегчения и память о бережно обнявших ее руках — руках рыцаря, который ее спас.
Теперь, всмотревшись в спящего подле юношу, Эльза вдруг с изумлением поняла, что это — женщина. Мария сняла кольчугу и верхнюю стеганую рубаху, а тонкая ткань нижней рубашки откровенно обрисовывала контуры небольшой упругой груди. Густые каштановые локоны окружали запрокинутое юное личико.
Почувствовав взгляд Эльзы, Мария пробудилась.
— Доброе утро! — сказала она.
Эльза неплохо понимала язык франков и даже могла на нем говорить, но от удивления несколько мгновений молчала. Потом выдохнула:
— Здравствуйте! А... Кто вы?
— Мария. Жена рыцаря Эдгара Лионского, командира отряда. Жена и оруженосец. Так получилось.
— Я думала вы — мальчик. А где?..
Герцогиня осеклась и смешалась, залившись краской, будто молоденькая девушка. Но «малыш Ксавье» отлично ее понял.
— Где Фридрих, да? Наверное, там, возле лошадей. Кажется, ему выпало последним охранять нашу стоянку. А меня они освободили от караула. Эдгар сказал, что у меня на волков ушло слишком много сил. И правда, знаете, меня словно всю выжали!
— Но вы же не колдовали? — не без испуга спросила Эльза.
— Что вы! Конечно нет! Только молилась. Ой, а вот и мой муж!
Эдгар остановился возле палатки, однако не стал в нее заглядывать, чтобы не смущать герцогиню.
— Мария, все уже проснулись, — сообщил он. — И нам бы очень хотелось услышать историю ее светлости. Вчера она что-то пыталась рассказать, но никто толком ничего не понял, даже Фридрих на своем родном языке. Если мадам Эльза проснулась...
— Я проснулась, мессир! — отозвалась герцогиня. — И сейчас выйду.
— Вот ваше платье, — проговорила Мария. — Я вчера помогла вам его снять и потом зашила — подол был порван в двух местах.
Эльза поблагодарила, поспешно оделась и заплела в косу свои роскошные черные волосы. Однако головного покрывала отыскать не смогла — скорее всего, потеряла его в лесу. Заметив ее беспомощный взгляд, Мария засмеялась:
— Полно! Никто вас не осудит. А у меня ничего подходящего нет — я же «мальчик». Пошли!
Все четверо мужчин сидели у костра, над которым с утра разогрели ломтики копченого мяса — небольшой запас оленины, оставшийся от недавней охоты. Маленький лагерь располагался на берегу речки, через которую путники на всякий случай переправились уже затемно: хоть волки и разбрелись по лесу, но лучше все же держаться от них подальше.
Совсем рядом проходила дорога, и на рассвете оттуда доносились голоса и скрип колес — скорее всего, кто-то вез товар в Антверпен, до которого было отсюда уже недалеко.
Эльза нашла глазами Тельрамунда. Он ответил на ее взгляд и сквозь густой загар на лице рыцаря проступил румянец. Луи, заметив это, слегка усмехнулся, но Фридрих посмотрел на него с таким бешенством, что веселье шутника тотчас улеглось.
Покончив с завтраком, путешественники принялись обсуждать свои дальнейшие планы. Однако вначале Эдгар попросил герцогиню рассказать, но теперь спокойно и внятно, что же с ней приключилось в Брабанте. И Эльза поведала рыцарям о капище, устроенном под старой башней, о келье с приделанными к стене кандалами и о том, как они с Ингеборг решились на бегство. Про волков можно было не рассказывать — их все и без того видели, а пережить еще раз, хотя бы и мысленно, те жуткие мгновения у герцогини не было сил.
Когда она умолкла, остальные обменялись выразительными взглядами и некоторое время тоже молчали.
— После того, что мы узнали, — заговорил наконец Луи Шато-Крайон, — можно сделать два предположения: или нас (с помощью герцогского шута, либо, может быть, крестьянина Клауса) ввели в заблуждение, и Ричарда увезли вовсе не в Гогенау, а прямо в Брабант, или же замок близ Антверпена — временное место заключения.
— Я думаю — первое можно отбросить, — подумав, заметил Седрик. — У Парсифаля не могло быть уверенности в том, что мы вновь встретимся с Клаусом. А вот второе предположение я бы принял: капище нужно тамплиерам ненадолго, скорее всего, ради одного какого-то дня, о котором тогда, возле Дюренштейна, говорили император с колдуном. И, возможно, они хотели сразу туда и повезти пленника, даже темницу с цепями приготовили. Но наша настойчивость их насторожила — они наверняка знали, что мы не убрались из Австрии и по-прежнему наблюдаем за замком герцога Австрийского. Вот Парсифаль и решил не только сбить нас со следа, послав вначале обманный отряд, но и запутать подлинный след. Точно, как заяц!
— Но теперь, — вставил Луи, — мы хотя бы знаем, где этот след должен закончиться. И уже нет сомнения в том, что они собираются сделать с Ричардом. Они его убьют!
— Это мы все и прежде понимали, — Фридрих говорил глухо, будто сдерживая ярость. — Но теперь ясно — не просто убьют, а принесут в жертву. Я и раньше был почти уверен. Братья Грааля приносят жертвы сатане.
— Будь они прокляты! — взорвался Эдгар. — И как теперь быть?
— Прежде всего убедиться, что в настоящее время король действительно в замке Гогенау, — Седрик Сеймур один из всех казался совершенно спокойным. — Если это так, тогда главное — не допустить, чтобы его оттуда увезли. Взять цитадель мы не сможем — я знаю эту твердыню, там целая армия понадобится.
Снова наступило мрачное молчание, во время которого каждый придумывал какой-то план освобождения узника и тотчас его отбрасывал — все понимали, насколько это трудно.
— Хорошо во всем этом лишь одно, — продолжил Седой Волк. — А именно то, что они ни в коем случае не убьют Ричарда до наступления того самого дня, о котором говорил Парсифаль. Поэтому нам так необходимо знать, что же это за день. И очень возможно, один из нас мог бы это вспомнить.
— Я? — Фридрих посмотрел на старого рыцаря и покачал головой. — Полжизни отдал бы за то, чтобы прояснить свою память! Но в годы моего общения с тамплиерами все это казалось такой чепухой... Я думал, они просто бредят!
— Но из-за этого бреда, который вы слышали и могли запомнить, вас уже не раз пытались убить, — напомнила Мария. — Значит, вы им очень опасны, господин барон! Попытайтесь, а! Хоть бы знать, сколько времени у нас еще в запасе.
Тельрамунд покачал головой:
— Если бы я мог, я бы вспомнил.
— А мне всегда казалось, что вы вообще ничего не забываете! — вдруг молвила Эльза и, покраснев, опустила голову.
Тевтонец усмехнулся:
— Вы не совсем правы, герцогиня. У меня дурная память: я прекрасно помню то, что всеми силами желал бы забыть, а то, что сейчас так нужно вспомнить, стерлось, как старый след.
— В любом случае, — снова заговорил рыцарь Лионский, — мы продолжим наш путь к Гогенау.
— И будем соблюдать самую большую осторожность, — добавил Седрик. — Не сомневаюсь, что лазутчики Парсифаля сумеют проследить наш путь, однако нужно сделать так, чтобы у них не возникло возможности с нами разделаться.
— Ну-у! — возмутился граф Шато-Крайон. — Мы все же не женщины, как фру Эльза! Конечно, их много...
— Да не в том дело, сколько их! — вырвалось у герцогини Брабантской. — Но у этого страшного колдуна наверняка есть в запасе и другие заклинания. Не только для волков. Может быть, он умеет подчинять своей воле и других зверей. Даже змей! И что тогда?
— Мария поговорит со змеями, и они уползут! — усмешка Эдгара немного разрядила общее напряжение. — А что? Или змеи — не твари Божьи?
— О, Господи! — прошептал Фридрих и вскочил на ноги. — Змеи... Звери... Число Зверя! Я — полный идиот!!!
— Вспомнил?! — закричал Седрик, разом утратив свое напускное спокойствие.
Тельрамунд закрыл лицо руками и вдруг расхохотался:
— Ах, сюда бы Блонделя! Вот бы он сочинил балладу о самом тупом рыцаре Германии! Как можно было забыть это?! Раз в жизни я был на торжественном сборище «братьев Грааля». Нет-нет, не на Черной мессе, упаси Бог! Просто на празднике принятия в братство новых членов. И Парсифаль говорил о священном жертвоприношении, о сердце героя... Я тогда ничего не понял. Но число запомнил. Он назвал именно этот год: одна тысяча сто девяносто третий от Рождества Христова. И дальше сказал так: «В шестой час, в шестой день шестого месяца Сириус войдет в созвездие Змееносца!» Шестьсот шестьдесят шесть — число Зверя, символ сатаны!
Спутники тевтонца ошеломленно молчали. Наконец Мария прошептала:
— Ничего не понимаю! О числе Зверя я тоже слыхала, но что еще за Змееносец? В книгах написано про двенадцать созвездий Зодиака. И никакого Змееносца среди них нет!
— Есть созвездия и не входящие в Зодиак, — заметил Эдгар.
— Это созвездие в него как раз входит, — Фридрих с трудом поборол охватившее его возбуждение. — Змееносец обозначался на древних картах Зодиака, затем с них исчез. Но он существует и находится между Скорпионом и Стрельцом, а для всех служителей сатаны это — символ темной стороны неба. Я помню еще одну фразу Парсифаля: «Змей пожрет сердце героя...» А как же дальше?..
— Да уже не так важно, какие еще богомерзкие слова говорил поганый колдун! — вскричал Эдгар. — Важно то, что мы знаем число: шестое июня. И время: шесть часов. Утра или вечера, неизвестно, но это — не самое главное. Фридрих! Сказал бы, что ты — просто золото, но чего стоит обычный блестящий металл в сравнении с великим рыцарем?
— И великим тупицей! — скрипнул зубами Тельрамунд. — А за мое «прозрение», друзья, поблагодарите герцогиню Эльзу: не начни она говорить о зверях и о змеях, я бы мог вспоминать до конца жизни.
Молодая женщина посмотрела на барона и впервые за все время робко улыбнулась ему. При этом ее бледные щеки окрасил румянец, почти такой же яркий, каким еще недавно она злила всех без исключения красавиц Брабанта.
О том, что наступило утро, можно было догадаться по тусклой полоске света, появлявшейся на противоположной стене. Влажные камни ловили этот слабый отблеск, и те недолгие два часа, когда солнце стояло низко и посылало свои лучи прямо в узенькую бойницу, на сером фоне даже вспыхивали одинокие искры. Потом блеск тускнел, но на протяжении всего дня светлая полоска оставалась напоминанием, что за пределами четырех каменных стен, влажного пола и низкого свода существует другой мир — полный шелеста листьев, птичьих голосов, порывов ветра и тяжелых облаков в теплом летнем небе. Через щель бойницы, чья ширина была куда меньше, чем толщина стены, невозможно было увидеть небо. Ветер сюда не проникал и вовсе — бойница выходила в простенок, и даже сильная буря едва ли могла потревожить мертвый покой каменного склепа. Птиц порой было слышно, но только не жаворонка и не синиц — тем не нравилось угрюмое серое ущелье. Иногда ранним утром очень слабо доносился свист ласточек, а потом весь день — истеричное карканье ворон. Они гнездились в одной из бывших сторожевых башенок внутренней стены, выстроенных, когда внешней стены еще не было, и теперь пустовавших.
В пасмурную погоду можно было и вовсе не заметить прихода дня. Полоска света на стене тогда была совсем тусклой. К тому же в разное время суток жара и прохлада не сменяли друг друга: в склепе всегда было сыро и душно. Это летом. Зимой, наверное, холодно до ломоты в костях.
В это утро вопли ворон раздались почти возле самой бойницы. Должно быть, в простенок свалился кусок добычи, и птицы из-за него дрались, бранясь и взвизгивая, будто рыночные торговки.
Ричард открыл глаза и, зевнув, потянулся. Болью отозвалась не только все еще не до конца поправившаяся левая нога, но и спина. Все оттого, что он спал слишком крепко и не менял позу. Каменная лежанка наказывала за неподвижность — тюфяка не было, тело затекало и начинало ныть уже через пару часов.
Король привстал, глянул на светлый узкий прямоугольник, извещавший о наступлении дня, перекрестился и одними губами прошептал утреннюю молитву. Потом заставил себя размять затекшие мышцы и встать.
Жесткая тяжесть железа и новая резкая боль, на этот раз в щиколотках и запястьях, заставили его пошатнуться, но Ричард выбранил себя за малодушие. В конце концов, сам виноват. Во-первых — приняв год с лишним назад глупое решение ехать после кораблекрушения через Германию, а не через Францию. Сам пошел навстречу опасности, а Филипп-Август не тронул бы его. Но уж очень не хотелось оказаться в роли просителя и быть потом обязанным чванливому родственнику. Гордость! Хуже: гордыня. А за гордыню Бог наказывает всегда. И хорошо, если так, а не хуже. Ну а во-вторых — кто же перед спуском со стены по тонкой веревке влезает в железную кольчугу? Да еще — немецкую, которая в полтора раза тяжелее английской или французской (любят германцы таскать на себе вериги!). Не будь кольчуги, они с Марией могли бы спуститься и вдвоем. Хорошо еще, что он вовремя заметил опасность — не хватало только, чтобы из-за него погибла эта чудесная девчонка! Да нет, уже не девчонка. И не «малыш Ксавье». Теперь она — жена рыцаря, и у нее растет ребенок. О том, что супруга Эдгара Лионского беременна, Ричард успел узнать перед самым отъездом из Птолемиады. Тем более надо благодарить Бога, что Мария осталась жива и, судя по всему, сумела бежать. Если б стража тогда ее захватила, болтливый Леопольд уж не вытерпел бы — похвалился!
Мысль о ребенке Эдгара и Марии мучительно напомнила про Беренгарию, про ее округлившийся упругий живот, который король поцеловал, прощаясь с женой, когда та отправилась наконец из Палестины в Англию. Она уж год как родила! Кто у него? Сын? Ричард верил: да, сын. Ему страстно этого хотелось. Каждый раз, опускаясь на колени, чтобы помолиться, он дольше всего молился именно о сыне. Уже потом о матери и о жене. И совсем потом о себе. Для себя он просил одного — сил душевных.
Правда, силы его не оставляли. И душевные, и телесные. Ни жестокая боль от перелома, которая стала притупляться лишь теперь, спустя три с лишним месяца, ни раны, появившиеся на щиколотках и запястьях, там, где их стиснули тяжеленные кольца кандалов, ни душная сырость каменного склепа, ни скудная и грубая пища — ничто не сломало пока еще крепкого здоровья Ричарда Львиное Сердце. Нога срослась быстро и не искривилась, хотя герцогский лекарь не слишком заботился, чтобы правильно сложить кость. Почти не ослабли и могучие мышцы короля. Непомерно толстые цепи на него надели, едва привезя в новую темницу, хотя тогда он еще почти не наступал на поврежденную ногу. Тем не менее Ричард не раз и не два в день заставлял себя становиться в позицию и, воображая в руке то меч, то копье, упражнялся, используя все пространство склепа, который был в длину и в ширину по четыре шага. Этому занятию он уделял по нескольку часов, хотя порой от усилий у него начинала кружиться голова: два куска хлеба и миска кислой похлебки не утоляли голода, а голод — плохой помощник в военных упражнениях. Но пленник не сдавался, и его руки, привыкая к тяжести оков, стали за эти месяцы еще тверже, чем были прежде.
Но главное, за что он постоянно благодарил Бога, — это отсутствие уныния и отчаяния в душе. Ему было тяжко думать, что унизительный плен может продлиться долгие годы, что за это время может умереть его несокрушимая мать, и тогда младший брат растеряет все его завоевания, обескровит Англию, осчастливит ее землями сильных соседей. Он тревожился о молодой жене и ребенке, которого мог пока только представлять. Наконец, короля терзал настоящий страх за своих безумно храбрых друзей, что рисковали жизнью ради его освобождения и наверняка продолжали попытки до него добраться. И все-таки Ричард не испытывал больше отчаяния, которое временами посещало его в первые месяцы плена в Дюренштейне. Тот плен был неизмеримо легче: там узника, хотя и содержали строго, но прилично кормили, не унижали ни тяжкими цепями, ни лишением света. Но именно нынешние тяготы укрепили Ричарда. Он был воин до кончиков пальцев, воин до самой глубины души, поэтому когда становилось тяжко, будто в бою, его сердце загоралось, дух твердел, и он уже ни перед чем не мог дрогнуть.
Кроме того, король унаследовал от своей матери настоящую, ненапускную веру в Бога. Он умел молиться не менее пламенно и искренне, чем это делала Элеонора, верившая вгоспода всеми силами своей неудержимой души. Молитвам Ричард посвящал теперь долгие часы, принося покаяние во многих угнетавших его грехах и получая неизменное утешение. Потому, несмотря на боль и пытку жесткой и узкой каменной скамьей, спал он неплохо. Когда же сон все-таки не шел, пленник начинал вспоминать уроки Элеоноры, повторяя про себя латинские или греческие корни и словосочетания. Это занятие развлекало его час или два, но затем быстро усыпляло.
Он знал, что Леопольд передал его «из рук в руки» императору Генриху. Вроде бы император имел куда меньше причин ненавидеть английского короля, чем австрийский герцог, но отнесся к узнику куда хуже. Самого Генриха Ричард видел издали, во дворе Дюренштейна, когда его оттуда увозили. Потом не видел более ничего — с самого начала пути ему на глаза опустили капюшон, который снимали лишь в палатке, на кратких ночных остановках. Судя по времени, который занял путь, можно было предположить, что отряд не покинул Германию (да и как это могло бы случиться, раз пленником завладел германский император?). Однако, скорее всего, они уехали далеко от границ герцогства — дорога продолжалась десять дней, хотя ехали достаточно быстро и останавливались ненадолго. И, как определил Ричард, двигался отряд все время на северо-запад: солнце пробиралось и под капюшон, подсказывая, с какой стороны оно восходит.
Так где же он теперь? Король размышлял об этом не ради праздного любопытства. Вдруг представится случайная возможность передать весточку матери или друзьям, и тогда нужно будет указать место, где его содержат. (Ведь рыцарь Эдгар мог потерять след пленника после той злосчастной грозовой ночи.) Судя по времени, что его сюда везли, и по направлению движения, это может быть Лотарингия, Фрисландия либо Брабант. Ричард хорошо помнил карты всех стран Европы. А ведь в свое время он спорил с матерью — на что сдались эти знания? Во время боевого похода всегда найдется, у кого спросить, как ехать туда-то или туда-то. В ответ Элеонора насмешливо напомнила ему, как начался сто лет назад самый первый крестовый поход. Первой, воодушевившись мыслями не столько об отвоевании Гроба Господня, сколько о возможности нажить богатство, в поход двинулась французская беднота. Шли и ехали на телегах, запряженных ослами или быками, тащили скарб, гнали коз и гусей. И в каждом встреченном на пути городе задавали жителям один и тот же вопрос: «Скажите, а это не Иерусалим?» Смешно? Было бы смешно, не завершись этот поход так плачевно: большая часть этих охотников за легким богатством нашли смерть, не одолев и десятой части пути, даже не представив себе, как далек на самом деле Святой Город. Да, лучше уж знать эти проклятые карты, как ни тупо они выглядят и как ни много в них ошибок[60]. Элеонора была права. Как всегда!
Король вспоминал, какие старые замки находятся в Лотарингии, Брабанте и Фрисландии, кому они в последнее время принадлежат и как выглядят. Впрочем, полуподземный склеп мог оказаться в любом из них.
Как обычно, сотворив утреннюю молитву, Ричард принялся за свои воинские упражнения и с удовлетворением отметил, что уже почти безболезненно опирается на левую ногу. Завтрака ему здесь не приносили, а обед (миска капустной похлебки или просяной болтушки с куском хлеба) будет много позже полудня, так что покуда придется терпеть самый острый в течение дня голод. А раз так, надо занять себя как можно больше, чтобы не думать о еде. Это он умел и прежде, тем более что голодать случалось нередко. Правда, не по два месяца кряду, но в условиях боевого похода бывает всякое — опыт есть.
Упражняясь, Львиное Сердце вспомнил песню, которая в Дюренштейне позволила ему подать весть верному рыцарю-трубадуру Блонделю. И теперь, не переставая делать выпады воображаемым мечом, он запел эту песню, вовсе не надеясь, что ее и здесь кто-нибудь услышит. Внешняя стена поднимается высоко над внутренней, а его склеп — под землей, так что никакие звуки не выберутся отсюда на волю. Но пение тоже укрепляет, да и упражняться так легче.
Пропел первые два куплета. Умолк, переводя дыхание, потому что «меч» в руке показался вдруг слишком тяжел — цепи были куда весомее самых тяжких доспехов и оружия. Поправил железное кольцо на правой руке, чтобы не съезжало с повязки и не растирало кожу (на эти повязки Ричард извел уже рукава своей рубашки, но тряпки рвались, пропитывались кровью и сукровицей, и раны, оставленные кандалами, все равно не заживали). Затем несколько мгновений вспоминал третий куплет. Король сочинил его именно тогда — услыхав донесшийся издалека знакомый голос Блонделя. Сочинил, повинуясь какому-то нежданному вдохновению, и сам удивился словам и их смыслу.
— Рыцарь, страшись! Скоро погибнешь!
В тесных сетях неведомо сгинешь,
Если меня снова отринешь.
Лучше смирись!
— Что мне с того, бес-искуситель?
Вечно со мной Ангел-хранитель,
Силы мне даст Бог Мой Спаситель.
Враг, отступись!
Почему тогда ему пришла мысль о гибели? Ричард знал, что находится в опасности, что герцог Леопольд мстит ему и просто так не отпустит из плена. Знал, что у него немало и других врагов. Леопольд, при всей своей злопамятности, вряд ли совершит откровенную гнусность — убьет пленника, оказавшегося в полной его власти. Но мало ли, что изобретут друзья и вассалы герцога, проведай они о пленении короля? Но Ричард не думал тогда о скорой гибели. И вдруг — эти странные, так внезапно родившиеся в сознании слова... Теперь он пропел последний куплет и подумал: «Ну а если и в самом деле со мной собираются поступить так подло? Тем более нужно, чтобы до конца были силы. Только не сломаться, не дрогнуть. Устоять!»
В глубокой черной нише, где пряталась низкая, вся покрытая плесенью дверь, послышался скрежет и лязг засова. Ричард не перестал упражняться со своим воображаемым мечом, однако покосился в сторону двери с удивлением. Что бы это означало? Утро едва наступило, а в его темницу кто-то собирается войти? Или ему решили сделать подарок и накормить пораньше? Не похоже на строгих тюремщиков. Тогда в чем дело?
Дверь заскрипела и стала отворяться. Пригнувшись, вошли двое стражников, как обычно — в кольчугах и при полном вооружении. Они, как видно, боялись его и закованного в цепи. Но на этот раз позади виднелось еще несколько фигур — их освещал факел.
Король опустил свой «меч» и спокойно повернулся к вошедшим, однако ничего не спросил. Он говорил только тогда, когда заговаривали с ним, а это случалось редко. Вероятно, безмолвие тоже было частью задуманной Генрихом пытки: скорее всего, он хотел, чтобы у пленника сдали нервы. Вопрос — для чего ему это нужно?
Несколько мгновений длилось молчание, потом один из стражников произнес:
— Выходите и ступайте за мной.
Второй занял место за спиной Ричарда, умудрившись протиснуться в оставшееся позади узкое пространство.
Не проронив ни слова, Львиное Сердце шагнул к двери, в которую уже вышел первый стражник. За дверью был небольшой коридор, дальше начиналась лестница — короткая, но узкая и крутая. Когда его сюда привезли, Ричард еще не мог как следует наступать на левую ногу и едва не скатился с этой лестницы вниз. На сей раз он ее одолеет. Но до чего тяжелое железо! Такое ощущение, что тащишь по ступеням самого себя. Ладно, бывало и хуже...
Впереди, перед стражником, двигались еще четверо воинов — тот, что с факелом, и трое с обнаженными мечами. О, Господи! Даже лестно.
Ричард шел, подхватив рукой ножную цепь, чтобы не запутаться в ней, и ему приходилось делать очень небольшие шаги. Поэтому он не спешил, заставляя идти медленно и свою стражу.
Они миновали еще один, уже верхний, коридор. Здесь к конвою примкнуло шесть каких-то фигур, без доспехов, но тоже с обнаженными мечами. И вдруг распахнувшаяся дверь вывела их во двор замка.
Ричард пошатнулся, едва не лишившись сознания. Так подействовала волна ослепительного солнечного света, хлынувшего, как ему показалось, со всех сторон. Король зажмурился и подумал, что если не ослепнет, то уж наверняка задохнется. Вдохнув полной грудью свежий, не настоянный на плесени воздух, он ощутил, что этот глоток до отказа переполнил легкие. На мгновение у него так закружилась голова, что понадобились все силы и вся воля, дабы не грохнуться навзничь.
— Дурно? — спросил рядом чей-то голос, не участливый и не насмешливый — ничего, кроме любопытства, в нем не слышалось.
Ричард открыл глаза, которые постепенно привыкали к яркому свету, и повернул голову к говорившему. То был тощий мужчина, одетый в черное, со странным, прожигающим насквозь взглядом. Король Англии еще ни разу не видел колдуна Парсифаля, только много слышал о нем. Но Ричарда поразило ощущение неведомой, глухой угрозы, которое исходило от этого человека.
— Кто вы такой? — ответил Львиное Сердце вопросом на вопрос.
— Рыцарь Храма и слуга императора, — проговорил темный человек тем же вкрадчиво-ровным голосом.
— Тамплиер! Ну так я и думал! — воскликнул Ричард почти весело. — По-моему, более преданных врагов у меня не было и нет.
— Приятно, когда твою преданность ценят.
В это время пленник увидел, что на другом конце крепостного двора, возле опущенной решетки ворот, стоят несколько оседланных лошадей и рядом — восемь всадников в боевых доспехах, при оружии.
— Прошу вас, король! Прошу! — теперь Парсифаль говорил куда тверже и жестче. — Нам пора ехать.
— Вот как? — ни в лице, ни в голосе Ричарда не было и тени тревоги, что, кажется, злило колдуна. — Пора так пора. Куда вы меня повезете?
— Пока вам предстоит недалекий путь, ваше величество. Но затем, — жгучие глаза Парсифаля вспыхнули еще ярче, — затем вы отправитесь гораздо дальше.
В выражении этих глаз, в голосе, в смысле гримасы, исказившей сухое лицо хранителя Грааля, невозможно было ошибиться. Он и говорил с одним лишь желанием — устрашить, привести в смятение, заставить ощутить жуткую власть неведомого, перед которой содрогаются даже самые сильные сердца.
Отчасти он достиг цели. Сердце Ричарда, доселе бившееся лишь чуть сильнее обычного, теперь вдруг замерло, затем сильно заколотилось. Он очень хорошо понял Парсифаля. Но у него и на этот раз хватило воли ничем не выдать себя.
— Мне кажется, — сказал король с улыбкой, — что в свое время вы, мессир тамплиер, отправитесь куда дальше меня. И у меня не будет возможности встретить вас в конце долгого пути. Мы говорим об одном и том же, не так ли?
Парсифаль тоже не изменился в лице. Лишь вытолкнул коротко и зло:
— Если даже и так, мы все равно не можем друг друга понять. Прошу в седло.
— Вот в этом? — король снова засмеялся и тряхнул в воздухе ножной цепью, которую по-прежнему придерживал рукой. — Вы что же, полагаете, что в этом возможно сесть верхом?
— Это сейчас снимут, — спохватился колдун и махнул рукой стоявшему в стороне человеку. — Но цепь на руках, не обижайтесь, придется оставить. Вас очень трудно удержать в неволе, ваше величество. Очень трудно!
Когда пленник и двенадцать человек охраны оказались в седлах, сел на коня и сам колдун. По его знаку тотчас поднялась решетка, открывая проем ворот, и почти сразу же опустился подъемный мост. Ричард в первый момент удивился, что ему не попытались, как в прошлый раз, закрыть лицо капюшоном, но потом подумал: «Лишнее доказательство! Скорее всего, меня увозят туда, где все должно окончиться».
Эта мысль почему-то принесла спокойствие. Он еще не понимал, да и вряд ли мог понять, что именно ему угрожает. В любом случае это была угроза смерти, а со смертью Львиное Сердце встречался так часто, что отвык придавать ей слишком большое значение. Страшило только одно: опасность умереть, не исповедовавшись и не причастившись Христовых Тайн. Тамплиеры — не сарацины, но мало кто, хорошо зная храмовников, считал их добрыми христианами. Значит, вполне могут его лишить права на исповедь и причастие. Однако на все Божья Воля!
Конный отряд неторопливой рысью миновал мост. Проезжая под аркой, Ричард поднял голову и понял, где же он был заточен. Под полукруглым сводом арки, на вделанном в камень железном кольце висел старый проржавевший меч. По преданию — меч первого владельца замка, отвоевавшего окрестные земли у врагов и этим же мечом убитого здесь, под этой самой аркой. Кажется, его предала жена в угоду любовнику, но сыновья отомстили за отца. Гогенау! Замок Гогенау... Впрочем, какое это теперь может иметь значение?.. Вряд ли он сюда вернется!
За мостом, опустившимся не надо рвом, а над естественным руслом неширокой, но глубокой реки, открывался пригорок, сплошь заросший колокольчиками, так что почти не было видно травы — он был весь синий, как отражение неба. И среди этой синевы темнели фигуры еще двадцати с лишним всадников, среди которых выделялись трое рыцарей в белых плащах с красными крестами тамплиеров. Заметен был и еще один человек, которого Ричард узнал даже издали.
— Приветствую вас, ваше императорское величество! — крикнул он, продолжая веселиться. — Вот так встреча двух могущественных монархов! Вы что, кажется, тоже в плену у тамплиеров?
Будь в руках у Львиного Сердца заряженный арбалет, он и то не смог бы выстрелить точнее. Генрих Шестой, германский император, подскочил в своем седле, от ярости став белее, чем плащи его спутников. Да, Ричард не просто попал, он попал в самое уязвимое место.
— И я приветствую вас, король Англии! — хрипло прорычал Генрих. — Вижу, вы не отвыкли от своих походных шуточек, которые, может, уместны среди напившихся воинов, но не меж рыцарями.
— А я думал, что рыцари — как раз и есть воины, да притом самые лучшие! — отозвался Ричард.
— Рыцарь должен обладать не только умением рубить направо и налево, — произнес Генрих. — И разговор не о тамплиерах. Это я забрал вас у герцога Леопольда, потому что герцогу не пристало держать в плену короля. Теперь вы — мой пленник. В замке Гогенау вы находились, пока я был в отъезде и не мог оказать вам достойного приема. Теперь вы поедете в другое место, которое я сам для вас выбрал.
— Вы? — король пожал плечами. — А мне казалось — за вас выбирает тот тамплиер, у которого глаза блестят так, будто он все время хочет есть. Вон он, позади моей охраны.
— Это Парсифаль, хранитель Святого Грааля. — по голосу Генриха было слышно, что он предпочел бы не говорить об этом человеке, да приходится. — Но дело и не в нем.
— Парсифаль? Вот как?
Зловещее имя колдуна, о котором рассказывали столько страшных историй, окончательно открыло Ричарду всю опасность его положения. Элеонора, хорошо знавшая тамплиеров, говорила, что все они — кроткие ягнята и добрые христиане по сравнению с членами отделившегося от них таинственного братства, которое приписало себе обладание мистическим Граалем. И если император (о котором поговаривали, что он — тайный тамплиер) связался именно с этими «братьями», то от него можно ожидать чего угодно. «Как бы и в самом деле не остаться без исповеди и причастия! — не без содрогания подумал король. И тут же утешил себя: — Но если так, то это — бой. Да еще с таким противником, гибель от лап которого сразу отправляет христианина в рай. Главное — их не бояться!»
Но он испугался и, как ни стыдился этого, с отвращением думал, какие мерзости ему, возможно, предстоит увидеть, прежде чем с ним будет покончено.
— Кажется, имя нашего магистра отбило у тебя охоту шутить, герой? — с ухмылкой спросил один из тамплиеров.
Ричард тотчас узнал его. Это был громадный и мощный детина лет тридцати, с неохватными плечами и шеей куда шире головы. При этом он обладал длинными руками и довольно гибким торсом, так что в бою казался иногда легче и проворнее двадцатилетних воинов. Звали его, это Ричард запомнил, Гансйорк Бык. Последнее, конечно, было прозвищем рыцаря, пришедшего два года назад к стенам осажденной Птолемиады вместе с Леопольдом Австрийским, но затем очень быстро оказавшегося в стане тамплиеров.
Когда город был сдан и на основании заключенного с эмирами договора мусульманские жители в большинстве были отпущены победителями (за исключением тех заложников, число которых было оговорено), некоторым из рыцарей и воинов взбрело в голову обобрать тех, кто поспешно уносил свое добро из Птолемиады. Этот самый Гансйорк с приятелями, среди которых было трое франков, двое германцев, два шотландца и два англичанина, захватили нескольких торговцев. И, хохоча во все горло, стали раздевать их, потроша пояса и шальвары, в которые бедняги понасовали свертков с монетами и побрякушками. Оголяли и мужчин, и женщин, на глазах друг у друга. Те только кричали, не в силах сопротивляться банде пьяных головорезов.
Их вопли были, однако, услышаны, и из разбитого поблизости лагеря прискакали караульные, среди которых, на беду мародеров, оказался старый Седрик Сеймур. Увидав всю картину, он даже не стал ничего спрашивать... Из девятерых бегством спаслись трое — Гансйорк и оба англичанина. Однако стража их перехватила, и Ричард, едва ему обо всем доложили, приказал тут же повесить всех троих. Вождю крестоносцев не осмелились перечить, однако когда очередь дошла до немца, явился предводитель отряда тамплиеров Ожер Рафлуа и обратился к королю с просьбой отпустить Быка восвояси.
— Если я повесил своих подданных, то отчего же не стану вешать подданного герцога Леопольда или вашего, кто он там? — гневно спросил Львиное Сердце.
— Но вы повесили простых воинов, а он — рыцарь, — напомнил Рафлуа. — К тому же он рыцарь Храма, и все наши братья готовы поклясться честью, что он никогда более не опозорит креста на своем плаще. А я от себя готов внести за него богатый выкуп. Если нужно, то заплачу и тем купцам из города, что пострадали от той пьяной выходки.
— Их уже след простыл, — возразил английский король. — А я ни за что не простил бы человека, позволившего себе так унизить христиан перед сарацинами, если бы вы, мессир Рафлуа, не ручались за него честью ордена.
На самом деле Ричардом двигало совсем не уважение к ордену, который был ему враждебен и уже не раз пытался нарушить планы короля. Просто не хотелось лишний раз затевать ссору в лагере, где и без того страсти были накалены. Он отпустил Гансйорка, посоветовав ему никогда больше не попадаться на его пути.
Теперь Ричард встретил этого человека во второй раз.
— Вижу, цепи поохладили твою отвагу! — проговорил тамплиер, разевая в улыбке рот, в котором не хватало двух передних зубов. — Значит, все зависит от того, кто у кого оказался в руках. Э-эх, хотелось бы мне самому поглядеть, что у тебя там в груди! А ну как окажется, что сердчишко-то не львиное, а козлячье?
— Не окажется! — спокойно ответил Ричард, которому насмешка врага сразу вернула всю твердость. — А ты никогда не посмеешь подойти ко льву и на сотню шагов и не сможешь увидеть, какое у него сердце. Тебе дай Бог решиться козла зарезать — а то ведь и козлиного сердца не увидишь!
Широкоскулое лицо рыцаря налилось краской, и он выдохнул в бешенстве:
— Будешь подыхать, скотина, не проси, чтоб я тебя прикончил. Ноги себе лизать заставлю, английский ублюдок!
— В самом деле? А еще чего ты хочешь? А?!
Ричард видел: оба рыцаря, державшие под уздцы его коня, следят за перепалкой, совершенно потеряв бдительность. Он повернулся в седле и с разворота ударил локтем в лицо одного из стражей, а затем, стремительным движением вырвал поводья у другого. Шпор на короле не было, да не было и сапог — когда опухоль на ноге спала, он смог натянуть старый кожаный чулок, ранее разрезанный лекарем и болтавшийся теперь как тряпка. Впрочем, второй был не в лучшем состоянии. Но Ричард и без шпор так стукнул коня пятками, что тот вихрем помчался вперед.
Генрих Шестой ахнул и дернул своего дестриера[61] назад, заставив шарахнуться за спины тамплиеров. Остальные его спутники, равно как и воины, сопровождавшие пленника, ничего не успели предпринять. Ричард вихрем подлетел к оторопевшему от неожиданности Гансйорку, за полкорпуса от него осадил коня и со всего маха впечатал правый кулак в широкое лицо рыцаря храма Соломонова.
Тот нелепо взмахнул руками и вылетел из седла, перевернувшись так, что в воздухе мелькнули ноги в кольчужных чулках со шпорами. Затем раздался грохот, вызванный соприкосновением шлема-«шляпы» с землей, и здоровенный рыцарь растянулся лицом вниз среди синего моря колокольчиков.
Больше ничего нельзя было сделать. Львиное Сердце понимал, что ускакать, воспользовавшись замешательством своих тюремщиков, не сможет. Окажись поблизости лес, можно было бы попытаться. Но они так и так успеют убить под ним коня — у пятерых Ричард заметил заряженные арбалеты. Пленник им явно пока нужен живой, значит, рассчитывать на смерть в бою тоже не приходится. Да и какой тут бой? Без оружия, без доспехов, в ручных кандалах... Нет, бегство невозможно. Однако какой трус Генрих! И это сын Фридриха Барбароссы, который не боялся никого, кроме Бога!
Ричард опустил поводья, и конь под ним стал смирно. Уже через несколько мгновений вокруг выстроились всадники, направив на пленника кто арбалет, кто острие обнаженного меча. Генрих, позеленевший от злости, тоже подъехал ближе и прохрипел:
— Знаете, ваше величество... Если бы только я... если бы вы...
— Не забывайте, что его нельзя убивать, мой император! — воскликнул из-за спин воинов Парсифаль. — И прикажите последить за этим детиной: он приходит в себя.
Гансйорк в это время приподнял над примятыми стеблями физиономию, измазанную кровью и облепленную голубыми лепестками. Вид был настолько дикий и нелепый, что находившиеся возле незадачливого тамплиера воины не удержались — покатились со смеху.
Рыцарь рукой в кожаной перчатке размазал по лицу кровь и цветочки, затем привстал на колени, будто проверяя, целы ли у него кости. Кости, судя по всему, были целы. Через несколько мгновений Гансйорк вскочил и с ревом бросился к сгрудившимся вокруг пленника воинам.
— Пустите! Пу-у-усти-те, вам говорят, чтоб мне всю жизнь не жрать мяса, а живьем глотать лягушек!!! Дайте мне этого мерзавца-а-а!
— Остынь, Ганс! — костлявые пальцы Парсифаля стиснули плечо громилы с такой неожиданной силой, что тот скривился. — Остынь, я тебе сказал. Ты забываешь о наших обетах.
Гансйорк резко обернулся к магистру. Его лицо выражало в этот момент настоящее безумие.
— Я помню об обетах! Я не зарежу этого английского негодяя, хотя ужасно этого хочу. Просто поврежу как следует его наглую рожу да, может, руки вывихну, чтоб меньше ими махал.
— Ты его пальцем не тронешь, ясно? — приказал магистр. — Сам виноват, что получил оплеуху — для чего было болтать? А наболтал ты много лишнего. Оч-чень много, и об этом я поговорю с тобой отдельно.
Последние две фразы Парсифаль произнес совсем тихо — так, чтобы мог слышать только Гансйорк. И тот, от этих ли слов, или от колючего взгляда колдуна, вдруг сник, попятился и медленно отошел назад, пробормотав только:
— Ладно! Только бы увидеть, как он сдохнет!
Пришел в себя и император. Все еще бледный, с нижней губой, дрожащей от гнева, а еще больше — от пережитого страха, он отдал несколько распоряжений и, отъехав, долго говорил о чем-то с Парсифалем.
Выполняя его приказ, охранники связали спереди руки короля, и без того скованные цепью, и прикрутили их к седлу. Ричард не сопротивлялся. Его потешала эта лихорадочная возня трех десятков человек вокруг безоружного пленника. И более всего забавляло воспоминание об ужасе, исказившем лицо германского императора, когда конь короля несся прямо на него. Привычный, почти мистический трепет, который внушал всем на поле боя Ричард Львиное Сердце, жил не только в душах сарацин...
Спустя некоторое время они снова двинулись в путь. Опять двое воинов вели под уздцы коня, на котором ехал пленник, но теперь еще двое — позади, приблизившись вплотную, остальные, кроме тех, кто сопровождал короля с магистром, — скакали по бокам.
Отряд выехал на дорогу.
— Ваше величество! Впереди облако пыли! — предупредил один из рыцарей. — Большое облако — скачет много людей. Если это отряд воинов, то он больше нашего.
— Только этого не хватало! — прошипел под нос Генрих и на всякий случай велел рыцарям обнажить мечи, а воинам приготовить арбалеты.
Неизвестный отряд двигался, впрочем, не навстречу, а наперерез императору и его спутникам. Он приближался быстро, и вскоре стало видно, что скачут человек пятьдесят, в полном боевом облачении и вооружении. Один из всадников держал высокое древко, над которым, полыхая золотом и багрянцем, развевалось знамя.
— Это еще кто? — не без удивления проговорил Парсифаль, вновь подъехавший к императору. — Откуда они взялись?
— Не знаю, — предчувствуя неладное, отозвался Генрих. И, видя, что встречи не избежать, скомандовал своим: — Стой! Пленника в середину. Кто же это, в самом деле, такие?
Очень скоро он получил ответ на свой вопрос. Вот из густого пыльного облака вырвался крупный мужчина в алом длинном гамбезоне[62], надетом поверх великолепной, тонкой работы кольчуги.
— Я приветствую моего императора! — зычным голосом воскликнул он. — Как удачно, что мы поехали именно этой дорогой!
Генрих от изумления едва не рухнул со своего седла, а Парсифаль со всей поспешностью отъехал от императора и оказался в самом конце отряда.
— Леопольд Австрийский! — наконец сумел выдохнуть Генрих. — Любезный герцог, дьявол вас забери! Что вы тут делаете?
— Я ехал, чтобы встретиться с вами, — ответил герцог, бросая выразительный взгляд в середину отряда — туда, где рыцари и воины сгрудились вокруг пленника. — И мне важно было увидеть вас именно здесь. Хотя, по правде сказать, я думал застать вас в замке Гогенау, да вы там не задержались.
— Но для чего я вам понадобился?
Леопольд слегка усмехнулся:
— Два с половиной месяца назад вы увезли от меня плененного мною английского короля. Вы сказали тогда, что хотите справедливого суда над ним. И я поверил моему императору. Но, как я узнал, вы заключили Ричарда в подземелье, заковав к тому же в цепи, чего не подобает делать в отношении короля и героя Крестового похода.
— Вы будете мне указывать, чего я не должен делать?! — от гнева Генрих снова побледнел.
— Не я, — покачал головой Леопольд. — Вот у меня в руках письмо его святейшества. Папа Римский Целестин Третий, узнав о пленении короля, повелевает поступить с ним по закону, в противном случае грозит ослушнику отлучением от церкви. Я же со своей стороны не хочу и думать, что участвую в возможном убийстве короля!
Эти слова хлестнули Генриха будто пощечина. Откуда это может знать Леопольд?!
Заметавшийся взгляд императора застыл на одном из рыцарей, остановивших своих коней позади Леопольда. Это был мужчина лет тридцати пяти, с лицом, темным от загара, с блестящими карими глазами, спокойно и насмешливо глядевшими из-под выступа шлема.
«Фридрих Тельрамунд! — подсказала память. — Это же он выспрашивал меня о судьбе Ричарда полгода назад! Когда-то он и сам был тамплиером... Значит, догадался?»
— Да, это я рассказал герцогу о ваших планах, император! — сказал тевтонский рыцарь, отвечая на взгляд Генриха. — Я вспомнил о Дне жертвоприношения и высчитал, когда он должен наступить. Шестой час, в шестой день шестого месяца, час, когда Сириус войдет в созвездие Змееносца. «Змей пожрет сердце героя, и его сила окрепнет, чтобы он мог встать на пути Сына Человеческого», так?
— Бред какой-то! — холодея, прохрипел Генрих Шестой. — Вы сошли с ума, Тельрамунд! Я не имею к этой чертовщине никакого отношения. Я действительно собирался предать суду Ричарда Английского, потому что многие рыцари и государи обвиняют его в самых гнусных преступлениях, но...
— Мне не предъявили ни одного обвинения! — крикнул Ричард, отлично слышавший весь разговор и успевший заметить, как Парсифаль и трое тамплиеров незаметно отъехали от основного отряда и с показной неторопливостью удалялись в сторону замка.
— Чтобы судить кого бы то ни было, нужно представить его суду, а не держать закованным в подвале без света, — сказал, выезжая вперед и становясь рядом с Фридрихом, молодой рыцарь на красивом абиссинском коне. — Мой государь — король Франции Филипп-Август, близкий родственник короля Ричарда — просил передать, что изумлен и возмущен вашим поступком. Это его письмо, вместе с жалобой королевы Элеоноры Английской, заставило Папу Римского расследовать исчезновение Ричарда Львиное Сердце. Я — граф Луи Шато-Крайон, в настоящее время — посол его величества.
Генрих понял, что сейчас он потеряет своего пленника и придется как-то объясняться с Парсифалем, а потом вынести гнев Целестина Третьего.
— Обвинения должны быть рассмотрены! — вскричал император. — И никто не может мне в этом воспрепятствовать.
— Я воспрепятствую, — твердо заявил Леопольд Австрийский. — Мой родственник Фридрих разъяснил, какой бесовщиной занимается ваш этот Парти... сифаль, и у меня волосы встали дыбом! Да пускай у меня вырастут ослиные уши, если я позволю сделать это с Ричардом, который оказался в ваших руках по моей вине! Хотите вы или нет, я забираю его назад!
— Да как вы?! — вырвалось у Генриха.
Но Леопольд окончательно вошел в раж:
— Что до суда, то суд должен быть законным. Через два месяца в Вормсе собирается сейм[63], вот и отлично! Привезем туда нашего пленника... моего пленника, ибо это я его захватил! И уж там умнейшие и знатнейшие мужи Германии и других земель смогут решить, виновен в чем-либо король Англии или нет. А до того времени я увезу его назад, в Дюренштейн.
— Вы связаны со мной вассальной клятвой! — в бешенстве бросил Генрих.
— Да, — ничуть не смущаясь, согласился Леопольд. — И она обязывает меня платить дань, предоставлять людей в ваше войско и участвовать в ваших войнах. В ваших войнах, но не в ваших подлостях, мой император! Ни один христианин не может в силу вассальной клятвы служить сатане!
— Да что вы все, взбесились?! — страх окончательно обуял Генриха, и он сдался. — Какой там сатана? Я такой же добрый христианин, как вы все. Угодно вам везти пленника на сейм? Ваше право. Но откуда я знаю, правду ли вы говорите? Может, хотите получить за него выкуп, не имея на то прав?
Герцог Австрийский гневно вспыхнул, однако сдержал готовые вырваться резкие слова. Перекрестившись, он приложил левую руку к сердцу, а правую поднял к небу:
— Беру в свидетели Господа Нашего, вас, мой государь, и благородных рыцарей, которые нас слышат, что имею именно то намерение, о котором сейчас сказал. И клянусь моей честью, знаменем, что сейчас развевается над моей головой, моим родовым гербом, который у меня на щите, что привезу короля Англии в Вормс ко дню сейма! Вам не в чем меня обвинить и не в чем заподозрить, ваше величество!
В это время рыцари и воины императора, видя его нерешительность, а также перевес сил со стороны герцога, разъехались в стороны, и несколько рыцарей, прибывших с Леопольдом, подскакали к королю.
— Ваше величество, простите! Мы никак не могли раньше! — воскликнул Эдгар, одним движением меча разрезая веревку на руках узника и с содроганием глядя на его израненные кандалами запястья.
— Рад вас видеть, мессир Эдгар! — улыбнувшись, Ричард подал руку молодому рыцарю. — Это сколько же раз вы еще намерены меня спасать? Так у меня, пожалуй, не хватит на вас никаких наград и титулов... Здравствуйте, граф Луи. Спасибо. О Боже! Сир Седрик Сеймур! Вы всегда появляетесь там, где нужно разобраться с какой-нибудь нечистью? А вот барона Тельрамунда я вижу первый раз в жизни. Так вы и есть тот самый легендарный герой?
— Не знаю, про какого вы слышали, — покачал головой Фридрих, и на его губах появилась улыбка, которой прежде его друзья не видели — открытая и радостная. Она сразу сделала жесткое лицо германца очень молодым и очень красивым.
— Я слышал про самого знаменитого рыцаря Германии и не думаю, что есть еще такой же! — Но тут в глазах короля появилась тревога. — Сир Эдгар, а где же ваш оруженосец?
Молодой рыцарь рассмеялся:
— Не сомневался, что вы про него спросите. Не тревожьтесь, государь, «малыш Ксавье» жив-здоров. Благодаря вам! Сейчас ему поручено, — тут он понизил голос, — отвезти в безопасное место одну даму. Но о ней я не хотел бы говорить, пока нас могут услышать чужие уши. Позвольте, я помогу вам сойти с седла!
Ричард с облегчением перевел дыхание. Для него едва ли не главным сейчас было узнать, что Мария в ту роковую ночь не погибла и не попала в плен.
— Сейчас, мессир, одну минуту!
Львиное Сердце подъехал к герцогу и тем же царственным жестом, каким подавал руку рыцарю Лионскому, протянул ее Леопольду. Лязг железной цепи и кровавые пятна на истрепанной повязке вокруг запястья придали этому жесту еще больше величия.
— Я должен извиниться перед вами, Леопольд. Не за что-либо, произошедшее между нами: тут и я вам, и вы мне насолили одинаково. Но мысли тоже бывают греховны. Я считал вас заодно с Генрихом, а недавно подумал, будто вы заодно и с Парсифалем. Поэтому прошу прощения.
На мясистом лице Леопольда появилось выражение, какое бывает у шкодливого кота, которого поймали за непростительной выходкой, но не наказали, а отчего-то, наоборот, приласкали. Он даже расплылся в улыбке, но в следующий миг опомнился и горделиво вскинул голову:
— Принимаю извинения, ваше величество. И коль скоро вы остаетесь у меня в плену, обещаю доказать, что вы были не правы, особенно — в отношении этого поганого колдуна. Жаль, что он смылся! Однако цепочки они вам понавесили... Точно с подъемного моста сняли! Кто-нибудь может убрать эти железяки, а?
Воины переглядывались, пожимая плечами. Кузнец остался в замке Гогенау.
— Сейчас все сделаем! — заверил Эдгар Лионский, спешиваясь и подавая руку королю, чтобы помочь сойти с седла. — Найдется у кого-нибудь молот? Нет? Ну тогда топор, что ли? Что, и топора нет? Все с мечами?
В это время со стороны холма к двум уже наполовину спешившимся отрядам стремительно приблизился всадник. Шлем и бармица почти совершенно скрывали его лицо. Оказавшись в полутора десятках шагов от герцога, всадник развернул коня, точно собираясь в обратный путь, и вдруг крикнул:
— Погибни, предатель!
Молниеносным движением он раскрутил над головой боевой топор, и тот полетел прямо в голову Леопольда. Герцог едва заметил сверкнувшее в воздухе лезвие и уж конечно не успел бы увернуться. Но перед самым его лицом мелькнула рука, и могучие пальцы стиснули древко топора, остановив его в полете так легко, точно он был не тяжелее соломинки.
— Тамплиерская свинья! — взревел Седрик Сеймур и что есть духу пустил коня наперерез обратившемуся в бегство убийце.
— Стреляйте! — опомнившись, завопил Генрих.
Несколько воинов вскинули арбалеты, и всадник, даже не вскрикнув, рухнул с седла.
— Быстро вы сообразили, ваше величество! — усмехнулся в лицо императору Фридрих Тельрамунд. — Ну что же, на вашем месте я бы тоже так сделал. Теперь он уже ничего не скажет.
Седрик подскакал к упавшему, и рукоятью топора сдвинул его бармицу.
— Лицо незнакомое, — крикнул он товарищам. — Да это и понятно — он просто пешка, или как там называют самые простые фигуры в той занимательной восточной игре! Парсифаль сделал правильный ход: умри сейчас герцог — и его величество вновь получил бы права на своего пленника. Тогда нам пришлось бы драться.
Он вернулся к отряду и выразительно глянул на Генриха, лицо которого от этого взгляда стало серым, как пепел. Гнев, который сверкал в глазах человека, легко поймавшего на лету громадный боевой топор, заставил императора принять верное решение.
— Я рад, что вы не пострадали, Леопольд! — сказал он, наблюдая, как тупое изумление сменяется на лице герцога запоздалой яростью. — Я узнаю, что это был за человек, и если это тамплиер, то клянусь, Парсифаль мне ответит! Надеюсь, вы сдержите слово и привезете Ричарда в Вормс ровно через два месяца. Я пришлю к вам воинов, чтобы сопровождение было более надежным. Прощайте.
И, не глянув более ни на кого, Генрих развернул коня. Его отряд столь же поспешно перестроился и пустился вслед за своим государем.
А Седрик, повернув топор, протянул его Эдгару:
— Такой тебе подойдет, сынок?
— Ну да. Спасибо, мессир! Ваше величество, можно вас попросить? Положите руки вот сюда, на камень.
— Вы же его изувечите, рыцарь! — ахнул Леопольд. — Я так полагаю, лучше найти кузнеца.
— Не волнуйтесь! — Ричард подмигнул герцогу. — У этого рыцаря я сам учился кузнечному мастерству. Давайте, Эдгар!
Молодой человек широко взмахнул топором. Удар, еще — и оба толстых кольца кандальной цепи, распавшись, свалились с рук короля.
— Первый раз вижу такое! — признался Леопольд. — Впрочем, я прежде не видал и чтоб такую топорину запросто поймали в воздухе. Я вам обязан жизнью, мессир...
— Сеймур. Седрик Сеймур, рыцарь его величества. Ведь так, государь? — повернулся Седой Волк к Ричарду. — Вы признаете меня своим вассалом и рыцарем?
— Еще бы! Хотя, если уж говорить по совести, вы скорее рыцарь королевы. О Боже, никак вы покраснели, а? Зря. Моей матушке почитают за честь служить и молодые рыцари, такая уж она дама и такая королева! Ну так что же? Едем в Дюренштейн?
Это было произнесено не с вопросом, а скорее — как приказ. Леопольд, слегка растерявшийся, кажется, готов был произнести покорное «да». Но Фридрих протестующе взмахнул рукой:
— До Дюренштейна даже самым быстрым ходом добираться неделю. А наш «друг» Парсифаль постарается помешать нам доехать туда. У него здесь могут найтись достаточные силы — отыскал же он так быстро этого метателя топора! Шестое число — через три дня, и колдун не захочет упустить этот день.
— Да что он такое затеял, кто-нибудь мне объяснит? — в недоумении воскликнул Ричард Львиное Сердце.
— Потом, государь, потом! — отозвался Эдгар Лионский и вопросительно поглядел на Тельрамунда. — Тогда что нам делать, Фридрих?
— Ехать в Антверпен, в монастырь. Там ему нас не достать.
— Хорошенькое дело! — опомнился Леопольд. — Это мой пленник, и я не позволю вам им распоряжаться. Неужели мой отряд не справится с горсткой поганых тамплиеров?
— Поганых тамплиеров могут явиться и сотня, и две, — заметил Тельрамунд. — И я бы на твоем месте не рисковал, Лео. Поедем с нами, так оно будет спокойнее. Шестое число минет, тогда мы окажемся в относительной безопасности: они нас не тронут. Пока не тронут. Потому что, — лицо тевтонского рыцаря вновь помрачнело, — я уверен: есть у них в запасе и другая дата...
— Они все-таки обыграли нас! Обыграли, это надо признать. Будь двадцать раз проклят тот день, когда я подпустил так близко к нашим тайнам треклятого Тельрамунда, и сто раз будь проклят каждый из дней, когда посланным мною людям не удалось его уничтожить! А Генрих-то, Генрих — какое ничтожество! Трус, предатель и мерзавец!
Окончательно выйдя из себя, Парсифаль запустил в стену кубком, и по светлому ковру расплылось рубиновое вино.
Шмуль бен-Рувим (он же Муталиб, он же грек Паулос) с почти нескрываемым удовольствием наблюдал за истерикой магистра. До сих пор тот всегда сохранял если не полную невозмутимость, то абсолютную уверенность в себе. Такое проявление слабости со стороны свято уверовавшего в то, что тайные знания дают ему неограниченную власть, веселило шпиона тамплиеров до глубины души.
— Скачи, скачи! — еле слышно прошептал он себе в бороду на языке своих предков. — Так ли вы все еще запрыгаете, когда лет через тысчонку поймете, для кого на самом деле старались! Избранства ему захотелось!.. Избранными не становятся, избранными рождаются, глупец!
— Ты что там бормочешь?! — резко обернулся к нему колдун. — Какие-нибудь свои иудейские заклинания?
— Так разве я их знаю? — безмятежно улыбнулся Шмуль. — Заклинания — это по части вашей милости, а я не умею колдовать. Да и к чему мне такое опасное искусство? Только я бы на вашем месте не огорчался столь сильно. Разве все потеряно?
— Потерян день! День, понимаешь? Я послал пять отрядов, чтобы перехватить ублюдка Леопольда и этих франкских скотов, но те точно провалились! И только сегодня утром я узнаю, что они в Дюренштейн не поехали, а кинулись в Антверпен, в монастырь апостола Петра, к епископу Доминику. Знали куда! Монастырь так же неприступен, как Дюренштейн. Да и не стану же я его осаждать: тут уж все вылезет с потрохами, и сам великий магистр ордена меня не одобрит — мы же не можем ссориться с церковью.
— Ну да, ну да, только с Богом! — охотно поддакнул бен-Рувим. — А отчего же ты не попытался удержать пленника и увезти назад, в Гогенау?
Парсифаль метнул в шпиона один из самых страшных своих взглядов, чем, впрочем, ничуть его не напугал.
— Во-первых, их было больше, и эти франкские рыцари... Я же видел, чего они стоят. Во-вторых, еще Тельрамунд, который у меня на глазах некогда в одиночку разделал полтора десятка разбойников. А в-третьих — Генрих, который не стал бы сражаться с войском герцога.
— Понимаю, — кивнул шпион. — Еще и как понимаю! Но в таком случае нужно дождаться, пока они покинут монастырь и уедут. Может, в Дюренштейн, может, еще куда.
Магистр братства Святого Грааля в досаде махнул рукой и нервно пошарил по столу в поисках другого кубка. За высокими окнами угасал вечер, и в зале становилось все темнее. Огонь же в очаге едва начал разгораться, неохотно взбираясь на серые ольховые поленья, и низенькие язычки рыжего пламени освещали пока только черное жерло самой печи.
Парсифаль наконец отыскал кубок, наполнил до краев и поднес к губам. Однако не выпил залпом, а сделал лишь пару глотков. Теперь его голос прозвучал уже спокойно:
— Никакого смысла сражаться и отбивать у них Ричарда, когда они уедут из Антверпена, не будет. Ясно, что Тельрамунд вспомнил о «числе зверя» и сумел высчитать, когда оно настанет. Или, скорее, Элеонора сумела: она наших тайн не знает, но знакома со многими науками. Думаю — с астрологией тоже. Они отсидятся за стенами монастыря, а потом отправятся в замок герцога. А то ведь могут и прямиком — в Вормс!
— Думаете, герцог Леопольд действительно повезет короля на этот ваш сейм? — и без того высоко поднятые брови бен-Рувима поднялись еще выше. — А если он вас обманет?
Магистр досадливо поморщился:
— Нет. Он поклялся Богом, дал слово рыцаря. Словом, вся эта чепуха для него имеет значение. Тебе этого не понять.
— Ну что вы, что вы, как же не понять? Как раз понятно. Потому вы, рыцари, так часто оказываетесь побежденными, что для вас имеют значения всякие слова, клятвы и прочий подобный вздор. Вот бред-то!
В глазах колдуна мелькнуло что-то вроде усмешки, и он, сделав еще глоток, заметил:
— «Вы, рыцари», ко мне не относится. Я, как ты знаешь, всему этому значения не придаю. И легко нарушу клятву, данную при совершении крестного знамения. А вот ты, если считаешь его просто жестом, ни к чему не обязывающим, выходит, легко можешь себя им осенить. Да? Ну так осчастливь меня — перекрестись! Докажи, что и вправду не боишься креста, равно как и я его не боюсь!
На лоснящемся лице бен-Рувима появилось выражение, которое можно было бы принять за угрозу, если б само лицо не казалось таким забавно-недоуменным. Да и выражение это лишь промелькнуло и тут же сменилось прежним — спокойно-равнодушным:
— Я не боюсь креста. Но не стану осквернять себя жестом, который вы придумали, чтобы притворяться, будто сами себя распинаете! Вы играете в это распятие, хотя вам надо бы касаться вовсе не лба, плеч и чрева, а ладоней и ступней. Распинали ведь, прибивая за эти места, или я не прав? Для чего же мне уподобляться этой вашей игре и этой вашей лжи?
Парсифаль засмеялся:
— Ты еще и пытаешься извратить смысл крестного знамения? Ну-ну! А наложить на себя крест ты не можешь потому, что вам, евреям, это делать запрещено, не так ли? Поэтому не изображай передо мной человека, свободного от каких бы то ни было условий!
Шпион, в свою очередь, захихикал, но тотчас снова стал серьезен.
— Всему свое время, магистр, всему свое время. Когда-нибудь нам можно будет делать и это. Когда в этом будет смысл. Когда мы... мы с вами сможем править миром открыто, а не с помощью всяких там императоров Генрихов или султанов Саладинов.
— Не узнаю тебя! — удивился Парсифаль. — Еще недавно тебя корежило, стоило только упомянуть о том, что первыми, кто поклонился Распятому, были именно евреи.
— Это совсем другое! — сказал бен-Рувим тихо. — Это совсем-совсем другое, высокочтимый магистр. Те были не евреи. То есть они стали не евреями: их так уже нельзя называть, и они куда хуже всех остальных. Нет, я говорю о том, что кому-то, возможно, придется называть себя христианином, исполняя при этом все правила. Но это будет возможно лишь в те времена, когда для большей части людей христианство станет внешним украшением, когда его постараются приспособить к своим надобностям, а молиться будут одному лишь золоту. Я говорил об этом там, в Палестине, с помощником великого магистра ордена, с Ожером Рафлуа. Он не понял меня. Даже он!
— А я, ты считаешь, пойму?
Магистр братства Святого Грааля подошел к очагу, поворошил поленья длинным железным прутом. Огонь, лениво ползавший по обрубкам осины, целиком охватил одно из поленьев и взметнулся высоким языком, бросив дрожащий свет на сухое лицо колдуна. Оно как будто еще сильнее заострилось, а взгляд устремленных на шпиона глаз вновь наполнился зловещим зеленым блеском.
— Вы поймете, вы как раз поймете, — кивнул Шмуль бен-Рувим. — Рафлуа все же пытается быть и тамплиером, и рыцарем, и слугою Князя Тьмы, и блюстителем внешних законов. Он разборчив в выборе средств. Например, его покоробило мое предложение заключить союз со Старцем горы. А вот вы на это пошли. Еще бы не пойти, раз на Востоке Старец и его слуги обладают таким могуществом!
— Видел я их могущество! — презрительно бросил Парсифаль. — Они не сумели справиться с одним-единственным рыцарем-бродягой, с этим самым Тельрамундом. А я немало уплатил твоему Старцу. И помню об этом.
— И я помню. Но тут уж не моя вина. Придется ассасинам в следующий раз помогать нам бесплатно. Я позабочусь об этом. До меня дошло, что Саладин умирает. Думаю, после его смерти там настанут веселые времена, и нам надо будет постараться подольше продлить войну мусульман с христианскими странами, чтобы хорошо попало и тем и другим. Ну а когда мусульмане выживут христиан оттуда, мы напишем историю Крестовых походов, в которой докажем, что Бог, кто бы и как бы Его ни называл, был вовсе не на стороне крестоносцев. Век за веком мы будем переписывать эту историю, внушая презрение к алчным рыцарям, которые пошли воевать не за Святую землю, а, как мы напишем, только ради богатства и власти! Мы заставим смеяться над ними, а смех убивает лучше ваших мечей. Куда лучше! С рыцарством надо кончать, магистр. Вы-то это отлично понимаете. А еще нужен страх! С теми, кто живет в страхе, ничего не стоит справиться. Вот для этого и нужны ассасины, которые являются из-за угла ночью и днем, посреди толпы, в городе и в пустыне. Их кинжалы достают воинов и герцогов, отравленные шипы впиваются во всякого, кто мешает Старцу горы. Так пусть ему мешают те же, кто мешает нам!
Парсифаль продолжал крутить железным прутом в очаге, с кажущимся невниманием прислушиваясь к бесконечной болтовне бен-Рувима. Тот говорил о том, о чем колдун давно думал и сам, но воодушевление шпиона тревожило магистра. Колдун отлично знал, что Шмуль работает на самых разных хозяев, выбирая, кто в какой момент ему выгоднее. Правда, с тамплиерами он был связан уже много лет, и у ордена не было случая усомниться в преданности «оборотня», как звали его меж собой великий магистр и его помощники. Братство Грааля какое-то время относилось к бен-Рувиму осторожно, однако его широчайшие возможности, возникшие благодаря налаженным связям в самых различных странах, заставили Парсифаля приблизить его к себе. Сейчас тамплиер доверил опытному шпиону то, что полагал важным, может быть, самым важным в делах братства. И в этот момент вдруг усомнился: а считает ли сам бен-Рувим, что задуманное ими жертвоприношение действительно имеет такое огромное значение?
— Но ты не веришь, что принесение жертвы приблизит нашу власть? — спросил магистр.
Однако смутить бен-Рувима было сложно.
— О, я верю, что эта жертва нужна! — воскликнул он. — Другое дело, для чего.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Да то лишь, что мы с вами по-разному понимаем, что значит наша власть. Я верю, что она будет нашей (а, значит, и моей), когда меня уже давно не будет на земле. А вам хочется огромной власти при вашей земной жизни, потому что вы ведь не верите до конца в бессмертие души? Тайные знания именно этим и искушают: кажется, что становишься всесильным, и вдруг в ужасе понимаешь, что при этом ты смертен! А вы хотите бессмертия здесь, на земле, потому что Князь властвует здесь. Так ведь?
Огонь наконец охватил дрова целиком, и алые сполохи заиграли на каменных стенах и на коврах, на дубовой столешнице, забрызганной вином, будто кровью.
Парсифаль отставил железный прут и повернулся к бен-Рувиму:
— Я знаю, чего я хочу, Шмуль. И более того — знаю, чего хочешь ты. Да, мне нужно ускорить приход Князя Тьмы, и я верю, что смогу до этого дожить. Я не собираюсь умирать в шестьдесят или семьдесят лет, потому что знания дадут мне возможность пробудить во плоти древнюю силу. Ведь библейские патриархи жили по восемьсот-девятьсот лет, верно? Ной, к примеру...
Шпион устало вздохнул:
— Ах, до чего вы любите верить тому, что написано! Ведь это все — притчи. Библия вообще такая книга, где одни притчи. Кто сможет сейчас доказать, сколько лет жил Ной? И вообще, жил ли? Мало ли что там понаписали!
— Ах, вот как! — засмеялся Парсифаль. — Ты не веришь Ветхому Завету? Впрочем, я отлично знаю, что Ветхим Заветом иудеи лишь прикрываются. Талмуд — вот ваша священная книга.
— И ваша, — смиренно напомнил бен-Рувим.
— Да, и моя. Но Священное Писание нельзя отрицать, иначе против чего, то есть против Кого, мы боремся?
Шмуль не ответил, глядя на пляшущее в очаге пламя. Сумей Парсифаль сейчас увидеть выражение его глаз, он бы легко прочитал мысли шпиона. Но тот знал, что его взгляд не так легко поймать.
— Вы должны теперь надеяться на второе сочетание звезд, — сказал он. — И тут уже нельзя ошибиться.
— Еще бы! — кивнул магистр. — Следующее подобное сочетание будет лишь через семьсот двадцать пять лет![64]
За это время власть христиан станет прочнее, и одолеть ее будет куда трудней.
— Вы ошибаетесь. Очень ошибаетесь. За сотни лет ее ослабят распри внутри самой церкви. Ведь вот она уже раскололась пополам[65]. И будет еще хуже: пока что раскол не коснулся сути этих ваших таинств и прочей чуши, которая так примазывает глупцов к их глупой вере. А потом наверняка найдутся раскольники, которые пойдут дальше и назовут бредом поедание хлеба под видом плоти собственного Бога и отвергнут большую часть обряда. Да мало ли что еще произойдет! И главное — будет натиск Востока, который может и вовсе за эти сотни лет уничтожить христианские страны.
— А вот тут ошибаешься ты! — возразил колдун. — Так и было бы, но помешал проклятый Ричард. Если б он не гнал целый год ранее непобедимую армию Саладина, побеждая малым числом несметные толпы сарацин, не внушил им ужас перед своим именем, не научил бояться христиан, сарацины сейчас уже мечтали бы о захвате здешних земель. И нам пришлось бы их останавливать, чтоб слишком много не сцапали прежде времени! Но этого не случилось. Они поняли, как страшны бывают христиане, и теперь натиск Востока на Запад отложен на сотни лет. Гороскопы предсказывают появление новой силы, через столетие с лишним эта огромная сила двинется от границ Китая. Но ей суждено увязнуть и затем погибнуть в просторах Гардарики. Сюда она не дойдет.
— Как вы любите далеко загадывать! — вздохнул бен-Рувим. — То на семьсот лет вперед, то хотя бы за сто с лишним. Давайте уж решим наши дела здесь! Вот слышите — мост опускают? Не иначе как возвращается ваш сын!
Действительно, за окнами вскоре послышался стук копыт и голоса стражи, и вслед за этим Лоэнгрин влетел в зал, на ходу срывая мокрый от росы плащ.
— Отец! — крикнул он, не замечая управляющего замка и, кажется, не видя ничего, кроме освещенного пламенем лица Парсифаля. — По следам подков я нашел путь Эльзы! Я видел в лесу следы волков. Они гнались за ней!
— И что с того? — удивленно подняв брови, спросил магистр. — В лесу такое случается. Я так и не понимаю: куда и зачем понесло твою жену, да еще — вместе с детьми? Но раз уж так случилось, стоит ли удивляться всяким неприятностям? Надеюсь, волки ее не догнали? В конюшне сказали, что она уехала на Либене, а это хороший конь.
Искаженное страхом, белое лицо Лоэнгрина вдруг потемнело, и он как-то странно посмотрел на отца:
— В чаще следы потерялись. Волков было много, несколько сотен. Такое само по себе не случается. Значит... это ты?!
Парсифаль молчал, пристально глядя в глаза сыну. Но этот змеиный взор, обычно лишавший Лоэнгрина собственной воли, на сей раз не оказал действия. Молодой герцог не проронил больше ни слова и, повернувшись, медленно вышел из зала.
— Ну что? — бен-Рувим метнул быстрый взгляд на магистра. — Вы довольны? Нам нечего опасаться Эльзы.
— Да, — не без облегчения перевел дыхание Парсифаль. — Это хорошо. Пускай, по крайней мере, франки и их дружок барон Тельрамунд думают, будто все должно произойти в Гогенау. Сюда они не сунутся. А Эльза... Я не сомневаюсь, что Эльза проникла в башню. Она могла нас выдать.
— Да, да! — закивал шпион. — Женщинам никогда нельзя доверять. Однако здесь есть еще один человек, который теперь может выдать нас, магистр.
И так как Парсифаль не ответил, Шмуль уточнил:
— Ваш сын.
— Это бесполезно, Луи. Ты можешь убеждать его, можешь стыдить, но все равно он не поедет.
— Но он же написал письмо Папе Римскому!
— Если это называется — написал! Письмо было уже составлено, и королева Элеонора привезла его с собой. А потом, говорят, стояла над ванной, в которой сидел голый Филипп, и ждала, покуда он не подпишет послания. Не то бы она его из этой ванны не выпустила! Конечно, это — преувеличение, но было что-то очень похожее. И только такая женщина, как королева Англии, могла добиться подписи моего лицемерного брата под письмом в защиту Ричарда. Великолепная женщина!
— А я думал, ты в обиде на нее.
— Я?! За что?
— Ну, это ведь она расстроила твою помолвку с Ричардом и приехала к нему в Мессину с Беренгарией.
— О-о-о! Да за это я ей по гроб жизни обязана: ведь иначе я бы не узнала тебя...
Принцесса Алиса сидела, подобрав ноги, на шелковом восточном покрывале, среди раскиданных подушек. Возле нее, свернувшись, тоже на манер подушки, но сшитой из меха, расположился серый усатый Саладин. За полтора года, прошедшие со дня первой встречи графа Шато-Крайона и Алисы, котище успел подрасти, набрать веса, а заодно и самодовольства. Впрочем, к Луи он благоволил, а потому милостиво позволял почесывать себе шею и при этом урчал так громко, что порой мешал разговору влюбленных. Тогда Алиса брала его на колени и утыкала мордой себе в грудь, отчего урчание не умолкало, но делалось глуше.
Луи, как и полагается влюбленному рыцарю, расположился у ног возлюбленной, на густом восточном ковре. Бояться им было нечего — обе служанки принцессы были ей преданы, ни одна не проболталась бы о проникновении графа в покои госпожи, а стража в замке знала, что Шато-Крайон прибыл по делам к королю и ожидает его возвращения с турнира. Разве только кому-то показалось бы странным, что отважный рыцарь, известный задира, сам сейчас не на турнире.
— Послушай, Луи! — вдруг проговорила Алиса, запуская пальцы глубже в пушистую шерсть Саладина. — А что если с тобой в Вормс поеду я?
От неожиданности молодой человек едва не поперхнулся шербетом. (Обычай приготовлять этот восточный напиток появился здесь после возвращения короля Франции из Крестового похода и укоренился прочно.)
— Ты? — переспросил Луи, совершенно растерявшись. — А... как это может быть?
— А что? — она отбросила с груди толстую рыжую косу, в которую Саладо уже не раз пытался вцепиться лапой. — Но я ведь — сестра короля! Король не может поехать: государственные заботы и все прочее. И посылает сестру вместе со своим придворным. Вот Ричард, отправляясь в Крестовый поход, оставил править страной свою мать. Почему же на сейм, который должен решить участь нашего с Филиппом родственника, не могу поехать я?
— Да потому, что Филипп-Август тебя никогда туда не отправит!
Молодая женщина наклонила голову и посмотрела на рыцаря тем задумчиво-лукавым взглядом, который всегда приводил его в смущение, а в первые дни знакомства вообще заставлял отводить глаза.
— Но, Луи, я же хочу помочь вам! И Ричарду, которому благодарна за то, что он от меня отказался. Филипп-Август тогда обошелся со мной как с рабыней. Просто отправил в Палестину: на вот, братец Ричард, женись! А если бы он взял да и женился? А я уже любила тебя... Подумать страшно! Ну а теперь я обойдусь с Филиппом точно так же. Письмо к Целестину Третьему он действительно подписал. На это можно сослаться. И уж конечно, появись Филипп на этом самом сейме, он бы осуждать короля Англии не стал: как бы они ни ссорились, но все равно были заодно. Так вот, я поеду в Вормс, попрошу слова на сейме и передам мнение моего царственного брата — что герцог Леопольд и император Генрих поступили против всякого закона, что они гневят Бога и что должны тотчас освободить Ричарда.
Луи, не сдерживая восторга, захлопал в ладоши и, привстав на колени, с жаром расцеловал принцессу. При этом он невольно придавил Саладина, и тот в гневе зашипел громче любой кобры.
— Прости, Саладо! — граф подхватил пушистого громилу и бесцеремонно откинул в ноги кровати, тут же заняв его место возле Алисы. — Любовь моя, это чудесно! Но как ты после этого сюда вернешься?
— А я не вернусь.
Он посмотрел на нее вопросительно. От этой девушки можно было ожидать чего угодно, и Луи отлично это знал.
— Что ты хочешь сказать, Алиса?
— Хочу сказать, что тебе пора бы позвать меня под венец. Или ты передумал? А может, боишься Филиппа?
Он так и подскочил:
— Если я не боялся сарацин, то уж твоего братца не испугаюсь и подавно! Я — потомок одного из древнейших рыцарских родов, а коли небогат — так в том вина Филиппа — за мои подвиги в Крестовом походе мог бы наградить и получше. От Ричарда я получил больше, чем от него. Что же до венца, то мы ведь так и хотели. Я готов. Однако, если ты проявишь такую прыть (я не про венец, а про поездку в Вормс)... Он... Филипп может всерьез разгневаться.
Алиса махнула рукой:
— Мне все равно! Когда, ты говоришь, нужно выехать, чтобы успеть вовремя?
— Да уже завтра, моя любимая. Или можно не успеть. Разве что гнать во весь дух.
— Отлично! — она обвила руками шею графа и на миг коснулась губами его губ, сразу ставших горячими. — А Филипп может вернуться послезавтра. Или даже через три дня. Если ты будешь ждать его, то, чего доброго, сам опоздаешь. А толку все равно не будет, поверь. Ну а если же завтра с тобой уеду я, то это будет совершенно законно. Короля в Париже нет, ты приехал просить его помощи, и я, сестра короля, оказываю эту помощь вместо него, потому что не сомневаюсь в его воле. К чему здесь можно придраться?
Луи, в свою очередь, поймал губами ее губы и долго не отрывался от них.
— Алиса, я люблю тебя! И прошу — если только ты не пошутила, стать моей женой. А если понадобится благословение родственников, то вот Ричард тебя и благословит. Он ведь тоже твой брат! Правда, не родной.
— А это неважно! Как же я сама не подумала? Луи, дорогой мой!
На этот раз поцелуй оказался настолько бурным, что влюбленные, сплетясь клубком, упали на серого Саладина, задремавшего было между двух подушек. Такого оскорбления котище уже не снес — завопил самым дурным голосом, какой только может вырваться из кошачьей глотки, а потом, в гневе цапнув Луи за плечо, ринулся в окно. Покои принцессы были на втором этаже, однако Саладо это не смущало. И самое невероятное: он умел не только выскакивать из окна, но и вскакивать обратно, что вызывало у графа неподдельную зависть — для него это было бы прекрасным выходом из положения в дни, когда король упорно торчал в замке.
— Итак? — спросила Алиса, когда влюбленные в изнеможении оторвались друг от друга.
— Итак, завтра нужно отправляться. Но что ты скажешь?
— Кому? Придворным? Так и скажу — еду от имени брата в Вормс, чтобы защитить честь рода Плантагенетов.
— Браво! А если Филипп приедет, разгневается и пожелает нас догнать, чтобы вернуть тебя?
— Ну, он вряд ли догонит нас. И уж точно не явится за мной в Вормс. Кем-кем, а дураком он себя выставить не позволит! Но на всякий случай надо бы нам завтра же утром и повенчаться, чтоб не он имел на меня права, а ты. Ты не передумал?
— Нет. А ты?
— Нет.
И они снова обнялись.
В то время как двое влюбленных, благодаря столь несчастливым обстоятельствам, так счастливо решили свою судьбу, два других, столь же сильно любящих друг друга сердца, по-прежнему были разлучены. Хотя те, кому эти сердца принадлежали, тоже находились рядом друг с другом.
Герцогиня Эльза Брабантская и барон Фридрих Тельрамунд оставались вместе с Ричардом Львиное Сердце, Эдгаром Лионским, его юной женой и старым рыцарем Седриком Сеймуром в Антверпене, за надежными стенами монастыря Святого Апостола Петра.
Герцог Леопольд Австрийский не пожелал прятаться от «поганых тамплиеров» и покинул монастырь, едва сопроводив туда своего царственного пленника и оставив при нем охрану из двенадцати воинов. Правда, Леопольд объяснял это опасениями: а не попробует ли все же император Генрих добраться до вырванного из его рук узника, применив силу. В благодарность за столь своевременное появление его отряда Ричард дал герцогу слово не пытаться бежать ранее, чем сейм в Вормсе вынесет свое решение. И австрийский забияка полностью этому слову доверял. Но на всякий случай заставил друзей короля тоже поклясться, что они не попытаются увезти Ричарда, перебив оставленную охрану. По правде сказать, Леопольд не сомневался в способности одного только Седрика легко разделаться с двенадцатью ландскнехтами! А ко времени отъезда в Вормс герцог обещал вернуться с большим и сильным отрядом, чтобы самому сопровождать плененного короля.
В тот день, когда Алиса Французская приняла свое отчаянное решение и стала вместе с возлюбленным готовиться к отъезду и к венцу, Эльзу Брабантскую тоже ожидало радостное известие: в монастырь приехал из Гента второй сын кожевника Рудольфа, двоюродного брата славной Ингеборг. Аксель, так звали юношу, сообщил герцогине, что обе ее девочки и маленький сын живы и здоровы. Отважная кормилица сумела добраться до города, и Рудольф с женой приняли ее и детей.
— Девчушки играют с моими сестрами, а у меня их шесть, — сообщил Аксель, сгружая с запряженной осликом повозки кожаные фляги и кружки, привезенные вроде бы по заказу монастыря, чтобы его приезд не вызвал подозрений у возможных соглядатаев. — Дом у нас большой, да и у соседей детей много, так что никто из чужих ничего не заподозрит. Двоих соседей, гончара Хуго и бондаря Йохана, отец предупредил, чтоб ни они, ни их жены не заикались с другими горожанами о нашем прибавлении. Эти-то, само собой, заприметили, что детей стало больше, а мать у нас уже три года как никого не рожала. Да они не болтуны и в крепкой дружбе с отцом. Ингеборг от девочек не отходит, и малыш у нее всегда при себе. А уж до чего он хорош: румяный такой, веселый! Моя матушка вся так и цветет, как его видит. Дай Бог здоровья вашим деткам, госпожа!
Эльза одарила Акселя парой золотых монет из своего совсем отощавшего кошеля. И тут же побежала к Марии, с которой за эти дни сдружилась, чтобы все ей рассказать, а заодно — в который уже раз — перевести разговор на Фридриха.
Мария искренне обрадовалась известию о детях. Хотя ей самой это лишний раз напомнило, что ее малыш сейчас так далеко, в Англии, и трудно сказать, когда она сможет его увидеть. Правда, Эдгар получил сообщение от Элеоноры, в котором королева писала и о маленьком Анри. Он был здоровехонек и жил, окруженный заботами не только кормилицы и самой Элеоноры, но и Беренгарии. Жена Ричарда тоже родила сына, и теперь оба малыша ползали и возились в покоях молодой королевы, вызывая всеобщий восторг. Однако разве это письмо могло быть утешением для юной матери? Она добровольно решилась на разлуку, понимая, что мужу будет сейчас нужна больше. Но сердце болело все сильнее: как там Анри, хорошо ли ему? Узнает ли он отца и мать, когда вновь их увидит?
Прогнав эти мысли, Мария от души обняла Эльзу и принялась рассказывать ей о приготовлениях к отъезду. Дорога до Вормса не должна была занять более четырех дней, но предусмотрительный Эдгар собирался выслать вперед разъезды, чтобы предупредить возможные засады и нападения в пути.
— Завтра ждем герцога Леопольда с его отрядом, а через три дня уже отправимся. Его преосвященство епископ тоже хочет поехать на сейм, и мой муж очень этому обрадовался. Отец Доминик умен и речист, он уж скажет так скажет. Верно?
— Еще бы! Но отчего мессир Эдгар не хочет, чтобы я тоже поехала? А, Мария?
Та покачала головой:
— Но вы же понимаете — Парсифаль и его люди не должны знать, что вы остались в живых. Пока колдун думает, будто вас разорвали волки, он чувствует себя спокойно. Если же проведает о вас, то надумает какие-то новые пакости.
Эльза невольно содрогнулась:
— Но ведь время, установленное для жертвоприношения, прошло! По крайней мере, Фридрих в этом уверен.
— Он уверен и в том, что есть второй срок — зеркальный, так это у них называется. Иначе Парсифаль не дал бы нам уйти от него так легко. И Эдгар считает, что они опять попытаются...
Герцогиня Брабантская вспомнила черный подвал башни, кровавую звезду в его середине и страшные очертания перевернутого креста. Ей стало холодно, будто она вновь стояла на том каменном полу в тонких кожаных чулках.
— Мария... — ее голос охрип, и она вдруг перешла на шепот, хотя в уютном монастырском садике, где они беседовали, перебирая собранные к обеду сливы, их никто не мог подслушать. — Отчего же им так непременно нужен для жертвы именно Ричард Львиное Сердце? Да, я помню: их этот... зверь должен получить на съедение сердце героя. Но разве мало других героев?
— Много, — кивнула Мария. — Может, я — хвастливая дурочка, но, по-моему, Эдгар — тоже герой. И Луи. Что сир Седрик — герой, уж никому не надо доказывать. А Фридрих?
— Ах! — Эльза всплеснула руками, и ее побелевшее лицо выражало в это мгновение: «Нет, нет! Только не Фридрих!»
Мария засмеялась:
— Ага! Понимаю: кто угодно, но не он пускай станет жертвой, да?
— Я этого не говорила, но...
— Да полно, Эльза! Я ведь думаю то же самое: «Кто угодно, но не Эдгар! Пускай он лучше не будет героем!» Только нам нечего бояться, милая. Зверь требует в жертву не просто героя, а миропомазанного. Царя.
— Зачем?!
— Я не знаю. Но твой... Я хотела сказать — но Фридрих Тельрамунд говорил именно о таком жертвоприношении.
— Для чего им нужно именно такое жертвоприношение, могу объяснить я.
Раздавшийся почти рядом голос доказал молодым женщинам, что их беседу все же возможно было услышать — открыв небольшую дверь, выходившую в садик из южного крыла длинной монастырской трапезной. Сейчас на ее пороге показались двое: шедший первым епископ Доминик и за ним — старый рыцарь Седрик (которому пришлось не только сильно согнуться, но и развернуть плечи боком — дверь была ему отчаянно мала). Марию не удивила эта компания: с первых дней, едва они оказались в монастыре, Седой Волк привлек внимание доброго епископа, они уже не раз и не два вели долгие беседы. Наблюдательному «малышу Ксавье» даже показалось, что, быть может, эти двое знали друг друга еще раньше.
Епископ осенил благословением поднявшихся со скамьи и склонившихся ему навстречу женщин. Затем опустился на скамью, что стояла напротив, и жестом пригласил Седрика сесть рядом.
— Вы заговорили о том, чего женский ум не должен бы касаться, — мягко произнес его преосвященство. — Но уж коль скоро вам пришлось вместе с мужчинами вступить в эту жестокую борьбу, я расскажу и вам о том, что мы уже обсуждали с королем Ричардом и храбрыми рыцарями. Чтобы понять, отчего братьям Святого грааля нужно принести в жертву героя, непременно облеченного царской властью, надобно уяснить — к чему они в конечном счете стремятся. Вот сир Седрик кое-что знает о тамплиерах и о том, как они выстроили свой первый замок на месте храма царя Соломона в Иерусалиме.
— Куда более моего знает об этом королева Элеонора, — заметил Седой Волк. — Ее величество в свое время беседовала о тамплиерах с самим святым Бернаром[66], очень много изучала историю. Ну а мне просто приходилось сталкиваться с этими людьми, и я понял, как они опасны.
— О да! — мягкое лицо старого епископа сделалось неожиданно суровым. — Я думаю, они еще опаснее, чем вы себе представляете. Место для первого замка они избрали не случайно. В храме Соломона иудеи совершали жертвоприношения, и с его потерей они утратили возможность приносить жертвы. Ибо по иудейскому закону их допустимо совершать лишь на его алтаре, расположенном против Золотых Врат, ныне тоже разрушенных. Согласно вере иудейской, через эти врата и должен войти Мессия — тот, кого они ждут и по сей день, отринув и распяв явившегося в мир Господа. Мы, христиане, должны понимать, кто такой этот Мессия. Это — Антихрист, приход которого был заранее предрешен и явление которого будет предшествовать Концу Света.
— Но чтобы он пришел, — заметил Седрик Сеймур, — храм и врата должны быть восстановлены, ведь так?
— Так веруют иудеи, — кивнул епископ. — И считают, что явится он только к их народу. Потому им так важно, чтобы на Святой земле не укоренилось христианство: иначе храма и врат им не восстановить никогда. И даже не в этом дело: если в этом месте будут постоянно твориться молитвы, место утратит свою магическую суть. Я не знаю, какие именно силы действуют там, но коли храм нигде больше не может быть восстановлен, значит — в этом есть некий жуткий смысл. В этот смысл за долгие столетия пытались проникнуть многие, желающие получить здесь, на земле, власть черной магии. Да — собственно — просто магии: она — всегда черная, колдовство не может твориться с помощью Неба, ему всегда способствует не Бог, а сатана. Колдуны и чернокнижники изучают каббалу — особое учение иудеев, где у каждого слова не один, а три смысла, пытаются понять таинственную связь между движением звезд и явлениями на земле. Что до тамплиеров, то они вначале, должно быть, верили, будто, выстроив замок там, где стоял таинственный храм, они получат в наследство и силы, которые сосредоточены в этом месте. А заодно в полной мере овладеют тайными знаниями, дающими земную власть. Не все, но многое из этого им удалось. Во всяком случае, они добились того, что в первую очередь дарует сатана вступившим на путь служения ему: научились добывать богатства. Золото течет к ним реками, за сто лет они стали немыслимо богаты. И тайными знаниями они владеют. Возникновение Братства Грааля — доказательство тому.
— Так Грааль существует или нет? — спросила Мария, жадно слушавшая епископа.
— Святая Церковь не может отрицать, что таковой сосуд мог бы быть, — сказал его преосвященство задумчиво. — Но Евангелие ничего о нем не рассказывает. Значит, для нас это — лишь легенда. Но ею многие умело пользуются. Парсифаль заявляет, будто его рыцари нашли Грааль, и теперь они его оберегают. Не знаю уж, что они там отыскали, знаю (вот теперь еще и со слов Эльзы!), чем они занимаются на самом деле! Стремятся ускорить приход Антихриста.
— На коего... О, простите, святой отец! Для чего им это понадобилось? — зло сплюнув, спросил Седрик Сеймур. — Зачем им сдался Антихрист?
— Они убеждены: если помочь ему прийти как можно скорее, то он (а вернее — тот, кто породит его, то есть сатана) сможет победить Господа.
— Они сумасшедшие?! — ахнула Мария, в то время как Эльза испуганно перекрестилась.
— Всякий, кто отрицает Бога, безумец, — сказал преосвященный. — Но таких, увы, много. Путь в Царство Небесное — путь страданий и смирения, и не все решаются идти по нему, дети мои... Вера этих безумцев опирается на простое соображение. В день Страшного Суда произойдет последняя битва меж силами Добра и Зла. Но ряды Воинства Небесного пополняются каждый день, и потому приспешники Князя тьмы вынуждены спешить.
— Может, я чего-то не понимаю?.. — Седрик задумчиво вертел в пальцах спелую сливу, взятую из стоявшей на скамье корзины. — Ведь растут и те, ну то есть темные ряды. Так почем эти уроды поганые знают, что именно сейчас дьяволовых приспешников оказалось бы больше? Они же не могут заслать разведку туда и туда. Уж в рай-то точно не могут, если даже порой и шляются в ад, чтоб они там и остались!
Епископ улыбнулся горячности старого рыцаря и продолжал, погладив по голове Эльзу:
— Хотят они или нет, но христианство распространяется по земле. И пускай не все, кто принимает святое крещение, оказываются затем достойны его, но мир все же озаряет Христова Истина. Как-то один старый священник сказал: «Не может быть, чтобы на земле жили лишь те праведники, которых потом канонизировала Церковь. Ради столь малого числа не стоило бы Господу совершать свой подвиг. На самом деле праведников — сотни и сотни тысяч!» И вот эти-то сотни тысяч ежедневно вступают в Небесное Воинство, делая его все более несокрушимым. Поэтому враги Господнии и торопятся — им, глупцам, кажется, что возможно изменить Волю Божию, избегнуть Его Суда. Для того они и пытаются принести Антихристу свою жертву.
— Но... — начала было Мария.
— Не спеши, дитя, — остановил ее епископ. — Я знаю, что ты скажешь. Если они сражаются с Царем Небесным, для чего им кровь царя земного? Дело в том, что сама идея Царства учреждена на Небе. Не случайно мы совершаем миропомазание того, кто призван царствовать на земле: он становится как бы Божиим наместником. И слугам Антихриста необходимо принести в жертву помазанника Божия на земле, чтобы, низринув таким образом идею земного царства, посягнуть на идею Царства Божия. Понимаете?
— Да! — сказал Седрик.
— Да, — испуганным эхом отозвались женщины.
— И еще им нужен царь-герой, потому что они верят в перевоплощение силы. Им кажется — что если, совершая свою черную мессу, они предадут мучительной смерти государя и великого героя, то его сила перейдет в того, кого они ждут. Так, по крайней мере, написано в свитках, которые я читал.
— Вы сказали «мучительной смерти»? — дрогнувшим голосом спросила Мария.
Епископ Доминик опустил глаза:
— Не хотелось бы говорить так. Но многое на это указывает. А все потому, что слуги сатаны тесно связывают свою магию с каббалой и традициями иудеев. Те, совершая свой ритуал, всегда умертвляли жертву очень страшным способом — выпускали ей кровь капля за каплей, делая небольшие надрезы и уколы по всему телу. Для этого использовали ягнят, птиц. Мало кто знает, но и сейчас в канун праздника иом-кипур — День отпущения, каждому еврею полагается таким способом умертвить петуха, а каждой замужней еврейке — курицу. И при том они читают молитву: «Это — моя жертва, это — мое замещение. Этот петух пойдет к смерти, а я доживу этот год в мире»[67].
— Тьфу! — не сдержался Седрик. — Просто зарезать им мало — замучить, значит, вернее? Но все же это — ягнята и куры. А люди? Я слыхал, в канун еврейской пасхи пропадают христианские младенцы?
— Пропадают, — подтвердил епископ, — увы! Но никто не может доказать, что их похищают иудеи. А вот приспешники сатаны, предшественники тамплиеров по служению черной мессы, бывали неосторожны и попадались на этом. Не буду долго рассказывать, скажу лишь, что судам разных стран пришлось несколько раз судить детоубийц, приносивших отроков в жертву Князю тьмы. Причем именно так: прокалывая жилы в разных местах тела и в течение многих часов отнимая их кровь и их жизнь. Это — страшные мучения.
— О, Боже! — вырвалось у Марии, а еще более впечатлительная Эльза заплакала.
— Святой отец! — не выдержал Седрик. — И у меня-то мороз по коже, ну а женщин вы так до обморока доведете. Ну, правда, «малыша Ксавье» едва ли — это одно из самых отважных сердец, какие я видывал. Но все же хватит про этих сумасшедших! Для меня ясно одно: они выбрали Ричарда Львиное Сердце потому, что это — великий король и великий герой, который в наше время более всего послужил делу Креста. Ведь не будь его подвигов в Палестине, наши христианские страны и впрямь могли скоро заполонить сарацины, как саранча, чтоб им, как саранче, пойти на корм скотине![68]
О Парсифале говорить нечего — видел я его штучки с волками, и лучшего доказательства не нужно. Но неужели с ними заодно император Генрих?
Тут у епископа Доминика вырвался глубокий вздох, и он отвернулся. Доброму священнику явно не хотелось отвечать на вопрос сира Сеймура, однако промолчать тоже было невозможно.
— Думаю, виной всему его слабость, — проговорил наконец преосвященный. — Он не унаследовал ни отважного и благородного сердца, ни сурового разума своего отца. Всю жизнь прожил, завидуя славе Фридриха Барбароссы и мечтая о такой же великой славе и о великой власти. Вот, должно быть, и попался в ловушку Парсифаля! Если он участвует в заговоре колдуна и если это подтвердится, я не буду молчать и Папа Римский — тоже. А пока посмотрим, в чем Генрих собирается обвинить Ричарда на сейме. Тогда и будем думать, в чем нам обвинить Генриха.
Пожалуй, еще никогда германский сейм не собирал такого количества людей. В огромном зале городской ратуши, который обычно бывал наполовину пуст, в этот день сделалось тесно. Кроме присутствующих обычно герцогов, маркграфов[69], баронов и предводителей городских гильдий, епископов и знатных рыцарей со всей Германии, на этот раз сюда приехали немалым числом герцоги и бароны из Франции, Шотландии, Италии, — те, кто принимал участие в Третьем Крестовом походе, либо те, кто давал деньги на его осуществление.
Однако более всего в просторном амфитеатре ратуши собралось всякого люда среднего и низкого званий: безземельные рыцари-наемники, воины из ландскнехтов, ремесленники, монахи, купцы и корабельщики. В верхних рядах уселись, тесно набившись, женщины и пришедшие с ними слуги — те, кого обычно на заседаниях сейма не бывало. Император Генрих, имевший в Вормсе особенно сильных сторонников[70] и потому возлагавший на нынешнее заседание большие надежды, приказал допускать в зал всех, кто пожелает.
Правда, всех допустить не получилось: весть о том, что сейм будет решать судьбу знаменитого английского пленника, за два месяца самым непостижимым образом облетела всю Германию, достигла Франции и Англии, дошла до Италии. В Вормс ринулись десятки людей, знавших Ричарда Львиное Сердце либо слышавших о нем. А уж из жителей самого Вормса не пожелали прийти в ратушу разве что самые нищие, которым стыдно было показаться на людях в своей жалкой одежде, беременные женщины да дряхлые старики.
Кончилось тем, что за два часа до объявленного открытия заседания страже пришлось оградить часть площади и прекратить допуск людей к зданию. Теперь пропускали лишь тех, кто явился по приглашению императора либо самых уважаемых и известных рыцарей или священников.
Все эти два месяца множество людей, специально нанятых посредниками Генриха, распускали повсюду известия о жутких преступлениях плененного короля. Более всего, конечно, было сочинено сказок о крестовом походе, в котором Ричард якобы показал себя тираном и злодеем, убивая воинов и даже рыцарей за малейшее неповиновение, отнимая у отважных крестоносцев их законную боевую добычу, то и дело верша неправедный суд. Говорили и о его непомерной жестокости с пленными, но поскольку сарацины ни в ком из добрых христиан особого сочувствия не вызывали, эти разговоры велись как бы между прочим. Еще Ричарда называли предателем, оставившим поле битвы, предавшим дело Креста и чуть ли не заключившим с Саладином тайный союз против христиан. Припоминали убийство герцога Конрада Монферратского, которого на глазах у всех зарезали двое ассасинов, однако уверяли, будто их нанял король Ричард, враждовавший с Конрадом и не желавший видеть того на Иерусалимском престоле.
Эти россказни звучали в церквах, на постоялых дворах и в лавках ремесленников, куда наемные болтуны заглядывали якобы что-то заказать или купить, звучали в богатых домах из уст «миннезингеров», приходивших развлечь знатных дам, но не умевших извлечь из лютни двух складных нот.
— Ах, мало этого, мало! — вздохнул Парсифаль, посетивший императора незадолго до сейма. — Конечно, они внушают твоим подданным нужные мысли, но ведь хватает и тех, кто может внушить мысли обратные... Сколь немного все-таки может мое колдовство! Вот если бы я мог сделать так, чтобы мой голос каждое утро и каждый вечер звучал в любом доме, давая добрым христианам советы и объясняя, как им думать и как поступать, — тогда бы я добился неограниченной власти над ними!
— Ну ты и замахнулся! — поморщился в ответ Генрих. — Такого, насколько я мыслю, даже Бог не может.
— Бог-то, положим, мог бы! — вырвалось в досаде у магистра. — Да только Он-то как раз и не станет — Он ведь дал людишкам свободу воли: нате, мол, выбирайте сами! А мне бы у них эту самую свободу отнять и заменить моей волей! Вот это была бы власть!
Император тогда ничего не ответил: в такие моменты ему искренне казалось, что Парсифаль спятил...
Сейм открылся не в двенадцать, как намечалось, а почти на полчаса позже. В зале стоял шум и гвалт, и покуда страже и глашатаям удалось всех урезонить, покуда с первых рядов выгнали незаконно усевшихся там горожан, чтобы освободить места для опоздавших рыцарей, пока все вновь расселись, а оставшиеся без мест втиснулись в проходы между рядами — прошло немало времени.
Императорский герольд объявил о цели собрания, едва не позабыв про земельные споры. Да о них никто и не услышал: как только прозвучало имя Ричарда Львиное Сердце, зал снова взорвался шумом.
Этот шум перерос в настоящий рев, едва ряды воинов расступились, и появился герцог Леопольд Австрийский, вслед за которым в окружении стражи вошел английский король.
И тут императора Генриха, восседавшего на своем почетном месте, под вырезанным на спинке высокого кресла гербом и короной, поджидала первая неприятная неожиданность. Он знал, что несколько десятков опять же заранее нанятых крикунов при появлении пленника должны заорать во всю глотку: «Будь проклят предатель Креста! Смерть злодею!» Но с одного из центральных рядов, перекрывая рев толпы, прогремел вдруг могучий голос:
— Слава герою, победителю сарацин, сокрушителю армии Саладина, королю Ричарду! Слава!
И несколько таких же сильных голосов подхватили:
— Да здравствует великий король и великий воин! Ричард! Ричард!
Теперь уже из разных концов, с разных сторон по залу прокатилось волной, загремело, зазвенело:
— Слава герою! Ричард! Ричард! Ричард!
Это было невероятно! Конечно, нетрудно предположить, что, заранее зная о суде над королем, в Вормс приедут и его сторонники, но кто же мог подумать, что их окажется так много? Первый из прозвучавших голосов Генрих даже узнал — это определенно крикнул тот громадный рыцарь, что сумел поймать на лету брошенный в герцога Австрийского боевой топор. Его друзья, разумеется, подхватили клич. Но откуда взялись остальные, да еще — в таком количестве?
Нанятые крикуны, испуганные таким началом, уже не посмели выкрикнуть свои проклятия. Лишь один выпустил петушиный вопль: «Позор предателю Креста!», но прозвучало это скорее жалобно, чем гневно. К тому же крикун, на свое несчастье, оказался рядом к Эдгаром, занявшим место неподалеку от Седрика. Молодой рыцарь повернулся к «обличителю» и, взяв того за плечо, медленно и внятно проговорил:
— Одно из двух — или ты выползешь отсюда, пока я считаю до десяти, или на счет «одиннадцать» я пригну твою дурную башку к сиденью и как следует придавлю!
Трудно сказать, понял ли немец эту произнесенную по-французски фразу. Но в выражении лица рыцаря он ошибиться не мог, а сила сжавших плечо пальцев бывшего лионского кузнеца заставила наемника скривиться от боли. Крикун «выполз» из зала куда раньше, чем Эдгар успел бы сосчитать до десяти. Да тот и не считал!
А по рядам все еще гремел клич, который еще не так давно вызывал ужас в рядах сарацин и заставлял трепетать даже самые отважные сердца воинов Аллаха:
— Ричард! Ричард! Ричард!
Пленный король улыбнулся и поднял руку.
— Тише! — крикнул он. — Тише!
Его мощный голос и повелительный жест сразу заставили громадную толпу утихнуть. Необъяснимая власть, которой обладал этот человек, власть великой духовной силы, как всегда, подчинила его воле всех — даже и тех, кто пришел сюда, чтобы осудить плененного героя.
За два месяца, проведенных в монастыре Святого Петра, Львиное Сердце успел оправиться от перенесенных невзгод. Раны, оставленные тяжелыми цепями на запястьях и щиколотках, зажили, оставив лишь постепенно бледнеющие алые полоски. Пропала смертельная бледность, сменившись свежим румянцем. Напрочь исчезла легкая хромота — король теперь свободно ступал на недавно сломанную ногу.
На Ричарде была обычная его одежда, только кольчуги он в этот раз не надел. Простая холщовая рубашка, кафтан без рукавов, свободно распахнутый на груди, штаны из плотного, но тонкого сукна и мягкие кожаные сапоги. И — что сразу же вызвало глухое бешенство императора Генриха — венец на роскошных каштановых кудрях: кованый тонкий золотой венец, украшенный изумрудами. Королевский венец на голове пленника, обвиняемого германским сеймом! Но кто мог бы запретить королю его надеть?
— Ричард Плантагенет! — прокричал глашатай, когда шум совершенно стих. — Вы обвиняетесь в преступлениях противу Господа и дела служения Его Святому Кресту. В тайном и преступном сговоре с магометанами, в договоре с их султаном именем Саладин, коему вы оставили земли христиан на попрание и поругание! В оставлении армии рыцарей и воинов христовых в Палестине, где вы были избраны предводителем всего войска. В убийстве избранного королем Иерусалимским маркиза Конрада Монферрата. В присвоении большей части богатств, добытых подвигами христианских рыцарей. В незаконных расправах с теми, кто выказывал вам недовольство. В связи со Старцем горы и подчиненными ему ассасинами, которым вы и поручили убийство короля Конрада. В жестокостях и несправедливости по отношению к другим вождям Крестового похода. В глумлении над знаменем герцога Леопольда Австрийского. И в несоблюдении данных вами клятв и обещаний, коим нет числа! Что можете вы сказать высокому сейму в свое оправдание?
Теперь в зале стало так тихо, что стало слышно, как мечется над рядами случайно залетевший в одно из высоких окон толстый рыжий шмель.
Ричард Львиное Сердце стоял перед возвышением с креслом императора и несколькими креслами, которые заняли герцоги и маркграфы. Он чуть наклонил голову, приветствуя их как равных, потом обернулся к огромному залу и низко поклонился.
— Да будет Господь свидетелем моих слов и моей клятвы — не произнести ни слова лжи! Хотя я не признаю ни за императором Генрихом, ни за Германским сеймом права меня судить, на все предъявленные мне обвинения я отвечу, потому что признаю своими судьями собравшихся здесь благородных рыцарей и горожан: они имеют право узнать — правда или клевета те обвинения, что сейчас здесь прозвучали. Я, увы, плохо говорю по-немецки, однако если какие-то мои слова прозвучат неправильно, надеюсь, меня все-таки поймут.
Голос Ричарда, всегда мощный и твердый, сейчас звучал необычно: сохранив всю свою силу, он сделался мягок, из него исчез металл, исчезла резкость. Казалось, король совсем не стремился говорить громко, однако его услышали даже те, кто сидел на самом верху громадного амфитеатра.
— В этом зале, — продолжал Львиное Сердце, — есть люди, которые были со мной в Крестовом походе, и они засвидетельствуют правдивость всего, что я скажу.
Итак, устами глашатая император Генрих Шестой обвинил меня в измене делу Святого Креста Господня и в сговоре с мусульманами и с султаном Саладином. Я прощаю ему эту ложь, потому что он сам не был на той войне и говорит лишь с чужих слов. Значит, он и сам обманут.
Лишь несколько голосов взметнулись возмущенным ропотом, но их почти никто не услышал. Большинство собравшихся в зале немцев даже не заметили, что их императора прилюдно назвали лжецом. Речь пленного короля словно заворожила их, а звучавшие в ней уверенность и спокойствие внушали доверие.
— Я провел в Палестине полтора года, — произнес Ричард. — За это время армия крестоносцев, избравшая меня своим предводителем, взяла приступом пять городов, которые считались неприступными крепостями. Остальные Саладин разрушил сам, отступая под нашим натиском. Мы выиграли несчитанно сражений, но будут помниться в веках битва при Арсуре, где нам противостояло более двухсот тысяч сарацин, нас же было вдвое меньше, а также битва вблизи Яффы и сражения под Птолемиадой. Кто видел и участвовал в этих битвах — тот скажет, чего стоили наши победы. Но великий султан Саладин, который до того много лет разорял христианские владения, который захватил все христианские крепости, уничтожив государства крестоносцев, теперь бежал от нас, будто собака, которую разгневанный хозяин пинками гонит из дома. Почти все, что было им завоевано, Третий Крестовый поход возвратил. Правду ли я говорю? Ответь, герцог Леопольд Австрийский! Ты был в походе почти от начала до конца.
— Свидетельствую, что все это правда, — сказал Леопольд, привставая с места.
Зал загудел, но Ричард заговорил снова, и все умолкли.
— Теперь подумайте, благородные рыцари, священнослужители и горожане: какой же сговор с Саладином можно предположить, когда мы наносили ему раз за разом такой страшный урон? И что могло быть причиной этого сговора, если мы без конца гнали его по Святой земле, внушая врагам такой страх, что порою они бежали от нас, едва завидев? Да, поняв, что войну он проиграет, султан захотел вести переговоры. Однако каждый раз ему выставляли условия освободить Иерусалим и вернуть Древо Животворящего Креста. Он не хотел выполнять таких условий, вернее — боялся своих же сподвижников, которые бы ему этого не простили. И порою, когда мы, дабы избежать лишних жертв, шли на уступки сарацинам, они нарушали свои же обязательства. Из-за этого приключилось то, что я до сего дня считаю позором для себя и всего христианского войска. Когда мы, в тяжелейших боях захватив Птолемиаду, отпустили ее эмиров, военачальников и почти всех жителей города, Саладин поклялся через определенное время вернуть Святой Крест Господень, выплатить двести тысяч золотых червонцев, а также освободить две тысячи пленников-христиан. Но он ничего этого не сделал! И нам пришлось, выждав еще довольно времени, убить три тысячи пленных мусульман. Это единственное, что я считаю недостойным поступком своим и своих воинов во всей той войне. Но у нас не было выбора. Так ли я говорю, рыцари?
— Так! — раздался под сводами зала мощный голос Седрика Сеймура.
— Так! Так! — закричали другие участники похода.
— О каком это позоре ты говоришь, король? — взвился со своего места герцог Леопольд. — Поганые сарацины к тому дню уже перебили всех наших пленных, мы это только потом узнали. И отдавать они нам ничего не собирались, а из-за своего золота Саладин скорее удавился бы, чем расплатился бы им. Слышите, благородные рыцари? Ричард еще спорил, он еще не хотел убивать этих самых пленников. Стыдно ему, видите ли! А султану не стыдно было нас обмануть?! Да поделом им! Поделом! И после нашего ответа магометане поняли, каков их хваленый повелитель. Так что вы поступили правильно!
Зал зашумел, явственно послышались смешки и шутки. Горячность герцога, возмущенного излишней, на его взгляд, совестливостью английского короля, явно сыграла в пользу пленника. Император Генрих помрачнел.
— Мы старались во всем следовать законам чести, — твердо продолжал Ричард. — И никто из тех, кто воевал со мною бок о бок, никогда не скажет, что я пытался вести какие-либо переговоры с султаном, не извещая о том остальных вождей похода и всех рыцарей. Что до присвоения большей части боевой добычи, это проверить легко. Я отплывал от берегов Палестины на глазах у половины армии, которая еще там оставалась, и все видели, что грузили воины на мои корабли. Я взял не больше того, что доставалось другим королям, герцогам и даже простым рыцарям, если в бою они были отважны. Ведь делить добычу мы всегда старались прилюдно, отдавая преимущество тому, кто более других способствовал победе. Может, я не имел права на свою долю? Может, я проявлял трусость в бою? Кто упрекнет меня в этом?
Теперь в зале раздался откровенный хохот. Глашатай замахал руками, призывая к тишине, но рыцари унялись не скоро.
— Еще одно обвинение, — голос Ричарда звучал спокойно. — Поругание австрийского знамени. Да, такое произошло, что мне весьма неприятно, но я не имею к этому отношения. Знамя герцога Леопольда сорвал с одной из башен Птолемиады и сбросил в ров подвыпивший английский воин, он решил, что над взятым нами городом может развеваться только английский стяг. Самое обидное — потом даже не удалось узнать, кто именно это сделал. Признаюсь: я тоже не был доволен тем, что Леопольд водрузил свое знамя самовольно, однако срывать его не стал бы и не позволил бы другим, если бы только присутствовал при этом.
Леопольд Австрийский слушал, насупившись, однако ничего не сказал.
— Ну а относительно тайных связей со Старцем горы и его ассасинами, услугами которых я якобы пользовался, — Ричард усмехнулся, — здесь я ничего не могу доказать. Эти нелюди орудуют так осторожно и скрытно, что обнаружить их действия редко когда удается. Другое дело, что никто не может предоставить никаких доказательств моей с ним связи. А находящийся здесь граф Луи Шато-Крайон подтвердит их враждебность в отношении меня: он своей рукой убил ассасина, который уже готовился выпустить в меня отравленную колючку. Это было на Кипре, и свидетелями тому стало множество людей. Я прав, мессир граф?
— Клянусь в том моей честью! — отозвался молодой француз.
— Убийство Конрада Монферратского, — продолжал король, — потрясло всех нас. Я был против его избрания на престол Иерусалимского королевства, потому что этот рыцарь, в бою отважный и искусный, не отличался сдержанностью и рассудительностью. Ему было бы трудно стать мудрым правителем страны, положение которой оказалось таким сложным. Но я подчинился выбору большинства вождей похода, и у меня даже в мыслях не было поднимать руку на героя наших общих битв. Хотя я знал, что он сколачивает против меня заговор, ведет переговоры с Малик-Адилом и настраивает против меня рыцарей и воинов. Не хочу винить мертвого, однако здесь находится немало людей, которые могут это подтвердить. А насчет смерти маркиза Конрада, тут все яснее ясного: сарацины не могли простить ему многих подвигов и его дерзости в бою. А главное — им важно было перессорить между собой нас, вождей похода, а такое убийство стало отличным предлогом для подозрений. Ну а теперь — самое основное: отчего я не взял Иерусалим, не освободил Честное Древо Животворящего Креста, не изгнал мусульман со всей Святой земли. В этом я виновен полностью.
Зал, слушавший короля со все большим напряжением, после этих слов онемел. Несколько удивленных восклицаний взлетели и растворились в ошеломленной тишине.
— Да, я виновен в том, что не смог завершить полной победой поход, который стоил стольких жертв! — воскликнул Ричард, и его голос вдруг сломался и задрожал. — Я верил, что наше общее дело сплотило всех, что все глупые распри, зависть, соперничество умрут перед великим долгом, ради которого все мы вынесли такие испытания, так спокойно шли на смерть. Я не мог допустить мысли, что для кого-то важнее его доля добычи, а не прикосновение к камням, по которым в последний день земной жизни ступал Спаситель, не молитва у Его Святого Гроба. Мне казалось, пройдя такой путь, мы оставили в песках Палестины шелуху злобы и гордыни. Я ошибался. К тому времени, как наше войско прошло большую часть пути, и до Иерусалима оставалось, казалось бы, лишь несколько переходов, войска уже не было. Злоба и ссоры съедали армию, как ржавчина съедает меч, не защищенный ножнами. Мы больше не могли побеждать, мы побеждали до поры лишь потому, что враги уже привыкли нас бояться. Когда Филипп Французский увел свое пятидесятитысячное войско, составлявшее основные наши силы, и спокойно уплыл с ними во Францию, я подумал, что сошел с ума! Задолго до этого моя мудрая мать сказала, что Филипп никогда не простит мне любви и преклонения воинов, их приветственных криков под стенами Птолемиады. Я не верил... Но уход Филиппа, а потом — герцога Бургундского, постоянные обвинения с их стороны в чем угодно, лишь бы только обвинить меня и друг друга... Наверное, хороший полководец увидел бы все это вовремя, вовремя сумел бы найти нужные слова, совершить нужные поступки. Я не смог. Я виноват. И когда мы подошли вплотную к Иерусалиму, мне стало ясно: я смогу его взять. Но не удержу. А значит, те, кто, пойдя за мной на штурм, положат там свои жизни, погибнут напрасно. В то же время до меня дошло известие, что Саладин не вернет нам Крест Господень потому, что более им не обладает. Его увез в Дамаск брат и враг султана Малик-Адил, поклявшись уничтожить нашу святыню, если только султан пообещает вернуть ее нам.
Что было делать? На тот момент, когда я увидел вместо победоносной армии толпу, ослепленную ненавистью, мы в глазах сарацин еще были победителями. И удержать их страх перед нами, удержать победу можно было, лишь остановившись на достигнутом и заключив мир, который бы сохранил то, что мы отвоевали, открыл для паломников ворота Иерусалима, сохранил жизни пленных (их Саладин в обмен на заключение мира обещал вернуть). Я пошел на это, потому что это был единственный выход. Но я не увидел вовремя опасности, разъедающей изнутри, и дал на глазах моих разрушиться нашей армии. Я виноват. Виноват перед Господом, виноват перед людьми. Храбрые рыцари и воины! Все, кто проливал свою кровь во имя дела Креста Господня! Простите меня!
На глазах у всех король Англии повернулся лицом к окаменевшему залу и медленно опустился перед ним на колени, склонив голову, так что его волосы коснулись каменных плит пола.
Несколько мгновений длилось молчание. Потом в воздух взметнулся громовой рев:
— Не ты виноват! Это мы виноваты!
— Героя и победителя нельзя обвинять в измене!
— Пускай отвечают те, кто сбежал!
Зал бушевал. Рыцари повскакали с мест. Священники, горожане, правители маркграфств и герцогств тоже что-то кричали, размахивая руками, будто мальчишки. У многих текли по лицу слезы, и никто их не стыдился.
Ричард Львиное Сердце одержал в этот час еще одну, самую тяжкую свою победу.
Его императорское величество Генрих Шестой не мог понять, за что больше зол на себя. За то ли, что не восстал всеми силами против затеи герцога Леопольда и не помешал тому привезти плененного короля Ричарда на Германский сейм? (Хотя, с другой стороны, как он смог бы помешать? Не войну же устраивать со своим вассалом!) А может, его бесило множество сделанных ошибок? Он же, готовясь к сейму, вроде бы продумал, как превратить собрание в грозное судилище над пленником, а оно переросло в триумф прославленного героя Крестового похода.
Генрих боялся признаться себе, что на самом деле причина его злости не в том и не в другом. Втайне, еще не позволяя себе думать об этом открыто, он проклинал свою связь с Парсифалем и Братством Грааля, связь, толкнувшую германского императора на слишком опасную игру.
Результаты сейма оказались не просто роковыми. Они стали сокрушительными для Генриха! Почти в один голос собравшиеся в Вормсе правители, священники, горожане признали Ричарда Львиное Сердце невиновным во всех выдвинутых против него обвинениях и потребовали его освобождения. А антверпенский епископ Доминик (вот кого и допускать нельзя было на сейм, да поди-ка не допусти!) выступил с пламенной речью, в которой едва ли не прямо обвинил своего императора в пособничестве тамплиерам и в возможном союзе с чернокнижниками. Мало того, проклятый Доминик еще и зачитал обращение Папы Римского Целестина, который ни мало ни много объявил, что отлучает Генриха Шестого от церкви, если тот тотчас не освободит незаконно захваченного в плен короля и не принесет церковного покаяния[71].
Сбылись самые мрачные предположения германского императора, и это, судя по всему, было только началом! Целестин, если что, на отлучении не остановится: он в силах поднять против Генриха всех епископов Германии, а их владения составляют огромную часть земель, так что потерять дань с этих наделов будет просто убийственно.
«Ублюдок Парсифаль! — думал Генрих, испытывая уже почти отчаяние и проклиная себя за слабодушие. — Сам в тени, а меня подвел, можно сказать, к пропасти! Сейчас бы и порвать с ним, отказаться от участия в его гнусных делишках. Да ведь он же — колдун. Мало ли, что тогда может со мной произойти? Лошадь взбесится, собственные собаки загрызут... К тому же Парсифаль связан с этим сарацинским Старцем горы и его ассасинами. А те появляются где угодно — не в одних только восточных землях. Значит, если я порву с магистром, то могу получить пару ударов кинжалами, как Конрад Монферратский. Он-то как раз за это и поплатился: сперва заключил союз с Малик-Адилом против Ричарда Львиное Сердце, а после, как замаячило самому стать Иерусалимским королем, порвал с мусульманами. Вот они и не простили. А может, то были не мусульмане, а тамплиеры, которым костью в горле Иерусалимское королевство, сохраненное Ричардом».
Папская угроза дамокловым мечом нависла над императором, как и возмущение жителей Вормса, одного из его основных городов-данников, на поддержку которого Генрих всегда рассчитывал. Горожане тоже требовали освободить героя, их крики в зале ратуши раздавались громче всех: у народа глотки крепкие.
В довершение провала прозвучало последнее подтверждение того, что Генрих остался один против всех. Он был уверен, по крайней мере, в трусости французского короля. Филипп Ричарда не любит, но, связанный с ним кровным родством, обвинять, само собой, не станет. Но не станет поддерживать, то есть попросту не приедет на сейм, хотя друзья Львиного Сердца уж конечно постараются его уговорить. Филипп и не приехал. Однако, когда епископ Доминик зачитал папское послание, в третьем ряду амфитеатра вдруг поднялась молодая дама и отбросила с лица покрывало.
— Я должна, — произнесла она среди наступившей тишины, — поддержать требование об освобождении незаконно плененного короля от имени моего брата, его величества короля Франции Филиппа-Августа. Мое имя — Алиса, принцесса Французская, графиня Шато-Крайон. Филипп-Август обращался к его святейшеству Папе с письмом, в котором высказывал свое возмущение по поводу пленения нашего родственника короля Ричарда Плантагенета. Мне же поручено присоединить голос Франции к голосам тех, кто сейчас единодушно вынес свое решение.
В тот момент Генрих едва не лопнул от злости! Он и прежде слыхал о самовольстве и дерзости французской принцессы, обладавшей весьма скандальной репутацией, но чтоб она вытворила такое... Ведь нет сомнений: ничего ей Филипп не поручал. Но король Франции не будет выставлять себя идиотом и оспаривать заявление родной сестры. К тому же она, выходит, — уже не только принцесса, но еще и графиня Шато-Крайон, супруга одного из друзей Ричарда. Что теперь трусишка Филипп может ей сделать? Да ничего!
В душе германский император и сам хотел сбросить ношу с плеч — избавиться от проклятого английского короля и как можно скорее. Само собою — получив за него выкуп, который его преданные друзья и несокрушимая матушка в любом случае сумеют собрать. Выкуп, увы, пришлось бы разделить с Леопольдом, хотя кого-кого, а австрийского герцога Генрих лучше задушил бы собственными руками: сам всю кашу заварил, захватив Ричарда в плен, а потом сам же все и испортил!
Да, прекрасно было бы, если б Ричард исчез с глаз долой, папа Целестин не исполнил своей угрозы, и все вернулось на круги своя. Но только вот куда девать Парсифаля? И эти самые обеты, которые тот лестью и невероятными посулами вырвал некогда из уст Генриха... Магистр не допустит отступничества! И у него достанет власти и средств посчитаться с непокорным императором, как посчитались тамплиеры с отцом Генриха, использовав помощь ассасинов. Куда как силен был Фридрих Барбаросса, не чета сыну! Но крошечная колючка от кактуса остановила его блистательный Крестовый поход, прервала его полную борьбы и побед славную жизнь. Так на что надеяться Генриху, если он вызовет ненависть Братства Грааля?
Нет, он не может освободить Ричарда. Вернее — допустить, чтобы короля освободил Леопольд. А тот явно собирается это сделать.
Больше всего Генрих опасался, что герцог Австрийский велит страже отпустить пленника тут же, в зале сейма. Тогда пришлось бы отдавать нужные приказы своим воинам, и это обрушило бы на императора уже всеобщее возмущение. Да еще — эти рыцари, друзья короля, с которыми было бы непросто справиться даже шести десяткам воинов, которых Генрих поставил охранять ратушу.
Но, к счастью, благородство, пробудившееся в Леопольде, все же не до конца вытеснило из его сознания здравый смысл. Получить выкуп он все равно хотел и тоже был уверен: этот выкуп ему заплатят. (Впрочем, у Леопольда имелись и другие соображения, о которых император не знал.)
Заверив сейм, что он сам давно понял свою ошибку и сожалеет о ней и что гнев Папы Римского печалит его до глубины души, герцог тотчас прибавил:
— Но тем не менее, поскольку я вассал его императорского величества, то не могу освободить короля Англии, не оговорив этого с ним... то есть с императором.
Возмущенного рева зала Генрих не слушал. Он постарался как можно скорее покинуть ратушу. Но стражникам на площади приказал присоединиться к воинам Леопольда Австрийского, которые будут сопровождать Ричарда.
Час спустя император не без облегчения узнал, что Леопольд решил не уезжать сразу после сейма в Дюренштейн и не увозить туда своего пленника (теперь уже скорее — своего гостя), а остаться в Вормсе до утра. Здешний епископ Валентин, недавний участник Крестового похода и близкий друг Доминика, пригласил антверпенского епископа и герцога со всей свитой остановиться в его доме.
Этот дом был настоящим замком, и места в нем хватило для всех. А тратиться на приготовление трапезы доброму священнослужителю даже не пришлось: восхищенные решением сейма, жители города встретили епископа и его гостей у ворот замка, привезя туда несколько телег всяческих даров.
Эдгар Лионский и его друзья, присоединившиеся к свите герцога Леопольда, признались друг другу, что слышанные ими легенды о немецкой прижимистости — чистейшие враки! На телегах красовались с десяток бочонков лучшего рейнского вина, корзины яблок, абрикосов и винограда, не менее трех десятков упитанных поросят, тушки гусей и уток, сосчитать которые было уже затруднительно, а также — короба свежеиспеченного хлеба и корзинки с зеленью. Словом — все, что нашлось у добрых бюргеров, которым очень уж хотелось засвидетельствовать свое почтение великому герою и полководцу, а заодно — и похвалиться перед соседями, что им довелось принимать в Вормсе самого Ричарда, угощать его и доказать ему свою дружбу. Излишне говорить, что Леопольду Австрийскому и всему его отряду, а заодно — самому епископу Валентину, хозяину замка, пришлось целый час топтаться перед воротами. Толпа горожан числом около двух тысяч окружила их и не пропускала, покуда Ричард, ехавший в окружении своих друзей, не поговорил со старшинами местных гильдий, не помахал рукой десяткам женщин, не ответил на множество вопросов.
Это был настоящий триумф! О чем соглядатаи тотчас донесли императору, окончательно испортив его и без того прескверное настроение.
Генрих собирался тоже уехать утром, но ему даже не захотелось ночевать в Вормсе: император был бесконечно зол на этот непокорный город, а потому приказал раскинуть шатры за его стенами. И отправил герольда к герцогу Леопольду, приказывая тому тотчас прибыть к своему сюзерену. По крайней мере, император надеялся испортить проклятому австрийцу ужин: там, в замке епископа, небось, все уже садятся за роскошно накрытые столы, а Леопольд будет вынужден опоздать к трапезе.
Герцог подчинился приказу и явился. Правда, прихватив два десятка воинов и таким образом дав своему сюзерену понять, что не слишком ему доверяет. Генриху пришлось проглотить это оскорбление. Он встретил Леопольда, сидя перед шатром на двух положенных одно на другое седлах, с кубком вина в одной руке и с полуобглоданной ножкой ягненка — в другой. (Герцог очень любит поесть, сейчас он голоден, так вот пускай и поглотает слюни! Угощать его здесь никто не станет.)
— Долго вы, однако же, едете, любезный Леопольд! — воскликнул император. Между тем его вассал, спешившись, кинул поводья воину и подошел к Генриху, ища глазами, куда бы сесть, но обнаруживая, что сесть ему явно не на что. (Это — в добавление к вину и ягнячьей ножке!)
— Я так и думал, что вы еще не отобедали, и не хотел вам мешать, ваше величество, — ответил герцог, отвешивая поклон. — Впрочем, кажется, ваш обед был не очень обильным, и вы успели с ним почти покончить. Мне же, боюсь, сегодня придется провести за столом весь вечер. Видели бы вы, мой император, чего только не навезли здешние жители в замок епископа! Точно это не горожане, а жители богатой деревни, где на каждую гуфу по десяток моргенов надела. Поросятки розовые, как щечки наших крестьянок, гуси размером с бочонок! А вина-то, вина! У-у-ух! Я и у себя в Дюренштейне давненько так не пировал, как попирую нынче.
Генрих подивился — отчего до сих пор считал Леопольда полным дурнем? Он вовсе даже не дурак — вон как поддевает, мстит за дурной прием. Ну, пускай болтает! Окончательно с ним ссориться нельзя. Сейчас — никак нельзя...
— Рад, что жители Вормса так любят своего епископа, — подавив раздражение, проговорил император. — Но, кстати, о Дюренштейне: вы ведь собираетесь отсюда двинуться именно туда?
— Я собираюсь в Австрию, — ответил Леопольд. — А в какой из замков, решу по дороге.
Теперь Генрих не стал сдерживаться и гневно нахмурился:
— Но мне нужно знать, куда вы увезете короля Ричарда! Вы ведь понимаете, что, независимо от решения сейма, он пока еще в плену?
Леопольд вздохнул:
— Понимаю, что могу быть вот-вот отлучен от церкви за свой поступок, и меня это вовсе не радует. Одно утешение — меня отлучат вместе с вашим величеством!
«Ах ты свинья! — в бешенстве подумал Генрих. — Вот ты как заговорил! Понял, что сейчас все не в мою пользу, и начал наглеть. Тупоголовый пьяница! Жирный обжора! Не рано ли стал огрызаться на своего императора?»
Однако вслух Генрих произнес спокойно:
— А меня утешает, что я буду отлучен лишь из-за вас. Не я же, в самом деле, захватил короля в плен — я только увез у вас пленника, на которого вы не имели прав. Ну а если вам так страшно церковное отлучение, то верните Ричарда мне и пошлите в Рим гонца — сообщить, что лишь подчинились моему приказу.
Генрих отлично знал, что этого требования Леопольд не исполнит. Императору было интересно, как тот станет выкручиваться. Но дерзость ответа заставила его вздрогнуть.
— Я уже сказал, — голос Леопольда был очень тверд, — мне вовсе не хочется участвовать в темных делах, что затевают ваши друзья-тамплиеры, ваше величество. И я намерен подчиниться указу его святейшества Папы Целестина Третьего и освободить короля Ричарда. Правда, не за просто так. У меня все же есть право... Ну если не право, так повод требовать с него выкупа. Вот пускай его друзья и королева-мать покрутятся и соберут мне этот выкуп, а тогда я отпущу их героя на все четыре стороны. И точно знаю, какую сторону выберет — он тотчас помчится в Англию.
— Ну, право на выкуп имею я, а не вы! — уже почти не сдерживая ярости, воскликнул Генрих. — Я пока что ваш император — надеюсь, вы не забыли?! А потому хотел бы сейчас решить с вами, какую сумму и к какому сроку мы потребуем предоставить. Мне тоже кажется, что это хороший выход — взять деньги и избавиться от такой обузы, как сумасшедший король. Только учтите: я возьму две трети, а треть будет вашей.
— Вот как? — с легкой усмешкой переспросил Леопольд.
— Именно так должен поступать верный вассал! — отрезал император. И, проглотив слишком большой кусок бараньей ноги, закашлялся. — Я готов удовольствоваться ста тысячами серебряных марок. Значит, вам предстоит потребовать у друзей короля сто пятьдесят тысяч.
— Хм! — герцог был слегка ошеломлен названной суммой. — Боюсь, таких денег англичанам не собрать.
— Соберут, если захотят помочь великому полководцу, которого сегодня народ чуть не на руках выносил из зала ратуши. Пускай вон у жителей славного Вормса попросят взаймы, коли уж те так любят Ричарда Львиное Сердце! И срок назначьте не близкий: до весны, скажем. Тогда будет время собирать, занимать, продавать всякие побрякушки, которые наверняка имеются у королевы Элеоноры. А до того, как выкуп будет собран, пленник должен оставаться либо у меня, либо, раз вы так хотите, — у вас. И я настаиваю, чтобы вы увезли его назад, в Дюренштейн. Так надежнее!
Герцог Австрийский вновь почтительно поклонился. Однако затем, не дожидаясь позволения, направился к своему отряду, который ожидал Леопольда, так и не спешившись, будто воины опасались какого-то подвоха.
— Я передам королю и его друзьям ваши условия, — воскликнул герцог, уже сидя в седле. — Доброй ночи и счастливого отъезда, мой император.
— Он аж подавился своей бараниной, так разозлился! «Я, — говорит, — твой император! А ты, — говорит, — об том забыл и меня не слушаешься!» И от бешенства едва не плачет... Вот вам крест — у него даже слезы в глазах блестели. И рука так дрожала, что вино чуть из кубка не пролилось. А я перед ним сижу прямо в седле, точно это он — мой вассал, и смотрю сверху вниз, как его корежит.
— В первый раз ты рассказывал, что сошел с седла, и тебе не предложили сесть, Лео! С каждым новым кубком твоя история становится все красочней и красочней.
Фридрих Тельрамунд произнес эти слова вполголоса и самым невинным тоном, однако собравшиеся тотчас ответили дружным смехом.
Впрочем, Леопольд Австрийский, обычно вспыльчивый и гневливый, на этот раз и не подумал обижаться: он был слишком весел и доволен. К тому же его троюродный братец Фридрих — не тот человек, с которым Леопольду, при всей его отваге, хотелось бы ввязаться в ссору. И герцог поддержал шутку рыцаря, вместе с остальными закатившись хохотом.
— Клянусь моим лучшим мечом, я именно так и говорил с самого начала! Просто позабыл добавить, что сошел с седла на несколько мгновений — у меня была слабовато натянута подпруга, я это заметил по дороге и боялся, что седло натрет спину лошади. Покуда оруженосец подтягивал подпругу, я поклонился этому надутому мерзавцу Генриху и увидал, что около него даже сесть не на что! Он и сам-то пристроился на двух седлах — одно под другим. Стоило бы выдрать верхнее из-под его задницы да и расположиться рядышком. Но мне и подходить-то противно стало. Ну, подпругу поправили, и я снова сел верхом. А что? Он меня оскорбляет, а я не могу ответить тем же?
— Боже мой, дорогой братец! Да кто ж это выдумал, будто ты туго соображаешь? У тебя и соображение, и воображение, как у десятка миннезингеров вместе взятых. Надо же — целую балладу сочинил! Блондель, скорее беги за пером и чернильницей — надо это тут же записать!
— Вы обижаете меня, мессир! — отозвался трубадур. — Такую историю я отлично запомню и уже завтра к вечеру буду петь о ней балладу. А вы все послушаете.
— Только не забудь про лошадь! — не отставал тевтонец. — Постарайся описать страдания благородного скакуна, коему седло, ерзая под величественной тушей моего родственника, оставило немало волдырей на шкуре. Да бедной коняге еще и не дали отдохнуть, потому что Лео водрузился верхом почти сразу, как слез. Это будет вызывать слезы не только у дам. Клянусь!
Фридрих продолжал веселиться, а герцог — делать вид, что его это нисколько не обижает. В сложившейся ситуации ему хотелось насколько возможно загладить все ранее случившееся, да еще и остаться при своей выгоде. И хотя хмель все больше туманил его сознание, Леопольд старался держать себя в руках. К тому же в этой компании отпор ему мог дать далеко не один Тельрамунд.
За большим дубовым столом в доме епископа Валентина собралась целая толпа. Сам добрый епископ, его товарищ антверпенский предстоятель Доминик, король Ричард Львиное Сердце со всей компанией своих отважных друзей, герцог Леопольд и восемь прибывших с ним рыцарей. А также три дамы, присутствие которых особенно воодушевляло пирующих мужчин (за исключением, само собою, Божиих служителей), хотя и несколько сдерживало бесстрашных крестоносцев в их красноречии. Ее высочество принцесса Алиса, графиня Шато-Крайон, скромно сидевшая рядом с мужем, и юная жена Эдгара Лионского вызывали общее восхищение, и уже не раз кубки поднимались в их честь.
Третья женщина, расположившаяся поодаль, была одета в такое же скромное дорожное платье, как и две первые, а держалась так застенчиво и молчаливо, что ее сочли придворной дамой принцессы. Правда, двоих сопровождавших ее дам Алиса на ужин не пригласила, но лишь потому, что обе они были молодыми незамужними девицами и сами побоялись веселиться среди двух десятков рыцарей. Эта, третья, казалась чуть старше, хотя определить ее возраст, да и разглядеть как следует лицо мешало густое покрывало, которое она так и не откинула на спину, доказав мужчинам, что дамы отлично умеют есть и пить вино, оставаясь под покровом.
Подобная скромность, впрочем, никого не удивила: так вели себя в мужском обществе многие женщины, и никто из рыцарей (тем более — в присутствии двух епископов!) не посмел проявить излишнее любопытство.
Эта «придворная дама» на самом деле была герцогиней Эльзой Брабантской, которую Эдгар, собираясь с отрядом в Вормс, не решился оставить в Антверпене даже за надежными стенами монастыря. Они все уже многократно убедились в сообразительности Парсифаля и не могли уповать на то, что он твердо поверил в гибель Эльзы. Поэтому решили, что герцогиня станет «придворной» Алисы: в конце концов, в свите принцессы Французской может пребывать и очень знатная дама.
Что до самой Эльзы, то ей было все равно — лишь бы отправиться в путь вместе с Фридрихом. Правда, с того памятного утра они почти не общались: рыцарь оставался неизменно почтителен, подчеркнуто учтив и явно старался держаться на расстоянии от спасенной им женщины. Она видела это и не пыталась что-либо изменить. Казалось, ей довольно того, что он так близко, что она каждый день видит его, слышит его голос, любуется его улыбкой.
Некогда эта улыбка, невзначай сверкавшая над стальной бармицей знаменитого рыцаря, ранила сердца многих красавиц. А его заразительный смех очаровывал всех, кому доводилось оказаться в обществе Тельрамунда. Но в последние десять лет Фридрих улыбался редко, да и прежнего блеска в его улыбке уже не было. А смех Тельрамунда слышали лишь немногие.
И вот в эти дни он вдруг стал прежним Фридрихом — научился улыбаться, как раньше, а в этот вечер зазвучал и прежний смех германского рыцаря. За столом в доме епископа он шутил и смеялся больше всех, поражая Эдгара, Луи и Блонделя своей искренней веселостью и озорством. Вся его суровость исчезла начисто.
Эдгар шепнул сидевшему рядом Седрику:
— Об его мрачную твердость, кажется, скала могла бы разбиться. И вдруг он хохочет и шалит, точно мальчишка! Неужели из-за Эльзы?
— Да нет, — покачал головой Седой Волк. — Эльза с нами не первый день. Главное — то, что мы уже почти вырвали у них короля. И еще, мне думается, этот парень, пообщавшись с нами, убедился, что на свете достаточно настоящих рыцарей. Не знаю, что в свое время произошло между ним и его приятелем герцогом Лоэнгрином, но уверен: этот белобрысый красавчик, сын колдуна, не мог победить Тельрамунда в честном поединке. А раз так — значит, тогда, десять лет назад, он предал Фридриха, могу поспорить на что угодно!
— Спорить не стану, поскольку знаю: все так и было, — кивнул Эдгар. — Но однажды я чуть не стал Фридриху врагом, сказав, что проведал его тайну.
В это время Ричард Львиное Сердце, сидевший рядом с епископом Валентином и деливший с хозяином замка первенство за столом, стукнул своим кубком о серебряное блюдо, чтобы заставить пирующих поутихнуть.
— Верные мои друзья! — воскликнул он, перекрывая своим мощным голосом нестройный гомон. — А не позабыли ли мы все, для чего, собственно, здесь собрались? Уж наверное — не только затем, чтобы отдать должное гостеприимству жителей прекрасного Вормса и нашего доброго хозяина. Я, между прочим, все еще в плену у отважного герцога Леопольда, и он привез мне и всем вам довольно неприятное условие, выставленное императором Генрихом. Генриху нужны сто пятьдесят тысяч серебряных марок.
— Сто, — поправил Леопольд Австрийский. — А пятьдесят он готов уступить мне. И, видит Бог, я бы от своих пятидесяти тысяч мог и отказаться, но...
— Но твоя совесть наступает на грабли твоего корыстолюбия, так, Лео? — сверкнул улыбкой Фридрих Тельрамунд. — И ты рад бы раскаяться в совершенном и заслужить Царство Небесное, но легко ли взлететь, когда на тебе висит серебро? Пятьдесят тысяч сребреников — это слишком тяжко!
— Прекрати зубоскалить! — не выдержал Леопольд, покрываясь пунцовыми пятнами. — И как только тебе в стольких драках не повыбили твои роскошные зубы?
— В меня трудно попасть! — спокойно парировал Тельрамунд. — Так как же с сребрениками, Лео?
— Какую-то часть выкупа я хотел бы получить, — заявил герцог, насупившись. — Пускай не пятьдесят, но хотя бы двадцать пять тысяч. И я готов освободить короля хоть прямо сейчас, если его величество даст слово к марту выплатить все требуемое. А императору уже я поручусь моим честным словом.
Собравшиеся утихли, во все глаза глядя на Леопольда. Хотя за последние месяцы он уже не единожды доказал свое благородство, но такого отчаянного великодушия от него все же не ожидали.
— По-моему, ваша светлость, вы превзошли самого себя! — в некоторой растерянности произнес Ричард. — Право, вы — не совсем тот человек, с которым я когда-то расстался в Палестине. Ну а если я дам слово и не сдержу его? Вы же первый уверяли всех крестоносцев, что мне свойственно нарушать клятвы!
— Я был не прав! — зло крикнул Леопольд. — Признаю это, но извиняться не стану. С меня хватит! И повторяю еще раз: если вы поклянетесь заплатить выкуп, то можете уезжать. От вас одни неприятности, а я хочу жить спокойно!
— А если меня убьют? — не отставал Ричард. — Вы же знаете, что тамплиеры объявили мне войну. Да у меня и без них врагов хватает. Кто вам тогда заплатит?
— До сих пор же не убили, хотя вы и лезли всегда в самое пекло, — угрюмо бросил герцог. — Так что извольте сначала уплатить, а потом можете себе умирать! А я не желаю больше терпеть насмешек моего троюродного братца, за которые любого другого тотчас вызвал бы на поединок. Но его не стану — из всех, кто с ним дрался, ни один не остался в седле. И добро бы он добивал, а то ведь чаще всего щадит поверженного противника! А кому охота так осрамиться?
Фридрих Тельрамунд поднялся и, подойдя к герцогу, с самым серьезным видом поклонился:
— Прости меня, Леопольд! Я тоже был не прав. И повторю вслед за его величеством: ты стал другим, не таким, как раньше!
— Станешь тут другим! — буркнул тот. — Станешь другим, когда вдруг окажется, что чуть не сделался слугой рогатого!
— И если хочешь, — добавил Фридрих, — то можешь съездить мне по зубам. Не обижусь, даже если парочку выбьешь. Но вообще-то они крепкие. А в отношении поединков ты был неточен: однажды я вылетел из седла, и после этого мой тезка, великий Фридрих Барбаросса, отправил меня в изгнание.
Последние слова Тельрамунд произнес уже другим тоном, нахмурясь и опустив глаза. Однако тут же поднял голову, обведя стол быстрым взглядом и успев уловить протестующее движение Эльзы. Она даже хотела уже отбросить свое покрывало и что-то сказать, но сникла, заметив нахмуренные брови Фридриха.
— Хватит вам! — прервал герцога и барона Ричард Львиное Сердце, повелительным тоном показывая, что он, хоть и пленник, но не меньший хозяин за этим столом, чем епископ Валентин. — У вас еще будет время припомнить былые подвиги, а сейчас, уж простите, но все только вас двоих и слушают. Я готов дать клятву, любезный Леопольд, но не хочу такой жертвы с вашей стороны: император Генрих никогда вам не простит, если вы отпустите меня под честное слово! Поэтому, как ни страшно для меня оттянуть еще на какое-то время возвращение в Англию, но, как видно, придется. Мои друзья сообщат королеве Элеоноре условия выкупа, и она постарается собрать сто тысяч серебром. А уж потом я сам как-нибудь добуду остальные пятьдесят.
— Не сомневаюсь, — отозвался герцог. — Значит, вы все же поедете со мной в Дюренштейн?
— Поеду. Так легко вам от меня не избавиться!
— Очень жаль. А то ведь и вправду, как только я решил поверить вам на слово, ваше величество, так душа стала легкой, словно перышко! — вздохнул Леопольд и вновь наполнил кубок, который за этот вечер опрокидывал уже раз десять. — Как сбросил с себя эти самые сребреники, так и понял, что сама по себе душа ничего не весит.
— Тут вы ошибаетесь! — заметил епископ Доминик. — Мне доводилось читать один древнегреческий манускрипт, так там утверждалось, что какой-то ученый, то ли греческий, то ли персидский, изготовил некогда точнейшие весы и поместил на них умиравшего человека. Так вот, когда тот испустил дух, тело его, как сказано в манускрипте, стало легче. Правда — на такую ничтожную долю веса, что заметить это было трудно. И все же, если это правда, то опыт доказывает: у души есть вес, хотя и очень малый[72].
— Простите, друг мой, но вы, как мне кажется, искусились какой-то ересью! — возразил епископ Валентин. — Душа бесплотна и бестелесна, как же может она что-то весить? Утверждения язычников не должны смущать нас, христианских пастырей.
— Я лишь рассказываю об интересном исследовании, — улыбнувшись, ответил антверпенский предстоятель. — Нам многое неведомо в тонком мире, добрый мой Валентин, и то, что мы чего-то не знаем, никак не может поколебать нашей веры в Господа Иисуса Христа. Хотя, возможно, и не стоило бы мне говорить среди мирян о вещах, смущающих даже богословов. Тут вы правы!
— Слава Богу! — прошептал Ричард. — Не то прямо как в покоях моей матушки. Она обожает собирать у себя ученых мужей и участвовать в их перепалках. Послушайте, ваши святейшества! — вновь возвысил он голос. — Вес души и впрямь — слишком тонкое дело. Но у меня уже слишком много стала весить утроба, чтобы я был в силах дольше есть и пить. Думаю, ужин пора заканчивать, а если кому охота, те могут остаться за столом — лишь бы не надоесть нашему доброму хозяину.
Король встал, и вслед за ним поднялись остальные, исключая священнослужителей.
— Утром мы отправимся назад, в Австрию, — сказал Львиное Сердце, допивая последний кубок. — Я полагаю, герцог не будет возражать, если мои рыцари поедут со мной вместе.
И тут же, обернувшись к Луи, Ричард тихо добавил:
— А пока хотелось бы кое-что с вами со всеми обсудить. Идемте, мессир. И скажите своим друзьям, чтоб собрались в нижнем помещении донжона. А если согласится прийти святейший Доминик, я буду ему признателен не меньше, чем за его блестящую речь в сейме.
Ричарду было что обсуждать с преданными ему людьми. Как ни ликовали они после сокрушительного поражения императора Генриха на заседании сейма, все же до настоящей победы было еще далеко.
Король понимал: Генрих Шестой назвал огромную сумму выкупа с единственной целью — удержать его в заточении как можно дольше. А именно до того дня, когда вновь станет возможным осуществить дьявольский замысел Парсифаля.
Конечно, Генрих не мог предположить, что Леопольд Австрийский проявит совсем уже сказочное благородство и согласится освободить пленника, полагаясь лишь на его слово. А раз так, то и воспользоваться жертвой герцога невозможно. И дело даже не в императорском гневе, который неминуемо постигнет ослушника, а в неизбежной мести тамплиеров. Кто-кто, а уж они-то не простят Леопольду, если он поможет жертве вырваться из их когтей. И уничтожить герцога не составит труда — он любит выпить, целыми днями охотится, не пропускает ни одного турнира, обожает щегольнуть своей отвагой. Словом, возможностей «случайно погибнуть» у него сколько угодно! Ричард чувствовал себя не вправе подвергать смертельной опасности человека, который сумел преодолеть свою сумасшедшую ненависть к королю и с таким бесстрашием спасал его жизнь.
Решение вернуться в Дюренштейн и постараться как можно скорее собрать сто тысяч серебряных марок было единственно правильным. Однако где их взять, эти сто тысяч? Из писем королевы Элеоноры, которые Ричард получил, находясь в Антверпене, он знал, как трудно обстоят дела в Англии.
Боевая добыча, завоеванная королем в сражениях во время Третьего Крестового похода, далеко не столь велика, как, скажем, доля Филиппа-Августа, ловко сумевшего урвать себе лучший кусок. К тому же часть добычи Ричарда утонула вместе с двумя погибшими кораблями. Да и остальное почти целиком разошлось по чужим рукам. Королева, как и обещала сыну, возвратила его долги вассалам, помогавшим снаряжать поход, выдала вознаграждение особенно отличившимся в битвах рыцарям, которым почему-либо не удалось привезти с собою ни золота, ни драгоценностей. Кроме того, она помогла вдовам и детям тех, кто из похода не вернулся.
А добрая половина палестинских сокровищ вообще попала не к Элеоноре: этим богатством завладел граф Иоанн, младший брат короля, уже видевший себя на троне. Все, что он обманом смог захватить, «принц Джони» использовал для подкупа вассалов и для организации смут и восстаний по всей стране, которые с таким трудом удавалось подавлять Элеоноре.
Так страна, чей монарх проявил самую большую отвагу и героизм в Крестовом походе, оказалась разоренной.
Все это друзья короля в той или иной мере знали, однако Ричард рассказал им все подробности и прибавил: дабы исправить положение, ему нужно как можно скорее вернуться в Англию, но вернуться он сможет, лишь найдя деньги, которых негде взять.
— Прямо будто в какой-то сказке! — нарушил молчание Блондель, когда король умолк и в просторной комнате под каменными сводами повисла тяжелая тишина. — Словно некая фея дает принцу приказ принести ей к такому-то дню то, чего и на земле-то нет.
— Вот-вот! — подхватил Фридрих Тельрамунд. — Но в сказках должна появиться добрая фея, чтобы тут же наделить принца «тем, чего нет». Добрая фея, где ты? Ау!
— Я здесь! — послышался ответ.
Все обернулись и невольно рассмеялись. «Фея» отозвалась густым и мощным басом и оказалась «она» не кем иным, как старым рыцарем Седриком Сеймуром.
— Клянусь, такой фее, если бы мне случилось быть героем сказки, я бы скорее доверил свою жизнь, чем какой-нибудь порхающей красавице! — вскричал Эдгар.
— Спасибо, мой мальчик! — Седой Волк подошел к столу, возле которого сидел король, задумчиво передвигая шахматные фигуры по клеткам оставленной кем-то шахматной доски. — Видит Бог, порхать я не умею — тяжеловат. И феей назвался шутки ради. Фея-то не я. Но она существует. И поручила мне исполнить ее волю, если дело дойдет до выкупа. А до того молчать о том, что она дала мне с собою, поэтому я и веду об этом речь только сейчас.
— Клянусь Небом, это вы о моей матушке говорите! — Ричард вскочил на ноги, и костяные всадники, башни, короли покатились с черных и светлых клеток на полированную столешницу. — Но неужели она взяла последнее из того, что еще оставалось в нашей казне? Такую жертву принять нельзя! Если я, правитель Англии, сейчас отниму последние скудные средства у ее народа, то буду не королем, а свиньей!
Седрик невозмутимо покачал головой:
— Ну да, я говорю о ее величестве Элеоноре Английской. И не беспокойтесь, мой король, она не прикоснулась к государственным средствам. Но вот это принадлежало ей самой.
Седой Волк положил на стол небольшой кожаный мешочек, развязал шнурки и вытащил на свет объемистую плоскую шкатулку.
— О, Господи! — вырвалось у Ричарда. — Я помню ее... Но ведь это последнее, что осталось у Элеоноры!
— Неправда! — неожиданно резко возразил старый рыцарь. — Ваша мать богаче нас всех во много раз. У кого еще есть столько любви в душе, столько веры в Бога, столько друзей? Хотя бы и в двадцать лет, не говоря о семидесяти? Наконец, у кого еще есть такой сын, какого она родила и вырастила на славу и на радость всем христианам? А? И что такое, в сравнении со всеми этими сокровищами, те побрякушки, которые звякали в моей сумке все эти месяцы? Вот, смотрите. И, может быть, кто-нибудь сможет оценить их стоимость в серебре. Я в этом смыслю мало.
Собравшиеся встали со скамеек и кресел и сгрудились у стола. И все разом невольно ахнули, когда крышка шкатулки поднялась.
Плоский ящичек был полон великолепных украшений, выполненных лучшими ювелирами Франции, Англии, Италии. То были подарки, полученные прекрасной королевой за долгие годы. Подарки от ее первого мужа короля Луи Седьмого, от второго мужа, бывшего сперва наследным принцем, а после королем Англии, а также подношения восхищенных вассалов и влюбленных рыцарей. Золото и жемчуг, кораллы и рубины, эмаль и чеканка. Изящнейшие ожерелья, кольца со вспыхивающими в трепетном пламени свечей алмазными росинками, браслеты, серьги самой различной формы. Огромный смарагд с вырезанной на нем головкой какой-то языческой богини и филигранной цепью, продетой сквозь просверленное прямо в камне отверстие...
— Ой, какое чудо! — не воскликнула, но простонала Алиса, протолкавшаяся к столу ближе мужчин и даже воздевшая руки к небу.
— Да-а-а! — протянул Луи, ошарашенно глядя на «побрякушки». — Вот это я понимаю! Решиться отдать такое — это же просто подвиг для женщины.
— Для женщины — да, — спокойно сказал Седрик. — Но не для Элеоноры. Она всегда была такая.
— Всегда, — эхом отозвался Ричард.
И быстро посмотрел на старого рыцаря, вдруг поняв смысл того, что сказал Седрик. Но больше никто не понял — все завороженно смотрели на раскрытую шкатулку.
— Мессир Эдгар! — глухо проговорил наконец король. — Вы же наверняка знаете толк в ювелирных штуковинах. Можете все это оценить?
— Я? — бывший кузнец смутился. — Ну ювелиром-то я никогда не был, ваше величество. Правда, кое-что смыслю, конечно — приходилось и общаться с ювелирами, и кое-что из таких вещиц чинить. И потом, я разбираюсь в стоимости металла и самой работы. Попробую.
Он сел за стол рядом с королем и принялся перебирать вещицы, одну за другой вынимая их из шкатулки и складывая на шахматную доску. Драгоценные камни вспыхивали и гасли, ловя рыжие язычки пламени. Переливалось и мерцало золото. Мужчины и женщины, встав плечо в плечо, наблюдали за этой игрой света и за выражением лица Эдгара Лионского, перебиравшего драгоценности, которые великая английская королева бережно хранила всю жизнь и так легко отдала старику рыцарю, отправившемуся искать и спасать ее сына.
Эдгар попросил кусочек угля, который тут же извлекли из давно угасшего очага, и стал что-то записывать прямо на крышке стола. Наконец он перевел дыхание.
— Я могу ошибаться, но ненамного... Тут добра примерно на пятьдесят тысяч марок. Ну, может быть, чуть-чуть поменьше. Но это все — очень ценные вещи.
— Ничего себе! — радостно ахнул Фридрих Тельрамунд. — Половина того, что нужно отдать Генриху, чтоб ему каждое утро садиться на заточенные стремена! Однако где вторую-то половину взять?
— Значит, нужно собрать эту вторую половину! — воскликнула принцесса Алиса. — У каждого из нас что-то есть, правда? Я, к счастью, взяла с собой все мои драгоценности. Ведь может так случиться, что в Париж я уже и не вернусь, а что ж мне: дарить это все моему жаднющему братцу? Я сейчас принесу! Луи, — она умоляюще посмотрела на мужа. — Можно?
— И ты еще спрашиваешь! — граф Шато-Крайон обвел глазами собравшихся, даже не пытаясь скрыть обуявшей его гордости. — Вот какую жену я себе взял, друзья мои! Ну что же ты встала? Неси!
Графиня убежала, подхватив подол платья, а Ричард Львиное Сердце, вдруг залившись румянцем, — что с ним случалось крайне редко, — подмигнул Луи.
— Выходит, ваша жена, граф, на меня не в обиде?
— Мы говорили об этом, ваше величество. Алиса счастлива, что вы от нее отказались. Не то мы с ней не смогли бы... Ого, как ты быстро!
— Вот!
Молодая женщина, запыхавшись, протянула над столом руки и высыпала поверх Элеонориных сокровищ свои драгоценности: золотое ожерелье с рубинами, три пары сережек, пять золотых браслетов, три кольца с рубином, сапфиром и жемчугом, великолепный пояс, расшитый бирюзой, опалами и аквамаринами и, наконец, — роскошную золотую цепь. Это была половина той драгоценной цепи из сокровищ Акры, что некогда вручили Луи Шато-Крайону за победу на турнире. Молодой рыцарь разорвал тогда эту цепь на две части, и одну надел себе на шею, а другую на конце копья, как велит обычай турнира, преподнес французской принцессе.
— Боже мой! — огорчился Луи. — А мне-то пришлось мою половинку продать. Не то нам с Блонделем не на что было бы снарядиться в поход на поиски короля. Но ничего! Я думаю, мой пояс тоже чего-то стоит! — И Луи бросил на шахматную доску кованый пояс с золотыми насечками.
— А у меня — вот... — Протиснувшись к столу, юная Мария присоединила к собранному кольцо с изумрудом и свое жемчужное ожерелье, полученное так же, как золотая цепь Алисы: на турнире от выигравшего поединок Эдгара. Эти маленькие богатства они с мужем собирались отправить в Англию, но, по счастью, решили, что ценности могут понадобиться. Рыцарь зашил их в своем поясе, но в этот вечер извлек, чтобы жена могла появиться за праздничным столом в красивом наряде.
Сам Эдгар высыпал на черно-белые шахматные квадратики лишь несколько золотых монет. Больше у него ничего не было.
Седрик Сеймур только развел руками:
— В моем кошельке только чуть-чуть серебра. Будет надобность — я и это отдам. А пока...
Старый рыцарь запустил руку под кольчугу и вытащил шнурок, на котором висел массивный серебряный крест. И вместе с крестом — кольцо, явно старинной работы. Как видно, оно хранилось на груди рыцаря очень давно: даже ободок его в одном месте истерся о шнур. Большой, почти черный гранат, вделанный в темное золото, не вобрал отблесков огня, не засветился в ответ. Но когда Седрик поднес кольцо к лицу, камень вдруг сверкнул неведомым пламенем так же ярко, как глаза Сеймура.
Ричард Львиное Сердце, пристально следивший, как Седой Волк снимает кольцо со шнурка, заметил, что при этом пальцы старого рыцаря непривычно задрожали.
— Память о женщине? — тихо спросил король.
— Да, — ответил Седрик.
— Она умерла?
— Нет. Умер тот, кому она это подарила. Я просто унаследовал. Так что могу отдать. Оно очень дорогое.
— А на руке не носили потому, что пальцы с тех пор стали шире? — снова спросил Ричард.
— Ну да. Чем больше машешь мечом, тем крупней становятся руки. Уже и на мизинец не налезло бы.
— У меня только это, — подойдя к столу, Фридрих Тельрамунд положил поверх всей груды свой драгоценный кинжал с тайничком в рукояти.
Ричард опустил голову. Он, как любой человек, испытавший на своем веку все, кроме смерти, умел сдерживать чувства. Но горячая волна все ближе подкатывала к его сердцу. И голос короля прозвучал вдруг хрипло и слабо:
— Я никогда не забуду этого дня! Я никогда этого не забуду. Господи! Если когда-нибудь я предам кого-то из этих людей, пусть моя душа тут же окажется в аду!
— Что за ерунду вы говорите, государь? — Эдгар Лионский засмеялся и выловил в своем кошельке еще один, последний золотой. — Разве вы хоть раз кого-нибудь предали? Ну и мы вас не предадим!
Не замеченный никем, в комнату возвратился отец Доминик, тихо удалившийся и так же тихо вновь подошедший к столу. В его руках был ларчик, который епископ поставил рядом с шахматной доской:
— Это от его святейшества Валентина. Он не любитель копить деньги, все раздает бедным. Но кое-что нашлось и у него. Я не брал с собою ничего, однако собираюсь, вернувшись в Антверпен, послать вам в Дюренштейн несколько золотых крестиков, пожертвованных нашему монастырю верующими. Думаю, в нашем случае это не будет кощунством.
Эдгар Лионский снова принялся чертить угольком на столешнице, остальные считали: кто — загибая пальцы, кто — беззвучно шевеля губами.
Фридрих Тельрамунд подмигнул Блонделю, не нашедшему у себя ничего ценного и оттого совершенно удрученному:
— Не грустите, трубадур! Вы же подарили самое главное — весть о том, где искать короля. А то, что мы с вами небогаты... Вздор, честное слово! Вон сколько «прекрасных фей» слетелись на мой призыв. Надеюсь, вы сочините об этом балладу?
— Обязательно, — отозвался Блондель и отвернулся, чтобы тевтонец не заметил слез на его лице.
Эльзе Брабантской тоже почти нечего было положить на шахматную доску. Сбежав из замка, она отдала припасенную горстку золотых монет кормилице Ингеборг, а с собой прихватила только несколько серебряных марок. Однако на ее пальцах поблескивали два золотых колечка, а в ушах — золотые серьги, и герцогиня, не раздумывая, присоединила их к собранному.
Когда все разошлись, оставив Ричарда в отведенном ему покое, Эльза вышла во двор, кутаясь в наброшенный на плечи тонкий шерстяной плащ. Днем было почти жарко, но вечер дохнул прохладой и сыростью. Тем не менее герцогине не хотелось подниматься в верхнюю комнату донжона, где ей предстояло ночевать вместе с придворными дамами графини Шато-Крайон. Ее тянуло выйти в город, но ворота были закрыты, а кроме того, уже сделалось темно. Оглядевшись, молодая женщина заметила лестницу, ведущую на одну из стен. «Пойду, посмотрю сверху на город!» — подумала она, понимая, что скорее всего ровно ничего не увидит: луна на ущербе, а факелы, которые стража зажгла на стенах, освещают лишь кусочек небольшой площади, примыкающей к замку.
Тем не менее герцогиня взобралась по лестнице на стену. Стражник, удивленно покосившись на нее, даже не стал спрашивать «Кто идет?», по платью и плащу признав одну из приехавших с епископом дам. Здесь никто не мог узнать ее, и Эльза откинула с лица покрывало.
Пройдя по стене совсем немного, она в неверном свете факела увидела еще одну фигуру, тускло поблескивающую кольчугой. Не сомневаясь, что это тоже кто-то из стражи, герцогиня почти поравнялась с этим человеком, как вдруг тот обернулся.
— Эльза? — ахнул он.
— Фридрих! — она смешалась, вспыхнула, неловко отступила, едва не запутавшись в широком подоле своего плаща. — А... а я хотела прогуляться. В замке отчего-то сыро.
— Сейчас уже разожгли очаги, а в верхние комнаты принесли жаровни с углями. Хотите, я вас провожу?
— Нет, — Эльза смутилась еще больше. — Я не хочу спать. Фридрих, скажите: когда это все закончится?
— Что? — спросил он, глядя ей в лицо темными, усталыми глазами. — Что закончится?
— Весь этот ужас с колдовством и убийством, которое готовят тамплиеры. Когда-нибудь ведь этому должен прийти конец!
Рыцарь улыбнулся, но уже не той сияющей улыбкой, которая в последние дни ожила на его лице. Теперь улыбнулись только его губы.
— Мы не дали им совершить жертвоприношения шестого июня. Но есть еще одно число, тоже связанное со звездой Сириус и с загадочным созвездием Змееносца. Скорее всего — тоже шестое. Только какого месяца? Вторая цифра «шесть» — не месяц, а что-то другое, но что именно, мы не знаем. Да и третья может оказаться уже не часом дня, а чем угодно. Пока мы с этим не разберемся, король в опасности. И быть может, даже хорошо, что он не принял великодушия Леопольда — не уехал. В Дюренштейне крепкие стены, много воинов, а если бы Ричард вздумал сейчас отправиться в Англию, то его защищали бы только мы — Эдгар, Луи, Седрик, Блондель, я... Можно сосчитать и Марию, вы сами видели — она тоже немало умеет. Итого, вместе с королем нас семеро. А у Парсифаля не менее трех сотен воинов, не говоря о силах самого ордена.
Эльза содрогнулась:
— Но... тогда как же мы можем быть уверены, что Ричард окажется в безопасности, добравшись до Англии? Ведь тамплиеры могут появиться и там!
— Они там уже есть, герцогиня. Они, увы, есть повсюду. Но если им не удастся принести свою жертву в ближайшие месяцы, в это самое второе число трех шестерок, то Змееносец потеряет силу, и жертвоприношение окажется бессмысленным.
Молодая женщина стояла, опустив голову, не говоря более ни слова, и Фридрих вдруг угадал ее мысли:
— Я знаю, о чем вы сейчас думаете. О том, когда же вам можно будет не скрывать, что вы остались в живых, да?
— Я бы очень хотела снова увидеть моих детей! — едва слышно прошептала Эльза.
Тельрамунд с трудом удержался от желания взять ее за руку, повернуть к себе, обнять. Он даже отступил на пару шагов, словно прогоняя безумное наваждение.
— Вы их увидите, — сказал он, не глядя на Эльзу. — Когда мы разгадаем замысел тамплиеров и убережем от них короля, приготовленное капище станет ненужным. И то, что вы знаете об этом капище, перестанет таить для вас опасность.
Молодая женщина вскинула голову. Ее глаза как-то странно сверкали в свете горевшего неподалеку факела. Слезы? Гнев?
— Я все равно никогда не вернусь в Брабант! — с неожиданной силой произнесла герцогиня. — Я не буду больше жить с этим человеком! Он — убийца. Они все — убийцы. Фридрих! Боже мой, Боже мой! Почему, ну почему вы тогда отдали меня ему?!
Этот отчаянный возглас прозвучал так резко, что рыцарь отшатнулся, будто от удара.
— Вы ведь любили меня! — задыхаясь, срываясь, захлебываясь, кричала Эльза. — Отчего вы мне этого не сказали? Отчего не удержали меня, когда я... когда он... Ах, что же вы наделали, Фридрих! Что вы наделали!
Она поперхнулась криком и вдруг, уронив руки, тихо, беспомощно заплакала.
Обида, волной поднявшаяся в душе рыцаря, тотчас и угасла. Он взял ее руки в свои и проговорил, заглядывая в залитое слезами лицо:
— Да, я виноват перед вами. Простите меня, ради Бога!
В следующий миг ее руки обвились вокруг шеи Тельрамунда, и Эльза прижалась к нему, уткнувшись лицом в плечо, облитое холодным металлом кольчуги.
«Боже Святый, я не выдержу! Спаси меня, удержи!» — в отчаянии подумал Фридрих, понимая, что помимо воли все сильнее сжимает прильнувшее к нему упругое тело.
— Господин рыцарь, вы здесь?
Спасение пришло в облике пожилого стражника, взобравшегося на стену с факелом в руке.
— Господин Тельрамунд, мне сказали, что вы пошли сюда.
— Да, я здесь! — возвысил голос тевтонец. — Кто меня зовет?
Эльза поспешно отпрянула, опуская на лицо покрывало. Стражник неспешно подошел, держа факел на уровне груди:
— Там к воротам подъехал какой-то путник. Мы, как нам и велено, не пускаем — господин епископ сказал не пускать никого. Но этот человек заявляет, что должен поговорить с рыцарем Фридрихом Тельрамундом. У него будто для вас что-то очень важное. Ну я и решил все же передать. Только вам придется к нему выйти или спросить разрешения у их милости епископа, чтоб впустить приезжего. Без этого мы перед ним ворота не откроем.
— Путник не назвался? — спросил Фридрих.
— Не назвался. По выговору наш. Немец.
— А каков из себя?
— Да никаков. Не разглядеть ничего. Капюшон до подбородка. Взяли тоже моду носить такие капюшоны! И самим ведь ничего не видать, и другим даже носа не рассмотреть. Конь у него обычный, конь как конь. А стремена дорогие. Так что прикажете? Гнать его отсюда?
Несколько мгновений рыцарь раздумывал.
— Нет. Я к нему выйду. Дай-ка мне факел.
— А вы уверены, что это не опасно? — встрепенулась Эльза. — Что если это — ловушка? Вас уже столько раз пытались убить!
Тевтонец лишь пожал плечами:
— Разве это не обычное дело, когда воина пытаются убить? Их дело пытаться, мое — остаться в живых. А что, если у приезжего действительно важное сообщение? Нам нельзя пренебрегать ничем, что хоть как-то может помочь делу. Послушай, — это относилось уже к стражнику, — проводи даму к донжону.
Однако герцогиня решительно возразила:
— Никуда я не пойду! Я тоже хочу знать, кто приехал и для чего зовет вас, Тельрамунд.
— Но вас никто не должен видеть, — напомнил Фридрих.
Он почувствовал нечто вроде облегчения, вдруг узнав прежнюю Эльзу: властную, уверенную, непреклонную. В его памяти все эти годы она оставалась именно такой. Такой, какой он ее когда-то без памяти полюбил...
— Я не пойду к воротам, — сказала герцогиня. — Я здесь, на стене, подожду. А вы потом вернетесь и все мне расскажете. Да?
— Да, ваша светлость. Верный вассал сделает все, как вы приказали.
В голосе Фридриха не было насмешки, но Эльза знала его слишком хорошо. По старой памяти она хотела было надуть губы, но вспомнила, что под покрывалом рыцарь все равно не увидит ее лица.
— Пожалуйста, Тельрамунд, вернитесь! — попросила она.
— Да куда я денусь?
И, взяв поданный стражником факел, он спустился во двор и направился к воротам.
Замок епископа, хотя и стоял прямо посреди города, но был, как и положено, окружен рвом, наполненным водой. Надо рвом опускали массивный мост, а ворота замка закрывала внушительная решетка.
Когда столетие назад жители Вормса поссорились с посягнувшим на их права бароном и тот захватил город, защитники Вормса укрылись в епископской цитадели. Тогдашний епископ пригрозил барону отлучением от церкви, если тот посягнет на дом служителя Божия. Барон, правда, оказался богохульником и все же осадил замок, однако взять его не сумел, а тут подоспели императорские войска. Свободолюбивые горожане были вознаграждены за свое упорство: на их права с тех пор никто из сеньоров не посягал.
Сейчас мост надо рвом поднимали лишь на ночь, однако решетка оставалась опущенной всегда, и стража бдительно охраняла ворота.
При всей своей невероятной отваге Фридрих на самом деле никогда не был беспечен. Поэтому, пройдя под решеткой и миновав мост, он остановился, желая сперва рассмотреть приезжего.
Тот был действительно один. На первый взгляд один, потому что вокруг уже сгустилась тьма, и узкие улицы, выходившие на маленькую площадь, превратились в черные щели — в них ничего нельзя было увидеть. Тонкий серп луны блекло освещал открытое пространство, но пробраться меж каменными стенами его лучам не удавалось.
Тевтонский рыцарь вышел из тени, которую отбрасывала крепостная стена, и приблизился к незнакомцу, который стоял, держа в поводу своего коня. По тому, как конь переминался с ноги на ногу, фыркал, прядал ушами, Фридрих понял, приезжий испытывает смятение, и оно передается лошади.
— Это я — Фридрих Тельрамунд, — произнес тевтонец, останавливаясь в трех-четырех шагах. — Впрочем, думаю, вы знаете меня в лицо. Я готов вас выслушать, но не раньше, чем вы себя назовете.
— Мне нет нужды называть себя, — прозвучал ответ, — ты тоже меня знаешь. Здравствуй, Фридрих!
Капюшон был откинут, и слабый свет ущербной луны отразился в густом облаке светлых волос, волнами падавших на плечи молодого человека.
— Лоэнгрин?
Тельрамунд постарался не выдать своего изумления. Он готовился к любым неожиданностям, но не мог предполагать, что увидит былого друга, с которым расстался десять лет назад.
Герцог Брабанта сильно изменился за эти годы. Впрочем, всматриваясь в его отяжелевшее и постаревшее лицо, Фридрих вдруг понял, что все изменения произошли в самое последнее время. Словно красивое мраморное изваяние, долгое время бережно хранимое, поставили в раскаленную печь — и благородный камень сразу начал разрушаться. Красота Лоэнгрина померкла, но он стал от этого будто бы даже привлекательней — незнакомое прежде страдание сделало выразительнее его черты и глубже взгляд.
— Я приехал, чтобы рассказать тебе о замыслах моего отца, Фридрих, — без предисловий начал герцог. — Не сомневаюсь, что ты и сам уже многое понял, кое-что ты знал о тайнах тамплиеров, но знал не все. Я хочу, чтобы вы разрушили их замыслы!
— Войдем в замок, — предложил Тельрамунд. — Только мне нужно сперва послать стражу к епископу: без его позволения тебя не впустят.
— Не надо, я и не войду, — покачал головой молодой человек. — Поговорим здесь. Клянусь, я — один, и тебе ничто не угрожает.
— Разве я когда-нибудь боялся? — с удивлением спросил рыцарь. — Не в этом дело. Ведь ты приехал издалека и, наверное, устал.
— Это не имеет значения. Выслушай все, и я уеду. Парсифаль хотел принести Ричарда Львиное Сердце в жертву сатане, чтобы подготовить приход Антихриста. Ты скорее всего вспомнил о числе шестьсот шестьдесят шесть и о дне, когда Сириус должен войти в созвездие Змееносца. Вспомнил, да? Из-за того, что ты знал эту дату, тебя пытались уничтожить. Но шестое июня этого года — не единственный день, когда Змееносец под влиянием Сириуса обретает наивысшую магическую силу и может открыть Врата ада на земле.
— Это я тоже знаю, — поморщился Фридрих. — Такую бесовщину я слыхал не раз и многое запомнил. Вот мерзость-то! Второе число, как говаривал Парсифаль, должно прийти в нынешний же год, так? И оно будет «зеркальным». Но что это значит, я не понимаю. И астролог, у которого мы спрашивали, не мог нам ничего объяснить.
— И не смог бы. У тамплиеров есть древние карты созвездий, составленные еще жрецами Египта, которые тоже чтили темную половину неба больше, чем светлую[73]. Зеркальный день наступит шестого декабря, когда Юпитер встанет в один ряд с Сириусом позади Змееносца, отразит и усилит свет Сириуса, и луч их силы достигнет Небесной Змеи. Кроме Сириуса и Юпитера, еще четыре звезды будут в том же ряду, итого шесть. И шесть комет сразу в этот день окажутся вблизи земли, хотя увидеть удастся только одну. Так утверждают расчеты наших... тамплиерских астрологов. Но если Братство Грааля не воспользуется этим моментом, то новой силы Змееносца придется ожидать семьсот двадцать четыре года.
— Многовато для Парсифаля! — усмехнулся Тельрамунд. — Не дотянет, пожалуй. Ну, спасибо тебе, Лоэнгрин. Однако один вопрос: почему ты мне все это рассказал? Тебе наконец опротивел этот ведьмин вертеп под названием Братство Грааля?
— Опротивело мне это давно, — не меняя выражения бледного и будто окаменевшего лица, ответил герцог. — Я, как и ты, не верил до конца, что все это богохульство способно призвать Антихриста. Однако теперь думаю — а вдруг может...
— И поэтому ты приехал?
— Не только поэтому.
Тевтонец молчал, не задавая нового вопроса, и молодой человек закончил:
— Думаю, тебе это тоже добавит желания положить конец дьявольскому братству. Они убили Эльзу.
Несколько мгновений Тельрамунд боролся с собой. Когда-то в прежней жизни — где Фридрих умел солнечно улыбаться, радоваться каждому дню, вызывать на поединок за случайную грубость и играючи прощать тяжкие, казалось бы, обиды, Лоэнгрин был самым близким его другом. Ради него Тельрамунд принес в жертву свою единственную настоящую любовь и то, что было несравненно дороже, — свою честь. (Или все-таки ради Эльзы?) Друг на это согласился и, не раздумывая долго, обрушил меч на подставленную под удар голову рыцаря. То было жестокое потрясение: редкая дружба выдерживает такое предательство.
Но теперь, услышав в голосе молодого тамплиера жуткую, пронизывающую боль, Фридрих в одно мгновение все ему простил, и с его губ уже готовы были сорваться слова, которых он не имел права произносить. Слова, которые открыли бы Лоэнгрину правду.
Усилием воли Тельрамунд сдержался. Нет, он не сомневался в искренности тамплиера — за долгие годы скитаний, сражений и разных встреч рыцарь научился узнавать притворство под любым прикрытием. Но кто знает, что будет дальше? Не выдаст ли себя Лоэнгрин при встрече с «братьями»? Не вырвут ли у него признания?
— Эльза узнала, где устроено капище для назначенного братством жертвоприношения — оно в самой старой башне нашего замка, в подземной ее части. Герцогиня могла выдать тамплиеров. Видимо, ради этого она и убежала из Брабанта. Но мой отец заколдовал огромную стаю волков, и они напали на Эльзу, — продолжал сухим, мертвым голосом герцог Брабанта. — Не спас даже конь, которого ты подарил. Но она успела где-то спрятать детей. Послушай, Фридрих! Если что-то случится со мной, ты ведь о них позаботишься?
— Конечно, — отозвался тевтонец. — Но лучше ты сам. Как тебе удалось обмануть тамплиеров и приехать сюда? Добром они бы тебя не отпустили.
— Я несколько раз менял лошадей и одежду. Это наш старый прием. Теперь вы предупреждены. А со мной кончено — изменивший обетам в любом случае жить не будет.
— Так оставайся с нами! — Тельрамунд едва удержался, чтобы не схватить товарища за руку.
Лоэнгрин покачал головой:
— Бесполезно. Опасно для вас и совершенно бессмысленно для меня. Я оторвался от них дай Бог на полдня пути — они так и так знают, куда я поехал.
— Господи! Но ведь Парсифаль — твой отец. И он тебя убьет?
Молодой человек засмеялся:
— Он — колдун, служитель темных сил. Я не рассказывал тебе... Когда-то очень странно умерла моя мать. Говорят — утонула, но когда ее подняли со дна реки, она была вся изранена и в синяках. Думаю, на нее напали наши ученые лебеди. Но ведь не по своей же воле они это сделали! Мать не раз обвиняла Парсифаля в его сношениях с бесами. Поэтому ее обрекли на смерть. Мне тогда было девять лет, и я чуть не сошел с ума. Потом решил, что должен достичь могущества, научиться всему, что они знают, унаследовать власть отца, а тогда уже изменить цели братства.
— И ты думал, — прошептал пораженный Фридрих, — что дьявол позволит использовать против него его же оружие?! Да ты с ума сошел!
— Теперь я это понимаю. Когда женился на Эльзе, я был так счастлив! Думал — сумею вообще отойти от всего этого, жить как захочу. Идиот!
Тельрамунд взял под уздцы коня:
— Я никуда тебя не отпущу, Лоэнгрин. Ты сможешь быть нам полезен.
— Если я останусь, они поймут, что вы знаете все их тайны. И о дне жертвоприношения.
— Они и так это поймут. Ты же сам говоришь, что твой путь им известен. Значит, и наша встреча не останется тайной. Любой олух догадается, для чего мы встречались. Ты останешься. Ясно?
Герцог не успел ответить. Тончайший слух Фридриха уловил едва различимый звук, короткий железный лязг и тотчас — легкий звон. Тевтонец, не думая, не рассуждая, прыжком кинулся на Лоэнгрина и сшиб с ног, накрыв своим телом.
Он опоздал на долю мгновения. Одна из двух пущенных в них стрел достигла цели. Правда, она вонзилась не в спину герцога Брабантского, куда метил невидимый во тьме стрелок, но пронзила насквозь его шею. А та, что должна была поразить Тельрамунда, лишь скользнула по его локтю, не пробив кольчуги.
Фридрих различил черное жало стрелы в горле Лоэнгрина, видел в тусклом свете луны, как восковая бледность заливает лицо упавшего.
— Проклятые выродки! — закричал рыцарь, вскакивая и бросаясь к коню, чтобы тот заслонил его от нового выстрела.
Тельрамунд повернул голову к воротам, из которых за ним и приезжим наблюдала стража, и резко махнул рукой:
— Поднять мост! Опустить решетку! Передайте епископу: шестое декабря! Шестое декабря! Зеркальный день!
Сохранять тайну не было смысла — те, кто преследовал Лоэнгрина, и так уже поняли, что их замысел раскрыт. Теперь им оставалось лишь уничтожить изменника-тамплиера и единственного чужака, до конца узнавшего об их планах. Значит, оставалось предупредить друзей и драться. Если убийц только двое, темнота их не спасет. Но скорее всего врагов много и важно не дать им ворваться в замок.
Слева снова железно щелкнул крючок арбалета. Значит, убийцы переместились ближе к крепостному рву, чтобы обойти рыцаря сзади.
Фридрих резко обернулся, одновременно его рука скользнула к поясу. В этот миг то ли луна, то ли пламя горевшего на стене факела искрой вспыхнуло на кончике стальной стрелы. Но этого было достаточно: стрелок не успел спустить тетиву. Короткий кинжал Тельрамунда, свистнув в воздухе, пронзил его кадык, хотя рыцарь бросал почти вслепую, целясь в точку над самым арбалетом.
— Вперед! Бей проклятых тамплиеров! — прогремел крик со стороны замка.
Боковым зрением Фридрих увидел, что никто и не подумал поднимать мост. Напротив, по мосту бежали со всех ног Эдгар Лионский и Луи Шато-Крайон, оба с обнаженными мечами и факелами. А за ними колебалась целая стена огня — факелов было не менее двадцати. На фоне пламени вырастали, будто по волшебству, черные силуэты всадников.
Нападавших, как и предположил Фридрих, оказалось немало. Пламя выхватило из темноты сперва пять фигур, подступавших с разных сторон к укрывшемуся за крупом коня рыцарю. Затем в черных щелях улиц проступили еще с десяток силуэтов.
— Вам что тут надо, свиньи поганые, ублюдки недоделанные?! — взревел Эдгар, срезая ближайшего к нему врага, который впопыхах выстрелил мимо.
— Вот вам, уроды, антихристовы шавки!
Это крикнул Седрик Сеймур, с высоты седла выпуская одну за другой две стрелы из своего большого лука. И двое, выронив заряженные арбалеты, без крика рухнули лицом в землю.
Еще один всадник, выехавший из ворот замка, ничего не кричал. Без доспехов, в светлой рубашке и наспех наброшенном гамбезоне, с развевающимися темными волосами, он промчался мимо простертого в луже крови Лоэнгрина, мимо Тельрамунда, гнавшегося за вторым арбалетчиком, и налетел на тамплиеров, которые спешили исчезнуть среди ночной черноты улиц. Несколько взмахов меча — и скорченные в пыли тела отметили стремительный путь мстителя. Наконец он остановил коня:
— Все, кажется?
— Я вам покажу «все»!
Рядом, едва втолкнувшись в узкое пространство улочки, явился сир Седрик и без всяких церемоний ухватился за уздечку коня короля Ричарда.
— Что же вы делаете, а?! — старый рыцарь забыл обо всяком почтении. — Для чего мы тут все рискуем жизнью?! Для кого? А ну давайте — в замок или я при всех назову вас сумасшедшим, невоздержанным мальчишкой!
— Уже назвали, — Ричард рванул кольцо узды из руки Седого Волка, но тот не разжал пальцев. — Мессир, вы забываетесь! Вы пользуетесь тем, что совесть не позволит мне наказать вас за дерзость. Немедленно отпустите моего коня, или мы оторвем ему челюсть!
— Отпущу, если вы тотчас вернетесь! — с тем же яростным выражением ответил Сеймур. — Здесь вам не Палестина, и ваш героизм никому не нужен. Глядите, я обо всем расскажу вашей матушке!
Ричард Львиное Сердце от смеха едва не грохнулся с седла.
— Вот это да! Вы ни дать, ни взять — старая кормилица при непослушном сосунке. Нечего доглядывать за мной, сир, не рыцарское это дело! Едем! И отпустите уздечку, чтоб вам подковы прибили задом наперед!
В это время, убедившись, что живых врагов вблизи замка уже не осталось, Эдгар и Луи не без сожаления вложили мечи в ножны и подошли к Фридриху, стоявшему на коленях возле своего друга.
— Он мертв? — спросил Шато-Крайон.
— Умирает, — отозвался Фридрих, не поворачивая головы. — Не знаю, придет ли в себя, но все же, ради Бога, пошлите кого-нибудь за священником. Может, епископ Доминик придет сюда. Нести Лоэнгрина в замок нельзя, он тотчас испустит дух. А откуда вы узнали, что мне угрожает опасность?
— Герцогиня прибежала и подняла тревогу. Она со стены увидела какое-то движение в темноте улицы и испугалась за вас, барон, — ответил Эдгар, с сожалением глядя на умирающего. — Вот бедняга! Занесла его нелегкая на такую кривую дорожку...
Фридрих хлопнул себя по лбу.
— Боже мой! Эльза! Позовите Эльзу! Скорее!
— Я уже здесь.
И герцогиня, сдерживая слезы, опустилась на колени рядом с Фридрихом.
— Лоэнгрин! Ты меня слышишь! — позвал Тельрамунд. — Эльза рядом с тобой. Она жива. Очнись! Посмотри на нее.
Но подернутые синевой веки тамплиера так и не поднялись. Только губы задрожали и беззвучно прошептали имя жены. Услышал ли он слова друга, понял ли их? В следующее мгновение лежащее на земле тело изогнулось дугой, пальцы сжались в кулаки, из уголка приоткрытого рта медленно потекла густая струйка крови.
— Кажется, я опоздал? — епископ Доминик подошел к сгрудившимся возле умершего рыцарям. — Исповедовать его уже не придется.
— Теперь остается только отпеть его, — перекрестился Тельрамунд.
— А ты уверен, сын мой, что я имею право это сделать? — нахмурился епископ. — Человек, который столько лет служил нечистой силе...
— Я — свидетель его покаяния! — Фридрих, не вставая с колен, повернулся к святейшему и с мольбой протянул руки. — Он раскаялся в прежних заблуждениях, он их проклял! И сюда приехал, чтобы исправить зло, в котором участвовал. Спасите его! Или в его гибели буду виновен я один: узнай Лоэнгрин сразу, что его жена жива и находится в замке, он не медлил бы пойти туда со мною.
— Я слыхал от матери, а она будто бы слышала от самого святого Бернара, что покаяние может снять любой грех, даже если человек раскаялся в последний миг перед смертью! — проговорил Ричард Львиное Сердце, стоявший позади всех.
Епископ с едва заметной улыбкой посмотрел на короля:
— Ну, если ваше величество тоже меня просит...
— Да, прошу. В конце концов, я сам — жуткий грешник и удивляюсь, как до сих пор Господь спасает меня и хранит. Не иначе — ради этих вот удивительных людей, что за меня молятся и сражаются. И если мне после смерти будет даровано прощение и отпущение грехов, то я затрудняюсь сказать, кому же их уж совсем нельзя отпустить.
— Пожалуй вы правы! — вздохнул епископ и опустил руку на голову Эльзы. — Не плачь, дитя мое. То, что случилось, много лучше того, что могло бы быть с твоим мужем. Ну, где же воины? А вот и они! Нужно отнести тело в часовню. Убитых пускай отвезут на городское кладбище, а отпевать ли их — это уж будет решать епископ Валентин. И пойдемте отсюда — время за полночь. Храни нас всех Господь!
«Здравствуй, мама! Здравствуй, моя любезная жена и королева! Здравствуй, мой дорогой сын, которого я не видел, но так люблю, что, кажется, сердце мое согревается этой любовью, как бы далеко мы ни были друг от друга. Наконец-то у меня явилась возможность написать вам. Столько событий произошло, и хотелось бы обо всем рассказать подробно, но в том нет нужды — мои посланные это сделают лучше, чем способно написать перо. Тем более что поедет в Лондон Блондель, а уж у него воображение и красноречие — не чета моим. Скажу лишь, что и в боевых походах мне не случалось переживать столько волнующих событий за столь краткое время.
В твоем письме, матушка, ты выразила беспокойство о моем здоровье. Вот так новость! Когда же это оно у меня было плохим? Здоровьем я в тебя и молю Бога, чтоб ты и впредь подавала мне в том благой пример. Что до сломанной ноги, то я, по правде сказать, уж позабыл, которая была сломана. Это, само собой, шутка, однако нога действительно давным-давно не болит и даже не напоминает о переломе.
Беренгария! Что же ты так мало написала мне о мальчике? Я хочу о нем знать все: каковы у него глаза, волосы, что любит он есть и часто ли плачет. (Матушка говорит, что до двух лет я был плаксой! И не хотелось бы верить, да она не мастерица привирать.)
Знаю, что сильнее всего вас волнует, когда же мы увидимся. Надеюсь, ждать уже куда меньше, чем мы ждали до сих пор. А большего пока сказать не могу.
И последнее. Мама! Передай разлюбезному братцу Иоанну, что мое терпение истощилось! Если еще хотя бы раз он посмеет до моего возвращения устроить смуту в какой-либо из частей королевства, если не выполнит хотя бы одного твоего приказа или будет вновь распускать гнусные слухи (не важно — о мнимой ли гибели короля, или о чем-то ином, подрывающем спокойствие в народе), то клянусь моим мечом — я вскоре заставлю его пожалеть обо всех прежних выходках сразу! Не буду грозить ему смертью, потому что он — твой сын, в нас течет одна кровь. Я не убью его. Но он потеряет все и не будет прощен, если только теперь же не образумится.
Это все. Надеюсь, что Господь пошлет нам скорую встречу и молюсь о ней, потому что знайте: скучаю не менее вашего. Хотя женщины обычно не верят мужчинам, когда те признаются в своей тоске по ним и по дому. Вы все уверены, что нам по душе лишь походное седло. А я так мечтаю взять на колени сына и долго-долго играть с ним, слушая его лепет, не думая ни о каких битвах, ни о каких победах!
Сердце мое с вами, как и всегда, любимые мои!
Обнимаю и молюсь за вас.
Король отложил перо, долго искал глазами песочницу, а найдя, щедро и густо присыпал написанное.
На самом деле ему хотелось написать много больше. Но нельзя. Нельзя доверить бумаге замыслов, от исполнения которых сейчас так много зависит.
В очаге медленно разгорались, треща и слегка дымясь, влажные ольховые дрова. Комнату наполнял их сочный запах, но тепла они давали покуда мало, и у Ричарда явилось желание взять с постели свой плащ.
«Ого! Я становлюсь неженкой! — с досадой подумал он. — Вот они — пять месяцев относительного покоя, стоит только привыкнуть! А ведь на самом деле здесь совсем не холодно».
Но озноб тотчас проник ему под рубашку и мурашками пробежал по спине. Ричард невольно поежился, стряхивая с письма просохший песок.
И тотчас чьи-то ласковые руки осторожно набросили на его плечи нечто мягкое и теплое. Пушистый мех приятно защекотал шею.
— Спасибо, Блондель! — проговорил король, не сомневаясь, что в комнату никто не мог войти без стука, кроме его верного друга, и что одному только Блонделю могло прийти в голову принести подбитый мехом плащ, дабы Ричарду было поуютнее в непротопленной комнате. Да и набраться дерзости не подать плащ, а просто так вот накинуть его на короля мог, пожалуй, тоже лишь рыцарь-трубадур.
— Блондель еще видит десятый сон! Вообще чуть не весь замок спит, будто на всех так подействовало приближение зимы. А ты по-прежнему встаешь рано!
Голос, произнесший эти слова, заставил Ричарда взлететь из кресла, в душе изумляясь собственной тупости: только одни руки на свете могли коснуться его с такой нежностью, а он не понял! Однако как это может быть?!
— О, Господи! Мама! Но как ты сюда?..
Элеонора Аквитанская расхохоталась. И тут же, залившись слезами, которых, против обыкновения, даже не пыталась сдержать, кинулась на грудь сыну:
— Глупый мальчик! Больше двух лет не видеть тебя, не слышать твоего голоса... И что же — я могла ждать дольше? Прости, я прочитала твое письмо, когда стояла у тебя за спиной. А ты и не услышал, как я вошла.
— Я не слышал даже, как опускали мост и как ты по нему проехала. Оглох я, что ли?
Ричард крепко прижал к себе королеву, потом слегка отстранил и всмотрелся в ее лицо. Нет, вроде бы не постарела. Те же удивительные изумрудные глаза, украшенные тонкой сеткой морщинок, те же твердо сложенные, по-прежнему сочные губы, тот же бронзовый венец волос, сколотых черепаховыми гребнями. Только тончайшая розовая каемочка вокруг глаз выдает и бессонные ночи, и тайные слезы, которых она за это время пролила бог весть сколько.
— Все просто, дорогой мой. Я приехала еще вчера вечером. И встретилась с охотниками, которые поздно возвращались в замок. Сир Эдгар первым меня узнал да так заорал от радости, что у меня конь вскинулся на дыбы. Хорошо, что я не разучилась держаться в седле. Когда прибыли сюда, мне сказали, что ты уже лег. Наверное — с досады, коль скоро не отправился со всеми на охоту.
— Ну да! — Ричард тоже рассмеялся и поцеловал Элеонору. — Я и не мог поехать. Во-первых, матушка, я здесь в плену — разве ты забыла? А во-вторых, все мои друзья считают, что покидать цитадель для меня опасно, и они трупами лягут на дороге, вздумай я сделать такую попытку. Но скоро это должно закончиться: декабрь не за горами.
— Знаю, — нахмурилась королева. — Знаю про декабрь. Мне уже рассказали. Да я и сама догадывалась. Оттого и приехала: наверное, вам не помешает еще одна неглупая голова. Так, сын?
Он кивнул и снова, на этот раз еще крепче, прижал ее к себе. Вот уже три месяца Ричард Львиное Сердце снова жил в австрийском замке Дюренштейн. Только теперь его плен больше походил на пребывание в гостях, хотя гостеприимный хозяин, недавний враг короля Леопольд Австрийский, больше всего на свете мечтал, чтобы венценосный гость поскорее убрался восвояси.
За сокровища королевы Элеоноры, привезенные из Англии Седриком Сеймуром, и за то, что удалось собрать друзьям Ричарда, купцы Вормса выложили шестьдесят две тысячи серебряных марок, уверив, что платят самую высокую цену. Очевидно, они не лгали: жители прекрасного города искренне полюбили английского короля.
Чтобы уплатить выкуп императору Генриху, оставалось найти еще тридцать восемь тысяч, и рыцари не сомневались, что добудут эти деньги. А Ричард клялся после своего освобождения достать и пятьдесят тысяч для Леопольда — хотя тот, кажется, уже готов был уплатить сам, чтобы только отпустить своего пленника и забыть о его пребывании в Дюренштейне.
Однако думать сейчас приходилось не только о выкупе.
В то утро, когда Элеонора Аквитанская так неожиданно появилась в комнате сына, остальные обитатели Дюренштейна поднялись с постелей и впрямь очень поздно. Вчера охота оказалась удачной, добыча — богатой, а морозный воздух, бурная скачка и выпитое напоследок хорошее вино пробудили у всех аппетит. Поэтому ужин затянулся.
Ричард и его мать не стали завтракать вдвоем. Они отправились на прогулку по крепостным стенам (Элеоноре непременно хотелось увидеть то место, откуда ее сын полгода назад упал и сломал ногу), а за стол уселись уже далеко за полдень, когда поднялись из постели рыцари и сам хозяин замка.
После всех приветствий и восторгов, прозвучавших в адрес английской королевы, она попросила собравшихся немного утихнуть и сообщила то, о чем успела уже рассказать сыну: ей удалось, посетив нескольких преданных королю английских и французских рыцарей, графов и баронов, собрать денег и драгоценностей.
— Мне сложно самой все это подсчитать, — закончила Элеонора, — однако по моей просьбе предварительный подсчет сделал один лондонский ювелир. Он оценивает собранное в двадцать пять тысяч серебряных марок. Значит, теперь остается добыть еще тринадцать. Сумма не маленькая, но уже и не такая великая.
— Сдается мне, настала пора потрясти моих обнаглевших баронов! — вдруг изрек герцог Леопольд, дотоле молчаливо тянувший вино. — Кто и сколько должен мне дани, я сам уж и не вспомню, но надеюсь, что подскажет управляющий замка. А если сюда еще прибавить одолженные и не возвращенные мечи, кольчуги, коней, сбрую — получится очень даже немало. Завтра же прихвачу хороший отряд рыцарей и воинов и наведаюсь к любезным вассалам. То-то радости будет! Они, верно, решили, что я тут последнюю память пропил и все долги их позабыл. Так пускай теперь почешут задницы! То есть... я не хотел обидеть дам. Словом, пускай потрясут свою мошну и рассчитаются, как положено добрым христианам. А не то я, как добрый сарацин, пройдусь по их угодьям, загляну в конюшни и навещу пастбища. Со времен моего деда герцога Вильгельма они такого не видывали! Думаю, тринадцать тысяч я как раз и натрясу. А при удачном раскладе выйдет, даст Бог, и поболее — еще и мне самому кое-что достанется. К декабрю успею. Ведь нужно именно к декабрю?
— Спасибо, Леопольд! — только и сказал Ричард Львиное Сердце. — Честное слово, я начинаю жалеть, что мне, скорее всего, недолго остается пребывать у вас в плену.
— Вежливости ради скажу: хоть от вас и одна морока, ваше величество, но в последнее время вы тоже начинаете мне нравиться! — отозвался герцог. — Похоже, там, в Палестине, я чего-то в вас не заметил. Еще год назад удавил бы вас своими руками, а теперь думаю, что буду без вас скучать.
— Так исправь положение, Лео! — встрял неугомонный шут Клюгхен, успевший стать любимцем для Ричарда и всех его друзей. — Пускай теперь король Англии возьмет тебя в плен, и ты годика два посидишь у него в одном из замков. Вот и будете дальше привыкать друг к другу. А потом кто-нибудь за тебя тоже соберет выкуп. А можно и не собирать: вдруг тебе понравится быть в плену? Герцогом можешь, к примеру, меня оставить. Хлопотно и противно, но я справлюсь, наверное!
Хохот, волной прокатившийся над столом, долго не давал никому заговорить.
Наконец Эдгар Лионский, которого собравшиеся тут рыцари все так же признавали своим предводителем, поднялся с кресла и обратился к Ричарду Львиное Сердце:
— Но если выкуп будет готов до декабря, то мы должны знать ваше решение, государь. Если вы намерены отправиться в Англию сразу, едва деньги будут переданы императору, то нам нужно будет заранее собрать большой отряд для вашей охраны. В том, что тамплиеры попробуют напасть, сомнений нет, и нас шестерых окажется мало. Может быть, безопаснее переждать в замке? Не станет же Генрих осаждать Дюренштейн!
— Пускай попробует! — вконец распетушился Леопольд. — Вот тогда повеселимся! Только как он объяснит это? Если ему заплатят сто тысяч поганых марок, то чего еще этот индюк будет требовать от меня? А?
Элеонора Аквитанская, обменявшись взглядом с сидевшим напротив нее Седриком, заметила:
— Генрих Шестой не похож на человека отважного. Думаю, он уже перетрусил, когда его отлучили от церкви. Вероятно, успел пожалеть о своем опрометчивом союзе с Братством Святого Грааля. И если мы уплатим ему выкуп, то император постарается устраниться от дальнейшей борьбы.
— Но он боится Парсифаля! — напомнил Фридрих Тельрамунд.
— Да! И потому, может быть, только и мечтает, чтобы мы с этим Парсифалем покончили! — откликнулся Седой Волк. — Значит, готов своего колдуна предать. И еще. Германский император хоть и самый завалящий воин, но отлично понимает, сколько сил нужно положить, чтобы взять такой замок, как Дюренштейн. А если выкуп будет уплачен к декабрю, то до этой их сатанинской даты, когда всякие там Сириусы будут торчать в созвездии небесного аспида, останется всего неделя или чуть больше. За неделю овладеть Дюренштейном? Чушь собачья!
— Я тоже об этом думаю, — заметил граф Луи. — И уверен, что Парсифаль просчитывает такое развитие событий. Он и Генриха знает получше нашего. Скорее всего, колдун придумает какой-нибудь неожиданный ход, чтобы либо выманить нас отсюда, либо запустить в замок своих шпионов и попытаться захватить короля. Но, конечно, ему было бы удобнее, окажись его величество вне этих стен. Сил-то у тамплиеров хватает и без армии императора. Странно только, что до сих пор они нас здесь не осадили: ведь для них это — последняя возможность.
— Для нас это тоже последняя возможность, — задумчиво произнес Ричард Львиное Сердце.
— Что ты хочешь этим сказать? — быстро спросила Элеонора.
— То, что сказал, мама. Мы все знаем, сколько уже зла совершило это самое братство, даже если оставить «славные» дела ордена в целом. Хватило бы только смерти Фридриха Барбароссы и Конрада Монферратского, чтобы объявить этих мерзавцев врагами всех христианских государств. Но за Братством Грааля числится и еще немало «подвигов». Последний — убийство герцога Брабантского, их же бывшего сообщника. Мы имеем полное право объявить им войну. И не можем.
— Почему это? — взвился Леопольд Австрийский. — Ну, ладно, вы не можете — их осиное гнездо находится не в Англии. А я-то почему не могу?
— Мне плевать, где они находятся! — голос Ричарда прогремел прежним густым рыком, наводившим ужас на врагов. — Не единожды я бил недругов в странах, которые за тридевять земель от Англии. Но ведь мы ничего не знаем о Парсифале и его присных. Не знаем, где их убежище. Не знаем, сколько их, как они вооружены. Не знаем, чем может грозить нам колдовская сила Парсифаля, помимо его гнусных фокусов с волками. Нам не ведомо, кто из сильных и богатых людей поддерживает их, если не считать труса императора. А главное — у нас нет никаких доказательств, что они замыслили человеческое жертвоприношение. Кто видел, как они совершают Черную мессу, призывают сатану? Лоэнгрин. Но он уже не засвидетельствует этого. Тельрамунд только кое-что слышал и о чем-то догадался. Итак, мы не можем их обличить. А если не можем, то по какому праву с ними расправимся?
— Вас это очень волнует? — герцог Леопольд привстал с места, залившись алой краской. Его глаза сверкали яростью. — Эти ублюдки гробят людей, ссорят между собой государей, занимаются гнусной чертовщиной, а вы мучаетесь вопросом, докажете или нет, что они — твари подколодные?! Да плевать на это! Выследить их в этом самом капище и переколотить к растакой-то матери!
Ричард внимательно посмотрел на герцога:
— Леопольд, а вы когда-нибудь пытались сосчитать, скольких людей убили за свою жизнь? Что морщитесь? Никак?
— М-м-м... Я не силен в счете.
— Я тоже. И мне тоже не сосчитать. А как вы полагаете, сколько из этих людей, по нашей вине угодивших в ад, могли бы еще спасти свою душу? Молчите? Ладно, не отвечайте. Как бы там ни было, мне нужно остановить слуг сатаны. Нужно расплатиться за тех, кого они уничтожили, и не дать далее творить подобную мерзость. Кто это сделает, если не я? Но сперва нужно получить доказательства.
— Уж не собираешься ли ты, — в наступившей тишине неестественно громко спросила Элеонора, — полезть к ним в руки, чтобы попасть в сатанинский вертеп и убедиться?.. Ты что, с ума сошел?
Ричард обошел стол, взял руку матери, заглянув в побелевшее, искаженное беспомощным гневом лицо:
— Они ведь не знают, что нам известна дата жертвоприношения. Мы тогда перебили всех лазутчиков Парсифаля, которые следовали за Лоэнгрином. И если мы, уплатив выкуп, покинем Дюренштейн, тамплиеры уверятся в сохранности своей тайны. И постараются отыграться.
— Но чтобы вас захватить, им придется перебить весь мой отряд! — напомнил Эдгар. — Так что если уж вы решили устроить собственное похищение, ваше величество, то будьте готовы для достоверности принести нас в жертву.
Ричард даже не подумал обижаться. Он рассмеялся:
— Нет, мессир, не мечтайте! Так легко вы в Царство Небесное не попадете. Да и я туда не тороплюсь. У меня теперь, как и у вас, растет сын. Но главное не в этом. Кто, как не вы, поможет мне захватить всю эту свору на месте преступления? Так что будьте готовы не умирать, а драться.
— Мы готовы. — рыцарь Лионский обвел взором лица друзей и жены и улыбнулся. — Мы готовы как никогда, потому что на сей раз враг еще страшнее и еще отвратительнее, чем сарацины. Но это ведь и очень хитрый враг! Значит, нужно прибегнуть к уловке, на которую бы он попался. И по лицу сира Седрика я вижу, что он уже что-то придумал.
— Наверное, я глупею! — проворчал под нос старый рыцарь. — Прежде по моему лицу нельзя было читать мыслей. Но как бы там ни было, мне еще нужно все обмозговать. И кое с кем посоветоваться.
— Со мной, да? — почти сердито спросила королева. — И много вам проку от советов глупой старухи? Впрочем, один могу дать прямо сейчас: не верьте, что Парсифаль поймается в вашу ловушку, как бы вы хитро ее ни устроили. Этому мерзавцу помогает сам дьявол!
— Вот я и думаю, — задумчиво процедил Седрик. — А не воспользоваться ли и нам самую малость его услугами?
— Что-о? — ахнул пораженный Эдгар, в то время как остальные в немом изумлении уставились на Сеймура.
— Я, помнится, рассказывал вам, — продолжил Седой Волк, будто не замечая всеобщего потрясения, — как, уехав из Палестины после окончания Крестового похода, почти два года путешествовал. Не скажу, что добрался до Китая, однако в одном из странствий повстречал старика китайца и сумел оказать ему услугу. Словом, выкупил из плена. И он подарил мне одну штуковину, которую я нынче прихватил с собой. Не хотел брать, но подумал, да и взял. И чтоб у меня конь захромал на все четыре ноги, если к созданию этой штуки не причастен сатана!
— Да что же это такое? — не без дрожи в голосе спросила королева.
— Пока могу только показать.
Он поднялся из-за стола и через некоторое время возвратился с походной сумкой, из которой осторожно достал кожаный мешочек, развязал его, развернул тряпичный сверток и уже оттуда извлек глиняную флягу с широким горлышком, плотно заткнутую пробкой. Седрик очень аккуратно вытащил пробку и чуть-чуть наклонил флягу. Его друзья сумели разглядеть внутри что-то вроде густого темного порошка.
— Да это ведь простая земля! Или нет?
Желая лучше рассмотреть порошок, Луи Шато-Крайон хотел поднести к фляге свечу.
— А вот огонь держите подальше от этого, если хотите жить! — предупредил Седрик. — И вообще, до поры я лучше уберу свое зелье. Но если окажется, что, кроме него, нам ничто другое уже не поможет... Что ж, тогда я рискну спасением души и пущу его в ход!
Герцог Австрийский сдержал слово — недостающие тринадцать тысяч марок ему удалось добыть задолго до конца ноября. Засидевшись в своем замке, неистовый вояка с особенным рвением ринулся опустошать вотчины непокорных баронов. Напуганные вассалы благоразумно согласились вернуть все, что были должны, и еще приплатить сверх того — лишь бы Леопольд, в котором взыграл боевой дух, побыстрее от них отвязался.
Собрано было (деньгами, оружием, лошадьми и зерном) даже вдвое больше, чем требовалось, но об этом герцог, само собою, распространяться не стал. В конце концов, какое дело Ричарду Львиное Сердце до того, что былой враг немножко нажился на нем? Неизвестно ведь еще — уплатит ли король Леопольду обещанные пятьдесят тысяч, когда получит свободу?
Выкуп герцог Австрийский отвез императору сам. В это время Генрих находился в Кельне — там собирался большой турнир, куда съехались лучшие рыцари со всей Германии. Этот турнир проводился всегда с первого по четвертое декабря: им отмечалось начало зимы. Строгость Рождественского поста не позволяла рыцарям предаваться веселью и разгулу в честь своих побед либо заливать вином обиду поражений, поэтому Кельнский турнир проходил особенно торжественно и достойно. На этих боях всегда присутствовал, а лет пятнадцать назад — еще и участвовал в них Фридрих Барбаросса, вызывая шумный восторг собравшихся.
Сын великого воина император Генрих на ристалище не сражался, однако смотреть битвы любил. А потому приезжал в Кельн неизменно, и Леопольд Австрийский мог не сомневаться, что застанет там своего сюзерена. Там он его и застал, отыскав в жарко протопленной комнате еще недостроенного замка, — Генрих строил этот замок для себя и каждый раз, посещая, страшно злился, что работы идут так медленно.
Монарх принял привезенную ему огромную сумму не без удивления (ему не верилось, что Элеонора с друзьями в столь короткий срок сумеют собрать так много денег), однако с заметным облегчением, которого почти не пытался скрыть.
— И когда же Ричард покидает ваш замок? — спросил он.
— Да уже покинул! — с самым беспечным видом отвечал герцог. — Вы же дали слово, что после внесения выкупа король будет освобожден. И я, полагаясь на это слово, едва получил деньги, тотчас освободил его величество из-под стражи. Да и сил моих уже не было — до чего же надоел! А его прожорливые рыцари, которых пришлось тоже держать в Дюренштейне, слопали половину лучшего стада моих свиней!
— Вот как! — теперь императору стоило большого труда скрыть волнение. — Ричард уехал... И где же он теперь? Вы не знаете, каким путем он двинулся?
— Знаю, — улыбнулся Леопольд и сделал паузу, любуясь нетерпением своего сюзерена.
А в голове у Генриха теснились мысли, одна мрачнее другой. «Не может быть, чтобы шпионы Парсифаля прозевали отъезд короля! Значит, подлый колдун нарочно ничего не сообщил мне. Он перестал мне доверять! Ну что ж, тем лучше. Или?.. Ведь Кельн всего в трех днях пути от Брабанта. А коли постараться — так до замка и за два дня доскакать можно. Что, если они мне велят прямо с турнира ехать туда, на это их жуткое действо?! Велят?! Мне, императору? Но ведь Парсифаль давно уже мне приказывает, как своему слуге. Старый мерзавец! А король? Где он сейчас? Возможно, тамплиеры его уже захватили. И сейчас он там...»
— Его величество поехал в Англию, как и собирался два года назад, через Германию, — пояснил наконец герцог. — Он отбыл со мной вместе, а по пути уж никак не мог не заглянуть на Кельнский турнир.
Генрих едва не свалился с кресла:
— То... то есть? Он сейчас здесь, что ли?
— Ну да. Здесь. И хотел бы поучаствовать в поединках. Только вот найдется ли рыцарь, достойный скрестить с ним копье? Я бы не прочь, да боюсь — король все же таит против меня зло за свой долгий плен. А раз так, то ведь и убить может! Вашему величеству я бы тоже не советовал с ним связываться.
Эта уже совершенно явная издевка вывела Генриха из себя.
— Я у вас не спрашивал совета, герцог! — закричал он, вскакивая. — Вы исполнили мой приказ — получили и привезли выкуп, и более мне не нужны. Ступайте!
Обычно гневливый Леопольд на этот раз, кажется, обрадовался вспышке императора.
— Благодарю, я как раз спешил встретиться с купцом. Мне нужен новый конь — мой что-то прихрамывает и может подвести меня на турнире.
«Да, Парсифаль темнит со мной! — мрачные мысли Генриха мешали ему даже по-настоящему злиться на очевидную наглость вассала. — Колдун унюхал мои сомнения и решил все проделать без меня. А мне через кого-то из братьев пришлет свое повеление явиться в капище. Окончательно повяжет со своим рогатым покровителем, а взамен не даст ни обещанной великой силы, ни долголетия. Так с чего же я буду его слушаться? Из одного страха, что мне всадят в шею ядовитый шип, как моему отцу? Но есть ли уверенность в том, что этого не случится и так? Может, я больше уже не нужен Парсифалю?»
— Постойте, герцог! — император остановил Леопольда на пороге комнаты. — У меня еще будет поручение для вас.
«Я бы тебе показал поручение, приспешник чернокнижников! — чуть было не сорвался австриец. — Кабы не дал бы слова быть с тобой шелковым, так уже послал бы в болото, где тебе и место!»
— Всегда готов послужить моему сюзерену! — возможно, в голосе Леопольда снова была издевка, но Генрих предпочел ее не расслышать.
— Отсюда ведь очень недалеко до герцогства Брабантского, — небрежно проговорил император, натягивая на ноги пушистое лисье одеяло, хотя в комнате стояла духота от жарко пылавшего очага. — Вы, возможно, слышали, что там произошло несчастье — полгода назад погибла герцогиня Эльза. А совсем недавно мне сообщили и о смерти ее супруга. Кажется, его убили в Вормсе, вскоре после моего отъезда?
— Да, прямо у ворот замка тамошнего епископа, — невозмутимо подтвердил Леопольд. — Он приезжал повидать своего друга, одного из рыцарей короля Ричарда, да они и двух слов сказать не успели, как беднягу кто-то подстрелил. Но ведь у него есть наследник.
— Есть. Однако никто сейчас не знает, куда он делся и где дочери герцога Лоэнгрина. Их, всех троих, то ли похитила, то ли увезла куда-то по приказу самой герцогини нянька-кормилица, которую нигде не могут отыскать. Замок стоит пустой, там хозяйничает управляющий, некий грек, который, как уверены многие из слуг, нечист на руку. Так вот, мой верный герцог: я хочу, чтобы вы после турнира, а еще лучше, — тут голос Генриха сделался особенно твердым, — за день до его окончания поехали в Брабант и посетили замок. Можете сказать, что вас просил об этом, умирая, сам герцог. (Насколько я слышал, вы в тот злополучный день были в замке епископа Валентина.) В Брабанте сами все проверьте, убедитесь, что этот грек по крайней мере не распродал имущество герцога и герцогини, да заодно попробуйте разузнать, куда могли подеваться дети. Если их не удастся отыскать, мне ведь придется кому-то передать владение и замком, и самим герцогством. Поедете?
— Как будет угодно вашему величеству. — В глазах Леопольда вспыхнули и погасли насмешливые огоньки. — Как вы прикажете, так и будет сделано.
«Этим он облегчает дело рыцарям короля! — думал, садясь в седло, герцог. — И явно делает это нарочно. Ну и человек! И кого же он только еще не успел предать!»
«Если что, я всегда смогу доказать колдуну, что не отдавал Леопольду такого приказания! — в свою очередь, прикидывал Генрих. — С эдакого дурня сталось бы безо всякого приказа сунуть нос не в свое дело. Допустим, Парсифаль покончит с Леопольдом. Неплохо — после всего случившегося герцог стал для меня опасен. Ну а если вдруг обжора Лео снесет башку моему чернокнижнику и разгонит его сатанинскую свору, это будет просто великолепно! О том, что я был среди них, знают немногие, да и кто в это поверит? Нет, так или иначе, я поступил правильно. Теперь бы еще доказать папе Целестину Третьему мою непричастность к пленению Ричарда! Но это уж едва ли удастся. Хотя, с другой стороны, ведь я и не брал его в плен. Правда, три месяца продержал в Гогенау, да еще в кандалах, зато теперь выпустил. Нужно только придумать, чем смягчить церковь. Другое дело, что для этого в любом случае придется избавиться от Парсифаля».
Рассуждая таким образом, император все больше приходил к мысли об опрометчивости своего союза с приспешниками сатаны. Его робкое сердце и прежде ежилось в груди, когда он представлял, чем все может обернуться еще при жизни. А уж после смерти!.. Даже и думать не хочется!
Когда за окном смолк стук копыт герцогского дестриера, Генрих отбросил свое лисье одеяло, поднялся из кресла и подошел к установленному возле постели распятию.
— Господи! — воскликнул венценосный тамплиер, рухнув на колени и с искренним рвением трижды осеняя себя крестом. — Прости мне мои заблуждения! Клянусь славой отца, я просто влип, как муха, в сети проходимца-колдуна. И если ты поможешь мне теперь от него избавиться, помириться с Папой Римским и оказаться возвращенным в лоно Твоей Церкви, даю слово всю оставшуюся жизнь каяться в принесенных ужасных обетах... Хотя, по правде сказать, что такое обеты? Просто слова, притом — еще и глупые. Я буду также приносить щедрые жертвы церквам и монастырям, заботиться о монашествующих, помогать пилигримам. Даже стану, как мой отец, император Фридрих, защищать вдов и сирот[74], буду помогать им. Другое дело, что после ужасного Крестового похода, в котором погибли десятки тысяч германцев, вдов и сирот развелось столько, что всех не прокормишь. (Хорошо было отцу давать свой обет, когда их было куда меньше!) Но я не отступлюсь от своих слов, Господи! Только ты уж прости меня и устрой так, чтоб колдун сгинул, а я бы остался в живых. Спаси мою жизнь и мою душу, Господи!
Некоторое время Генрих продолжал набожно креститься, заискивающе глядя на распятие, потом понурил голову и прошептал:
— Понимаю, понимаю: чтобы получить прощение, надо бы предупредить короля Ричарда о том, какую участь ему готовят. Но как это сделать? Он же меня ненавидит! И наверняка не поверит. Да и потом, это выдаст меня с головой! Я же направил в Брабант Леопольда, и как тот ни глуп, но, думаю, расстроит замыслы Парсифаля. А если все же... Ведь Ричард и сам — первый богохульник и еретик. Ну нет: не еретик, конечно, но и особого благочестия в нем не замечали. Что ж, мне теперь из-за него пропасть? Господи, я верю, что если он и впрямь так хорош, как вопили жители Вормса на сейме, то Ты его избавишь от ужасной гибели. Ведь правда?
Тут император залился слезами и ткнулся лбом в свежую траву, которой слуги обильно устлали пол его комнаты[75].
Против ожидания, первые два дня Кельнского турнира прошли совершенно спокойно. Вернее — так, как проходили и обычно: ежедневно — по двенадцать поединков, два из них завершились ранениями рыцарей. А еще в одном погиб конь, что повергло его хозяина, небогатого немецкого барона, в жестокое уныние — купить другого чистокровного жеребца ему было положительно не на что...
Ричард Львиное Сердце знал этого барона по Крестовому походу, уважал за отвагу, а кроме того, именно в его старом-престаром замке, вблизи города, король и остановился со своей небольшой свитой. Кроме преданного Блонделя в эту свиту входили лишь несколько рыцарей герцога Леопольда, воевавших в свое время под началом Ричарда.
Это было единственное уязвимое место в разработанном заговорщиками плане: такая хитрая лисица, как Парсифаль, могла заподозрить обман, узнав, что английский король едет из плена без сопровождения своих отважных друзей. Но каковы бы ни были подозрения, отступать Братству Грааля уже некуда. Значит, Парсифаль все равно примет вызов, а там уж нужно надеяться на свои силы, а в первую очередь — на помощь Божию и на отвагу рыцарей.
Львиное Сердце предполагал, что тамплиеры используют то же средство, к которому пару лет назад прибег в Палестине «византийский купец», он же «торговец Муталиб», он же шпион Саладина и одновременно магистра Ожера Рафлуа — Шмуль бен-Рувим. «Купец» подарил королю роскошного коня, но тот оказался отравлен и впал в бешенство, вскоре после того, как Ричард вскочил в седло. Всадника спасло не чудо, но собственное хладнокровие: во время сумасшедшей скачки, невероятными усилиями сохраняя равновесие, король ухитрился надрезать кинжалом сонную артерию дестриера. Истекая кровью, конь замедлил бег и наконец рухнул — всего в нескольких шагах от нагромождения скал, среди которых наездник наверняка не смог бы усидеть верхом.
Однако тогда они хотели его убить. Теперь же он им нужен живой. Значит, лошадь-убийца не годится. Хотя почему бы и нет? У этих людей, скорее всего, найдется средство прервать скачку, когда конь умчит седока достаточно далеко от людского сборища.
Два дня подряд Ричард думал об этом, садясь в седло и даже во время поединка. Впрочем, на воинском искусстве знаменитого героя это никак не отразилось: оба раза он победил. И оба раза гнедой дестриер (кстати, подаренный на прощание Леопольдом Австрийским) преспокойно привозил короля назад, в нищий замок барона Дитриха.
Впрочем, на второй день вечером Львиное Сердце принял вызов на еще один поединок — от приехавшего из Франции молодого графа Бреси. Правда, свою дерзость двадцатилетний задира искупил тем, что пообещал всего лишь продержаться в седле дольше, чем два других противника Ричарда.
— А если свалюсь раньше, то ваше величество может взять моего коня! — заявил граф. — Лучшего скакуна вы в Германии не найдете. Да и у нас во Франции нет таких — отец купил его по случаю где-то на Сицилии, возвращаясь из паломничества.
Конь был и впрямь прекрасный — светло-золотистой масти, с удивительно длинными стройными ногами и с шеей, изогнутой, точно у лебедя.
Предложение тотчас насторожило короля. «Вот оно!» — мелькнуло в голове.
Ричард сшиб самонадеянного юнца при первом же столкновении и, когда тот с совершенно убитым видом передал ему поводья абиссинца, король тотчас взлетел в седло, велев пажу позаботиться о гнедом.
Но и на этот раз ровно ничего не произошло. Уже под вечер Львиное Сердце возвратился в замок и тут же подарил абиссинца барону Дитриху, едва не потерявшему голову от радости.
— Да что вы, в самом деле! — усмехнулся король. — Я ведь со свитой живу у вас, а заплатить-то мне нечем. Так вот хотя бы подарок вам сделаю. Только на всякий случай воздержитесь завтра ехать на турнир — пускай конь постоит денек в конюшне. И если с ним ничего дурного не произойдет, тогда смело можете на него садиться.
Барон удивился, но не решился спорить с Ричардом, которым восхищался еще во время Крестового похода.
Однако, как бы хорошо все ни складывалось, именно это более всего тревожило короля. Неужели Парсифаль что-то заподозрил, испугался и изменил свои намерения? Да нет, такого просто не могло быть! И тут мелькнула неожиданная мысль: «А что, если у них была жертва в запасе? Может, они надумали заменить меня кем-нибудь? И пока я здесь развлекаюсь на турнире, эти ублюдки зарежут на своем сатанинском алтаре кого-то другого!»
Этим опасением Ричард поделился вечером с Блонделем, но трубадур решительно возразил:
— Да ведь в таком случае они бы эту замену совершили уже тогда, когда вы ускользнули от них в первый раз! Чего ради им было дожидаться второго «змеиного» дня с этим поганым сочетанием трех шестерок? Нет-нет, государь: им нужны вы!
— Я и вижу, как нужен! — зло бросил Львиное Сердце. — Торчу тут, будто на ладони, с совсем маленькой свитой — нате, забирайте! А они, похоже, поджали хвосты и затаились. И остается-то до шестого числа всего три дня — только-только доехать до Брабанта.
Эта беседа происходила, когда Ричард с Блонделем, скромно отужинав в обществе барона Дитриха, вдвоем вышли во двор. Точнее, туда, где прежде был двор замка, а ныне зеленела поляна, обрамленная полуразрушенной стеной, через которую теперь можно было перебраться без всяких осадных лестниц. Правда, высившийся за спиною друзей донжон оставался по-прежнему крепким и внушительным, а остальные три стены еще неплохо держались, но за отсутствием четвертой едва ли могли защитить цитатель Дитриха. Сам барон, впрочем, не унывал, утверждая, что, вздумай кто осадить его замок, им придется отбиваться втроем: ему, оруженосцу и старому слуге. И значит, удобнее будет оборонять башню, а не все четыре стены! Беззащитность замка была одной из причин, побудивших короля остановиться именно здесь.
— Благородные рыцари! А не укажете ли мне, где найти английского короля?
Хрипловатый голос принадлежал пожилой крестьянке, вышедшей из-за руин угловой башни.
— Я — английский король.
Ричард подошел к женщине. Та чуть отступила, восхищенно разглядывая его мощную фигуру, щурясь на блеск кольчуги, которую Ричард из предосторожности снимал лишь ложась спать.
— Что тебе нужно?
— Мне-то ничего, я — простая, что мне может быть надобно от короля? — она говорила с мягким южным выговором, но Львиное Сердце достаточно знал немецкий язык, чтобы понимать даже тех, кто его коверкал. — Только вот меня просили передать, что там, во-он, на южной стене, вас ждет человек. У него письмецо к вам.
— Что за письмецо?
— Сказал, что от вашей супруги, королевы. Что-то неладно с вашим сыночком...
На миг сердце оборвалось в груди Ричарда, но он тотчас одернул себя: «Что за идиот! Какое там письмо? Какой сыночек? Это же оно — то, чего мы ждем!»
Он обменялся быстрым взглядом с Блонделем и в глазах друга прочитал: «Началось!»
— Отчего этот посланец не пришел сюда, а просит лезть на стену?
Для вида король задал вполне естественный вопрос, хотя стремился как можно скорее позволить свершиться тому, ради чего он так рисковал.
— Откуда же мне знать? — развела руками крестьянка. — Я так понимаю: он боится хозяина замка. То ли не в ладах с бароном, то ли что-то должен ему. Не идет сюда, и все тут.
Львиное Сердце решительно направился к донжону, позади которого располагалась единственная ведущая на стену лестница.
— Я пойду с вами, ваше величество! — вскинулся Блондель.
Мгновение король колебался. Потом сказал совсем тихо:
— Это опасно. Любого, кто окажется со мной рядом, могут убить. Приказываю: поднимись до верха лестницы, но не выходи на стену, только наблюдай. И не высовывайся, что бы ни случилось. Ясно?
— Да, Ричард...
Однако подспудный страх — а вдруг письмо все же от Беренгарии, и там, в Англии, на самом деле что-то приключилось с малышом? — все же кольнул сердце короля.
Когда Ричард начал подъем, наверху действительно темнела закутанная в плащ фигура. Но когда он оказался на стене, все видимое пространство оказалось пустым: таинственный посланец куда-то исчез.
Зубцы, обрамлявшие верхнюю часть стены, давно разрушились, лишь кое-где поднимаясь неровными изломами. Поэтому находиться здесь казалось небезопасным: достаточно оступиться на выщербленных ветром камнях — и того гляди рухнешь, а до земли тут — около семи туаз.
Тут над самой головой короля послышалось громкое хлопанье, и тотчас раздался предупреждающий возглас Блонделя:
— Сверху! Сверху!
Львиное Сердце вскинул голову и сразу же прикрыл ее согнутой рукой: прямо на него, развернув крылья, обрушивалась огромная, белая, будто облако, птица. Удар, нанесенный в защищенную кольчугой руку, не оставил раны, однако был так силен, что Ричард пошатнулся, едва не утратив равновесия. И сразу же получил еще несколько ударов — в спину, в плечо, в бок.
Лебеди! Заколдованные лебеди Парсифаля! Эта мысль привела Ричарда в неистовство. Он был готов к нападению людей, даже к бешенству лошади. Однако то, что его противниками оказались птицы, было уже слишком!
Яростно выругавшись, он обнажил меч. Первый же удар, как травинку, срезал голову атакующего лебедя, и густая кровь брызнула в лицо короля. Еще удар, и еще одна обезглавленная белая туша, кувыркаясь, полетела во двор замка.
— То-то будет радости повару! Ах вы, курицы длинношеие! Вы кому служите?! Бесам?! Вот вам! Вот! Вот!
Но птицы рушились и рушились сверху. Казалось, их налетело на Ричарда не менее сотни. Удары сыпались со всех сторон, и хотя меч продолжал рассекать стройные шеи и мощные крылья, нападение не прекращалось. В обычном состоянии лебеди, получив такой отпор, давно бы улетели. Впрочем, в обычном состоянии эта птица и не нападает на людей...
Облака перьев и пуха клубились вокруг короля, пух попадал ему в глаза, слепил, лез в ноздри и в рот. К тому же шлема на Ричарде не было, и приходилось прилагать большие усилия, чтобы защищать голову.
Внезапно до него дошло, что ведь нужно уступить, сдаться — или вся затея пойдет прахом. Но как сдаться? Дать себя заклевать? А они, похоже, это и собираются сделать!
Снова отчаянно закричал Блондель. На него тоже напали? Ричард стремительно обернулся, и в то же мгновение громадный лебедь обрушил страшный удар твердого клюва на затылок короля.
Красный туман стеной встал перед глазами. Львиное Сердце снова взмахнул мечом, пошатнулся и свалился бы во двор замка, однако три птицы сразу толкнули его с разлета в другую сторону. «Что за чушь! Со стены я уже падал!» — мелькнула и погасла нелепая мысль.
Он не разбился об землю. Десятки чьих-то рук подставили падающему телу большое, как парус, полотнище. В это полотнище его тотчас закатали, спеленав, будто младенца. Резким движением меча, который так и не выпустил, король пропорол многослойную ткань. Но его руку перехватили, а лицо снова прикрыл плотный, остро и душно пахнущий лоскут.
Ричард успел лишь услышать обрывок фразы:
— Да он десятка два лебедей порезал! А если бы их?..
И навалился сон. Душный, будто запах неведомого дурмана.
— Я рад приветствовать вас, ваше величество! Рад, что именно вы сегодня — главный среди нас!
Обычно глуховатый голос Парсифаля звучал резко и гортанно, точно крик ворона. Это казалось особенно странным в помещении, где стены, пол и потолок были сплошь затянуты тканью — черный шелк начисто скрыл камни обширного подземелья.
Ричард огляделся. Все выглядело так, как описала тамплиерское капище герцогиня Эльза. Только теперь здесь было светло. Кругом горели факелы, множество факелов. Самые большие, на длинных ручках, крепились в бронзовых кольцах, приделанных к стене. Другие, поменьше, держали люди. Людей было не менее двух сотен, все — в алых, ниспадающих складками шелковых балахонах с капюшонами, и даже на руках багровели такие же шелковые перчатки.
«С кем-нибудь, у кого послабее сердце да похуже нервы, от такого зрелища может и обморок приключиться!» — подумал Ричард. И честно признался себе, что хоть сердце у него крепкое, но бьется оно сейчас куда чаще, чем обычно: неровно, толчками, словно стремясь вырваться из груди.
Король давно уже очнулся от дурмана. Сперва он ничего не видел: на голове был низко опущенный капюшон, а руки оказались связаны за спиной. Ричард ожидал чего-то подобного и старался сохранить хладнокровие, но это пока удавалось плохо. Воин, в бою не страшившийся никого и ничего, неважно чувствовал себя в положении беспомощной жертвы. Когда же капюшон сняли, Ричард увидел, что сидит в низком кресле, прямо перед алой пятиконечной звездой, начертанной по шелку в центре подземелья. За звездой, ярко освещенный светом факелов, высился прямоугольный алтарь, и над ним блистало темным металлом перевернутое распятие. На самом камне алтаря тоже лежало что-то металлическое, какое-то длинное лезвие — пламя рыжими отблесками отражалось в нем.
Люди, одетые в алые балахоны, стояли плотным кольцом, оставляя свободным только центр капища с пентаграммой и жертвенником.
Все это выглядело хотя и грозно, но чересчур картинно. Ричард отметил про себя, что ожидал от сатанистов большей изобретательности.
Стоявший прямо перед пленником, на фоне жертвенника Парсифаль не был закутан в алый балахон — его одеяние осталось прежним: черный широкий кафтан, черный плащ и черный берет, низко надвинутый на лоб.
Сам же король оставался облаченным в кольчугу и гамбезон, как тогда, на стене замка. Он плохо представлял себе, сколько времени провел без памяти, но раз его успели привезти в Брабант, то уж никак не менее двух суток. За это время тамплиеры могли десять раз его переодеть. Но воин в боевом облачении — на жертвенном алтаре...
— Вы, я думаю, догадались, ваше величество, в каком обществе сейчас находитесь, — продолжал Парсифаль. — А главный среди нас — вы сегодня, потому что восходящий на алтарь Князя тьмы становится посредником между ним и нами, его слугами. Он связывает землю с темной стороной неба, в котором сейчас набрал полную силу Змееносец. Менее чем через час ваша благородная кровь, кровь величайшего героя, собранная вот в эту пятиугольную чашу, что стоит посреди звезды, возгорится пламенем, и это пламя воззовет к темной рати. Поэтому вас, избранника, нашего властелина, мы все приветствуем! Слава!
Колдун вскинул правую руку, и этот жест, колыхнувшись багровой волной, повторили все собравшиеся.
— Значит, эта чаша и есть ваш Святой Грааль? — спросил Ричард. — И какое отношение она может иметь к Спасителю?
— Разумеется, никакого! — тонкие губы Парсифаля изогнулись жуткой улыбкой. — До этого дня — никакого. Но сегодня, наполнившись вашей кровью, Грааль бросит вызов Распятому! Мы призваны Князем тьмы встать на пути рати Распятого, не дать ей победить в судный день.
— Вы — полные идиоты! — с презрительным спокойствием проговорил король. — Когда мне рассказывали про эти ваши бредни, я до конца не верил, думал — вы все же умнее.
Колдун продолжал улыбаться, но в его глубоко спрятанных глазах загорелся зеленый волчий огонь:
— Меня восхищает ваше мужество, король Ричард! Однако я знаю, почему вы так спокойны. Вы и ваши друзья (которыми я тоже не могу не восхищаться!) многое разузнали о предстоящем жертвоприношении. Думаю, они могли выяснить и дату зеркального дня, и место, где это должно случиться.
— Им рассказал ваш сын, — теперь улыбнулся Львиное Сердце. — Сын, которого вы убили.
Больше всего пленника поразило, что в лице колдуна не дрогнул ни один мускул. Только ярче стал волчий блеск глаз.
— Да, убил! И это произошло по вашей вине! По вине ваших рыцарей! Я принес сына в жертву нашему делу. А что? Разве Бог, которому вы все молитесь, не сделал того же самого со Своим Сыном?
— Ты действительно помешался, пес! — голос Ричарда эхом раскатился под черными сводами капища. — А, впрочем, тебе, пожалуй, уже все можно делать и говорить. Ад ты себе обеспечил!
— Все может быть, Ричард Львиное Сердце, все может быть. Но первым туда пойдешь ты. Правда, ты-то веришь, что попадешь в Царство Небесное, не правда ли? Но мы еще посмотрим, как тебе удастся выдержать испытание. Знаешь, что сейчас произойдет?
— Догадываюсь.
— Не-е-ет! — теперь колдун уже не скрывал торжества. — Думаешь, что, узнав место нашего святилища, твои рыцари ворвутся сюда и помешают нам? Но как они это сделают? Мы замуровали вход в башню. А прошли сюда по подземному ходу, который начинается у берега Рейна. Точно так же мы отсюда и уйдем, когда все будет кончено. Жаль — сквозь эти стены ничего нельзя услышать, не то отважные рыцари изгрызли бы себе локти от злости и ужаса, слушая, как ты, подыхая, призываешь их на помощь!
Вход замурован! Да, Элеонора была права, когда не верила, что Парсифаля удастся так легко обмануть. Он все время шел на полшага впереди, просчитывая ходы своих врагов, как в шахматной игре. И поняв, что Ричард сам предлагает себя, как приманку для зверя, принял его вызов!
На миг у пленника потемнело в глазах. Но только на миг. А в следующее мгновение он сделался абсолютно спокоен. Так бывало в сражениях, когда гибель казалась уже неизбежной. Теперь у него ровно билось сердце и четко работала мысль.
— Я вижу, вас не испугать, — не без досады произнес колдун. — И мне это нравится. А теперь я расскажу, как все произойдет. Для принесения в жертву царя-героя нужно, чтобы вначале на алтарь было помещено его оружие. Ваш меч уже лежит на жертвеннике. Сейчас с вас снимут кольчугу и положат поверх меча. Наш кузнец молотом разобьет их. тогда наступит ваша очередь. Вы возляжете на жертвенник под торжественное пение братьев. Ведь вам не приходилось еще слышать черной мессы? О, она куда красивее завываний ваших попов! Как тяжелый металл, падает она из тьмы, разбивая робкие души и укрепляя сильные. Она не для покорных, лижущих распятие! Она для тех, кто восстал против Распятого! И под пение братьев я буду раз за разом погружать священный нож в ваши жилы и капля за каплей источать из них кровь, покуда она не вытечет вся. Вы будете умирать очень медленно, поэтому сможете почти до конца все видеть и слышать. И возможно, сумеете еще ощутить, как ваша сила, которую вы отдавали на служение своему Богу, войдет в жилы темной рати и укрепит ее. Великая честь, ведь так?
— И ты действительно думаешь, что этим победишь Бога? — уже откровенно смеясь, спросил король.
— Князь тьмы победит, а мы будем пожинать плоды его победы!
Голос колдуна взвился почти до визга, а взгляд стал безумен.
Но Парсифаль уже не волновал Ричарда. Король напряженно думал. Итак, башня замурована, и отряду Эдгара в нее не проникнуть. О подземном ходе они ничего не знают. Значит, расчет — только на себя. Чтобы снять кольчугу, им придется развязать ему руки. Но они не могли не подумать об этом. Зелье, которым одурманили короля, все еще действует: голова слегка кружится, в горле — комок.
— Как видите, — прервал раздумья Ричарда уже прежний голос колдуна, — все подготовлено. Я все предусмотрел.
— Не все, — покачал головой пленник.
— Да? О чем же я позабыл? — кажется, магистр искренне удивился.
— Вы забыли о Боге.
Черты колдуна исказились. Он подступил вплотную и, наклонившись, заглянул в лицо короля:
— Тебе Он не поможет!
«Господи! Дай посрамить сатану и слуг его в их логове!» — пронеслась в голове Ричарда стремительная мысль.
Парсифаль подал знак недвижной алой толпе, и она ожила, заколыхалась, загудела. Багровые руки одновременно возделись к черному своду. Тамплиеры запели.
Это было действительно невероятное, ни с чем не сравнимое пение. Почти лишенное мелодии, но ритмичное, сопровождаемое лязгом каких-то железных инструментов и грохотом особых глухих литавр. А вместо человеческих голосов — вой и взвизги, перекатывающиеся волчьи рулады. Тяжкий железный ритм этого пения вызывал тревогу и напряжение, заставлял резко и неровно биться сердце, сдавливал дыхание.
Двое тамплиеров, продолжая завывать и раскачиваться, подошли к Ричарду. Один продел веревочную петлю под левый локоть короля и прикрутил его к ручке кресла. Другой развязал веревку на запястьях. «Понятно! — подумал Львиное Сердце. — Левую руку привязывают, а с правого плеча стаскивают кольчугу. Потом наоборот. Неглупо. Но неплохо и для меня!»
Больше всего он боялся, что его руки были связаны слишком долго и от этого сильно затекли. Но нет — пальцы слушаются, он их чувствует. Да и для чего было связывать, пока действовал дурман?
Тамплиер с правой стороны собирался расстегнуть пояс пленника и начать снимать кольчугу. Однако Ричард не дал ему на это времени. Освободившейся рукой он ухватил человека за горло и так сдавил кадык, что «брат Грааля» захрипел. Тотчас король вскочил на ноги и, сжав левой привязанной рукой, оторвал кресло от пола. Весило оно не менее полутора кантаров, но ярость удвоила силы Львиного Сердца. Взмахнув тяжеленным креслом точно палицей, он разом отшвырнул в стороны пять или шесть кинувшихся к нему тамплиеров.
Завывающее пение сбилось, умолкло. Алая толпа беспорядочно устремилась к центру капища.
— Возьмите его! — завизжал Парсифаль, отскакивая от пленника с быстротой резвого мальчика. — Скорее! Только не убивайте!
— Не бойся, колдун, не убьют! — отозвался Ричард. — Это я буду убивать вас!
Двумя прыжками он миновал пятиконечную звезду, на ходу пнув ногой стоявший в ее центре Грааль. Подскочил к жертвеннику и в следующий миг уже держал в руке свой меч, замутненный сгустками крови. То была кровь заколдованных лебедей Парсифаля.
Еще несколько мгновений, и знаменитый Элистон покрылся уже человеческой кровью. Ричард сразу же перерезал веревку, соединявшую его руку с креслом, но бросать его не спешил, продолжая орудовать как палицей, одновременно используя и вместо щита. Он раздавал удары направо и налево, круша кинувшиеся к нему фигуры.
Тамплиеры оказались вовсе не безоружны — из-под алых балахонов появились мечи и кинжалы, но пускать их в ход было запрещено, и «братья» лишь пытались выбить меч из руки Ричарда. Однако это не удавалось еще никому.
— Вот вам, псы, шакалы, ублюдки! Получайте, шавки сатаны! Жрите свое могущество, опивайтесь своей темной силой! Вот вам! Вот, вот и вот!
Король встал к жертвеннику, чтобы прикрыть спину. Но, сражаясь, он то и дело смотрел через плечо вверх: не лезет ли кто на алтарь, чтобы ударить сверху или набросить сеть?
Ему удалось убить уже человек двенадцать, однако Ричард понимал, что не сможет уничтожить их всех. Ему было необходимо продержаться около часа — тогда пойдет уже седьмой час, разрушится мистическое сочетание трех шестерок, и, по убеждению тамплиеров, Змееносец потеряет свою власть. Значит, и жертва сделается бессмысленной.
«И тогда они убьют меня, — подумал Ричард. — Но по крайней мере, их ублюдочное действо не состоится!»
— Сеть! Давайте сеть! — орал Парсифаль. — Еще полчаса, и мы проиграем!
Но проиграть ему было суждено гораздо раньше. Внезапно, разом перекрыв крики, раздался оглушительный грохот. Позади жертвенника рухнула часть стены, и в проломе возник столб огня, а затем — клубы дыма. И в этом дыму, будто в страшном сне, явились темные человеческие фигуры, кинувшиеся в капище.
— Смерть слугам сатаны! — грянул под черными сводами голос Эдгара Лионского.
И закипела битва.
Пораженные ужасом тамплиеры почти не оказывали сопротивления. Никто из них не сумел осознать, что означали эти дьявольские грохот и пламя и каким образом могла в одно мгновение проломиться стена толщиной почти в целую туазу. Слуги сатаны оказались отнюдь не готовы к такому явному проявлению адских сил.
Рухнувшие камни придавили не менее двадцати участников «мессы», находившихся позади жертвенника. Еще три или четыре десятка сразу же пали под ударами мечей и боевых топоров, прежде чем оставшиеся нашли в себе силы хотя бы начать защищаться.
Но эта битва была ими уже проиграна. На стороне отряда Эдгара дрались еще двадцать шесть воинов и трое рыцарей Леопольда Австрийского, честно исполнившего приказ императора и явившегося в Брабант со своими людьми. Сам герцог ввалился сквозь пролом последним — его не пугало сражение, но грохот адского зелья слишком поразил воображение храброго австрийца. Однако, отойдя от потрясения, Леопольд вовсю проявил свое боевое искусство — его топор мелькал, как молния, круша черепа, будто яичную скорлупу.
— Здесь где-то подземный ход! Не дайте им через него уйти! — кричал Ричард.
Но никто не ушел. Уже позднее обнаружилось: при крушении стены ход, находившийся как раз со стороны жертвенника, обвалился, и тамплиеры, пытавшиеся по нему спастись, оказались похоронены живьем.
Иные хотели было воспользоваться проломом в стене и кинулись к нему, однако крестоносцы оттесняли их от спасительной бреши. Лишь некоторые тамплиеры догадались скинуть с себя алые балахоны и незаметно выскользнули во двор замка.
Львиное Сердце, продолжая раздавать удары, проложил себе дорогу к Парсифалю, пытавшемуся проскочить через пролом. Колдун попробовал юркнуть за жертвенник, однако оступился, зацепившись за один из обломков, и упал на спину. Ричард навис над ним, сжимая окровавленный меч. Но, как всегда, не сумел нанести удар лежачему.
— Я сдаюсь! — крикнул магистр, вперяя в победителя взгляд, все еще мерцающий хищным зеленым пламенем.
— Чтоб ты провалился! — от ярости голос короля сорвался на хрип. — Теперь с тобой будет возиться церковный суд! А мне так хотелось самому отправить тебя к Князю, которого ты собирался умащивать моей кровью...
— Князь останется без жертвы, — глухо отозвался колдун. — Но я не останусь без твоей крови, проклятый защитник Креста!
Резким движением магистр вскинул правую ногу, и Ричард лишь в последний миг успел заметить длинное узкое лезвие, выскочившее из деревянной подошвы его башмака. Стальной шип коснулся колена короля, вошел меж петель кольчуги. Парсифаль уже собирался вонзить смазанную ядом колючку в ногу Ричарда, но не успел этого сделать. Ни лязга железного крючка, ни звона тетивы он не услышал — капище было полно шума и криков. И, скорее всего, колдун даже не успел понять, что произошло. Стрела, пущенная из пролома в стене, вошла ему слева под мышку и пронзила сердце.
Ахнув, магистр откинулся назад, конвульсивно согнув ноги. Стальной шип выскользнул из петель кольчужного чулка. Мутнеющим взором Парсифаль оглядел наконечник: крови на нем не оказалось — шип не успел уколоть короля.
— Он не ранил тебя?! Нет?!
Элеонора Аквитанская бросила разряженный арбалет и кинулась к сыну, по дороге расталкивая дерущихся, словно то были зеваки на базарной площади.
— Ричард, это яд! Я читала о таких башмаках, убийцы их использовали еще в Древнем Риме. Сними чулок, посмотри — раны нет?
— Да что я — ребенок? Я бы почувствовал. Меня уже как-то пытались убить ядовитой колючкой. На Кипре, помнишь? И сейчас у меня нет никакой раны, успокойся. Верней — есть, но не там.
И Львиное Сердце указал на окровавленное левое плечо — в драке чей-то меч глубоко вошел в него, пробив кольчугу. Это случилось, когда в капище ворвались крестоносцы, и тамплиеры поняли, что им больше нет надобности брать Ричарда живым.
Мать и сын обнялись, но король тут же разжал объятия.
— Кто-нибудь, уведите отсюда королеву! — крикнул он своим рыцарям. — Пока идет драка, ей здесь делать нечего.
— Да драки-то почти уже и нет, государь! — отозвался из облаков еще не осевшей пыли густой голос Седрика Сеймура. — Много ли тут и было этой нечисти? Пара сотен. Беда, что десятку-другому удалось удрать: в суматохе всех не переловишь. Вы ранены?
— Пустяки. Но Господи помилуй, мессир! Что же такое вы сделали, чтоб в один миг обрушить чуть не половину стены? Это и есть подарок вашего китайца?
— Он и есть, ваше величество. И я, честное слово, радуюсь, что Китай далеко и оттуда пока не навезли к нам мешки этой дряни. Еще навезут, будьте покойны, и вот тогда Арсурская битва покажется нашим внукам детской игрой. Чтоб мне не натягивать больше лука!
В это время Эдгар, уверившись, что с тамплиерами покончено, закричал своим товарищам:
— Все наружу! Башня того и гляди обрушится нам на головы! Фридрих! Возьми десяток воинов и скачите к берегу реки. Если кто-то из дьяволовых слуг успел удрать по подземному ходу, вы можете их там перехватить. Остальные — за мной! Нужно переловить тех, что ушли через пролом. Но кому-то следует остаться с королем и королевой.
— Это почему со мной надо оставаться? — в гневе закричал Ричард Львиное Сердце. — Я поеду с вами!
— Вы ранены, государь, и потеряли много крови, — достаточно резко возразил рыцарь Лионский. — Мы и так рисковали вашей жизнью: не окажись у Седого Волка этого китайского порошка, вы бы погибли.
— Он прав, Ричард, — вмешалась Элеонора тем повелительно-ласковым тоном, который всегда обезоруживал ее непокорного сына. — Лучше проводи меня в замок — что-то я себя переоценила... Старею. Мессир Седрик! Вы останетесь с нами.
Старый рыцарь улыбнулся, и не подумав обижаться на выбор королевы.
— С радостью, миледи, с радостью. Пускай молодежь гоняется за остатками этой нечисти. А по мне лучше отыскать в здешнем погребе хорошего винца. Кстати: а куда делся управляющий? Он ведь был правой рукой Парсифаля. Его нельзя упускать!
— Управляющего никто не видел, — ответил один из слуг замка, с самого начала примкнувший к крестоносцам. — Надо поискать среди убитых, но думаю, он успел удрать. Такая крыса — через щель пролезет! А жаль. Сам бы придушил! Кстати о крысах. Покуда тут творились все эти поганые дела, в замке этих тварей развелось — проходу нет. И собаки будто взбесились: рычат, норовят укусить. Одно слово — нечистая сила.
Эдгар, уже сидевший в седле, обернулся к своему «оруженосцу»:
— Мария! Пожалуй что останься и ты. Разберись с собаками — я вовсе не хочу, чтобы они покусали герцогиню, когда та приедет. Или детей, не дай Бог! Оставайся!
— Слушаюсь, сир! — со вздохом ответил «малыш Ксавье».
— А заодно, — заметил Львиное Сердце, — зашьешь мне рану. Матушка и сама это отлично умеет, но так, как у тебя, ни у кого не выходит.
Рыцари и воины, разделившись на два отряда, ускакали в разных направлениях, и во дворе замка Брабант остались лишь несколько слуг из прежней охраны, король Ричард, его мать и юная жена рыцаря Лионского.
Теперь, когда все было кончено, Львиное Сердце почувствовал, что его рана довольно серьезна. Левая рука налилась мучительной болью и тяжестью, и он уже не мог ею двигать. От потери крови звенело в ушах.
— Холодно! — передернув плечами под шерстяным плащом, проговорила Элеонора. — Думаю, ночью ударит мороз.
— Ну и хорошо! — отозвался Ричард. — Дороги будут лучше. Я собираюсь через день-два отправиться в Англию. Только отдохнем немного, и в путь. Страшусь даже думать, что может наделать без нас с тобой мой придурковатый братец!
Королева не успела ответить сыну. За воротами, которых в суматохе никто не догадался закрыть, послышался конский топот. Мост тоже был еще опущен, и всадник беспрепятственно въехал во двор. Это оказался незнакомый рыцарь, в высоком шлеме с железными рогами и в белом тамплиерском плаще.
— Ну, привет тебе, король! — хрипло гаркнул он, осаживая коня прямо перед Ричардом, но не сходя с седла. — Вижу, никакая сила тебя не берет, даже дьяволу с тобой не совладать! Ну так я попробую. Узнаешь меня?
Львиное Сердце мог разглядеть под шлемом только глаза да нижнюю часть лица рыцаря, но почти тотчас узнал эту багровую физиономию.
— А, старый знакомый! — рассмеялся король. — Любитель грабить безоружных и оскорблять закованных пленников. Ты, выходит, не явился на черную мессу? Дьявол попомнит тебе такое невнимание! Вот, матушка, будь знакома: этому парню я расквасил рожу в тот день, когда меня пытались увезти из Гогенау в Брабант.
Физиономия рыцаря Гансйорка сделалась уже не багровой, а почти свекольной. Он непристойно выругался, нимало не смущаясь присутствием королевы, и взялся за рукоять меча:
— Ты забыл, наглый англичанин, что я — рыцарь?! Забыл, что ты оскорбил меня при всех? Я ехал сюда посмотреть, как тебя выпотрошили, но коли уж все вышло не по-нашему, я просто расшибу твою башку!
— Попробуй! — Ричард обнажил меч и на всякий случай прикрыл собою мать и Марию. — А с коня-то, может, все же сойдешь? Я ведь не в седле.
— Нет, стойте! — резкий голос Элеоноры заставил замереть даже пылающего яростью германца. — Вы что, с ума сошли оба? Ричард, если ты нанес этому рыцарю оскорбление, его право требовать с тебя ответа. Но вы, господин рыцарь, должны бы помнить, что он — король и вам не пристало вызывать его на поединок.
— А мне плевать, кто он! — вновь рявкнул Гансйорк, но теперь уже не так нагло и уверенно — удивительные чары королевы действовали даже на него. — Из уважения к вам, благородная дама, я не стану прямо вот так его убивать. Но вызвать имею право. Пускай отвечает!
С этими словами он сорвал с руки перчатку из толстой заскорузлой кожи и швырнул к ногам короля.
Ричард побледнел, и трудно сказать, от чего больше — от гнева или от слабости, все сильнее накатывавшей на него. Тем не менее он уже хотел нагнуться и поднять перчатку, однако Элеонора вновь его остановила:
— Ты ранен. И драться не можешь.
— Могу! — огрызнулся он и собрал последние силы, чтобы не пошатнуться.
— Не можешь. И твой противник прекрасно это видит.
Гансйорк сжал кулаки:
— Я рыцарь из свиты императора. И нанесенное мне оскорбление можно смыть только кровью. Или пускай дерется он, или кто-то должен его заменить!
— Могу и я, — Элеонора безо всякой насмешки смотрела на германца своими изумрудными глазами. — На мечах у меня вряд ли получится, но оружием поединка может быть и лук. Здесь я мало кому уступлю.
— Ну, это уже слишком! — крикнул Гансйорк и снова выругался.
— Позвольте мне, королева!
Эти слова произнес Седрик Сеймур. Во время перепалки он стоял чуть в стороне, слушая с деланным безучастием, однако теперь выступил вперед и, легко нагнувшись, подобрал перчатку.
— Копья у меня нет, — продолжил он. — Да, кажется, и у вас тоже. Но при мне мой конь, он не подведет. А топор я заменю на меч, раз и вы с мечом.
Гансйорк окинул Сеймура взглядом, явно испытывая колебания:
— Дед! А ты на куски-то не развалишься, еще до меня не доехав?
— А ты проверь! — рассмеялся Седой Волк.
Львиное Сердце коснулся локтя Седрика:
— Не хочу, чтобы вы дрались за меня, мессир!
Старый рыцарь обернулся и вдруг проговорил с совершенно неожиданной нежностью, глядя прямо в глаза королю:
— Мальчик мой! Не в моих правилах, подняв перчатку, отказываться от боя. Теперь вам меня уже не удержать. Он ведь и мне нанес оскорбление. Вы за свое, как я понимаю, ему отплатили. Теперь моя очередь!
Противники не стали покидать замка — двор Брабанта был достаточно велик. Они разъехались, и когда Мария ударила в висевший у ворот гонг, пустили коней навстречу друг другу. Могучий жеребец Седрика и не менее мощный дестриер Гансйорка, разбрызгивая пену, мчались, собираясь сшибиться грудь в грудь.
Удар! Кони захрипели, вскинулись на дыбы, сплетясь передними ногами, потом разом осели. И в тот миг, когда конь Гансйорка, фыркая, отступил под напором гнедого жеребца, германец взмахнул руками и рухнул с седла.
— Что с ним? — с трудом скрывая волнение, спросила Элеонора.
— Я убил его, — ответил Седрик. — И впредь убью любого, кто посмеет оскорбить моего короля или напугать мою королеву.
— Я не испугалась, — сказала она, но голос ее дрожал.
Они вместе подошли к поверженному рыцарю. Меч Седого Волка вошел ему прямо в сердце, пробив кольчугу, будто лист бумаги. Однако Гансйорк был еще жив — на его губах вздулись красные пузыри, и он вытолкнул с кровью:
— Имя... Я... имею право знать... имя рыцаря, который меня убил...
— Имеешь, — ответил победитель. — И умирающему нельзя солгать. Я — Ричард Грей из Аквитании, потомок Дональда Грея, предводителя норманнов. Но последние пятьдесят лет мое имя — Седрик Сеймур.
— Пророчество! — прошептал Львиное Сердце. — Монах Григорий предсказал, что в третий раз, когда мне будет угрожать самая страшная опасность, мою жизнь сохранит человек по имени Ричард. Помнишь, мама? О, Боже! Что с тобой?!
— Что с вами, королева? — вскрикнула и Мария, подхватывая под руку пошатнувшуюся Элеонору.
— Пустите! — она вырвалась и резко отступила. — Со мной ничего не случится. Ни-че-го!
Ее лицо пылало, глаза сверкали то ли гневом, то ли слезами, губы дрожали, кривясь.
— Элеонора! — Седой Волк, только что невозмутимо закрывший глаза убитого рыцаря, обернулся и медленно подошел к королеве. — Прости меня, Элеонора. Но я не мог умереть, так тебе и не открывшись. Это я.
— Мерзавец! Негодяй! — не закричала, а завизжала она. И замахнулась, точно собиралась его ударить, но рука бессильно повисла. — Да как ты мог?! Как ты мог?! Почему ты не пришел ко мне, раз тогда не умер?
— Постой! Выслушай же! — он схватил ее за плечи и встряхнул. — Я ведь действительно был почти мертв. До вечера так и лежал там, в овраге, где твой дядя и двоюродный братец меня бросили. А вечером меня нашел мальчик, служка из монастыря — будущий епископ Доминик. Вот откуда он меня знает. Монахи возились со мной полгода. Выходили. Но когда я очнулся и вспомнил свое имя, ты была замужем за королем Франции.
— Но я с ним развелась!
— Да. Через семнадцать лет. И я бы приехал к тебе в Аквитанию, но был в то время в дальнем походе. А когда прослышал про твой развод, ты уже вышла за английского короля. Что делать? Королей много.
— А когда Генрих умер? — все еще резко спросила Элеонора.
— Ну... Тогда я был уже совсем стар.
— Это ты-то? Мошенник! Негодяй! Столько лет снишься мне, будто бы с того света, а сам — вот пожалуйста! Что же ты наделал, Ричард?!
— Ничего. Просто любил тебя все эти годы. Хотя целомудрия не соблюдал, но и у тебя ведь были два мужа. Прости меня. Так вышло.
Она разрыдалась, беспомощно всхлипывая и пытаясь рукавом рубашки промокнуть глаза, но лишь выжимая из них еще больше слез.
— Все! Теперь будет и вовсе ужасно: старуха с покрасневшими от слез глазами — вот гадость-то!
— Мама! — окликнул королеву Ричард Львиное Сердце, сумевший опомниться от изумления. — Мама, не лги. Ты прекрасна! Хоть я и сам не понимаю, как такое может быть в твоем возрасте.
— Не смей про мой возраст, наглый мальчишка!
И, повернувшись, она почти бегом кинулась к донжону, возле которого толклись несколько слуг, издали наблюдавших за происходящим.
— Так вы и есть, значит, тот самый рыцарь Ричард из баллады? — с благоговением глядя на Седого Волка, прошептала Мария.
— Ну да, — он усмехнулся и подмигнул. — Правда, в балладе есть неточности, но в основном все так. Только убивал меня не отец Элеоноры — он к тому времени уже умер, — а ее дядя. И братья у нее были только двоюродные. Но все это пустое. Ты тогда так пела о нашей любви, девочка, что я не смог отказать твоему будущему мужу — поехал в Палестину. За Элеонорой. За своей дамой сердца! Однако, ваше величество, — обернулся он к Ричарду, — на вас уже просто нет лица: кровь-то течет. Идемте наконец в замок.
— Идем! — покорно кивнул король. — Рану и впрямь нужно зашить. Фу! Даже колени подгибаются...
— Позвольте, — встрепенулся старый рыцарь, — я вас отнесу!
Но король покачал головой:
— Раньше нужно было носить меня на руках, мессир, раньше! А теперь я вырос. Но если вы подставите мне плечо, я — так и быть — прощу вам слезы моей матери и то, что вы пятьдесят пять лет ее обманывали!
— И теперь они неразлучны, как будто всю жизнь так было. И хотя оба уже старые, но могут еще радоваться и любить друг друга, потому что Господь Бог подарил им любовь, которая старости не знает.
— А они поженятся? — спросила Лорхен, отодвигаясь от начавшего чадить очага и плотнее закутываясь в кроличью накидку.
Ингеборг только развела руками:
— Да откуда же мне знать? Может, и поженятся, если король разрешит. Элеонора ведь королева, ей не все можно.
— Король разрешит! — уверенно проговорила рассудительная Гретхен. — Он же такой добрый. Он мне о-о-очень понравился! И красивый. Я бы сама за него вышла замуж!
— У него уже есть жена, — засмеялась Ингеборг, поудобней пристраивая на коленях миску, в которой она старательно месила тесто, не забывая ногой покачивать люльку мирно заснувшего Эриха. — А тебе, егоза, нужно еще сперва вырасти.
— А если Элеонора поженится со своим рыцарем, — не отставала Лорхен, — у них ведь детки родятся, да?
— Нет! — не удержавшись, прыснула кормилица. — Вот уж деток у них никак быть не может. Это не всю жизнь получается.
— А почему?
— А чтобы нам, женщинам, можно было и отдохнуть от вас, от детишек. Лора, ты что там такое ешь?
— Кусочек морковки.
— Это чтобы потом не обедать, да? И кто тебе позволил красть морковь из кладовки? Зима на дворе, овощей и так мало осталось. Сладу нет!
— Опять не слушаются? — герцогиня Эльза вошла в комнату и раскрыла руки, чтобы обнять кинувшихся к ней девочек.
— Слушаемся! Слушаемся! — хором завопили шалуньи и испуганно умолкли, оборачиваясь к люльке, в которой спал их братец.
Эльза засмеялась, шутливо шлепнув обеих по попкам, и подошла к очагу, расправляя на плечах теплую зимнюю котту.
— Ну как? — спросила кормилица, снизу вверх заглянув в лицо хозяйки.
— Что «как»? — сделала та вид, что не понимает.
— «Что, что»! — сердито передразнила Ингеборг. — Вы хотя бы с ним поговорили?
Герцогиня чуть заметно мотнула головой.
— Почему? — не отставала нянька.
— А разве я сама могу? Могу подойти и сказать, да?
— Да, можете! — Ингеборг покосилась на девочек, затеявших возню с прокравшейся к очагу кошкой. — Не пойму я вас, благородных! Где так вы смелые, сами себе хозяева, а где — так собственной тени боитесь. Вот десять с лишним лет назад вы были храбрая.
— Дура я была десять лет назад! Полная дура! — вспылила Эльза и прикусила губу, чтобы не зареветь при дочках.
— Дуры-то мы, бабы, всегда. Что с нас спросить, коли Господь нас сотворил из ребра, а ребро только на рагу и годится? Но все же иногда нужно что-то делать правильно. Раз уж однажды ухитрились себе жизнь испоганить, то во второй-то раз промазать нельзя!
— И что я должна делать?
— А то, чего вам хочется! Подойти к нему и сказать: «Фридрих, милый, я тебя люблю и все эти десять лет любила! Ты мой рыцарь, я, мол, — твоя дама»... Ну и все такое, как у вас там положено.
Эльза, вся залившись краской, опустила голову:
— Знаешь, Ингеборг... Когда мы были в опасности, когда казалось, что кто-то из нас может погибнуть или мы оба — тогда я ведь не боялась. Я ему почти все сказала. Даже первая его обняла! А он... Он сделал вид, что ничего не понимает!
Кормилица охнула и воздела к небу руки, обильно перемазанные тестом.
— Ну что ж вы, право, такая бестолковая, фру Эльза? Да ведь тогда он по-иному поступить не мог! У вас ведь муж был жив-здоров. А муж, каков бы он ни был, дан Богом. То, что барон Тельрамунд так поступил, это хорошо. Значит, он и впрямь благородный рыцарь, а не кот бесстыжий! Но теперь-то вы — вдова. И если ему скажете...
— А отчего он сам не скажет?
— А оттого, что когда-то вы его любви не захотели. Вот теперь и исправляйте!
Снизу, со стороны двора, донеслись конское ржание, топот, мужские голоса. Эльза поспешно подбежала к окну и приоткрыла ставень. В комнату белым облачком ворвался мороз, искры хрупкого инея легким вихрем осыпались с каменного карниза.
— Охотники вернулись! — сказала герцогиня, закрывая окно и улыбаясь. — И много дичи набили — одних уток семь связок. Да еще шесть диких свиней. То-то сегодня будут пировать! А у нас хлеба вдоволь не напечено.
— Ну это вы зря! — обиделась Ингеборг. — Тесто я замесила для пирога. Как раз с утиными печенками и сделаю. А хлеба кухарка утром много в печь закладывала. Я сама видела. Только вот... Ой! А лед-то!
— Что лед?
— Да льда в погребе почти что нету. Мяса они навезли, надо бы в погреб заложить, а я лед не наколола. Ах ты, вот ведь дура!
Кормилица вскочила, поспешно обтерла руки полотенцем, поправила фартук и ухватила сложенный на крышке сундука плащ.
— Малыш спит. Девочки пускай себе играют. А я сбегаю к реке за льдом.
Эльза пожала плечами.
— Да где там лед? Морозы только третий день, припоя еще и не видно.
— Припоя нет, а в заводи, где камыши, уже замерзло. Я скоро.
Ингеборг всунула ноги в деревянные башмаки, сбежала по лестнице вниз и, прихватив в нижнем помещении донжона ведра для льда и массивный железный ледоруб, выскочила на улицу.
Собственно, лед можно было бы наколоть и во рву вокруг замка. Но какая же хозяйка кладет свежее мясо в такую грязь? В этот ров чего только не выливают, особенно зимой! Нет уж — как ни тяжело тащить два полных ведра ледышек от самой реки, но она не поленится.
Кормилица шагала по свежевыпавшему снегу, наслаждаясь его сочным хрустом и с удовольствием потирая краем плаща зарумянившиеся щеки.
Над Рейном голубоватым облаком стлался туман. Мощная река, будто боясь застыть и покрыться льдом, мчала свои воды, казалось, еще быстрее, чем всегда.
«Зря боишься, Рейн! Ни за что ты не замерзнешь. А говорят — есть края, где даже большие реки замерзают зимой, и по ним, как по дорогам, ходят и ездят. Вот интересно-то!» Задумавшись, Ингеборг поскользнулась и только тут сообразила, что под ноги не худо бы все же смотреть — снег и гладкие деревянные подошвы могут обернуться разбитыми коленками.
Глянув вниз, женщина уже возле самого берега неожиданно обнаружила следы. Они вели к заводи. Ингеборг сбежала к воде, раздвинула камыши и остановилась в изумлении. Кто-то, видно еще с утра, расколол у берега лед и приволок за камышовую завесу лодку. Скорее всего, одну из тех лодочек, что рыбаки по зимнему времени выволокли на берег и перевернули. Сейчас она стояла на воде, в ней лежали какие-то свертки, сложенный меховой плащ, а рядом возился, прилаживая весла, какой-то незнакомый человек, одетый в толстую длинную котту и меховую шапку.
«Это кому же вздумалось отправляться в путь по реке, да еще на рыбачьей посудине?» — удивилась женщина.
Снег под ее ногой скрипнул, и незнакомец обернулся.
Ингеборг узнала его тотчас. Это был недавний управляющий Брабанта, «грек Паулос»! Четыре дня назад, когда король Ричард и его друзья перебили в старой башне прислужников сатаны, шпион исчез, будто его и не было. Рыцарь Эдгар с друзьями искали злодея, но так и не нашли. А он, выходит, затаился где-то поблизости, успев еще и натащить из замка всякого добра. И вот теперь, украв рыбачью лодку, собирался с глаз долой. Скрыться от расплаты, чтобы потом где-нибудь появиться опять и снова вредить христианам.
— Здравствуй, милая Ингеборг! — расплылся улыбкой Шмуль, ловко выпрыгивая из лодки в двух шагах от женщины. — Как же давно я тебя не видел, душечка! И где же ты пропадала, с детками-то?
— Там, где тебя, тамплиерская скотина, к счастью, не было! — отрезала кормилица. — А ты, значит, от смерти ушел и теперь хочешь сплыть куда подальше?
— А чего мне здесь оставаться? — он пожал плечами и сделал еще один осторожный шаг вперед. — Мне тут и прежде были не слишком-то рады, а теперь уж вовсе... Ну-ну, что ты так смотришь? Ты мне всегда нравилась! Хочешь, уедем вместе?
— Вот только об этом и мечтала! Всю жизнь думала, как бы спутаться с нехристью! Не подходи!
Но он опять подался к ней, и женщина вдруг поняла, почему правую руку шпион держит под полой котты. Он не позволит ей уйти — ведь Ингеборг расскажет в замке, что его видела, и тогда рыцари живо догонят беглеца! Значит, он сейчас должен ее убить. Убить, отвезти на лодке подальше и скинуть в реку. Пока хватятся, пока что... Да и не свяжут ее исчезновение с пропавшим несколько дней назад Паулосом.
Ингеборг не стала ждать, пока приспешник Парсифаля достанет оружие. Ее ладонь непроизвольно скользнула в ведро и сжала холодное железо ледоруба.
— Ну же, красавица! — вкрадчиво продолжал Шмуль. — Подойди! И за что только ты меня невзлюбила?
— А я вообще не люблю мерзавцев.
Он выхватил что-то остро блеснувшее, взмахнул рукой.
Однако Ингеборг успела раньше. Стремительный удар тяжелого ледоруба пришелся поверх шапки, но с перепугу кормилица саданула с такой силой, что сама чуть не упала.
Несколько мгновений шпион еще стоял перед ней, уставясь остекленевшими глазами в какую-то точку, потом уронил нож, качнулся и рухнул лицом вниз.
Ингеборг отпрянула и в ужасе уставилась на густое черное пятно, которое поползло по белому снегу прямо ей под ноги.
— Святая Дева! Матерь Божия! Да я же убила его...
Спустя час Эдгар Лионский вертел в руках стальной ледоруб, объясняя друзьям, что это такое.
— В наших краях, где зимы теплые и лед — редкость, таких штук не делают. А вот германцам они очень даже нужны. Прекрасная штуковина! Я бы и сам лучше не выковал. Кстати, сегодняшний случай доказывает, что это вещь вообще весьма полезная.
— Помогающая освобождать мир от всяческой нечисти! — воскликнул Блондель. — Нынче же сочиню балладу, воспевающую ледоруб. Так он называется, да?
Рыцарь-трубадур приехал из Кельна, рассеяв опасения короля — не убили ли его друга заколдованные лебеди. Друг остался жив, хотя злобные птицы так разукрасили ему лицо, что и сейчас, спустя четыре дня, смотреть на него было жутковато. Тем не менее добрый малый был совершенно счастлив: он, в свою очередь, очень боялся за Ричарда и молил Бога о его спасении.
— Да, кабы на каждого врага Господа Нашего и Святого Креста нашлось по ледорубу, жить было бы куда как легче! — заключил Ричард Львиное Сердце, тоже подержав в руках железяку. — А эту женщину следует наградить: она доблестно завершила наше дело. Только вот награждать мне сейчас совершенно нечем. Но, по крайней мере, на нашу пирушку мы Ингеборг обязательно позовем! Ведь это — наш последний вечер в Брабанте, завтра уезжаем.
— Ну мы-то с Луи проводим вас! — заявил Эдгар. — Нам потом недалеко и возвращаться. Луи с женой отправятся в родовой замок. Надо надеяться, король Филипп все же выделит сестре достаточно приданого, чтобы Шато-Крайон можно было восстановить и перестроить. Ну а мы с Марией собираемся к нашему малышу. Фридрих, а вы?
Тельрамунд, которого вопрос застиг врасплох, только пожал плечами:
— Пожалуй, тоже поеду в Англию. А там подумаю.
— А вам нечего и думать, — неожиданно заявил Ричард Львиное Сердце. — С этой охотой я совершенно позабыл всем вам рассказать. Мне ведь привезли письмо от его величества императора.
— О-о-о! — хором вскричали рыцари.
— И что же? — спросил граф Шато-Крайон. — Сообщает, что ему мало полученного выкупа?
Все расхохотались, но король поднял руку, и шум утих.
— Его величество благодарит меня и всех вас за оказанную ему услугу — разоблачение и уничтожение слуг сатаны, которые объявляли себя честными рыцарями-тамплиерами. Их богатства (а Братство Грааля было очень богато!), само собой, отходят казне, и за это нас тоже благодарят, хотя делиться не собираются. Эти люди, как пишет Генрих Шестой, могли быть очень опасны его короне, поскольку многие из них обладали властью и своими войсками. И наконец — особую благодарность его величество шлет отважному и благородному рыцарю Тельрамунду. Он просит передать, что лишь смерть помешала Фридриху Барбароссе объявить о полном прощении этого достойного крестоносца, а сам Генрих оповещает храброго рыцаря Тевтонского ордена, что возвращает все его земли вместе с замком Тельрамунд. Так что у вас, Фридрих, есть куда возвращаться, как и у всех нас.
К удивлению друзей, тевтонец не выказал бурной радости. Он просто поблагодарил Ричарда и как-то незаметно исчез.
Вечером Фридрих позже всех появился за общим столом. Он улыбался. Седрик (которого друзья продолжали так называть) толкнул локтем Эдгара и тихонько ему шепнул:
— Кажется, улыбка нашего друга вернулась навсегда! И это, ей-богу, не хуже возвращения замка и даже доброго имени.
Ричарду Львиное Сердце не удалось покинуть Брабант на следующий день. Он и его друзья задержались еще на неделю, чтобы отпраздновать свадьбу барона Тельрамунда и герцогини Эльзы Брабантской.
После этого Фридрих, как и обещал, отправился провожать короля в Англию. И вернулся, лишь побывав затем в замке рыцаря Эдгара, где царил маленький Анри, а старый барон Раймунд исполнял все прихоти малыша. В Шато-Крайон тевтонец уже не поехал, торопясь домой. И спешил, как оказалось, не зря: по приезде барон узнал, что в начале осени у него будет уже четверо детей. В сентябре у них с Эльзой родился сын.
Рыцари ждали вестей от Ричарда. Вести пришли. Но написала и во Францию, и в Германию королева Элеонора — ее сыну было некогда. Разумеется, он предполагал, что в его отсутствие принц Иоанн наделал бед, однако их оказалось слишком много.
Впрочем, Ричард не стал наказывать своевольного брата. Тот рухнул в ноги королю, и Львиное Сердце простил ослушника.
Постепенно ему удалось навести порядок в стране, но на это ушла уйма сил и времени. Молодая королева, более двух лет ожидавшая супруга и свято верившая в его возвращение, редко видела мужа дома.
О себе Элеонора совсем ничего не написала. И только Эдгар, понимавший ее, возможно, лучше всех остальных, заметил одну странную особенность: в конце письма, после обычного «помоги вам Бог», королева, всегда сдержанная в проявлении чувств, приписала: «Будьте счастливы! Храните любовь!»
Ее пожелание Эдгар и Мария, Луи и Алиса, Фридрих и Эльза исполнили.
Бармица — кольчужный подшлемник, защищавший шею и подбородок воина.
Император Карл Великий (768—814) действительно получил ключи Святого Города от легендарного Гарун-аль-Рашида, стремившегося сохранять добрые отношения с христианами.
Старцем горы назывался предводитель секты ассасинов — самой загадочной и агрессивной панисламистской организации, свирепствовавшей в средние века на Востоке, но распространявшей свое влияние и на страны Запада.
Бастард — незаконный сын, не имеющий прав наследства.
По закону бастард, посвященный монархом в рыцари, сразу получал право наследовать имущество и титул отца.
Если по-французски имя «Генрих» произносится «Анри», то по-немецки оно звучит «Хайнрих». На это, с точки зрения француза, «чихающее» произношение и намекает приезжему стражник.
В XII веке от Рождества Христова европейская одежда сильно отличалась не только от современной, но и от более поздней, на которую обычно ориентируются, описывая это время. Собственно того, что теперь принято называть кафтаном, камзолом, платьем, штанами, — не существовало, а у предшественников этих видов одежды были свои названия, знакомые только специалистам по истории костюма. Поэтому автор не станет утомлять читателя непонятными словами и лишними сносками, поясняющими, что это такое, а будет называть предметы раннесредневековой одежды более привычными терминами, более или менее к ним подходящими.
Жерар де Ридфор, в 1184—1189 гг. — великий магистр ордена тамплиеров, основанного в конце XI века в Палестине под предлогом защиты паломников-христиан от грабителей. Построенный на месте разрушенного иудейского храма царя Соломона, замок дал название ордену (от французского le tаmple — храм). Спустя сто лет, к тому моменту, о котором идет речь, тамплиеры владели уже более чем сотней замков на Востоке и по всей Европе, обладали огромным влиянием и сказочными богатствами. Об этой загадочной организации существует куда больше легенд и домыслов, чем известно реальных фактов. Ряд исследователей предполагают, что тамплиеры — предшественники масонов, и их организация ставила основной задачей самое расширенное влияние на судьбы мира, для чего использовалось не только колоссальное богатство, но и так называемые тайные знания, то есть, с точки зрения христианина, — прямая связь с сатаной.
Конрад Монферратский, маркиз Тирский (умер в 1192 г.) — один из героев и вождей Третьего крестового похода. Был избран королем Иерусалимским 5 апреля 1192 г., но короноваться не успел: 28 апреля его убили ассасины по приказу Старца Горы.
Элеонора Английская, в истории чаще называемая Элеонорой Аквитанской (1122—1204 гг.), дочь герцога Аквитании, супруга короля Франции Луи (Людовика) VII, затем, после развода с ним, — супруга наследного принца, а впоследствии короля Англии Генриха IV. Мать Ричарда Львиное Сердце. Одна из самых ярких женских фигур мировой истории.
Германский император Фридрих I, прозванный Барбаросса, по-итальянски «рыжебородый» (1128—1190, император Священной Римской империи в 1152—1190 гг.), погиб по пути в Палестину, утонув в водах реки Салеф.
Зиндан — на Востоке — городская тюрьма, зачастую — просто яма, закрытая решеткой.
Ландскнехты — в Германии наемные солдаты.
Гардарика — средневековое европейское название Древней Руси. В переводе — «страна городов».
Миннезингеры — в средневековой Германии — музыканты, чаще всего странствующие, сочинявшие и исполнявшие перед знатью или перед народом баллады и песни, обычно повествующие о любви к прекрасным дамам, о подвигах, знаменитых рыцарях и воинах. (Аналогичны трубадурам во Франции, где этот вид искусства возник значительно раньше.)
Ордалия — распространенное в Cредние века испытание, призванное, как считалось, установить правоту той или иной из спорящих сторон, виновность или невиновность обвиняемого, и т.д. Обычно осуществлялась как поединок обвинителя и обвиняемого, что не исключало возможности для одной или для обеих сторон выставлять вместо себя заместителя (защитника). Проигравший считался неправым и нередко осуждался на казнь. Ордалию называли еще «Божьим судом», хотя Церковь никогда не только не приветствовала такой вид разбирательства, но и решительно его запрещала.
Легенды о Святом Граале — одна из самых популярных тем средневековой рыцарской поэзии и одно из самых распространенных апокрифических преданий. Грааль, согласно этому преданию (не подтвержденному Священным Писанием), — сосуд, в который якобы была собрана кровь из ран распятого Спасителя, затем пропавший и в течении долгих веков тщетно разыскиваемый героями легенд и баллад.
Когг — тип торгового и пассажирского судна. Впервые начали строиться в Германии в начале XII века. Когг обладал высокими кормовой и носовой надстройками и нес один большой прямоугольный парус. Быстроходные и достаточно маневренные, эти корабли могли при попутном ветре легко уходить от пиратских кораблей, что и побудило судостроителей к их созданию.
Изабелла — сестра короля Балдуина IV, в возрасте одиннадцати лет была выдана замуж за семнадцатилетнего Годфруа де Торона, которого потом страстно полюбила. Однако из политических соображений ее родители спустя семь лет расторгли этот брак.
Левиафан — в представлениях средневековых моряков и путешественников — страшное морское чудовище, которое нередко нападало на корабли. Довольно часто с левиафаном отождествляли кита.
Драккарами (драконами) жители Европы прозвали быстроходные парусно-гребные суда скандинавских мореходов, постоянно нападавших на торговые корабли и прибрежные города. Их бесчинства продолжались до середины XII века. Затем, научившись от европейцев оседлой жизни, викинги постепенно прекратили разбой — их сменили всевозможные пираты «нового поколения». В описываемый период пальму первенства среди морских разбойников держали мусульмане, постоянно нападавшие на христианские торговые и паломнические суда.
Ярл — у скандинавских народов — предводитель, главным образом военный.
Валгалла — в представлении целого ряда скандинавских племен — место обитания душ после смерти. Но считалось, что попасть в Валгаллу может лишь отважный воин, заслуживший посмертное блаженство.
Береговое право — закон, действовавший в Средние века в ряде стран. Согласно береговому праву имущество и товары с кораблей, потерпевших крушение возле какого-либо берега, становились собственностью тех, кто находит их на берегу, при условии если весь экипаж и владельцы судна погибли. Пользуясь этим правом, жители береговых селений нередко заманивали торговые суда ложными маяками на мель или скалы, убивали мореходов и присваивали грузы.
Туаза — в ряде стран средневековой Европы — мера длины. Составляла около 180 см.
Мессина — столица Королевства Сицилия, где долгое время находились войска Ричарда Львиное Сердце, сделав отдых на пути в Палестину, во время Крестового похода. Именно в Мессине король обвенчался со своей невестой Беренгарией Наваррской, которую привезла к нему мать — отважная королева Элеонора.
В Средние века волы (выхолощенные быки) являлись распространенным гужевым транспортом, поэтому их подковывали, равно, как и лошадей.
В Европе того времени графства были основными административными единицами, на которые разделялось королевство.
Шерифами назывались должностные лица, осуществлявшие надзор за порядком и, в случае надобности, творившие суд в графствах средневековой Англии.
Гильдия — средневековое профессиональное объединение ремесленников.
Арсурская битва — одно из самых знаменитых сражений Третьего крестового похода, переломившее весь ход войны. Проявив огромный полководческий талант, выдержку и неслыханную отвагу, Ричард Львиное Сердце разбил в этой битве громадную армию Саладина, по крайней мере вдвое превосходившую его собственные силы, и обратил мусульман в бегство.
Искусство миннезингеров появилось в Германии после Первого крестового похода, когда вместе с войсками проходивших через территорию страны франков на германских землях появились французские трубадуры. Их песни и баллады, игра на лютне так понравились местным жителям (и народу, и знати), что вскоре здесь объявились свои музыканты-сказители.
Штольцберг — в переводе с немецкого «гордая гора».
Кнехт — распространенное сокращение слова «ландскнехт».
В XII веке использовались различные зарядные устройства арбалетов, среди которых самым распространенным был специальный, встроенный в приклад крючок, позволявший натягивать тетиву без особого усилия. Но в немецких арбалетах часто использовалась катушка: небольшой ворот, также прилаженный к прикладу. Он позволял натянуть тетиву сильнее, но зарядка арбалета занимала значительно больше времени.
Рыцарю подобная опасность, разумеется, не грозила бы, но в отношении простолюдинов, посмевших охотиться на землях, принадлежавших какому-либо сеньору, наказание бывало очень жестоким. Во многих местах «нарушители» действительно осуждались на лишение одного, а иногда и обоих глаз.
Аскалон — средневековый город-крепость в Палестине, основанный крестоносцами, затем захваченный армией Саладина, но впоследствии взятый Ричардом Львиное Сердце.
Донжон — центральная башня средневекового замка. Служила как жилое помещение, но нередко и как тюрьма.
Герольд — в Средние века — должностное лицо, обычно исполнявшее обязанности при дворе правителя. Знаток правил общения между государями и государствами, символики (отсюда — слово «геральдика»), составитель посланий и иных документов, а также посредник между государями, вассалами, сеньорами. Существовало несколько степеней, которые герольд проходил поэтапно. В данном случае речь идет о младшем «чине» — так называемом всаднике, то есть исполнителе частных поручений и доставителе писем и важных известий.
Генрих Лев — правитель Саксонии, навлекший на себя гнев императора Фридриха Барбароссы своими попытками вести политику, независимую от власти императора. Был подвергнут суду и выслан из своих владений.
Сразу после взятия Птолемиады Ричард Львиное Сердце приказал установить английское знамя над одной из башен павшего города. Так как Ричард был избран командующим всей армией крестоносцев, это стало символом победы всего войска, а не только английского короля. Леопольд Австрийский, тоже проявивший во время штурма отчаянную отвагу, тотчас установил над другой башней свое знамя, даже не спросив на то согласия Ричарда. Вскоре австрийское знамя было сорвано и сброшено в ров. Некоторые утверждали, что это сделал в порыве негодования Львиное Сердце, другие приписывали это кому-то из английских воинов. Так или иначе, этот эпизод стал началом длительной ссоры и вражды Ричарда и герцога Леопольда.
Именно это и стало причиной пленения Ричарда Львиное Сердце: как отмечает один из историков, «щедрость выдала в нём короля».
В данном случае звезды оказались правы: Элеонора Аквитанская умерла в возрасте восьмидесяти двух лет, что для эпохи Средневековья является своеобразным рекордом долгожительства.
Каббала — одно из течений в иудейском учении. Именно с каббалой связаны древнейшие представления о тайных знаниях и мистической связи с темными силами.
Фридрих Барбаросса, отстаивая могущество императорской власти, не раз навлекал на себя гнев папы Римского и однажды был отлучен им от Церкви, однако вскоре своими воинскими подвигами во славу Креста заслужил прощение.
В Священном Писании рассказывается о том, как после бегства евреев из Египта они, оказавшись в пустыне, стали испытывать сильный голод и роптать на Моисея, уведшего их из египетского рабства. И по молитве Моисея Бог ниспослал голодающим манну — ссыпавшиеся с небес мелкие белые зерна.
Жонглеры — бродячие актеры, обычно развлекающие публику акробатическими номерами и фокусами. Однако одновременно жонглеры бывали и сочинителями веселых песенок, и сказителями, собиравшими различные легенды.
Гуфа — земельный надел свободного немецкого крестьянина.
Морген — в средневековой Германии — часть земельного надела, которую можно было обработать плугом, запряженным парой волов, за ендь (с рассвета до полудня). От немецкого «das Morgen» — «утро».
Основной девиз рыцарей Тевтонского ордена.
Германским морем в Средние века называлось балтийское море.
Камиза — тонкая нижняя рубашка, обычно из льняного полотна. Женская камиза отличалась от мужской только длиной — женские доходили до щиколоток, мужские шились чуть длиннее колен.
Котта — верхняя одежда, как мужская, так и женская, — род длинного камзола или широкого платья.
Ванна в Средние века была обычной дубовой бочкой.
Ричард Львиное Сердце, будучи королем Англии, был тем не менее связан вассальной зависимостью с королем Франции.
Этот эпизод из истории Третьего крестового похода часто вспоминают историки. По свидетельству очевидцев, несколько тысяч воинов Саладина действительно обратились в бегство перед двумя сотнями христиан во главе с королем Ричардом.
В Средние века чернила высыхали долго и не впитывались в бумагу до конца. Поэтому написанное посыпалось мелким песком, и когда тот подсыхал, впитав в себя лишние чернила, его стряхивали с листа. Писцы для этой цели носили с собой специальные песочницы.
В Средние века обувь на деревянной подошве носили в основном простолюдины. Знатные люди надевали кожаные чулки с мягкой подошвой, пригодные только для езды верхом.
«Клюгхен» — «умничек». От немецкого «klug» — «умный».
Карты в Средние века составлялись по словесным описаниям местности и, разумеется, содержали массу неточностей.
Дестриер — специально выведенная порода строевых боевых лошадей.
Гамбезон — длинный стеганый камзол без рукавов. Надевался поверх кольчуги, реже — под кольчугу.
Сейм — в ряде средневековых стран — собрание знати и должностных лиц, призванное решать важные вопросы и разрешать споры.
То есть в 1918 году.
Бен-Рувим намекает на раскол христианской церкви, произошедший в XI веке, когда ряд противоречий в понимании основных догматов привел к возникновению католической и православной церквей.
Епископ Бернар Клеровский (1090—1153 гг.) — один из наиболее влиятельных церковных деятелей своего времени, вдохновитель Второго крестового похода. Элеонора Аквитанская, будучи королевой Франции, была близко знакома с епископом Бернаром и получила его благословение на участие в походе. Канонизирован в 1174 году.
Цитируется по сборнику «Молитвы евреев на весь год с переводом на русский язык с подробным изложением богослужебных обрядов и историческими заметками о молитвах». Составитель А.Л. Воль. Издание 7. Вильна, 1908.
Известно, что жвачные животные во время нашествия саранчи охотно поедали насекомых, тучами оседавших на поля.
Маркграф — правитель маркграфства, крупной административной единицы. Из маркграфств состояли средневековые государства на территории Германии.
Генрих поддерживал крупные города в их борьбе за независимость от крупных землевладельцев и, в свою очередь, рассчитывал на поддержку горожан в спорах с вассалами.
Именно такое требование выдвинул императору папа римский, возмущенный незаконным пленением английского короля.
Известно, что и в самом деле в Средние века производились подобные попытки. Однако «вес души» удалось измерить лишь группе ученых ХХ века, применивших точнейшие электронные весы. Крошечное изменение веса тела в момент смерти человека было зафиксировано с точностью до тысячной доли миллиграмма.
В целом ряде древних учений о небе существует разделение его на темную и светлую половины. У зороастрийцев «небо Солнца» захватывало 7 созвездий, а «небо Луны» — 5.
Именно такую клятву произнес перед народом Фридрих Барбаросса, вступая на престол: «Клянусь защищать вдов и сирот!» Эту клятву он исполнял в течение всего своего правления.
Каменные полы средневековых замков обычно устилали свежей травой, чтобы сделать их теплее и наполнить помещение приятным ароматом.