Возбужденный крик сыновей поднял Хаксли в три часа утра. Его дыхание мерзло в замерзающей комнате; дрожа, он надел халат, хмуро сунул ноги в шлепанцы и быстро пошел к комнату мальчиков.

— Что за черт?..

Они стояли у окна, два маленьких взбудораженных ребенка, их дыхание затуманивало стекло. Стивен повернулся и возбужденно сказал:

— Снежная женщина. В саду. Мы видели снежную женщину!

Хаксли протер стекло и уставился на глубокую снежную пелену, накрывавшую лужайку и сады и протянувшуюся, без перерыва, в поле и ближайший лес. Он едва видел ограду, тонкую темную линию в освещенном одной луной сером ландшафте. Стояла тихая ночь, наполненная приглушенным молчанием снега. И он достаточно ясно видел цепочку глубоких следов, ведущую из ворот к дому, а потом поворачивавшую в сторону.

— Что вы имеете в виду? Почему «снежная женщина»?

— Вся в белом, — выдохнул Кристиан. — Она остановилась и посмотрела на нас. А на плече у нее был мешок, как у Санта-Клауса.

Хаксли улыбнулся и взъерошил волосы сына:

— Ты думаешь, что она принесла подарки?

— Мы надеемся, — сказал Стивен. В темной комнате его глаза сверкали. Ему только что исполнилось восемь лет, не по годам развитый, энергичный мальчик, и Хаксли хорошо понимал, до какой степени он пренебрегает парнем. Стивен всегда хочет поговорить, поиграть или погулять вместе, а у отца так много работы и так мало времени для нежностей…

Лес. Так много надо нанести на карту. Так много открыть…

Он нашел факел, подошел к задней двери и широко распахнул ее (заодно отбросив нанесенный снег); луч света пересек молчаливый двор. Стивен жался за его спиной. Его старший брат, Кристиан, замерзший и стучащий зубами, вернулся в кровать.

— Как она выглядела, эта женщина? Молодая? Старая?

— Не очень старая, — прошептал Стивен. Он держался за халат отца. — Мне кажется, она искала место, где могла поспать. Она пошла к сараям.

— Одетая в белое. Не очень старая. Несет мешок. Она помахала тебе рукой?

— Она улыбнулась. Я подумал…

Хаксли еще раз посмотрел на следы, при свете факела. Потом прислушался, но звуков не было. Молчал и никем не потревоженный курятник. Закрыв заднюю дверь, он выглянул из передней, осветил факелом широкую подъездную дорогу и гаражи.

Вновь закрыв на засов дверь, он прогнал сына в кровать и сам забился под одеяла; прошла целая вечность, прежде чем кровь вернулась в замерзшие руки и ноги. Дженнифер крепко спала рядом, свернувшись в клубок под ватным одеялом.

Даже дикие лошади не разбудят ее в такую холодную погоду.

— Твой сын наблюдает за тобой, — негромко сказал Уинн-Джонс, когда они шли от дома, все еще дрожа в хрустящем воздухе свежего утра. Мир вокруг них постепенно оживал. Тонкие лучи света били с востока, но лес оставался темным и мрачным, хотя, мало-помалу, и становился виден со своеобразной отчетливостью, которая сопровождает первый свет нового дня.

Хаксли остановился, скинул рюкзак с плеч, повернулся и посмотрел на дом.

Ну, конечно. Стивен прижался лицо к окну спальни — маленькая беспокойная фигурка, махавшая рукой и что-то кричавшая.

Хаксли подошел к дому на несколько шагов и приложил руку к уху. Неподалеку пищали цыплята, старая собака ворчала и тревожилась где-то среди живых изгородей. Громко кричали грачи, постоянно то влетавшие Райхоупский лес, то вылетавшие из него; почему-то их полет делал день еще больше безысходным и молчаливым.

Стивен поднял вверх оконную раму.

— Куда вы идете? — спросил он.

— Исследования, — ответил Хаксли.

— Я могу пойти с вами?

— Научные исследования, Стив. Мы должны выйти сегодня.

— Возьмешь меня с собой?

— Я не могу. Извини, парень. Я вернусь вечером и расскажу тебе обо всем.

— Почему я не могу пойти?

Рассвет, казалось, все удлинялся, и холод ранней весны замораживал его дыхание, пока он глядел на обеспокоенное и бледное лицо в окне второго этажа.

— Я вернусь сегодня вечером. Нам надо кое-что прочесть, сделать кое-какие карты и взять несколько образцов… Я расскажу тебе обо всем этом, позже.

— Я прошлый раз тебя не было три дня. Мы уже начали волноваться…

— Только день, Стив. А теперь будь хорошим мальчиком.

Опять закинув рюкзак за спину, Хаксли увидел Дженнифер, стоявшую в дверях, на ее лице блестели слезы.

— Я вернусь сегодня вечером, — сказал он ей.

— Нет, не вернешься, — прошептала она, вернулась в дом и закрыла за собой дверь кухни.

Хаксли ушел не дальше первого могущественного дуба. Когда он нырнул под его тяжелую ветку, направляясь к узкой тропе, ведущей наружу, его мир — сам лес — вывернулся наизнанку.

Из летнего и затхлого воздух стал осенним и свежим. Через листву пробивался сильный и яркий свет; навевающее сон зеленое свечение исчезло. Он очутился в густой чаще темных деревьев, высоких и мрачных. И это были березы, а не дубы; мерцали заросли падуб, освещенные лучами серебряного света. Поцарапанный, в порванной одежде, он шел, спотыкаясь, по незнакомому миру, панически пытаясь сориентироваться. Над ним кричали улетавшие на юг птицы. Сквозь верхние ветки проносился холодный ветер. Иногда налетали неизвестные запахи, за которыми следовала вонь мокрых гниющих кустов, которую опять сменял кристально-чистый осенний воздух. Сверху лился ослепительно яркий свет; если он глядел вверх, а потом тут же оглядывался, деревья казались черными, почти бесформенными колоннами, без всяких примет.

Внезапно он услышал, как через лес, напрягая легкие, пробиваются лошади; судя по жалобному ржанию, они несли на себе бремя боли и раны, нанесенные им густым древним лесом. Хаксли заметил, как они пронеслись мимо — могучие громадные животные, подгоняемые тем, что, как быстро предположил Хаксли, было признаком их приручения: в спину одной были воткнуты горящие факелы, глубоко вонзившиеся в толстую шкуру; голову второй украшали колосья ржи или пшеницы, третья несла на себе зеленые связки терновника — кровь капала из тех мест, где острые шипы воткнулись слишком глубоко. В тело четвертой вонзились тонкие дрожащие древки стрел, сделанных, возможно, из ясеня; каждая стрела несла обрывки кожи разных животных — серые, белые, коричневые и черные.

То, что казалось бешенной скачкой табуна этих великолепных созданий, было, на самом деле, яростным бегом только четырех лошадей.

Одна проскакала достаточно близко, и Хаксли ясно увидел ее серые окровавленные бока. Это была лошадь, «украшенная» горящими и дымящимися факелами. Она была намного выше Хаксли, с длинной летящей гривой, и он нее несло навозом. Лошадь на мгновение посмотрела на него, в ее глазах плескался дикий ужас. Хаксли прижался к одной из берез, которая содрогнулась, когда животное ударило в ствол копытом, одновременно обнажив огромные обломанные зубы, цвета спелой пшеницы; потом оно поскакало дальше, внутрь, убегая от своих мучителей.

Мучители появились почти сразу за лошадями. Люди, конечно. И Хаксли быстро сообразил, что сделала Ясень.

Четверо закутанных в плащи темноволосых мужчин. Они двигались через лес, пронзительно крича, хрипло лая или изображая голосом музыку песни; звуки становились все громче и громче, пока не стали самым настоящим воем. Иногда кто-нибудь из них выкрикивал слова — пугающие и чуждые уху англичанина. Каждый из мужчин заплел волосы по своему, но очень тщательно. Каждый носил украшение из камня, кости, раковины или дерева. И каждый раскрасил лицо в свой цвет: красный, зеленый, желтый и синий. Они прошли мимо Хаксли, иногда переходя на бег, иногда смеясь, все исцарапанные терновником и падубой; листья и сучки вонзились в их грубую одежду, так что они сами казались продолжением берез и терновника.

Они кричали, празднуя жестокое преследование лошадей!

В этот момент Хаксли решил, что таким способом они приучали лошадей повиноваться. Он спросил себя, сколько мифов о тайном языке лошадей дожило до нашего времени? Много, ответил он самому себе, и вот люди, которые знают эти тайны! Он видит одну из ранних охот на лошадей, которых гонят в самую чащу леса — замечательный способ поймать их в ловушку, прежде чем, в свое время, поместить в конюшню или загон! Загони лошадь чащу, и разница в размерах между жертвой и охотником будет равна разнице между едой и едоком.

Поскольку все это происходит еще до неолита, он не сомневался — животных, скорее, ловят для еды, чем для того, чтобы возить на них грузы.

Раздвигая кусты длинными палками с кремниевыми наконечниками, четыре человека прошли мимо. Последний из них, выглядевший таким же высоким, как и широким из-за тяжелого подбитого мехом плаща, внезапно повернулся и уставился на замаскированного чужака; зелено-серый свет блеснул в его бледных глазах. На его груди висел амулет, как две капли воды похожий на тот, который Хаксли нашел в Святилище Лошади. Он коснулся его, почти нервно, возможно в поисках удачи или храбрости.

Его позвали товарищи, визгливые звуки, почти музыкальные по ритму и тону, которые вызвали ответное щебетание птиц с верхушек деревьев. Он повернулся и исчез, поглощенный зарослями падуб и сбивающей с толку игрой света и тени березового леса. Хаксли, нервно, коснулся зеленого капюшона дождевика, опущенного на лицо.

Когда он открыл заднюю дверь Оак Лоджа, Дженнифер вскрикнула и уронила чашку чаем которую держала в руке. Она посмотрела на мужа расширившимися испуганными глазами, а потом с облегчением рухнула на стул, смеясь и стряхивая с себя чай, попавший на халат.

— Я не знала, что ты опять ушел… — Ее слова не имели смысла, но он слишком устал, чтобы думать.

— Я знаю, что ужасно выгляжу, — сказал Хаксли. — Мне нужно немедленно вымыться. И я устал, как собака. — Он выпил чай, который она сделала и в мгновение ока сожрал кусок хлеба с маслом. Пришел Стивен и смотрел, как папа разделся, сбросил с себя вонючую одежду и начал накачивать горячую воду из бака, для ванны. Дженнифер собрала одежду и нахмурилась, глядя на мужа.

— Почему ты опять надел это?

— Опять? Не знаю, что ты имеешь в виду… Извини… меня не было так долго…

Он погрузился в воду, застонав и вздохнув от удовольствия. Стивен и Кристиан хихикали, стоя снаружи. Они никогда раньше не видели обнаженное тело отца, и, как и всех детей, запретное зрелище шокировало и развеселило их.

Когда Хаксли помылся и высох, он подошел к Дженнифер и пытался объясниться, но она словно отдалилась от него. Хаксли посмотрел на календарь и понял, что на этот раз его не было всего два дня. Для него самого прошло намного больше времени, но, все равно, Дженнифер совершенно обоснованно встревожилась и страдала от беспокойства лишний день.

— Я не собирался уходить так надолго.

Она приготовила ему завтрак в столовой, села напротив и принялась листать «Таймс».

— Как можно так испачкаться за несколько часов? — наконец сказала она, когда он поддел вилкой кусок сосиски, чтобы отправить его в рот. Хаксли нахмурился. Ее слова сбивали с толку, но он уже был сбит с толку и странно растерян.

Войдя в кабинет, он обнаружил, что ящик стола выдвинут и все в нем перевернуто. Он разозлился и уже собирался накричать на Дженнифер, но передумал. Ключ от его личного дневника лежал на столе. Но в тот последний раз, когда он писал в дневнике, он — сто процентов! — вернул ключ в потайное место под столешницей.

Он написал официальный отчет в свой исследовательский дневник, а потом вынул из потайного места личный и написал заметку о встрече с Ясень. Рука тряслась и ему пришлось много раз исправлять текст. Закончив, он приложил промокашку и стал листать страницы дневника.

Он перечитал то, что написал незадолго до последнего путешествия с Уинн-Джонсом.

И, внезапно, сообразил, что к записи было добавлено пять дополнительных строчек!

Пять строчек, и он совершенно не помнит, как их писал!

— Боже мой, кто писал в моем дневнике?

И опять он уже собирался бежать к Дженнифер или сделать выговор мальчикам, но остановил себя, поскольку был потрясен, до глубины души. Он наклонился над страницами и провел трясущимися пальцами по новым строчкам, внимательно разглядывая каждое слово.

Его собственный почерк! Никаких сомнений. Его собственный почерк, или блестящая подделка.

Очень простая запись, сделанная, похоже, в так хорошо знакомой спешке; с такой скоростью он писал, когда был переполнен чувствами от произошедшей встречи, или когда было необходимо немедленно отправиться в лес, и ему было не до аккуратного отчета о своих открытиях.

Он только закончил писать, когда к дому подъехала машина. Хлопнули двери, и он услышал голоса Дженнифер и Стивена. Дженнифер, похоже, была сердита. Она вошла в дом, и спустя несколько секунд Хаксли услышал, как Стивен вышел в сад и побежал к воротам. Хаксли встал из-за стола, чтобы посмотреть на мальчика, и встревожился, увидев, что сын внезапно посмотрел на него, нахмурился, подавил слезы и скрылся среди сараев.

— Почему ты так пренебрегаешь мальчиком? Тебе не повредит, если иногда ты поговоришь с ним.

Хаксли поразило спокойствие Дженнифер и ее ровный, хотя и со злыми нотками, голос, которым она говорила с ним от входа в кабинет. Бледное лицо, сузившиеся губы и впалые глаза, наполненные усталостью и раздражением. Она была одета в темный костюм, волосы собраны сзади в тугой пучок, обнажив все ее узкое лицо.

Он повернулся к ней, и она вошла в комнату, подошла к письменному столу, открыла книгу, лежавшую на нем и, тряхнув головой, коснулась ручек. Увидев на полу кость, она скорчила гримасу и ударила по ней ногой.

— Еще один маленький трофей, Джордж? Вставишь в рамку?

— Почему ты такая злая?

— Я не злая, — устало сказала она. — Я взбудораженная. И Стивен.

— Не понимаю, почему.

Она язвительно засмеялась:

— Конечно, не понимаешь. Ну, подумай как следует. Ты, похоже, что-то сказал ему сегодня утром. Я никогда не видела его в таком состоянии. Я взяла его в Теневой Холм, в магазин игрушек. И мы посидели в чайной. Но то, что он действительно хочет… — Она возбужденно укусила губу, оставив фразу незавершенной.

Хаксли вздохнул, почесывая лицо. То, что он видел и слышал, было попросту невозможно.

— Когда это произошло?

— Что именно?

— Э… когда я сказал Стивену что-то такое, что его расстроило?

— Утром.

— Ты пришла ко мне? После этого разговора?

— Нет.

— Почему? Почему ты не пришла и не повидалась со мной?

— Ты ушел из кабинета. Отправился обратно в лес, несомненно. Охотиться или искать приключений… в Дингли-Делл…[4] — Она опять поглядела на мрачный кровавый сувенир. — Я собиралась принести тебе чая, но вижу, что ты уже поел…

И прежде, чем он смог что-то сказать, она резко повернулась, сняла жакет и пошла наверх освежиться.

— Меня не было здесь утром, — спокойно сказал Хаксли, поворачиваясь к саду и выходя на свет умирающего солнца. — Меня здесь не было. А кто был?

Стивен сидел, прислонясь к стене, ограждавшей сад. Он читал книгу, но торопливо закрыл ее, когда услышал шаги отца.

— Пошли в мой кабинет, Стив. Я хочу кое-что тебе показать.

Мальчик молча последовал за ним, сунув книгу в школьный блейзер. Хаксли подумал, что это может быть какой-нибудь бульварный роман или вестерн, но решил дальше не углубляться.

— Сегодня на рассвете я глубоко ушел в Райхоупский лес, — сказал он, сидя за столом и держа в руках свой маленький рюкзак. Стивен стоял по другую столону стала, спиной к окну, прижав руки к бокам. На его лице отражались печаль, неуверенность и беспокойства, так что Хаксли очень хотелось сказать: «Взбодрись, парень», но он удержался.

Вместо этого он вывалил на стол маленькую коллекция странных предметов, которую нашел в Святилище Лошади и за ним: железный браслет; маленький деревянный идол с пустым лицом, руки и ноги которого были обрубками сучьев, когда-то росших из центральной ветки; изорванный кусочек зеленого холста, найденный на кусте боярышника.

Подобрав куклу, Хаксли сказал:

— Я часто видел эти куклы-талисманы, но никогда не касался их. Обычно они висят на деревьях. Но вот эта была на земле, и я почувствовал, что это моя законная добыча.

— Кто вешает их на деревья? — тихо спросил Стивен, тоска в его глазах растаяла, сменилась интересом.

Хаксли подошел очень близко к тому, чтобы рассказать мальчику о мифогенических процессах, происходящих в лесу и существующих там формах жизни. Но, вместо этого, он использовал старый проверенный трюк:

— Путешественники. Бродячие лудильщики. Цыгане. Некоторые из этих безделушек очень старые, может быть несколько поколений. И они принадлежали всем тем тем людям, которые жили внутри нашего леса и на его опушке.

Мальчик шагнул вперед, осторожно потрогал деревянную фигурку, взял ее в руку, перевернул и мрачно положил обратно.

— Я расстроил тебя сегодня утром? — спросил Хаксли.

Мальчик отрицательно помахал головой. Странно.

— Но ты заходил в кабинет. Ты видел меня?..

— Нет, но я услышал, как кто-то кричит в лесу. И испугался.

— Почему ты испугался?

— Я подумал… Я подумал, что на тебя кто-то напал…

— Кто напал на меня?

Мальчик опустил взгляд. Он вздрогнул, укусил губу и опять поднял голову; на этот раз в его глазах плескался страх.

— Стивен, все в порядке. Просто расскажи мне, что ты видел…

— Ты был зеленый и серый. И очень злой…

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я был зеленый и серый?

— Прикольные цвета, ну, вроде как цвета воды. Я видел тебя не слишком отчетливо. Ты очень быстро бежал. И кричал. И там стоял ужасный запах крови, ну, как тогда, когда Фонс режет цыплят.

Альфонс Джеффри, управляющий Поместьем. Стивен несколько раз бывал на ферме Поместья, видел естественную жизнь домашних животных, и их неестественную смерть, под ножом или тесаком.

— Где ты это видел, можешь сказать?

— В лесу… — прошептал Стивен. Его губы тряслись, из глаз текли слезы.

Хаксли остался сидеть, он только наклонился вперед, тяжело глядя на сына:

— Мужайся, парень. Ты видел кое-что очень странное. Именно об этом я и спрашиваю. Ты же хочешь быть ученым, а?

Стивен заколебался, потом кивнул.

— Тогда расскажи мне все. Итак, ты был в лесу…

— Мне показалось, что ты позвал меня.

— Из леса…

— Ты позвал меня.

— И тогда?

— Я вышел в поле, а ты был серый и зеленый. И ты промчался мимо меня. Я испугался. Я тебя едва заметил. С трудом. Ты был весь серый и зеленый. Я испугался…

— Как быстро я пробежал мимо тебя?

— Папочка?.. Я испугался…

— Стивен, успокойся. Стой ровно. И перестань плакать. Как быстро я пробежал мимо тебя?

— Очень быстро. Я тебя почти не видел.

— Быстрее, чем наша машина?

— Да, кажется. Ты взбежал на пригорок. Я пошел за тобой и услышал, как ты кричишь.

— Что я выкрикивал?

— Грубые слова. — Мальчик замялся под взглядом отца. — Грубые слова. О маме.

Потрясенный и шокированный, Хаксли проглотил вопрос, который хотел задать, встал из-за стола и пошел в сад мимо бледного сына.

Грубые слова о маме…

— Откуда ты знаешь, что мужчина, которого ты видел, был мной? — прошептал он.

Стивен пробежал мимо него, расстроенный и внезапно разозлившийся. Мальчик резко повернулся, глаза вспыхнули, но он ничего не сказал.

— Стивен, — сказал Хаксли, — человек, которого ты видел… он только выглядел, как я. Понимаешь? Это был не я, совсем не я. Он только выглядел как я.

Ответом стало рычание, лихорадочное дикое рычание, в котором было почти невозможно различить слова; оно вылетело из яростного лица, темного мальчишеского лица. Не отрывая глаз от отца, Стивен медленно попятился, уйдя в себя и ссутулившись. Он разозлился по-настоящему.

— Это… был… ты… Это… был… ты…

А потом Стивен побежал, к воротам. Выбежав из сада, он пересек отчаянно пересек поле и нырнул в ближайший лесок.

Хаксли на мгновение заколебался. Не лучше ли будет сначала дать мальчику успокоиться, а только потом расследовать дело? Но его слишком заинтриговало описание призрака, данное Стивеном.

Он подобрал один из передних мостиков Уинн-Джонса и поспешил за сыном.

Хаксли шел через ночное поле. Он настолько устал, что едва передвигал ноги, но радовался, что луна вышла из-за облаков и показывала ему четкий контур Оак Лоджа. Используя его, как указатель, он медленно шагал к дому, несмотря на режущую боль в животе и тошноту. Что бы он там ни съел, он должен быть более осмотрительным.

Это путешествие должно было быть коротким, и он надеялся вернуться до наступления темноты. Однако сейчас до рассвета оставалось не больше часа.

И тут он резко остановился. Где-то впереди кричала Дженнифер. Он подошел ближе к воротам, внимательно прислушался и опять услышал ее голос, слегка задыхающийся, голос человека, страдающего от все большей и большей боли. Он сообразил, что она тяжело дышит. Потом голос внезапно замолчал, и раздался смех.

Смех странно громко прозвучал в тихой ночи, одинокий звук, так близко к рассвету.

— О, бог мой. Дженнифер… Дженнифер!

Он пошел быстрее. Образ жены, на которую в ночи напало неведомое зло, победил очевидное объяснение.

Двери кабинета внезапно задрожали. Стекло треснуло и двери широко распахнулись. Что-то с невероятной скоростью пронеслось по газонам мимо деревьев, оставляя за собой упавшие листья и яблоки. Внезапно оно остановилось рядом с изгородью, потом проломилось сквозь них и пронеслось мимо Хаксли как ураган.

И замерло. И двинулось, освещенное лунным светом.

Серо-зеленый человек?..

Нет, никого. Только тень от луны. И все-таки Хаксли чувствовал силуэт человека, обнаженного мужчины, еще возбужденного после секса, запах мужчины, его тепло, слышал, как бьется его сердце, видел, как трясутся его голова и ноги…

Серо-зеленый…

— Вернись. Вернись и поговорим.

Сад вокруг него тек и двигался. Все наклонялось, изгибалось и извивалось под ветром, который кружил вокруг неподвижной тени. И тень задвигалась, потекла к Хаксли, потом от него, и не было видно ничего, даже боковым зрением, не было и чувства реальности, только ощущение, что что-то осмотрело его и вернулось в лес.

Хаксли побежал к разрушенным воротам, где споткнулся о разбитые доски. Он даже не слышал, как ломались ворота, он бежал за ветром, который слышал и видел ночным зрением; потом он заметил, как заколыхался кустарник и опять застыл в ночном спокойствии — то, что прошло сквозь него, вернулось в безвременную вселенную леса.

— Дженнифер… о, нет…

В спальне ее не было. Кровать еще хранила ее тепло, но была растерзана и растрепана после того, чем на ней занимались. Он быстро вышел на лестничную площадку и спустился вниз, идя на звуки из самой маленькой комнаты. Она сидела на унитазе и резко закрыла дверь, когда он открыл ее.

— Джордж! Пожалуйста! Я хочу побыть одна…

— Ты в порядке?

— В полном. Но я думала, что у тебя произойдет сердечный приступ.

Она засмеялась и дернула за цепочку. Выйдя в темный коридор, она потянулась к нему и обхватила руками шею. И вздрогнула, обнаружив, что на нем его обычная куртка.

— Ты опять не переоделся! Боже мой, Джордж. Действительно, кривого только могила исправит, никакой надежды нет. — Она заколебалась, наполовину удивленная, наполовину встревоженная. — Ну… возможно маленькая надежда все-таки есть… — Внезапно она поцеловал его, глубоко, мокро и страстно.

Ее дыхание отчетливо пахло сексом.

— Я хочу спать. Надеюсь, что ты тоже не откажешься…

— Я должен подумать.

В темноте он не мог видеть ее лицо, но почувствовал, как она слабо улыбнулась.

— Да, Джордж. Конечно. Иди и подумай. Напиши в свой дневник. — Она отошла от него и пошла к лестнице. — В кладовке есть свежие кости, может быть ты проголодался.

Но голос выдал и ее печаль. Он услышал, как она всплакнула, и каким-то почувствовал, мгновенно и болезненно — она сообразила, что ничего не изменилось.

Он опять был здесь. Серо-зеленый, которого Хаксли повстречал в ночном саду… И он соблазнил Дженнифер! Хаксли вынул из потайного места дневник, трясущимися руками открыл его и включил лампу.

Что же произошло в этом живом сне холодного леса, во время бега лошадей? Его сбило на землю одно из этих созданий. Он попытался увидеть лицо трупа на спине жеребца, но не сумел. И тогда — сейчас он ясно это вспомнил — он почувствовал так, словно его рассудок разорвался: какое-то мгновение он несся бешеным аллюром вместе с трупом на лошади через деревья…

Было ли это мгновение разделения?

Не тогда ли Серо-зеленый человек отделился от него?

Он написал в дневнике:

Мальчики были в школе. Хаксли вошел в их комнату и какое-то время стоял, осматривая крайне впечатляющий беспорядок, который парни оставили после уикэнда, состоявшего из игр, драки подушками и чтения. Они делали модель лодки, и, несмотря на запрет отца, принесли модель в свою спальню. Пол, кровать и все остальное были покрыты кусочками тростника.

Он нагнулся и подобрал несколько листов белой бумаги с рисунками карандашом. Чертежи модели: грубые, но умелые, и он узнал воображение Кристиана, поработавшее здесь. Хаксли был впечатлен. Вид сверху, вид сбоку, вид сзади, поперечный срез…

Однако никакого признака самой лодки. Только претенциозный проект. Раньше они довольствовались маленькими деревянными моделями.

В комнате было тихо, и он на мгновение закрыл глаза, выгоняя из сознания запах нестиранных носков, который постоянно бил в нос, и привычно напрягая воображение. Он хотел почувствовать фантазии своих мальчиков и их сны; в этой комнате он был способен коснуться края их снов.

Странная мысль, но он был уверен: мифаго Ясень создал один из мальчиков.

Он осмотрел их выдвижные ящики, в которых лежала мятая и скомканная одежда, гниющие огрызки яблок, дешевые бульварные романы и твердые как камни остатки сэндвичей — сделанных для полуночных праздников, — бок о бок с картинками, вырванными из журналов.

Наконец он нашел те деревянные кусочки и кость, которые оставила Ясень. Они, по-прежнему, лежали в кожаном мешочке. Хаксли положил их на стол и покатал по поверхности, вспоминая прошлую зиму, когда Снежная женщина оставила их у ворот.

Он подошел к кровати, сел на нее и уставился на магические предметы через комнату.

Почему ты оставила их? Почему? Почему ты вообще приходила в Оак Лодж? Почему ты убила цыплят? Почему ты добивалась, чтобы Стивен увидел тебя?

Почему?

Стивен и его страсть к подаркам, его необходимость в подарках. Неужели он сотворил мифаго, которой суждено выполнять то, что ему необходимо?

Дай мне что-нибудь. Принеси мне что-нибудь. Дай мне что-нибудь, что заставит меня почувствовать себя… желаемым…

Значит, она мифаго Стивена? Приносящая подарки Ясень? Но за тип подарка подразумевают два кусочка терновника и кость дикого кота?

Возможно, она полагала, что Стивен должен будет их носить. Возможно, он будет путешествовать, как и сам Хаксли. Однако эти кусочки дерева намекают на другой лес.

Почему ты вышла из леса? Почему ты оставила эти кусочки? Причем здесь цыплята? Что ты надеялась достичь?

Он мысленно вернулся к встрече в Святилище Лошади. Ясень довольно долго и пристально глядела на него, и, возможно, на ее лице было разочарование? Она ожидала кого-то другого?

Она ждала. Кого-то. Она находилась в Святилище лошади начиная с зимы, если можно верить свидетельству выброшенных останков животных. Она попыталась вступить в контакт с семьей Хаксли, и, тем не менее, сделала только одно: послала Джорджа Хаксли далеко в прошлое, в кошмарное путешествие в замерзающий мир…

Если она хотела Стивена, что она хотела с ним сделать?

И если Уинн-Джонс находился в той же самой мифаго-реальности — серо-зеленый предположил, что он там — что Ясень хотела от него?

Какую роль он сам сыграл в той же самой древней цепочке событий?

Почему он вообще должен был играть какую-то роль, если Ясень хотела Стивена?..

Хаксли прошелся по комнате, впитывая беспорядок и стараясь прикоснуться к воображению, отражавшемуся в ней.

Стивен и Ясень… шокирующее посещение курятника… кровать из мертвых цыплят… в точности, как в сказке…

Он быстро подошел к окну и выглянув во двор, в весенний рассвет. И попытался вновь проиграть всю занесенную снегом сцену после Рождества.

Что сказал Стивен маме? «Все мертвы… Как в сказке…»

Что за сказка?

Стивен не заглядывал внутрь курятника, но Хаксли сказал ему, что все куры убиты. «Их забрал лис», сказал он, и, похоже, Стивен согласился с этим, хотя, очевидно, в курятнике побывала Ясень, собственной персоной.

Что за сказка?

Стивен тогда сказал: «Старый лис-барабанщик…»

Хаксли не обратил внимания на эти слова, а Дженнифер просто была в шоке, потеряв всех кур.

Кто это такой «старый лис-барабанщик»?

Хаксли посмотрел на разбросанные книги, поискал в них, но не нашел ничего. Он позвал Дженнифер, она вошла в комнату и нахмурилась при виде беспорядка. Она выглядела такой усталой, какой и была. Долгая ночь и долгий разговор: Хаксли рассказал ей много такого, что она должна была узнать раньше, и объяснил произошедшее сверхъестественное событие.

Дженнифер, что неудивительно, была шокирована, и все еще оставалась в шоке, проведя час или два, сражаясь с тошнотой. Хаксли, специально, оставил ее одну. Казалось неуместным объяснять ей, что она спала только со своим мужем, и никакой другой мужчина, кроме Хаксли, не касался ее в этом мире, настоящем мире. Но она смотрела на это по-другому, были еще и другие соображения, несомненно.

— Лис-барабанщик и мальчик Ральф? Это любимая сказка Стивена, с того времени, когда он был совсем маленьким. Он действительно одержим ею…

— Никогда даже не слышал о ней.

— Конечно, — едко ответила она. — Ты ничего детям не читал. Только я.

— Упрек принят, — быстро сказал Хаксли. — Ты можешь найти книгу? Мне нужно прочитать эту сказку.

Она поискала на полках, потом среди книг, разбросанных по полу, открыла шкаф, где находились альбомы, учебники и журналы, но так и не смогла найти том сказок с лисом-барабанщиком.

Хаксли ощутил нетерпение и тревогу:

— Я должен узнать содержимое сказки.

— Почему?

— Мне кажется, что эта сказка — ключ к тому, что происходит. Может быть ты помнишь ее? Ты сказала, что читала ее ему…

— Сотни раз. Но очень давно.

— Расскажи ее.

Она оперлась об один из столов и задумалась.

— Бог мой, Джордж. Это было так давно. И я прочитала им так много сказок, особенно Кристиану…

— Попробуй, пожалуйста.

— Это сказка о лисе-бродяге. Он очень старый, старше любого человека. Много столетий он бродит по Европе, с барабаном, в который он бьет во время каждого восхода и каждого заката, и с мешком фокусов. Он либо обманывает людей, чтобы сбежать от них, либо развлекает их, за еду. И еще он заботится о маленьком мальчике.

— Мальчик Ральф.

— Верно. Ральф — сын Вождя, воина старых времен. Но мальчик родился в очень благоприятный день, отец проникся к нему ревностью и решил убить младенца — задушить его. Для этого злого дела он планировал использовать тело цыпленка.

Лис-барабанщик жил тогда на краю деревни, развлекая людей фокусами и иногда пророчествуя. Он полюбил мальчика и, видя его в опасности, украл его и убежал с ним прочь. Король послал за лисом воина-гиганта, приказав ему выследить лиса с мальчиком и убить обоих. И лис-барабанщик был вынужден бежать, спасая свою жизнь.

Куда бы ни приходил лис-барабанщик, он всегда обнаруживал, что люди — обманщики и хищники. Он не доверял им. Некоторое были добры к нему, и он не делал им ничего плохого. И всегда платил за то немногое, что брал у них. Но другие были охотниками и пытались охотиться на него. Он ночевал в их курятниках, делая себе матрас и одеяла из мертвых цыплят…

Хаксли хлопнул себя по коленям, услышав это:

— Дальше…

— Обычно он говорил [здесь Дженнифер заговорила как глупый крестьянин]: «Ведь я не против цыплят, но так они не пищат. Их писк бы выдал меня. Они бы сдали меня. Мне лучше в перьях кровать, чем яйца утром пожрать. Простите, цыплята…»

— И он молча убивал их всех.

— Конечно. Но это детская сказка. — Хаксли и Дженнифер вместе улыбнулись. — Но это еще не все. Лис-барабанщик делал для младенца Ральфа игрушку из голов цыплят, насаженных на кусок веревки.

— Бог мой! — воскликнул удивленный и обрадованный Хаксли. — Именно это и произошло в нашем курятнике. И Стивен никогда не заглядывал внутрь! Он не знает об этой особенно отвратительной части игры Ясень. Дальше! Дальше!

— На самом деле вся сказка в таком духе. Лис бежит. Он забирает все, что может у людей, встречающихся у него на пути, но, в случае опасности, он заманивает людей в лес, где они неизменно гибнут под копытами Охотника, который преследует лиса. В сказке слишком много убийств. Но мальчики ее обожают.

— И как все решается? Чем заканчивается погоня?

Дженнифер на мгновение задумалась, потом вспомнила:

— Охотник загнал лиса-барабанщика в глубокую лесистую долину, из которой не было выхода. Почти поймал его. Тогда лис делает маску, надевает ее и выходит приветствовать гигантского воина.

— Что за маску?

— Это искусный ход. По меньшей мере, так кажется ребенку. Лис надевает маску лиса. А потом говорит Охотнику, что он — местный житель, который обманул лиса-барабанщика, сделав вид, что он такой же предатель-лис, как и сам барабанщик. И лис-барабанщик открыл ему свою слабость. Оказывается, чтобы его уничтожить, Охотник должен замаскироваться сухими тростниками и камышом.

— А-а. Завершающая деталь.

— Глупый Охотник обвязывает сухими тростниками все свое тело и…

— Лис-барабанщик поджигает его!

— И Охотник скачет прочь, волоча за собой пламя и проклиная лиса. Милая — или ужасная — маленькая кода: однажды, когда лис-барабанщик и мальчик Ральф идут по темному лесу, они слышат охотничий рог и чувствуют запах гари.

— Ночной кошмар, а не сказка, — сказал Хаксли, меряя шагами комнату и размышляя вслух. — Ничего удивительного, что парень боится лошадей. Боже правый, похоже, мы нанесли ему душевную травму, и она останется на всю жизнь.

— Это только сказка. Мальчики рассказывают друг другу намного более ужасные истории. После того, как полистали «Анатомию Грея»[5], которая стоит у тебя на полке.

— Листали! Действительно листали! И, по меньшей мере, их истории будут цветными.

— Ну, это тебе помогло? Лис-барабанщик, я имею в виду.

Хаксли развернулся, подошел к Дженнифер и крепко обнял.

— Да. О, да. Очень помогло. — Она вздрогнула, подалась назад и улыбнулась.

— Спасибо, что рассказал мне о своем безумии, — тихо сказала она. — Все, что я могу сделать…

— Я знаю. И я не знаю, что ты можешь сделать сейчас. Но, рассказав тебе, что происходит, я почувствовал себя глубоко… освободившимся. И Серо-зеленый по-прежнему пугает меня, хотя я и знаю, что он — аспект меня.

Дженнифер побледнела и отвернулась.

— Даже не хочу больше думать о нем. Я хочу только одного — чтобы ты был в безопасности. И почаще оставался рядом со мной… — В ее глазах мелькнуло выражение, заставившее Хаксли улыбнуться. Они дотронулись друг до друга и пошли вниз.

Только через четыре часа Хаксли сумел добраться до Святилища Лошади, обычно он оказывался там значительно быстрее. Он хорошо знал дорогу, но его сбило с толку внезапное изменение леса: душный чирикающий зоопарк с зеленым светом и напряженными тенями сменился молчаливой мрачной лощиной, в которой все побеждающий запах гнили заставил его сердце бешено колотиться, а все его чувства обострились. Тем не менее, идя слишком быстро через эту наполненную запахом смерти прогалину, он сбился с дороги, и понадобились часы, чтобы найти ту часть Райхоупского леса, которая соответствовала его воспоминаниям.

В какое-то мгновение мимо него пролетело смазанное пятно и шумно исчезло в глубине леса. Сначала он подумал, что это Серо-зеленый, опередивший его на пути внутрь, но потом вспомнил, что его тень далеко впереди. Скорее всего, одна из форм Зеленого Джека. Он принял некоторые меры предосторожности: несмотря на сырость, застегнул все пуговицы на кожаной охотничьей куртке, вплоть до горла, вынул из рюкзака маленький деревянный щит и стал держать его со стороны лица, обращенной к опасной зоне.

Было просто сумасшествием так заблудиться, когда ему совершенно необходимо найти святилище, которое, все эти годы, он находил без всяких трудностей.

У маленького ручейка он вымыл лицо и сапоги, запачканные тиной в переполненном деревьями болоте, в котором он еще и оступился. Пыльца забила легкие, и он тяжело дышал мокрым лесным воздухом. В рот набилась какая-то грязь. Глаза жгло от пыльцы крохотных семян и бесконечных косых лучей, пробивавшихся через плотную листву.

Ручей оказался благословением. Он не узнал его, хотя развалины здания на дальней стороне, выстроенного в нормандском стиле, — высокие земляные укрепления, компактное и экономное использование камня — напомнили ему место, которое он видел три года назад. Он знал, по долгому опыту, что сооружения-мифаго всегда слегка отличаются друг от друга, потому что являются продуктами деятельности разных сознаний. Если это здание является искаженной формой приречного замка — из цикла историй, рассказываемых о дворе Вильгельма Рыжего[7], которые он записывал раньше — тогда Святилище Лошади лежит прямо у него за спиной.

Он зашел слишком далеко.

В этом лесу не было никакого толку от компаса. Все магнитные полюса двигались и изменялись, и север мог повернуться на все триста шестьдесят градусов на протяжении четырех шагов по прямой. И не было никакой гарантии, что перспектива в лесу не изменится; каждый час первобытный ландшафт менял свою связь с собственной внутренней архитектурой. Словно весь лес поворачивался, как вихрь или крутящаяся галактика, вокруг наблюдателя, запутывая чувства, направление и время. И чем больше вдаль заходил путешественник, тем больше лес смеялся над ним, играл с ним шутки, как старый лис-барабанщик, набрасывал волшебную пелену на глаза наивного наблюдателя.

Нет. Здесь никакой гарантии. Хаксли знал только одно — он заблудился. И его, заблудившегося, подбодрила встреча с речной крепостью, пиратской Гиллой, рассказ о которой восходит к одиннадцатому столетию. Внезапно он почувствовал себя увереннее. У него ничего нет, кроме его суждения. Но есть нечто очень важное, которое он может потерять: друг, многолетний друг…

Хаксли призвал все свое мужество и вернулся на тропинку.

Стивен бежал через луг чертополоха, пиная тощими ногами высокую траву. Пола его белой школьной рубашки свешивалась через ремень на короткие брюки из серой фланели. Он выглядел взволнованным — волосы растрепаны, на рубашке все пуговицы расстегнуты.

И он звал отца.

Хаксли рухнул на землю, съежившись за разбитыми воротами, которые почти не пускали на окраину лесной страны мутный ручеек, который становился таким глубоким в Райхоупском лесу. Он, сгорбясь, лежал посреди подлеска в темной скользкой области, где ручеек расширялся и углублялся на несколько дюймов, пробивая себе путь внутрь. Деревья здесь походили на часовых, они вытягивали руки-ветки внутрь и наружу, она нависали над ветхими воротами, и перекрученная масса похожих на змей корней делала вход еще более трудным.

Свет летнего полдня проник в мрачные ворота, ведущие в ад, и Стивен, наконец, добрался до высокого берега, спускавшегося к ручью. Здесь он опять позвал отца.

За ним появились Уинн-Джонс и Дженнифер, которые пересекли поле помедленнее. Хаксли приподнялся, посмотрел на них, посмотрел на дом…

Не так! Что-то неправильно…

— Отец небесный… Что случилось?

— Папочка!

Мальчик говорил совершенно серьезно. Хаксли опять посмотрел на него, стоящего на открытом воздухе. Но сейчас он мог видеть только его силуэт. И это волновало его. Стивен стоял на высоком берегу ручья, за зарослями ежевики и терновника, и за старыми воротами, установленными поперек русла для того, чтобы не дать скотине войти в опасный лес. Мальчик слегка нагнулся, стараясь увидеть отца в непроницаемой лесной тьме. Хаксли наблюдал за ним, чувствовал его тревогу и боль. Вся осанка Стивена говорила печальном и серьезном молодом человеке, отчаянно пытающимся наладить связь с отцом.

Неподвижный. Глядящий в мире, которого он, возможно, боится.

— Папочка?

— Стив. Я здесь. Жди там, я выхожу.

Мальчик с радостью обнял его. Дом вдали казался темной фигурой, едва прикрытой плющом. Большой бук за спальней мальчиков был точно таким же, каким Хаксли его помнил. Но поле полностью заросло — недели четыре прошло с того времени, как он ушел от него.

Что-то не так.

— Стивен, сколько времени меня не было?

— Два дня. — Мальчик очень обрадовался возможности поговорить. — Мы уже начали беспокоиться. Мамочка много плакала.

— Ну, я уже дома, парень.

— Мамочка сказала, что на меня кричал не ты…

— Да, не я. Призрак.

— А, призрак! — с радостью сказал мальчик.

— Да, призрак. И он вернулся в ад. А я — домой.

Его позвала Дженнифер. Хаксли, все еще лежавший на земле, смотрел, как она быстром идет к нему — лицо бледное, но губы улыбаются. За ней, пошатываясь, шел Уинн-Джонс, как человек, изнуренный суровыми испытаниями; он, похоже, не мог понять, почему Хаксли так испугался, достигнув края леса, и отказывается выйти на открытое пространство.

Прошло так мало времени, подумал Хаксли. Он встал, вышел из леса и взял Стивена за плечи. Мальчик, открыв рот, смотрел на отца, поняв, что тот собирается сказать ему что-то очень серьезное.

— Стивен… никогда не входи в лес. Обещаешь?

— Почему?

— Парень, не надо вопросов! Просто пообещай… ради Спасителя… пообещай мне, Стивен… никогда не входить в Райхоупский лес. Ни сейчас, ни потом, когда я умру. Ты понял меня?

Он, конечно, понял отца. Но он не понял, почему. Он сглотнул и кивнул, бросив нервный взгляд на густой лес.

Хаксли тряхнул его:

— Стив, только ради твоей безопасности… Я прошу тебя… даже не играй в лесу. Никогда!

— Обещаю, — испуганно и кротко сказал мальчик.

— Я не хочу терять тебя…

— Джордж! — крикнула Дженнифер, которая была уже близко. — Как ты?

Стивен плакал, слезы текли по щекам. На его лице застыл храбрый взгляд, он не рыдал и не расстраивался; только слезы текли.

— Я не хочу терять тебя, — прошептал Хаксли и, прижав мальчика к себе, крепко обнял его. Руки Стивена оказались прижаты к бокам.

— Когда фермер в последний раз косил луг? — спросил он сына и почувствовал, как Стивен пожал плечами.

— Не знаю. Месяц назад? Мы тоже пришли и собирали сено. Как мы всегда так делаем.

— Да. Как мы всегда так делаем.

Дженнифер подбежала к нему и крепко обняла мужа.

— Джордж! Слава богу, ты цел. Пошли в дом, тебе надо умываться и освежиться. Я приготовлю еду…

Он выпрямился и дал Дженнифер увести себя домой.

Дождь прекратился, и Волкоглав откинул капюшон тяжелого плаща. Он повернулся к своему юному товарищу, который сражался с мокрой и липкой грязью дорожки.

— Тебе придется научить делать это получше, если хочешь остаться со мной, — сказал шаман.

Мальчик остановился и сдвинул тяжелый рюкзак в более удобное положение.

— Нам нужно укрытие, — пожаловался он.

— Мы могли остаться в укрытии, — возразил Волкоглав, — но я решил этого не делать.

Юный Черномаркер (имя, под которым он знал себя) пробормотал какое-то ругательство. Он сгорбился под тяжелым рюкзаком, в котором нес шкуры для палатки, разную еду и кремни, при помощи которых они разводили костер. Сам Волкоглав нес деревянные колья — для костра и навеса, ровно пять — и они были совсем не тяжелые; его собственный маленький рюкзак содержал инструменты, десять десять масок, перья и прочие мелочи.

Черномаркеру — невысокому толстому мальчику — было не больше десяти лет. Его научили писать в Кентерберийском монастыре, куда он попал младенцем после того как его родителей убил «человек с севера» (так ему сказали монахи). Сейчас, однако, он не знал, что лучше: тиранический режим монастыря или жизнь с загадочным незнакомцем, который нашел его, умирающего от голода, во время второй попытки побега из стен тюрьмы.

— Если я сломаю пальцы, — пожаловался Черномаркер, — вам же будет хуже.

— Если ты сломаешь пальцы и не сможешь писать, я оставлю тебя там, где ты был. В искусстве письма нет никакой магии…

— Но вы-то писать не умеете, — громко сказал мальчик, шлепая по грязи.

В ту же секунду толстая твердая рука схватила его за нос и стала выкручивать его голову до тех пор, пока шея едва не треснула. Затхлое дыхание Волкоглава ворвалось в его рот. Серые глаза, широкая усмешка, пристальный взгляд:

— Значит у тебя есть власть надо мной?

— Нет, сэр, — с трудом выдохнул Черномаркер. — Я просто устал и хочу есть.

Жестокая хватка ослабела. Высокий мужчина, маленький мальчик. Высокий внимательно оглядел маленького, и его голос потеплел:

— Да. Я тоже. Но мы уже почти пришли. Этот холм, перед нами…

— Танцующий холм?

— Да, я уверен.

Они оба посмотрели вперед, через серый день. Холм, окруженный густым лесом, был совершенно голым, словно мел под ним подступал слишком близко к поверхности, не давая земле возможность вырастить деревья. На самой верхушке стояла маленькое странное здание — разрушенное, разваливающееся, древнее.

— Никакого следа людей, — сказал Черномаркер, и, внезапно, на его бледном лице появилось выражение беспокойства. Он посмотрел вокруг, потом поглядел на темный лес и на мокрую землю.

— Уже давно никто не живет на Танцующем холме, — пробормотал шаман. — Они все на другой стороне. На южной. Вот почему мы подошли с севера. Мне нужно время, чтобы понять суть этого места.

— И демона? — с дрожью в голове спросил мальчик.

— Если здесь и есть демон, он живет в деревне. Не здесь.

Рядом лежало упавшее дерево. Кора мокрая, но все равно можно посидеть. Волкоглав подошел к нему.

— Садись, и приготовь лист бумаги. С этого времени мы будем все записывать.

— У меня задница промокнет!

Мужчина посмотрел на мальчика, который беспокойно пощупал тонкую ткань матерчатых штанов. Бог знает, какой он холодный и несчастный, и он не просил этого жуткого холода в животе. Волкоглав вздохнул, снял с себя тяжелый плащ. Он положил его на дерево, затем снял рюкзак со спины мальчика.

— Его лордство может садиться.

— Спасибо.

Без своего плаща Волкоглав являл странное зрелище: мужчина, у которого кожи и костей больше, чем мяса, одетый в сшитые вместе шкуры крыс, зайцев, рыси и выдры. Он достаточно пошлялся по христианскому миру и знал, что выглядит как человек по имени Иосиф, который носил многоцветный плащ[11]. Волкоглав был многоцветным волком, и его плащ был окрашен в цвета времени, плодородной земли, серого камня, красной крови, белой кости и серого неба, наблюдавшего за странствиями первых людей. Его магия, если это вообще была магия, была привязана к этим цветам — каждый лоскут шкуры грел не только тело, которое их носило, но и душу, притаившуюся в этом ходячем трупе.

Он был худощавый человеком без половины зубов, чьи руки напоминали узловатые корни колючей сливы. Свои белые волосы он связывал длинной красной лентой из льна; получившую косу он перекидывал через плечо, прикреплял к левой груди и часто гладил, на счастье, словно хвост лошади Эпоны[12].

Ползавшие по нему вши были худыми и умирающими от голода, потому что не могли сосать пустоту, составлявшую его тело. Они, если могли, перепрыгивали на Черномаркера, где надеялись пожить и попировать, но толстый мальчишка, который тщательно ухаживал за собой, ловил и давил их, жалуясь, что ослабел от потери крови. Когда он писал в дневник, он размазывал паразитов по пергаменту, на котором оставались его кровь и слова Волкоглава.

— Возможно ты бы хотел поесть прежде, чем мы начнем? — мягко сказал провидец.

— Да! — улыбнулся Черномаркер, широко открыв глаза.

Волкоглав повернулся к деревьям, понюхал воздух и тоже улыбнулся:

— В чаще, в четырех сотнях твоих жалких шагов на запад, пасется кабан. Совсем небольшой, чуть выше тебя, но старый. У него на груди старая рана от копья. Совсем легко убить. Сходи и убей его — голыми руками, — и мы приготовим его, съедим и начнем работать…

Подумав о клыках, которыми вепрь может распотрошить человека, мальчик решил остаться где был и не сдвинулся с гнилого ствола; он только посмотрел на своего мастера, вцепившись побелевшими от напряжения руками в сложенный плащ.

— Мне кажется, что сегодня у меня нет настроения охотиться на кабана… — сказал он.

— И у меня, — пробормотал провидец. — Да. Ты прав. Лучше быть голодным. Ну, что, за работу?

— Да.

Черномаркер достал гусиное перо и глиняный горшочек с чернилами, наклонился к толстому желтому листу пергамента, уже лежавшему на правом бедре, и приготовился писать. Волкоглав начал говорить:

Они призвали меня. Я пришел к их деревне.

Передо мной холм, на южной стороне которого когда-то зажигали костры. Еще здесь течет речка, за которой находится демон. Это место содержит в себе цвет и воспоминания. Лес когда-то пытались рубить, и я вижу могилы. Я не чувствую призраков, но в земле есть металл, и это не железо. Я наблюдал за полетом трех птиц. Что-то похоронено здесь, но, возможно, оно не имеет никакого отношения к демону. Я положил ладонь на землю, и по ней пополз жук, следуя линии жизни. Теперь я точно знаю, что встреча с демоном будет успешной. И я буду добрее к мальчику Черномаркеру. Он будет прекрасным Волкоглавом.

Волкоглав повернулся и, схватив мальчика за запястье, оторвал перо от пергамента. Черномаркер вздрогнул, а потом испугался, по-настоящему.

— Что означают эти последние знаки? — спросил взрослый мужчина.

— Последние слова?

— Что они говорят?

Сглотнув, мальчик прочитал последнее предложение:

— Написано сегодня на Танцующем холме Черномаркером.

— Это то, что я сказал тебе написать, но знаки этого не говорят. Покажи мне, как они говорят эти слова.

Пока Черномаркер пробегал пальцем по линии символов, Волкоглав смотрел в глаза мальчику и сразу увидел, что он врет. Ухо громогласно оборвали. И правда была быстро высказана. Линия исчезла, затемненная черной жидкостью, полившейся из пера.

Из разрушенного святилища на верхушке Танцующего холма Волкоглав посмотрел вниз, на скопище растерзанных палаток и укрытий, воздвигнутых у реки, с восточной стороны лесной страны. Он насчитал десять палаток, в том числе четыре более обустроенные: крыши из шкур, стены — деревянные загородки, набитые торфом или мешками с землей. Частокол, защищавший это кустарное жилье, был сделан из терна и ореха — слишком простой и непрочный. Громко залаяла собака; Волкоглав посмотрел на нее, через реку: костлявая тварь, наполовину дикая, изгнанная жителями. Мучимая голодом, она шныряла в зарослях.

— Это и есть деревня, преследуемая призраком? — спросил Черномаркер.

— Только жители. Сама брошенная деревня, их дом, находится немного подальше…

Горели два больших костра. Женщины, в серых и зеленых туниках, собрались вокруг них или на берегу реки. Там и здесь виднелись кучки мужчин, державших копья и маленькие щиты — фермеры-саксы нервно подражали воинственным предкам. Волкоглав заметил, что они раскрасили щеки и руки в военные цвета, по местному обычаю.

Над всем местом висело ощущение безнадежности. На ближайших полях стояла высокая пшеница вперемешку с сорняками, нетронутая, заброшенная.

— Они наверняка голодают, — задумчиво сказал шаман.

— Как и я, — отозвался Черномаркер.

Сама деревня, из которой они убежали, едва виднелась вдали, на пологом подъеме, за крутыми земляными стенами. Небольшая. Волкоглав напряг старые глаза, что разглядеть ее получше, и решил, что узнал остатки высокого деревянного палисада. Но даже отсюда он видел, что с очертаниями зданий что-то неправильно, что они какие-то странные. Над пустынной деревней висела дымка, словно воздух подогрела жара. Но стоял холодный день, даже для весны.

Святилище на холме, давно заброшенное по самым разным причинам, было посвящено темному богу. Разрушенное, деревянные стены сгнили, камни у алтарях, на которые когда-то вставали коленями, обветрились, символы, нарисованные на алтарях выцвели… и, тем не менее, какая-то сила еще жила здесь. Из угла на Волкоглава смотрело упавшее слепое лицо и, казалось, насмехалось над ним.

Помнишь меня? Может ли твоя древняя память вернуться в то время, когда Я впервые появился здесь?

Зернистый камень был потрескавшимся и поломанным. Но Волкоглав помнил его, помнил бога.

— Я ударил тебя рогом в два моих роста. Спустя несколько поколений я охотился на тебя в земле диких лошадей. Я размозжил тебе череп перед первыми полководцами. Их бронзовые кинжалы ничего не смогли сделать со мной. Я видел, как тебя разбили легионы; я стоял и просто смотрел. Ты не можешь испугать меня.

Усмешка гниющей головы древнего божества слегка увяла.

— Это важное место? — спросил Черномаркер.

— Похоже, нет. Мы будем сражаться с демоном, меняющим форму. А не памятью. Не с разбитым каменным богом.

— Что за бог? — нервно спросил мальчик.

— А какое имя тебе бы понравилось?

— Красная Ветвь[13].

— Мабатаг. Бог Холмов. Бог Глубокой Земли.

— Но Геката… — прошептал мальчик.

— Геката — его дочь. Она убила его много столетий назад.

— Значит он нам не опасен?

— Да, я так думаю. Но не могу пообещать.

Мальчик осторожно зашел внутрь.

Да, это действительно важное место. Здесь что-то произошло. И место сохранило в себе магию. Крестьяне, конечно, ничего об этом не знают. Они просто обрабатывают землю. Они поклоняются как старым богам, так и новым. Они следуют как старым путям, так и новым. Они потеряли связь с духом земли. Ну и налетчики с севера оставили свой след. Река могла помочь им уплыть так далеко от моря. Я ожидаю, что это место забыто. Металл в земле. Разрушенное святилище. Холм, который кричит забытыми голосами. Лесная страна, которая расширилась, чтобы покрыть шрамы этого места. Сейчас я чувствую здесь только мир. Тени молчат. Ничто не волнует их. Старые. И они тянутся вперед. Но демон пришел снаружи. И сейчас я понял, что это будет ужасная встреча.

Он прошел через грубую терновую изгородь, мимо нервных сторожей, прямо в круг палаток. Женщины схватили детей и столпились на берегу реки. Мужчины, выглядевшие злыми и усталыми, образовали квадрат вокруг незнакомцев, приготовив копья (некоторые даже с железными наконечниками) и ножи для атаки.

— Это жилище людей Гиллы?

Маленький человек, самый старший из всех, шагнул вперед. Его плащ был тяжелее, чем у большинства, и он надел одноцветную кожаную куртку на грязную льняную одежду.

— Я — Гилла. Это мои люди. И это был наш дом, пока в нем не поселился демон. А ты, значит, Волкоглав. Ты появился быстрее, чем я думал.

— Ты хорошо позвал, — сказал провидец. Черномаркер неловко переминался с ноги на ногу за его спиной, ему не нравилось быть окруженным сердитыми рыжеволосыми людьми. Волкоглав зашагал через квадрат, образованный людьми Гиллы. Вдруг он остановился, улыбнулся, вынул нож и стал резать дерн. Через несколько минут он углубился в землю и поднял вверх гниющую червивую голову волка.

Все мужчины расслабились. Сам Гилла покачал головой, потрясенный тем, что незнакомец так легко нашел символ призывания.

— Старое заклинание, — сказал Гилла.

— Я знаю, — мягко согласился Волкоглав. — Кто показал его тебе?

— Моя мать. Она видела необычные сны, и этим привлекала к себе магию. Она знала о том, что происходит далеко за пределами моих простых чувств. Теперь я знаю, что заклинание призывания работает, и покажу его своим сыновьям.

— Сварите голову, — приказал Волкоглав, бросая отвратительный предмет одному из мужчин в квадрате. — Кости отдайте мне, из остального сделайте густой суп. — Он повернулся и посмотрел на Черномаркера, который внезапно еще больше побледнел.

— И проследите, чтобы мой подмастерье выпил полную миску.

— Только не я. Я не голоден.

— Голод тут не причем. Ты хочешь быть Волкоглавом. Хочешь работать с волчьей магией. Так что тебе надо получше узнать вкус духа, с которым тебе придется работать.

Черномаркер, который с ужасом глядел на гниющий предмет на земле, позеленел.

Волкоглав и Гилла вошли под навес и сели на пол из тростника и папоротника. Они немного поели. Провидец выпил молоко, а Гилла — кислое вино, которое ему подали.

— Когда демон появился в деревне?

— Где-то двадцать пять ночей назад.

— Где он сейчас?

— Трудно сказать. Но в центре деревни есть глубокий колодец, обложенный камнями. Мы не первые, кто поселился здесь. Частично мы строим наши дома из остатков более старого города.

— Колодец… обложенный камнями… — негромко пробормотал провидец. Он прищурился и кивнул, словно что-то понял.

— Все это находится здесь уже много лет, — сказал Гилла. — Больше, чем я могу себе представить. — Он пожал плечами, нахмурился и посмотрел состарившимися глазами на шамана. — Почему демон появился именно сейчас?

— Кто-то что-то сделал с камнями, — негромко сказал Волкоглав. — Я много раз имел дело с такими невольными призываниями.

Какое-то мгновение в упор Гилла смотрел на него, потом кивнул:

— Да. На самом верхнем камне вырезали два имени. Я бы хотел надеяться, что причина не в этом.

— Два имени?

— Два молодых человека. Они победили в стычке с грабителями. Всего было двенадцать северян, двоих убили, и убийцы похвастались своей маленькой победой — нацарапали свои имена на одном из камней колодца.

— И где они сейчас?

— Все еще здесь, — сказал Гилла с болью в голосе. — Мы посадили их в колодец, как в тюрьму. И все изменения произошли вокруг них. Быть может сейчас они уже мертвы. Уже несколько дней мы не слышим их — они не зовут на помощь, не кричат от страха или о демоне-сыне.

— Демоне-сыне?

— Да, они это кричали.

— А как их зовут?

— Илгаван и Бадда. Мои сыновья.

Дождь пошел опять, и собравшая толпа бросилась в укрытие. Волкоглав поглядел на проливной ливень, понюхал мокрую землю и ощутил присутствие демона — странный дымный запах в мокром воздухе.

— Как я и думал, — сказал он. — Демон в колодце. Когда идет дождь, то появляются пузыри, и демон проникает в мир, неся с собой запах огня. Ты сказал, он изменяет деревню?

— Кошмарное зрелище. Самый обычный дом вдруг начинает выглядеть так, словно его растянула гигантская рука. Появился странный цветной камень и деревянные планки, темные и тонкие. Потом твердое стекло, как в церкви. А когда оно трескалось, осколки походили на лезвия. Однажды ночью появились каменные стены, совершенно белые, и упали до рассвета. И серебряные призраки, всегда: они носятся по деревне с бешенной скоростью, ужасные создания. Мы сбежали, как только смогли. Сама деревня одержима, а не только оба моих сына.

Волкоглав странствовал много поколений, но никогда не слышал ничего подобного. Но он не сказал об этом Гилле. Вместо этого он встал, надел свой плащ и накинул на лицо капюшон. Черномаркер скорчился в одной из палаток, наблюдая за железным котлом, в котором варился череп волка. Оттуда шел густой запах гнили.

— Оставайся здесь, — сказал ему провидец.

Значит ему надо найти какие-нибудь предметы, которые сопротивляются изменением демона. Шаман подобрал черный, сглаженный водой камень из реки и быстро проглотил его. И измазал запястья неизменившейся землей. Потом потолкался среди женщин, разглядывая их пожитки, пока не нашел каменную ракушку, окаменелую жизнь, тоже неизменную. Она уже была вделана в ожерелье, и он повесил его на шею.

Защищенный таким образом, он прошел через густой лес к пустынной деревне. Первым делом шаман осмотрел огромный частокол, стоявший на крутом склоне насыпи — и он оказался намного выше, чем могли построить люди Гиллы. Деревья, росшие на склоне — чудовищные, с черным стволом — были настолько причудливой формы, словно их изогнул ветер, дувший со всех четырех сторон сразу; их корни окружали и покрывали большие камни, на некоторых из которых были вырезаны символы и лица — работа демона, несомненно.

Волкоглав дважды обошел внешний край насыпи, потом вошел в деревню через восточные ворота. И опять раскрыл от изумления рот. Повсюду виднелись перекрученные дома из цветного камня с изогнутыми и наклонными стенами; их крыши являлись странной смесью соломы, которую он ожидал, и черепицы, которую он видел только на римских постройках. Отвратительные мерзкие рожи глядели на него со статуй, остатков рухнувших зданий, отовсюду.

В центре деревни стояла башенка, похожая на римские, но круглая; на ее остроконечной верхушке трепыхался красно-золотой флаг с изображением дракона. Все сооружение сверкало белоснежной белизной.

В воздухе чувствовалась сильная вонь — запах демона.

— Илгаван! Бадда! — позвал провидец, но ему ответило только молчание. Где-то там, в путанице невозможных зданий, лежал колодец с двумя заключенными в нем людьми. Но шаман не понимал, как ему войти в эту чащу из камня и дерева.

Он опять позвал, и земля содрогнулась. Разрушенные стены рухнули до основания, воздух треснул, словно бог Таран послал с неба свой тихий огонь. Внезапный порыв ветра отогнал дождь от провидца, и здание перед ним изогнулось на своем основании, по стене побежали большие трещины, сухая глина расслоилась и попадала вниз.

Волкоглав быстро отступил назад, обернув плащ вокруг плеч. Он сражался, стараясь не допустить путаницу в голову, но нервничал.

Через дождь проскакали всадники, маленький отряд на огромных белых лошадях; каждое животное покрывало тяжелая цветная попона. Упряжь грохотала, словно у легиона на марше. На жеребцах ехали серебряные люди, блестящие, но какие-то расплывчатые, словно они вырвались из ледяного ада.

Они, конечно, были нематериальны, словно туман, и расплылись, пока Волкоглав смотрел на них; тем не менее земля продолжала сотрясаться под топотом их коней. Провидец никогда не встречался с такими, но они были воинами, наверняка. Он видел похожих повсюду, от сухих башен Вавилона до холодных границ римской империи. Он присутствовал при пробуждении готов и смотрел, от алтаря, как высокие темноволосые люди в блестящих бронзовых доспехах триумфально скачут вокруг огромных камней этой самой страны, страны бритонов.

Он видел воинов всех веков и стран, но эти были из незнакомой ему области. Как и сам Волкоглав, они были призраками.

Помедлив, он пошел прочь от заколдованной деревни, пригибаясь под дождем, испуганный, но и заинтересованный встречей.

Низко держа голову под проливным дождем, с блестящим тощим телом, дикая собака устало бежала по берегу реки, бегло поглядывая то на палатки и несчастных фермеров, живших в них, то на густой лес, ограждавший берег. Черномаркер, несчастно сидевший на корточках около вонявшего супа из волчьего черепа, встал, натянул короткий плащ, взглянул на Гиллу — тот был занят собственными мыслями — и пошел в том же направлении, что и собака.

Мальчик был голоден и зол на своего мастера за бесконечные оскорбления. «Мне нужна еда. Неужели он это не понимает?» Живот бурчал, эхо отдавалось в пустых костях. Несмотря на дождь, в воздухе пахло древесным дымом, и этот запах заставил его подумать о хрустящей свинине, поджаренной на костре. Он держался за собакой, скользя по скользкому дерну там, где пес подходил близко к реке, и пробивался через боярышник и терн, слушая глухой шум дождя, бившего по весенним листьям деревьев.

Собака пересекла ручей прямо перед Черномаркером, и они оказались около насыпи, окружавшей захваченную демоном деревню. Секунду или две мальчик сидел под кустом, глядя сквозь орешник на идущую танцующей походкой фигуру мастера, обходившего высокую стену.

Волкоглав только однажды оглянулся, но, похоже, не увидел ничего, и исчез внутри. Спустя несколько мгновений земля содрогнулась, деревья на насыпи изогнулись, заворчали и потянулись к мальчику. Глаза Черномаркера расширились от потрясения и страха, и он быстро отступил к реке.

Собака поймала водяную крысу и вгрызалась в обмякшее коричневое тельце, не спуская жестокого угрожающего взгляда с мальчика: не подходи.

Замерзший Черномаркер съежился под деревом. Собака выла, доедая крысу, потом зарычала. Еще несколько мгновений, и она полностью сжевала маленькую тварь.

— Неужели даже хвоста не оставила? Проклятая тварь. — Он ткнул в собаку веткой. Собака спокойно поглядела на приближающееся оружие, и дерево ткнулось ей в голову. Вот тогда она встала и мягко ступая подошла к мальчику. Черномаркер вытянул руки и собака схватила запястье, сомкнув зубы на обнаженном теле, но не укусила.

— Кусай, — сказал Черномаркер. — Пусти кровь. Покажи свою независимость. Не будь как я — я слишком большой трус, чтобы сразиться со своим мастером.

Но дикая собака стала дикой не так давно, она еще помнила об огне и обществе людей. И она посмотрела на Черномаркера внезапно смягчившимися глазами.

Отпустив мальчика, она побежала через лес к земляной стене и перекошенной изгороди. Дождь барабанил по земле. В воздухе мелькали фигуры и призрачные образы. В лесу кто-то двигался; Черномаркер скорее чувствовал это, чем слышал. Он пригнулся, чувствуя, как по нему бегут мурашки, кожа на теле натянулась. Ливень хлестал, не переставая. Все его чувства мальчика, с лица стекала мягкая вода.

По лесу скакал всадник. И еще что-то прокладывало себе путь, совсем недалеко… Собака находившая под открытым небом, повела себя странно: она стала бегать кругами, словно ловя свой хвост, но, казалось, что-то вынюхивала. Потом прыгнула в воздух, вытянув лапы, упала и опять прыгнула, словно билась в закрытую дверь или пыталась подняться по крутому склону насыпи.

Собака посмотрела на Черномаркера. Потом повернулась и побежала вокруг деревни, визжа и лая, совершенно обезумевшее животное, потерянное и испуганное. Она опять прыгнула в воздух и упала, очень удивленная; похоже она что-то видела.

— Что ты видишь? — тихо спросил мальчик.

Собака не шевелилась. Она подняла спину, шерсть встала дубом. Зарычав, она неловко и странно попятилась. Потом отчаянно гавкнула, опять побежала вперед, прыгнула и упала на мокрую землю, царапая лапами воздух.

Мгновением позже Черномаркер услышал за спиной внезапный шум. Мальчик быстро обернулся и, попятившись на открытое место, увидел, как густые перепутанные заросли за ним раздалась и появилось огромное лицо, лицо собаки — из пасти чудовищной гончей сочилась слюна, похожие на ножи зубы сверкали.

Тварь прошла через лес, шагая как лошадь и расталкивая деревья, и не обращая внимания на застывшего, разинувшего рот мальчика. Она помечала территорию, и от нее пахло жестокостью и мочой — острый противный запах, исходивший от ее гигантских боков. За ней шел гигантский человек, полувооруженный, в килте и северном шлеме. Он взглянул на сжавшегося писца, потом натянул веревку, державшую огромную гончую.

— Кюнхавал, — выдохнул Черномаркер и тяжело осел на землю, когда человек и чудовищный зверь прошли через ворота не в деревню, а в ад; они скользнули в дождь, в никуда — только что они были здесь, а в следующее мгновение исчезли.

Дикая собака взбесилась. Она выла и каталась, ударяя лапами по воздуху, ее тело сгибалось и извивалась. Похоже, она умирала. Черномаркеру даже показалось, что он слышит треск костей. Неужели ее раздавила нога исчезнувшей гончей, собаки-демона?

— Кюнхавал. Великая Гончая… — снова прошептал мальчик. Он вспомнил сказки о животных, которые в монастыре рассказывали детям.

Кюнхавал, гончая из подземного мира, бегает на поводке своего хозяина-воина, великого рыцаря. И Волкоглав рассказывал ему об этом создании, но по другому поводу: он объяснял что надо делать, если хочешь увидеть преисподню. Маска Кюнхавала — вот способ увидеть бег охотничей собаки в царстве призраков.

Мальчик подошел к умирающей собаке. Вся ее дикость исчезла. Глаза потускнели, как и ее рассудок; быть может, она бежала вслед за Кюнхавалом в другой мир.

— Что ты видишь? — прошептал Черномаркер в мокрое ухо. — Хотел бы я знать, что ты видишь? — Дыхание собаки становилось все слабее и, наконец, остановилось. Черномаркер какое-то время гладил мертвую голову, вытащил тело на поляну, вынул нож и быстро снял шкуру с ее лица, сделав сначала разрез вокруг шеи, а потом расколов жестокую плоть на голове. Вспомнив, что делал в таких случаях Волкоглав, он очистил лицо собаки и соскреб кровь с грубой шкуры. Он сделал рамку из веток, связал их плющом и привязал свежую маску к грубому основанию.

Потом, нервно и осторожно, надел маску. Выйдя на открытое место, он посмотрел на на деревню и мир глазами дикой собаки, глазами Кюнхавала, Охотника из Преисподней.

Какое-то время он молчал, а потом заорал и стал бить воздух перед своим лицом.

Когда он закончил есть — маленькая миска густой похлебки и кусок овсяной лепешки — шаман начал диктовать:

В темноте, в мире ночных кошмаров, она пела короткую песню. В маленькой комнате, за задернутыми шторами, ее слабый испуганный голос шептал во сне:

На самом деле никто из детей в деревне не мог отличить один фестиваль от другого. Им говорили, что надевать, что делать и что есть, и когда формальности заканчивались, они убегали в свое тайное место, в тень старой церкви.

Однако было и исключение. «Канун Повелителя» считался лучшим фестивалем. Даже если ты не знал, на какой день он приходится, его знаки были повсюду в деревне.

Джинни знала эти знаки наизусть. Мистер Бокс, владелец «Красного Оленя», весь этот день будет ругаться, пытаясь возвести брезентовый навес в саду своего паба. Здесь будет убит и зажарен бык, и будут отдыхать танцоры. На другом конце деревни мистер Эллис, управлявший «Кустом и Шиповником», поставит за зданием пустые бочонки, которые будут использоваться как сидения. В этот день деревня всегда наполнялась незнакомцами, приехавшими на танцевальный фестиваль, и эти незнакомцы выпивали море пива.

Церковь тоже подготовят к празднику. Мистер и миссис Мортон, которых никто не видел иначе, как в выходном костюме, наденут комбинезоны и вторгнутся в холодную церковь с метлами, щетками и корзинами. Мистер Эшкрофт, священник, соберет поздние летние цветы, а еще подстрижет кладбище и наведет на нем порядок. Это будет опасное время для детей, поскольку он подойдет очень близко к их лагерю, находившемуся сразу за железными воротами кладбища. Здесь, между церковью и земляными стенами старой саксонской крепости — деревня была стояла внутри их кольца — находился старый, заросший деревьями ров, в котором дети и устроили себе лагерь. Их маленькая полянка лежала совсем рядом с дорогой, которая шла из церкви, проходила через земляную стену и уходила к фермам.

Были и другие признаки приближающегося фестиваля, но они происходили вне маленькой общины. Во-первых, всегда казалось, что деревню накрыла тень. И, наоборот, местность, находившаяся далеко, за облачным покровом, светилась странным светом. Джинни любила стоять на высокой стене рядом с церковью и через сгрудившиеся деревья, покрывавшие кольцо земляных укреплений, смотреть туда, где лучи позднего летнего солнца падали на Уитли Нук и Мидлберн. Над высокими склонами долин, в которых лежали эти деревни, всегда плыли облака, а по полям, казалось, тек блестящий поток.

Ветер всегда дул из Уитли Нук по направлению к Скэрроуфеллу, деревне Джинни. И за день до фестиваля «Канун Повелителя» этот ветер всегда приносил звуки музыки, с которой танцоры шли по ту сторону реки, через подлесок и в обход его. Они останавливались в каждой деревне, чтобы собрать еще больше танцоров и музыкантов (и выпить еще больше), и приготовиться к последнему триумфу в самом Скэрроуфелле.

Музыка то слышалась, то замолкала, намек на скрипку, далекий стук барабанных палочек, слабый перезвон маленьких колокольчиков, которых танцоры вешали на одежду. Когда налетал порыв ветра, можно было слышать полные музыкальные фразы, веселые ритмичные звуки. Вместе с ними доносились и голоса танцоров, певших народные песни.

Джинни, опасно балансируя на вершине стены, приплясывала под эту музыку — ветер раздувает волосы, рука держится за сухую ветку ясеня.

И вот появились танцоры — Узеры, Пайкеры и Такеры присоединились к местным Скэрроуменам; значит, настал «Канун Повелителя», стаи птиц должны взлететь в небо и понестись над долиной. И, точно, когда она посмотрела в темное небо над Скэррофеллом, там уже были тысячи птиц, рисовавших во тьме струящиеся спиральные узоры и что-то неслышно кричавших. Но через какое-то время они устремились на север, подальше от колокольчиков, подальше от барабанов, подальше от криков Узеров.

Появился Кевин Симондс. Он обежал вокруг серостенной церкви, посмотрел наверх и начал бешено размахивать руками.

— Гаргулья! — прошипел он, и Джинни едва не закричала от неожиданности. Она покачнулась, но успела спрыгнуть со стены. «Гаргульей» они называли мистера Эшкрофта, священника. Когда, спустя секунду, старик действительно появился, они уже втиснулись в железные ворота и спрятались в кустарнике. Но священник был слишком занят — он клал на каждое надгробие погребальный венок, сделанный из цветов и пшеничных колосьев, — и не заметил тяжело дышащих детей, находившихся за поляной, в густом переплетении терна и ясеня.

Джинни провела их через деревья, росшие во рву, и они выбрались на открытое место. Потом она поднялась по невысокому земляному склону и посмотрела на лежавшее за ним поле, посреди которого стоял круг высоких вязов. Грязная коричневая кобыла — вероятно одна из ломовых лошадей мистера Бокса — скакала, брыкаясь, через поле, за ней, спотыкаясь, бежал белый жеребенок. Девочка так пристально наблюдала за жеребенком, что не заметила самого мистера Бокса, который вынырнул из кольца деревьев. На нем был грязный голубой фартук, но он, не отрывая взгляда от земли, быстро шел через поле к церкви. Каждые несколько шагом он останавливался и ворошил ногой траву. Не поднимая взгляда, он прошел через щель в земляной насыпи — старые ворота — и прошагал на расстоянии вытянутой руки от затаивших дыхание и припавших к земле Джинни и Кевина. Он остановился только у железных ворот, осмотрел их, потом обошел церковь и исчез, из вида и из мыслей.

— Они уже насадили быка на вертело, — сказал Кевин, облизывая в предвкушении губы. Его глаза блестели. — Самый большой за все время. Каждому достанется по два куска, по меньшей мере.

— Фу! — сказала Джинни, почувствовав тошноту при одной мысли о сером жирном мясе.

— И они уже начали разжигать костер. Ты должна пойти и посмотреть на него. Он будет просто гигантским! Мать сказала, что такого большого еще не было.

— Обычно я чищу картошку, которую потом пекут на костре, — сказала Джинни. — Но в этом году меня не просили.

— Звучит так, словно тебе повезло, — заметил Кевин. — Но это точно будет большой день. Самый большой из всех. Особый. Самый особый.

— Моя мама ведет себя странно, — вздохнула Джинни. — И у меня был ночной кошмар…

Кевин посмотрел на нее, но не дождался объяснения или бо́льших подробностей.

— Моя мать говорит, — сказал он, — что это самый особый «Канун Повелителя» из всех. В деревню вернется старик.

— Что за старик?

— Его зовут Цирик или что-то в этом роде. Он давно ушел из деревни, но завтра вернется и все очень взволнованы. Они целую вечность пытались заполучить его, но, на этот раз, он согласился. Во всяком случае так сказала мама.

— А что в нем такого особого?

Кевин не был уверен:

— Она сказала, что он — что-то вроде героя.

— Фу! — Джинни с отвращение сморщила нос. — Наверняка он весь в шрамах.

— Или слеп! — подхватил Кевин, и лицо Джинни побелело.

Третий ребенок пролез через железные ворота и спустился в углубление между земляными стенами, почесывая лицо там, где поцарапался о колючий терновник.

— Башня! — возбужденно прошептал Мик Фергюсон, не обращая внимания на царапину. — Пошли, пока старый Горгулья занят, раскладывая венки.

Они осторожно вернулись на кладбище и поползли на животах к крыльцу, заслоняясь от священника высокими земляными холмиками, насыпанными над каждой могилой. Пригибаясь за всеми памятниками — но не касаясь их, — они, в конце концов, добрались до только что отполированного, но все равно мрачного храма. Небо было закрыто тучами, но, все равно, через витражи лился яркий свет. Алтарь, украшенный цветами, выглядел по-другому, чем обычно. Мортоны чистили купель в боковой капелле; ведро с колодезной водой уже было готово наполнить ее. Работая, они разговаривали между собой, и не услышали почти бесшумных шагов трех детей.

Кевин провел их по истертым ступенькам спиральной лестницы прямо на конусовидную крышу церковной башни. Они отвернулись от гротескной каменной фигуры, сторожившей дверь, хотя Кевин не удержался и потрогал ее морду, как делал всегда.

— На счастье, — объяснил он. — Мать говорит, что камню нравится, когда им восхищаются, как и всем нам. Если не обращать на него внимание, он может прокрасться ночью в деревню и кого-нибудь убить.

— Заткнись, — резко сказала Джинни, глядя на монстра уголком глаза.

Майкл рассмеялся.

— Не будь такой пугливой, как зайчиха, — сказал он, протянул руку и позвонил в маленький колокольчик, висевший у ней на шее. Ее колокольчик призраков.

— Это маленький колокольчик, — нервно заметила Джинни, — а это большой каменный демон. — «Почему я так боюсь?» — спросила она себя. Он часто бывала здесь и никогда не сомневалась, что каменное чудовище, как и все демоны, не может напасть на искренне верующих, и что колокольчики, книги и свечи являются надежной защитой от приспешников дьявола.

Ночной кошмар очень тревожил ее. Она вспомнила, что несколько лет назад почти такой же кошмар приснился Мэри Уайтлок — та призналась в этом всей банде, когда они праздновали украденный кусок пирога в их лагере. Джинни не очень любила Мэри. Однако, когда после фестиваля та внезапно исчезла, Джинни очень расстроилась…

«Нет! Выбрось эту мысль из головы», твердо сказала она себе. Джинни повернулась и нагло посмотрела на средневекового монстра, сторожившего дверь в церковь под ними. И засмеялась, потому что его можно испугаться только тогда, когда думаешь, насколько он ужасен. На самом деле он выглядел почти нелепо: разинутый V-образный рот, вывалившийся язык, остроконечные уши, впалые щеки, единственный, но широко раскрытый глаз и выдолбленный зрачок…

В деревне под ними бурлила жизнь. Куча для костра на маленькой площади перед церковью поднималась до по истину монументальных высот. Остальные дети помогали громоздить в нее вязанки дров и сломанную мебель. Посреди кучи торчал большой кол, который использовали, чтобы удержать большую часть деревянных предметов на месте.

На некотором расстоянии от будущего пламени костра была отгорожена большая область для танцев. Ворота церкви увили розами и лилиями. Сам Гаргулья уже увел паству от службы на «Канун Повелителя» к местам празднества. Джинни захихикала, вспомнив, как он выглядит: темная, доходящая до коленей сутана, белые костистые ноги, прыгающие и дрыгающиеся вместе с Узерами и местными Скарроменами; колокольчик на каждой лодыжке придавал ему вид дурака, каким, по ее мнению, он и являлся.

На дальнем конце деревни дорога из Уитли Нук прорезала южную стену старой земляной крепости и вилась среди покрытой черепицей коттеджей, в одном из которых жила Джинни. И здесь уже горели два маленьких костра, по обе стороны старой дороги. Ветер подхватывал дым и уносил его из долины. Стоящие на церковной башне дети наслаждались запахом горящего дерева.

И они слушали музыку танцоров, которые все еще кружили между Уитли Нук и Мидлберном.

Завтра они будут здесь. Даже издали было видно, как лучи солнца освещают их белые костюмы и вспыхивают на мечах, поднятых высоко в воздух.

Узеры идут. Такеры идут. Скоро в деревню придет дикий танец.

Она проснулась как от удара, заплакала, а потом мгновенно замолчала, увидев пустую комнату и яркий свет дня, вползавший внутрь над плотными шторами.

Сколько времени? В голове еще играла музыка, звенели колокольчики, били кожаные барабаны, глухо сталкивались деревянные потешные шесты. Но сейчас снаружи все было тихо.

Она свесила ноги с кровати и задрожала, когда к ней вернулось неприятное эхо прилипчивой песни, песни из ночного кошмара.

Оказалось, что она бормочет слова, которые преследовали ее ночью. Словно она должна была повторить мрачный припев перед тем, как тело разрешит ей снова двигаться, снова стать ребенком…

«Ах мамочка… три юноши… двое не видели… один был слеп… ах мамочка, ах мамочка… мрачноглазые придворные… слепой танцует… за ним следуют чудовища, чудовища танцуют…»

Издали донесся звон церковного колокола, низкий многократный благовест, пять ударов и шестой, на мгновение отсроченный.

«Пять ударов для Повелителя, и один для огня! Не может быть, что пришло время. Не может быть! Почему мама не пришла и не разбудила меня?»

Джинни подбежала к шторам, отдернула их и посмотрела на пустынную улицу, а потом вскарабкалась на подоконник, чтобы посмотреть на площадь через верхнюю часть окна.

Площадь была полна неподвижных фигур. Вдали слышалось пение паствы. Служба в честь «Кануна Повелителя» уже началась. Началась! Процессия уже прошла мимо дома, она узнала об этом только в полусне

Она с возмущением закричала и вылетела из спальни в маленькую гостиную. Судя по часам на каминной полке, полдень уже прошел. Она проспала… она проспала пятнадцать часов!

Схватив одежду, она быстро натянула ее на себя, даже не расчесав волосы, хотя и символически попыталась почистить туфли. Это «Канун Повелителя». Сегодня она должна быть умной. Она перерыла все, но не нашла ожерелье с колокольчиком. Она надела красные туфельки и платье в цветочек, набросила на плечи розовый шерстяной кардиган, схватила замысловатую шляпку, посмотрела на нее и забросила на вешалку… и вылетела из дома.

Джинни побежала к церковной площади по той самой дроге, по которой должна была пройти колонна танцоров. Она чувствовала в глазах слезы, слезы разочарования, гнева и раздражения. Каждый год она глядела на эту процессию из своего сада. Каждый год! Почему мама не разбудила ее?

Она любила шествия, ряды танцоров в белых плащах и черных шляпах, ленточки, цветы, колокольчики, привязанные к щиколоткам, коленям и локтям, мужчины на палочках с лошадиными головами, дураки со свиными пузырями на палочках, женщины в кружащихся юбках, Такеры, Пикерманы, Узеры, чернолицые Скэрроумены… все они идут мимо дымящихся костров к южным воротам, каждый поворачивается и делает знак мира, а потом прыгает и приплясывает по дороге, умудряясь бить в барабан, меланхолически плакать на скрипке, брать печальные аккорды на аккордеоне или испускать трели на губной гармошке.

И она это пропустила! Проспала! Осталась в мире ночных кошмаров, где ее преследовал призрачный слепой…

На бегу она плакала от разочарования!

Она остановилась на краю площади и, переведя дыхание, стала выискивать глазами Кевина, Мика или любого другого из их маленькой банды, имевшей лагерь в земляных стенах старой крепости. Но она не видела их. Тогда она перевела взгляд на ряды молчаливых танцоров. Они распределились по площади и стояли, линии мужчин и линии женщин, лицом к покойничьим воротам на кладбище и открытым дверям церкви. И они стояли в абсолютном молчании. Казалось, они даже не дышали. Иногда, прокладывая себе дорогу в церковь, где беспокойно жужжал голос Горгульи, она задевала одного из них, и тогда звенел бубен или устало вздыхал аккордеон. Мужчина, державший инструмент, взглядывал на нее и улыбался, но она знала, что не стоит беспокоить Скэрроуменов, когда из церкви доносится голос священника.

Пригнувшись и сделав знак мира, она прошла через ворота, под лилиями и розами, перепрыгнула через порог и влетела в мрачную, заполненную народом церковь.

Священник уже заканчивал проповедь, обычную скучную проповедь в праздничный день.

— И мы клянемся, — нараспев произнес мистер Эшкрофт. — Мы клянемся верить в жизнь после смерти, клянемся верить в Бога, который больше, чем само человечество…

Она увидела Кевина, который стоял, ерзая, между родителями, четыре скамьи вперед. И нет даже следа Майкла. Но где же ее мама? Впереди, почти наверняка…

— Мы верим в воскрешение Мертвого и верим в искупление. Вместе с теми, кто умер до нас, мы клянемся, что соединимся с ними в великой Славе нашего Повелителя.

— Кевин! — прошипела Джинни. Кевин заерзал. Священник продолжил жужжать.

— Мы клянемся все этим, и мы верим во все это. Наше время в физической реальности — время испытания, время поверки, проверки нашей чести и нашей веры, веры в тех, кто ушел не на совсем и ждет, чтобы воссоединиться с нами…

— Кевин! — опять позвала она. — Кевин!

Ее голос прозвучал слишком громко. Кевин оглянулся и побелел. Его мать тоже оглянулась, потом опять повернулась к проповеднику, использовав локон его курчавых волос, чтобы показать, что она имеет в виду.

Его крик даже услышал сам Гаргулья, которые слегка заколебался, но потом закончил проповедь:

— Этот ослепительный свет стоит за праздником «Канун Повелителя». Не думайте о Смерти, думайте о Жизни, которую наш Повелитель приносит нам.

Где же ее мама?

Перед тем, как она успела подумать еще, чья-то рука схватила ее за плечо и потянула назад, к порогу церкви. Она, протестуя, посмотрела вверх и увидела мрачное лицо мистера Бокса, глядевшее на нее.

— Джинни, выйди наружу, — сказал он. — Немедленно.

Внутри паства начала распевать молитву Повелителю.

Он толкнул ее к розовым воротам, за которыми Узеры и Скарроумены ждали окончания службы. Чувствуя себя несчастной она пошла к ним и, проходя мимо самого близкого к ней мужчины, ударила в его бубен. На тихой летней площади раздалось громкое звяканье бубенчиков.

Мужчина не пошевелился. Она остановилась и вызывающе уставилась на него, потом опять ударила в бубен.

— Почему вы не танцуете? — крикнула она ему. Он не обратил на нее внимание, и она крикнула опять: — Почему вы не играете? Играйте! Танцуйте по площади! Танцуйте! — Ее голос сбился на пронзительный крик.

Сумерки так и не настали. За несколько минут ранний вечер перешел в темную ночь, и факел зажег костер; пламя впечатляюще взметнулось вверх, остановив всякую деятельность. Сияющие угольки устремились в беззвездное небо, и деревенская площадь задохнулась от сладкого запаха горящего дерева. Исчезли последние запахи жаренного быка, скелет животного разрубили на куски рядом с «Красным Львом». Несколько пенсов за фунт костей вместе с остатками мяса. Перед «Кустом и Шиповником» мистер Эллис вымел сто фунтов бутылочных осколков. Мик Фергюсон привел банду детей, и они покатили пустой бочонок к южным воротам, где все еще дымились огни.

Танцы прекратились. Люди теснились вокруг огня. В пабах раздались недовольные голоса, когда танцоры и туристы наперебой требовали новые порции эля. Этим днем правил управляемый хаос, в центре которого находился костер, чей свет подчеркивал впечатляющие детали убранства серой церкви и болотистая зелень посреди площади. Позади высоко взметнувшейся церковной башни царила темнота, хотя люди в белых плащах и черных шляпах, негромко разговаривая, непрерывно ходили через покойничьи ворота и вокруг церкви, и рассеивались, вновь появляясь на площади. Здесь они опять били в барабаны, бубны и другие музыкальные инструменты, и размахивали поддельными мечами.

Джинни бродила между ними.

Она никак не могла найти мать.

И она знала, что что-то неправильно, совсем неправильно.

Она слегка успокоилась, когда бородатый малый опять позвал танцоров морриса, и двенадцать крепких мужчин, ни один из которых не жил в Скэрроуфелле, выбежали из «Куста и Шиповника» и, звеня колокольчиками, побежали на танцевальную площадку. Здесь они засмеялись и, под нытье аккордеона, устроили потешный бой на дубинках. Потом они выстроились в линию и, звеня колокольчиками и дрыгая ногами, засмеялись опять и начали подпрыгивать в ритме танца, известного как «Гнездо кукушки»[19]. Человек в мешковатой, украшенной цветами одежде и большом вычурном колпаке запел грубую песню. Как только он начал петь, размахивая кустистой рыжей бородой, все залились смехом. Поверх сюртука он надел передник, и очень часто поднимал его, демонстрируя длинный красный баллон, привязанный между ног. На его конце были нарисованы глаза и ресницы. Зрители ревели каждый раз, когда он так делал.

Когда Джинни шла по через ярмарку к этому новому центру развлечения, к ней подошел Мик Фергюсон, который скалился и, наклонившись вперед, изображал горбуна из «Собора парижской богоматери», преувеличенно хромая и крича:

— Колокольчики. Колокольчики. Звякающие колокольчики…

— Мик… — начала было Джинни, но он уже сверкнул на нее нервной улыбкой, затесался в хаотическое движение толпы, подбежал к костру и, наконец, исчез во мгле за ним.

Джинни смотрела, как он уходит. «Мик, — подумала она. — Мик… почему?..»

Что происходит?

Она подошла к танцорам. Бородатый певец и Кевин нервно повернулись и кивнули ей. Мужчина пел:

Костер горел. Он давно уже должен был стать сияющей кучей углей, но все еще горел. И у Скорроуменов уже давно должны были кончиться силы, но они все еще плясали. Через наполненный дымом холодный ночной воздух плыли сияющие искорки. Звенели колокольчики, слышался стук дубинок. Ветер приносил голоса и смех, танцоры упрямо танцевали и танцевали моррис.

Вскоре они образовали большой круг, вытянувшийся вокруг огня, и яростно и быстро прыгали, подчиняясь жесткому бесконечному ритму барабанов и скрипок. Плясали вся жители деревни и все гости, мужчины и женщины в анораках и свитерах, дети в вязаных шапочках и подростки в джинсах и кожаных куртках; все они смешались с бело-черными Узерами, Пикерами, Такерами и остальными.

Вокруг горящего огня, спотыкаясь и шатаясь, и весело крича, когда целый кусок круга валился в грязь. Вокруг и вокруг.

Звон колокольчиков, стук барабанных палочек, визг скрипок, морская мелодия аккордеона…

Ровно в десять дикий танец резко оборвался.

Молчание.

Мужчины сняли колокольчики с ног и бросили их в огонь. И швырнули в пламя дубинки. Скрипки разбили о землю, остатки отправились туда же.

Аккордеоны, объятые пламенем костра, перестали играть.

Цветы из волос. Колпаки с голов. Розы и лилии с покойничьих ворот. Воздух внезапно наполнился резким ароматом… ароматом трав, лесных трав.

В этом молчании Джинни подошла к церкви и метнулась через ворота в темноту кладбища… И между длинными холмами к железным воротам…

Кевин уже был там. Он подбежал к ней, глаза широко открыты, дикий взгляд.

— Он идет! — прошипел он, затаив дыхание.

— Кто? — прошептала она.

— А ты куда бежишь? — спросил он.

— В лагерь. Мне страшно. Они перестали танцевать и сожгли свои инструменты. Так и произошло три года назад, когда Мэри… когда… ну, ты знаешь…

— Почему ты так боишься? — спросил Кевин. В его глазах отразился яркий свет костра. — От кого ты бежишь, Джинни? Скажи мне. Скажи мне. Мы друзья…

— Что-то неправильно, — всхлипнула она. Внезапно она обнаружила, что схватила мальчика за руку. — Все ужасно относятся ко мне. Ты ужасно относишься ко мне. Что я такого сделала? Что я сделала?

Он покачал головой. Из-за пламени костра казалось, что его темные глаза пылают. Внезапно он взглянул за нее. И улыбнулся. Потом опять посмотрел на нее.

— Прощай, Джинни, — прошептал он.

Она повернулась. Кевин метнулся мимо нее и исчез в толпе людей в масках, стоявших вокруг нее. Они подошли так тихо, что она ничего не услышала. Их лица-маски походили на черных свиней. Глаза горят, рты усмехаются. Одеты в белое и черное… Скэрроумены.

Внезапно Кевин завыл. Джинни решила, что его наказывают, потому что говорить с ней запрещено. Она прислушалась, и потом на секунду… только на секунду… все притихло, все замолчали, предчувствуя. И она отреагировала, как в таком положении отреагирует любой чувствительный ребенок.

Джинни открыла рот и завизжала. Но едва ее визг всколыхнул ночной воздух, как сильная твердая ладонь зажала ей рот, приглушив крик. Она, не сдаваясь, повернулась и стала брыкаться, пока не сообразила, что сражается с Мамой. С Матерью, которая сняла с себя римское ожерелье и железные обереги. Без них она казалась голой. На ней было зеленое платье, и она крепко держала Джинни.

— Тихо, ребенок. Твое время скоро придет.

Железные ворота были открыты. Джинни посмотрела через них, в темноту, через травянистые стены старой крепости, в круг больших вязов.

Там был свет, и этот свет приближался. Перед светом несся ветер, легкий и холодный, как лед, ветер, от которого пахло сладостью и гниением, в высшей степени противными. Джинни состроила гримасу и попыталась отшатнуться, но руки Мамы крепко держали ее. Он взглянула через плечо, на площадь, и вздрогнула, увидев, что Скэрроумены глядят на нее в упор из ночной пустоты.

Двое из них держали высокие ореховые шесты, обвитые побегами плюща и омелы. Они шагнули вперед и поставили шесты так, что образовали между собой ворота. Джинни глядела на все это и содрогалась. И ее затошнило, когда она увидела, что Кевина держат другие Скэрроумены. Мальчик был перепуган. Похоже, он молил Джинни о помощи, но что она могла сделать? Его мать стояла рядом, молча плача.

Внезапно налетел порыв ветра, и первая из теней прошла через ворота так быстро, что она с трудом это поняла. Она появилась ниоткуда, частично мрак, частично холод, высокая фигура, которая не прошла, а проплыла через железные ворота. Глядеть на нее было все равно, что глядеть в бездонный мир тьмы; она мерцала, затуманивалась, колыхалась и двигалась, балансируя между тем миром и реальным. Только когда она прошла через ореховые шесты, которые держали Скэрроумены, а потом в мир за ними, она приобрела форму, которую можно было назвать… призрачной.

Где-то очень далеко голос священника пропел приветствие, и Джинни сумела разобрать слова:

— Добро пожаловать обратно, в Скэругфелл. Мы выполнили нашу клятву. Твоя жизнь начинается вновь.

За первой тенью последовала вторая, поменьше, и вместе с ее темнотой и холодом пришло рыдание, словно заплакал ребенок. Но плач далекий и колеблющийся. Джинни увидела, как эта вторая тень тоже приняла форму за Скэрроуменами и потекла в деревню.

Когда обе тени исчезли, Скэрроумены опять сомкнули ряды, и тут издали, с площади, от жарко горевшего огня, раздался неземной вой — кошмарный ветер, казалось, приветствовал каждого новоприбывшего. Джинни не могла сказать, что произошло с призраками, и ее это не интересовало.

Рука Матери коснулась ее лица, потом плеча, заставила ее повернуться и опять посмотреть на железные ворота.

— Эти двое из его рода, — прошептала Мать. — Они тоже умерли за нашу деревню много лет назад. Смотри! Это Цирик…

Тень, которая приближалась из-за ворот, не походила ни на что, что Джинни могла себе вообразить. Она не могла даже сказать, был ли он животным или человеком. И он был огромен. Двигаясь, он раскачивался и, казалось, с трудом приближался через тьму, словно его волокли. Расплывчатый силуэт, тень на тьме, пустота на фоне света, мерцающего среди деревьев. Похоже, что из его головы тянулись ветки и завитки. И он что-то говорил — словно вода клокотала в невидимом колодце.

Она видела только его, в мире вообще не осталось ничего, кроме него. Он него страшно воняло. Его единственный глаз сверкал в свете костра.

Один был слеп… один был мрачен…

Ей показалось, что, увидев ее, он засмеялся и посмотрел за деревья и земляные стены, окружавшие церковь.

Он вытолкнул что-то вперед, тень, человека, пропихнул его через железные ворота. Джинни захотелось закричать, когда она увидела эту тень с вывихнутой челюстью, пустыми глазницами и сползшей плотью. Изорванное существо похромало к ней, подняв руки и вытянув костяные пальцы… череп открыл рот, приглашая… приглашая ее к поцелую, который, знала Джинни, будет концом ее жизни.

— Нет! — закричала она и бешено забилась в руках Матери. Мать, казалось, разозлилась.

— Даже сейчас он издевается над нами! — пробормотала она, а потом крикнула: — Отдайте Жизнь за Мертвого! Отдайте ее сейчас!

Стоявший за Джинни Кевин внезапно закричал, а потом побежал к железным воротам, плача и крича, увлекаемый невидимой рукой.

— Не дайте ему забрать меня! Не дайте ему забрать меня! — кричал он.

Он пробежал мимо ужасной фигуры и вошел в мир за воротами. Воздух схватил его и унес в темноту, как лист, подхваченный штормовым ветром. Через мгновение он исчез.

Огромная тень отвернулась от проглотившей Кевина темноты и потекла к кругу вязов. Руки мамы, лежавшие на плечах Джинни, толкнули ее вперед, в объятия призрака.

Внезапно призрачный труп остановился, его руки опустились. Широко раскрытые глаза смотрели в никуда, в небытие. Из его костей послышался голос:

— Это она и есть? Разве она из моего рода?

Мать громко ответила, что это действительно она. И она действительно из рока Цирика.

Тень, казалось, повернула голову и стала внимательно разглядывать Джинни. Она какое-то время глядела на девочку сверху вниз, потом накинула на голову изорванный капюшон. Капюшон скрыл ее лицо. И все создание начало таять, уменьшаться, съеживаться. Джинни услышала, как мама сказала:

— Пятнадцать сотен лет во тьме. Твоя жизнь спасла деревню. Наша клятва исполнена, ты вернулся. Добро пожаловать, Цирик.

Что-то извивалось под изодранным капюшоном.

— Вперед, дитя, — сказала Мать. — Возьми зайца. Возьми его!

Джинни заколебалась. Она посмотрела кругом. Скарроумены, похоже, улыбались под своими масками. Рядом стояли еще две девочки. Каждая из них держала дрыгающегося зайца. Мать отчаянно замахала руками:

— Джинни, давай. Страх окончился, на сегодня. Ты больше не отверженная. Только ты можешь коснуться зайца. Ты — из его рода. Цирик выбрал тебя. Быстро возьми его. Принеси его. Принеси его сюда.

Джинни, на спотыкающихся ногах, шагнула вперед, протянула руку под вонючие лохмотья и нашла перепуганное животное. Прижав коричневого зайца к груди, она почувствовала поток из прошлого — голос, мудрость, дух человека, который вернулся. Деревня сдержала обещание, данное пятнадцать сотен лет назад, когда он отдал жизнь за Скэругфелл, также известный как Место Матери.

Цирик вернулся домой. Великий охотник вернулся домой. Теперь у Джинни есть он, а у него — Джинни, и она станет великой и мудрой, и Цирик будет ее губами говорить мудрые мысли, которые он узнал в Темноте. Заяц умрет в свое время, но Цирик и Джинни будут делить человеческое тело до тех пор, пока оно не уйдет само.

И Джинни почувствовала огромную радость, увидев образы той древней земли, увидев крепости, холмы, дороги и лесные святилища — все они текли в ее сознание. Она услышала лай гончих, ржанье лошадей и песни жаворонков, она почувствовала холодный ветер и вздохнула запахи великих лесов.

Да. Да. Именно для этого она родилась. Ее родители пожертвовали собой, чтобы освободить ее и дать Матери приготовить ее к этому мгновению. И когда Отец приводил Цирика на край темного мира, тот связывался с ней и она видела ночной кошмар.

Отец! Отец наблюдал за ней, как часто говорили все в деревне. Именно Отца она видела, редкие образы Повелителя, который всегда приносит возвращающегося мертвого к месту празднования «Кануна Повелителя».

Цирик долго шел домой, очень долго. Потребовалось много времени, чтобы уговорить Повелителя освободить его, разрешить ему передать деревне знание, которое он накопил, живя в темном мире, помочь Скэрроуфеллу и его жителям защищать глаза и умы от вторжения путаницы и неразберихи. Но даже и тогда Цирику пришлось ждать, долго ждать… пока Джинни не выросла. Его род. Он выбрал ее проводником.

Джинни, его новый защитник, бережно прижала животное к груди. Заяц дергался в ее объятиях, но в его глаза сияла радость.

На мгновение она почувствовала печаль, ей было жалко бедного преданного Кевина, но это быстро прошло. И когда она ушла от ворот, она добровольно присоединилась к молитве Повелителю, ее полный энтузиазма голос взлетел вверх, запел вместе с громыхающей толпой: