Тихо над темной рекой плывет тонкий месяц. Отражается в стылых осенних водах, изредка подергиваемых рябью от ветра. У старойракиты, роняющей дрожащую листву в набегающие на берег волны, виден женский силуэт, обнявший толстую ветвь. Холодные пальцы теребят желтые листья, безотчетно обрывая их, и кроша в журчащую у ног воду. Широко раскрытые очи под сведёнными в суровую нитку бровьми вглядываются в береговую муть. Не то русалка поджидает нерадивого путника, отважившегося подойти в лихое время кберегу, не то живая девица зябнет, решивприсоединиться к речному племени.

— Стояна!

На звонкий девичий голос, приближающийся со стороны бревенчатой крепостцы, дрогнула рука, отпустила толстый сук.

— Стояна!

Поспешно, оступаясь на выступающих корнях и кочках, к раките подбежала нарядная девица. Заглянула в лицо подруги, озаренное лунным лучом, и словно помертвевшее в его холодном свете.

— Никак, топиться надумала? Пустое, не изводись понапрасну. Иначе и быть не могло.

— На Ярилу мой венок-от на его челе красовался, — упрямо тряхнула толстой русой косой Стояна, сверкнув серыми очами на подругу. — Мои уста его лобзали. Чем яхуже той, с кем он нынче в опочивальне тешиться будет?

— Не хуже. И стати в тебе, и красы в тебе поболее. Да Олеля — роду боярского. Вот ився в ней пригожесть. В роде её, да в приданом, что отец за ней дал. А твой тятя-от кто? Бортник.

— Напраслину молвишь, Вышана. Баска Олеля. И статью и красою удалась. Княжьи очи не мзда застит, что в приданое дадена. Люба она ему, и весь сказ. А в Купальную ночь светлый Лель надо мной позабавился, не в ту длань венок мой направил.

Вздохнула Вышана, глядя на подругу. Улыбнулась, успокоенная тем, что не затеяла та ничего худого с собой сделать.

— Полно горевать, Стояна. Твой суженый тебя по свету ищет. А может статься, что он в сей час на княжьем пиру. Будешь тут тосковать, разминешься с ним. Идем, Стоянушка!

Ухватив подругу за руку, повлекла её Вышана на гремящий в крепости княжий свадебный пир.

Хороша невеста, пригожа, словно рассветная заря. Очи синие, уста алые, а густой льняной волос, сплетенный уж в две косы, покрыт богатым убрусом мужней жены по обычаю. Громко славят гости князя Велизара и княгиню Олелю, величальные песни поют. ГуляетБелоречье на щедром, богатом пиру.

Лишь Стояна губ не разомкнет. Молча, сложив руки на коленях и опустив глаза долу, сидит за длинным столом, покрытом вышитой скатертью. Не видна ей за спинами шумных гостей княжья чета, да от этого не легче.

— Стояна! — то и дело теребит её Вышана. — Нат-кось стерлядки ломоток. А можа, крылышко утиное? Бери-ка крылышко!

— Не хочу я, — отстранила поданное угощение Стояна.

Осмотрись Стояна по сторонам, непременно приметила б, как поглядывает на неё Ёрш — один из княжьих гридей. То взглянет коротко загоревшимся взором, то отведет глаза. То нахмурится и голову опустит, стыдясь румянца, что не пристал воину, то неловкую улыбку в светлой бороде спрячет. Сидел-сидел, глядел-глядел, да вдруг встал. Черпанул из корчаги, что у стены стояла, полный кубок воды и прямиком к столу направился, за которым Стояна с отцом сидели.

— Здрав буди, дядько Богоша, — приложив правую руку к груди, поклонился Ёрш отцу Стояны. — Дозволь словом со Стояной перемолвиться.

Стояна удивленно вскинула взор на смущенно мнущегося у их стола дружинника. А бортник, хлебнувший уже изрядно и вареной медовухи и хмельного квасу, оглядел молодца с хитроватой усмешкой.

— Говори уж.

Ёрш глубоко вздохнул и осторожно поставил перед Стояной кубок с водой.

— Вот…

Богоша крякнул, огладил бороду и взглянул пытливо на дочь. Осушит поднесенный Ершом кубок до дна или лишь малый глоток отопьет?

Сидевшая по левую руку от подруги Вышана замерла в смятении, прижав ладонь к губам. Сватовство, поди! А и смел Ёрш! От же ж, выбрал место! Почитай, на виду у всего городища! А если откажет Стояна, не станет пить?! Поднимут на зубок белореченские девки незадачливого жениха, засмеют.

Посватайся к Вышане такой молодец, нипочём бы не отказала. Светло-русый, сероглазый, с румянцем на щеках, опушенных короткой бородкой. Рослый и крепкий. В звериной потехе хват, в бою отважен, да не кичлив удалью своей. Стоит смирно, кротко глядя на Стояну. Беспокойство чуется лишь в сдерживаемом дыхании да едва подрагивающих губах.

«Иматушка у него ласковая да веселая» — подумала Вышана, и перевела на подругу молящий взгляд.

Неспешно поднялась Стояна, коснулась пальцами высокого кубка, обхватила его крепко и задумалась, глядя на воду. Вздохнула тихонько, кинула короткий взгляд в сторону далёкого княжьего стола и поднесла питьё к губам. Глоток за глотком осушила кубок до самого дна, поставила на стол. Богоша одобрительно улыбнулся. Сняв тонкий витой опоясок, Стояна свернула его и положила в пустой кубок, который с поклоном и вернула Ершу, глядевшему на неё ошалело-радостными глазами.

— Что ж, вот и заручены, — встав, Богоша крепко обнялся с Ершом. — Засылай матушку сватьей, сыне.

Минула осень, пронеслась над речным краем вьюжнаязима, прогремела первыми грозами весна. Пищат в гнездах птенцы, возятся в лесных норах новорожденные детеныши. Ждет и князь от своей катуны продолжения рода. Только пуста Олеля, ровно сухая ветвь. Смурнеет князь с каждым днем, с каждым месяцем. Не злоба в нем говорит, не досада — печаль. Убрана опочивальня целебными травами, рунами стены исчерчены, и каждую ночь знахари княгинюс заговорами туда провожают, рожаницам славы поют.

От весны до лета — рукой подать. Тепла летняя ночь. Плывут по речным водам, над отражающимися в нем звездами, сплетенные немужними девицами венки. Горят по берегу костры, искры снопами в небо летят. Водят белореченцы меж них хороводы, славят Ярилу.

Простоволосые босые девушки в белых рубахах прыгают через огонь. Кто похрабрее — напрямки, иные осторожно — по боку. Смех и веселье царят на берегу. В самой гуще празднества и княжеская чета.

— Прыгай, княгиня!

С хохотом, с приговорами да прибаутками, влекут девушки Олелю к мятущемуся пламени.

Разбежалась Олеля, перелетела через пламя голубицей, не подпалив рубахи, и рассмеялась счастливо — хорошая примета. Отбежала в сторону, выглядывая в гуще хороводов мужа.

— Велизар! Княже мой! Любый мой…

Всё оглядела Олеля — нет мужа. Счастье спорхнуло и улетело, оставив взамен себя грусть. Побродив по берегу средь люда, пошла Олеляк лесу. Под темным листвяным пологом чужая радость не так глаза жжет.

От хоровода веселящихся девушек у недалекого костра отделилась одна, прянула к лесу. За ней, вырвавшись из рук хохочущих дев, устремился парень. Чуть улыбнулась Олеля — будут кому-то сказаны под лесным пологом долгожданные слова, подарены жаркие ласки. Хотела было повернуть в другую сторону, но передумала, и, совестясь за своё любопытство, прокралась следом.

Стояна забежала в темную чащу, надеясь скрыться там от бегущего за ней человека. Не к добру, ой, не к добру княжье к ней влечение!

— Погоди, Стояна.

Догнав, Велизар ухватил её за руку — не сильно, ласково, осторожно. Повернулась Стояна к князю, заглянула в очи. А зрак его в ночи черный, шалый, и далекий огонь в нем, ровно в зерцале, пляшет.

— Венок-от, что в реку пущен, не на меня ли плетен?

— Нет, — опустив глаза, вымолвила Стояна. — На суженого.

Усмехнулся Велизар, притянул ближе.

— А не я ли суженый твой?

— Не обессудь, княже. Не ты. Просватана я. Да и ты женат.

— В Ярилы ночь сватанных и женатых нет.

И ну целовать! Яро, бурно.

— Не замай, княже! Пусти! — отворотившись, уперлась Стояна в грудь князя, что ходуном ходит под вышитой рубахой.

— Сватов пришлю, — шепчет сбивчиво Велизар, и дышит хрипло, жарко. — За меня пойдешь. Добром не пойдешь — умыкну, силой увезу.

Обняв теплый древесный ствол и затаившись, во все глаза смотрит Олеля, как милуется князь. Вырвалась Стояна из княжьих рук, бросилась назад, к кострам.

— Всё одно моя будешь! — крикнул вслед ей Велизар.

Стащил рубаху, отер лицо и грудь, отбросил прочь. Раскинул руки и, подняв голову, захохотал, закричал в небо, приплясывая под далекие бубны.

— Моя будешь!

Зайдя в теплую реку по щиколотку, присела Стояна, зачерпнула воды горстью и плеснула себе в лицо. Невдалеке проплыл чей-то венок.

— Утонул твой венок, Стояна. Не плести тебе две косы, не быть мужней женой.

Обернулась Стояна — за спиной Олеля стоит, смурная да понурая.

— То богам лишь ведомо, светлая княгиня, — отворотилась Стояна.

Опустел берег с рассветом, потухли костры. Затихло Белоречье, отдыхая после празднества. В княжьей светлице, умывшись и переодевшись в чистое, Олеля ждала мужа. Одинокий масляный ночник разгонял утренний сумрак.

Распахнув двери, вошел Велизар. Босой, пахнущий дымом и травами. Кинулся на постель, обнял Олелю.

— Разит от тебя, что от свинопаса, — недовольно оттолкнула та мужа. — Поди, умойся сперва.

— Что неласкова, жёнушка? — усмехнулся князь, лишь крепче её обнимая.

Вскинула Олеля на него горящий взгляд.

— Негоже при жене с другой миловаться. Люду на потеху, мне на срам.

— Так то забава была, — пожал плечами князь.

— Обижаешь меня, княже. Люблю ведь тебя!

— То не моя заслуга, — Велизар выпустил жену, отвернулся, сел на кровати. — Коли не отец твой, была бы у меня иная жена.

— Не Стояна ли? — опустив глаза, вкрадчиво спросила Олеля.

— Может, и она.

— Но сейчас я — твоя жена. Княгиня.

— Одно и слово, что жена, — фыркнул Велизар. — Коли жена — сына роди! Коли княгиня — наследника мне дай! А то ровно с дуплом беличьим живу.

Вспыхнула румянцем Оляна, подняла загоревшийся взгляд на мужа.

— Не в обиду, княже. Аще не моя в том вина? Бабы дворовые поговаривают, что после того, как ты отроком в полынью провалился — вымерзло твое семя. А и то верно — много девок дворовых приласкивал, да не понесла ни одна. Не в тебе ли червоточина?

— А поглядим! — рассвирепел князь. — Стояну второй женой возьму! А коли родит — первой сделаю! А тебя — ей в девки!

Выскочил из опочивальни и дверью так грохнул, что погас огонек ночника. Осталась Олеля одна в сумерках на холодной постели.

Еще в начале лета Богоша, отец Стояны, перебрался из Белоречья на лесную заимку. За бортями смотреть — не мёд хлебать. Четыре десятка было их по бору, до иных — два дня пути. Не было у бортника подмоги, кроме Стояны. Жена давно померла, сына старшего медведь в лесу задавил, на борть польстившийся. Выросла Стояна в бору, знала все тайные тропы. Да и тяжелый короб, наполненный сотами, не внове ей было носить с дальних медосборов. Мало чего боялась Стояна в лесу.

А вот в Ярилину ночь устрашилась не на шутку. Бежала поутру на заимку, сторожась за стволами и оглядываясь. Мнилось Стояне, что княжьи гриди по её душу сквозь лес мчатся. Догонят, увезут в княжий терем, запрут в светёлке угодившей в силок горлицей.

— Тятя! — вбежав в хату, прильнула к отцу.

— Чего ты? — спросонья щурясь, огладил её по волосам. — Медведя увидала, что ли?

— Ой, хуже, тятя. Князь свататься грозится.

Богоша усмехнулся в седеющую бороду, успокаивающе провел заскорузлой ладонью по дочерней спине.

— Это навряд. Наперво — суженый у тебя имеется. Али думаешь, Ёрш обиду спустит, хоть бы и князю? Медосбор закончим и свадьбу вам справим. А другое — покуда рядом с князем воевода Горазд, Олеле никто не соперница. Не допустит боярин такого, чтобы его доню с княжьего престола другая свернула. Спать ложись, стрекоза.

Утешенная отцом, Стояна спокойно заснула. И с каждым новым днем, наполненным трудом и заботами, морок Ярилиной ночи всё больше тускнел в её памяти.

А Олеле время покоя не принесло. Всё реже появлялся Велизар в её светелке. Всё дольше пропадал в гриднице, хлеща ковшами хмельную брагу с дружинниками. Или гонял с ними лисиц да зайцев по бору.

«Не к Стояне ли на заимку подался?» — в который разтревожно думала Олеля, глядя из оконца на мужа в окружении гридей, готовящихся к новой ловле. С Ярилиной ночи жгла ей сердценегасимой искрой обида.

Но беда навалилась с другого бока. Примчались поутру в городище мальчишки, что на ранней заре рыбалить ушли.

— Лодии там! Чужие лодии на реке!

Всколыхнулось Белоречье, заперли сторожа ворота, люд на стены высыпал, косясь опасливо на реку. Разбуженный дозорными Велизар, ввечеру принявший немало браги, поднялся на сторожевую башню.

В густом утреннем тумане слышался скрип уключин и плеск вёсел по воде.

— С полдюжины ладей будет, — вслушиваясь в доносящиеся с реки звуки, определил Горазд. Выгнув тонкие губы и постукивая сухими узловатыми перстами по серому от времени дереву, он настороженно вслушивался вместе со всеми в доносившиеся с реки звуки.

Из тумана показалось первое судно. Высокий изогнутый нос венчала деревянная птичья голова с разинутым клювом, в котором изгибался острый длинный язык. На бортах чернели круглые щиты, скрывающие гребцов. За первой ладьей из кисейного марева вынырнули следующие.

— Обсчитался ты, Горазд, — нахмурился князь, глядя, как затон перед Белоречьем заполняют два десятка кораблей.

— Обсчитался, — угрюмо согласился с зятем воевода. — Гавраны по полдюжины не ходят.

— Собирайвоев, боярин, — хмельная поволока улетучилась из княжьих глаз. — По всему видать, не лобызаться явились.

Воевода обернулся к стоявшему за спиной ратнику, повел бровью, отдавая молчаливый приказ.

Суда проскребли днищами по прибрежной гальке и выстроились в ряд, вызывающе вздыбив носы. Чужаки поспрыгивали на мелководье, канатами вытянули корабли дальше на берег.

Горазд, теребя стриженую полукругом бороду, наблюдал, как иноплеменники, потягиваясь и переговариваясь, поглядывают в сторону крепостицы.

— До стен с берега луками не достать, — воевода сощурился, примериваясь. — Да и не в чести у гавранов луки, им ближний бой милее. А подойдут — полягут под нашими стрелами. Не сомневайся, княже, ежели до дела дойдет — отобьемся.

— Предлагаешь за оградой отсиживаться? — зыркнул недовольно Велизар на боярина.

Руки под закатанными по локоть рукавами рубахи напряглись, когда князь гневно сжал кулаки.

— Наперво вызнать надобно, с чем гости незваные прибыли, а там и порешим — за забралом прятаться, в лоб бить ино мёд пить, — Горазд с возрастающей тревогой оглядывал заполняющийся пришельцами берег.

— И вызнавать нечего. Вороньё мира не несёт, — откликнулся князь.

— Посла всё ж след отправить.

— Сам пойду, — коротко бросил Велизар, уже сбегая по лестнице.

Согретые полуденным солнцем корабли источали запах смолы, дегтя и водорослей. Гавраны, опустошив прибрежные верши белореченцев, пекли на углях рыбу. На верхового Велизара, медленно продвигающегося сквозь людское сборище со свитой из двух гридей, взглядывали без боязни, пытливо, тая насмешку в прищуренных глазах.

Князь, осторожно направляя коня, бросал взгляды исподлобья на ладьи. За ним, внимательно осматривая лагерь, следовали Ёрш и Речеслав. Ночевать пришлое воинство, как видно, собиралосьна палубах кораблей. Единственный шатер, раскинутый на травяном островке в середине лагеря пришельцев, принадлежал вождю. Длинный шест, воткнутый в землю у входа, венчала деревянная воронья голова.

Приблизившимся к палатке белореченским послам преградили дорогу вооруженные топорами вои.

— Я князь этого града, — сведя брови, вымолвил Велизар. — С вашим вождем словом перемолвиться хочу.

Один из стражей нырнул в шатер. Князь ждал, потирая зажатый в кулаке повод большим пальцем. Спустя малое время полог поднялся, и воин кивком позвал князя внутрь. Спрыгнув на землю, Велизар и его гридидвинулись к входу.

— Один зван, — гавран покачал головой, и стража преградила путь дружинникам.

Ёрш положил ладонь на рукоять меча, но Велизар отрицательно мотнул головой.

— Ждите тут, — и шагнул в палатку.

Глаза не сразу привыкли к полумгле. Велизар напряг зрение, вглядываясь в лица людей, находившихся в шатре. На полу, покрытом войлоком, полукругом сидели шестеро мужчин. Пятнистая коровья шкуре перед ними была заставлена разномастными кубками и мисками с едой. На вошедшего князя взглянули пытливо и вызывающе. За спиной чужаков у полога на корточках сидел еще один человек, обхватив руками большой, и судя по виду, полный бурдюк. На вошедшего князя не взглянул, головы не поднял.

— Подай гостю чашу, жажду утолить.

Велизар вперил взгляд в человека, произнесшего эти слова. Сидевший в середине воин с усмешкой рассматривал князя прищуренными глазами, поглаживая деревянную фигурку ворона, вплетенную в тонкую косицу в льняной бороде.

Человеку полога поднялся, откупорил бурдюк, взял один из кубков, наполнил его и, подойдя, протянул Велизару. Шею раба охватывал широкий железный ошейник с вделанным в него кольцом. Велизар кинул взгляд на оковника, но угощения не принял, и перевел взгляд на сидевших людей.

— Что ж не пьешь? Боишься, что отравлено?

— Наперво вызнать хочу, кто вы — друзья али враги. От врага и меду не приму, а с другом и отрава медом станет. Кто такие? Чего надобно в нашей веси?

— А друзей ищу, — беловолосый поднялся, и вместе с ним встали и остальные. — Я Варуна, гавранов князь. А тебя как называть?

— Велизар, Белоречья князь. Только помнится мне, что гавранова князя Вардраном кличут.

— Был такой, — кивнул Варуна. — В вырий переселился. А я сын его.

— Здесь чего надобно?

— Так сказано ж — друзей ищу.

— Не в те края ты забрел, Варуна, в поисках. С Вардраном уговор был — Верхнереченских рубежей не пересекать, городов не зорить, дани не требовать.

— Так то со старым князем сговор был, — насмешливо развелруками Варуна. — Я ни с кем не уговаривался. Вот с тобой уговориться желаю. Пойдешь под моё княжение? Моим данником станешь?

— Я Зареборского князя Велебы данник и сыновьям его названный брат. Иных князей мне не надобно.

Варуна усмехнулся, обменявшись взглядом со стоявшим по правую руку рыжим воином.

— Зареборье далеко. Велеба стар. Я молод и силен, и яу твоих стен с тремя сотнями воев. Передумай.

— Я не пёс, чтоб на разные лады за подачку брехать. А Белоречья князь. Моё слово ты услышал.

— Воронам всё едино, чьё тело клевать — пса или князя. Была бы пища. Хороший у тебя град, Велизар. Жаль его палить да зорить. Сроку до зари даю. Открой ворота, признай мою волю над собой. И град устоит, и ты в нем усидишь.

Велизар развернулся и, отбросив полог шатра, вышел прочь. Отъехав от палаток, тихо обратился к Ёршу.

— Говори. Что в лагере гаврановом зрил?

— Оковники с ними, из ризов. А то лучники и пращники добрые. На трех лодиях на кормах подпоры стоят, не иначе для камнеметов. Можа, и на иных есть, не углядел. Чего хотят?

— Подати или крови. До зари срок дан. Готовьтесь, други, битва грядет.

— Ты что же, под гавраново железо всех подвести хочешь?! От Белоречья пепел да головни оставить?! Согласись, Велизар! Открой ворота на заре, назовись их данником! Людей пожалей!

Так горячо выговаривала Олеля мужу, глядя, как он надевает доспех.

— Молчи, жена, — безгневно ответил он. — Моё слово тверже железа. Я Велебе зарок дал, на измену не пойду.

— Людям ты такоже зарок давал — быть им защитой.

— Я то и делаю.

Белоречье готовилось к битве. Мужчины точили мечи и топоры, вострили стрелы. Женщины вытаскивали из холодников сало, растапливали вкотлах. В глубоких чанахплавилась смола, которой белореченцы в доброе время смолили лодки. Дети собирали по всему городищу большие камни и складывали их у оград. В пламени горящих костров обжигались заостренные концы длинных жердей.

Суетная ночь сменилась тревожным утром. Детей укрыли в погребах. Женщины — верные жены, заботливые матери и послушные дочери — остались вместе с мужчинами защищать крепость.

Зарделся алым восход, разгораясь все ярче. Велизар у края заборола сквозь прорези наличника смотрел, как в расползающемся клочьями речном тумане постепенно проступают ряды гавранов. Впереди стоял Варуна, облаченный в кожаный доспех, усиленный металлическими пластинами.

Словно подавая команду гавранам, в глубине леса хрипло и протяжно закаркал ворон. Хлынули пришлые на стены Белоречья темной клокочущей волной, забрасывая на бревенчатые заборы цепкие якоря с привязанными канатами, норовя забраться по ним наверх. Белореченские вои рубили веревки, лили со стен смолу и кидали камни и колья в захватчиков. Лучники во главе с воеводой осыпали их стрелами. Натиск скоро ослаб, и Велизар радостно вскрикнул, увидев, что гавраны отходят к своим ладьям.

— Упились смолушки? Наелись камушков? Пора им нашего железа испробовать!

И князь, кликнув своих дружинников, устремился к оседланным лошадям.

— Куда ты, княже? — попытался, было, удержать его Горазд. — Лукавят, заманить норовят. Сподручней со стен их бить. Не езжай на сечу!

— Не мешай, воевода, — раззадоренный Велизар отмахнулся от тестя. — Твоё дело — граду оборону поставить как должно, а моё и соколов моих — ворон клевать да обратный путь им указать.

Распахнулись по приказу князя ворота, и Велизар со своей дружиной рванулся вдогонку отступающим гавранам. С залихватским гиканьем и уханьем помчались вершники на пешего врага. Но едва они отдалились от ворот, как из-под полога леса к городу устремился второй отряд гавранов, перерезав княжьей дружине обратную дорогу. Оставаясь вне досягаемости белореченских лучников, гавраново войско окружило Велизара с его воями. И, опасаясь все ж приближаться, осыпало стрелами и камнями из пращей.

Наблюдающий за вылазкой князя Горазд осерчал, заметался в смятении на стене — не послушался его своенравный и горячий зять, попал во вражий силок. И воевода, собрав свой отряд, поспешил князю на выручку.

На бранном поле меж Белоречьем и речным затоном падали раненые и убитые кони. Прикрываясь щитами от стрел и камней, поднимались дружинники, кидались в бой. Велизар углядел за спинами пращников-оковников Варуну, рванулся к нему. Стрела угодила князю в грудь, пробив доспех. Упал бы он, не подхвати его Ёрш. Заслоняя князя своим щитом и крикнув товарищам, поволокдружинник Велизара в сторону крепости. Тут и Горазд с отрядом подоспел, налетел на гавранов, разметал их в стороны, освободив путь для отступающих остатков княжьей дружины. Посадив раненого князя в седло впереди себя, Горазд подстегнул коня и помчался в городище. Следом, отстреливаясь и рубя врага, кинулась дружина, а за ними — гавраны, норовя успеть проскочить в открытые ворота.

Перед самым носом преследователей громыхнули крепостные ворота, а сверху посыпались на них камни. Отступили гавраны, на этот раз уж взаправду, к своим ладьям, попутно забирая своих павших и раненых.

Внесли раненого Велизара в светлицу, освободили от доспеха и от пропитавшихся кровью одежд, уложили на ложе. Запричитали, засуетились вокруг него знахарки, стараясь унять кровь, ослабить снадобьями терзающую князя боль.

А Олеля, закусив добела губы и прислонившись в бессилье к стене, молча смотрела на истекающего кровью супруга.

— Княгинюшка, — тронула её за руку знахарка. — Не отчаиваться и горевать — молиться надобно. Проси у Мары жизни князю.

Олеля медленно кивнула, двинулась, было к двери, но голос князя остановил её. Белый, ровно лебединое перо, повел очами в её сторону Велизар, разомкнул посиневшие губы.

— Погоди, жена. Ерша… позови… ко мне.

Олеля, едва переступая на непослушных ногах, выглянула из светлицы. Гридя искать не пришлось — стоял у двери, сжимая и разжимая в смятении кулаки. По знаку княгини ратник вбежал в светлицу, пал на колено перед ложем.

— Княже!

Велизар собрался с силами, приподнялся.

— Ёрш, товарищ мой верный. Ты боровые тропы лучше всех знаешь. В Зареборье пойдешь. Не медля. Моим именем проси у князя Велебы подмоги. Знак княжий… бери.

Князь сунул в ладонь дружинника серебряную бляху с чеканнымтавром. Ёрш зажал её в кулаке, и, ударив себя в грудь и коротко поклонившись, выскользнул из светлицы. Обессиленный Велизар упал на ложе и закрыл глаза.

Покинув светлицу, Олеля столкнулась с отцом.

— Что князь? — спросил тот.

— Плох, — прошептала она.

Горазд свел черные брови, досада и гнев скривили его губы.

— Ох, князь, князь. Бросился, аки куть неразумный за мышью, а попался волкам в пасть.

— Батюшка! — взмолилась Олеля, сверкнув слезою в затуманившемся взоре.

— Тебе-то батюшка, а ему — воевода. Всё норовил власть свою выказать, речам отеческим не внял. Дружину напрасно положил, самполёг. Кто теперь за град постоит, люд от смерти али полона убережет?

— Гонец в Зареборье послан, — ответила Олеля. — Подмога придет.

— Подмога? — горько усмехнулся воевода. — Когда её ждать? Три седмицы, четыре? За то время Белоречье по бревнышку разберут, али спалят. А и Велеба не прост, в подмоге тож корысть найдет. Сыновей у него четверо, да вотчин на всех не достало. Коли отойдет Велизар в вырий, новый князь в Белоречье поставлен будет. Чуешь, доня, какая доля тебя ждет? Добро, коли б наследник у вас был, княжич. Ступай уж, молись за князя и град наш.

Опустив голову и опираясь рукой о стену, Олеля медленно двинулась прочь.

Не в молельню направилась княгиня. Под скорбными и вопросительными взглядами горожан поднялась на стену, окинула взором сперва град позади, а затем — гавранов лагерь невдалеке и тела поверженных защитников Белоречья. Не отважились люди открыть ворота и выйти за стены, чтобы забрать их — слишком близко был враг.

Сдвинув точеные брови, Олеля пошла искать отца. В смятение пришел Горазд, выслушав дочь.

— Худое это дело! — в замешательстве глядя на неё, возразил горячо. — Коли б сразу с ними сговорились, может, и не зорили бы городище, податью обошлись. А в отместку за своих побитых гавраны сторицей возьмут — и добром, и жизнями.

— Я княгиня этого града, — ответила Олеля. — Теперь я за него в ответе, коли князь не в силах. А тебе, воевода, слова бы моего слушаться.

Поразился воевода, глядя на свою дочь. Не видел еще он её такой — холодной и решительной.

— Как велишь, светлая княгиня, — склонился воевода. — Дозволь ратников с тобой отправить?

— Ни к чему это, одна пойду. Твое дело — свершить всё как уговорено. И молиться за меня.

Укрыв под ношеною вотолой богатый свой наряд, покинула княгиня Белоречье через неприметную дверь в дальнем краю стены, что ближе всех был к лесу. Таясь в тени лесного полога, обошла крепость и выбралась к лагерю гавранов. Там её и застиг дозор чужеземцев.

— К вождю меня ведите! — сбросив покров и явив взорам гавранов свое лицо и расшитое платье, повелела Олеля.

Варуна встретил её в своем шатре. Не сняв доспеха, он трапезничал вместе со своими воинами. Увидев вошедшую женщину в богатом уборе и платье, удивленнопереглянулся с товарищами.

— Ты кто такая?

— Я княгиня белореченская, Олеля.

Вождь хмыкнул.

— Неужто одна пришла?

— Одна.

— И с чем пришла? — рассматривая более серебряное монисто, чем саму княгиню, спросил Варуна.

— Не губи народ, — не глядя на чужака и тая страх, вымолвила Олеля. — Что тебе дети да бабы?

— Твоему мужу я уж всё сказал. Пойдет под мою руку — и он, и род ваш в живых останутся. И град устоит. Долго вам в осаде не протянуть.

— Ранен мой муж.

— Сам в том повинен.

— Велизар гонца к Велебе отправил, за помощью.

Вождь привстал, насторожившись.

— Когда?

— Незадолго до меня из Белоречья вышел. Еще можно настичь. Гонец через бор на восход направился, пешим идет.

Гавран сделал знак молодому воину, и тот, схватив лук и тул со стрелами, быстро покинул палатку вождя.

Вождь перевел взгляд на Олелю, двинув ладонью.

— Продолжай.

— Я помогу вам, — не поднимая глаз, тихо сказала Олеля. — Только людей наших не трожь.

Вождь хищно оскалился.

— Княгиня-то поумнее мужа будет! — усмехнулся язвительно.

Воины поддержали его громким хохотом.

— Для себя чего просишь?

— На княжьем престоле меня оставь.

— Да как я бабу на правление поставлю?! — изогнул бровии развел руками вождь, оглядывая веселящихся товарищей.

— А ты женись на мне.

Воины захохотали еще громче.

— Была бы ты вдовой, может, и взял бы тебя кто в жены, — насмешливо прищурился Варуна.

— Мужнюю жену от вдовьей доли лишь острие ножа отделяет, — Олеля взглянула вождю в глаза.

Мужчины в палатке враз умолкли, прервав веселье и переглядываясь. Варуна нахмурился, вперив испытующий взор в лицокнягини.

— Что так?

— Бездетен князь. Обидели его боги. Какая жена без дитя и княжество без наследника?

— Чую, не в этом дело… — покачал головой вождь. — Видать, крепко досадил тебе супруг?

Олеля в ответ лишь отвела взгляд, промолчав. Варуна долго думал, поигрывая ножом и со странным выражением рассматривая стоящую перед ним женщину.

— Сидеть в вашем городище мне недосуг, — вымолвил наконец. — Дальше пойдем. А князя и мужа тебе дам, коли просишь. Такого, который наверняка не разочарует. Марга!

На зов к вождю шагнул высокий широкоплечий воин, с наполовину бритой головой. Левую сторону раскрашенного охрой лица пересекал шрам, теряющийся в рыжей бороде. Вождь небрежно махнул рукой в сторону Олели.

— Ставлю тебя на княжение здесь, дарую этот град и верную жену.

Ударив кулаком по груди, затянутой в кожаный доспех, Марга поклонился вождю. Повернулся к будущей жене, ощерился, показав крепкие желтые зубы. Вождь кивнул Олеле.

— Ну, говори, княгиня, чего надумала.

В густых сумерках в неприметную дверцу в дальнем конце ограды стукнули четыре раза. Горазд с тремя ратниками давно уж ожидал тут условного знака. Он открыл дверь, и впустил Олелю. За ней в дверцу протиснулся могутный рыжий гавран, а следом потянулись и еще воины. Белореченские ратники ошалевшими глазами наблюдали за вторгающимися в город врагами. Горазд приложил левый указательный палец к губам, а правой рукой показал своим воинам кулак — убью, мол. Но один из них, не желая мириться с вероломством, схватился за меч и даже успел крикнуть, упреждая своих товарищейоб измене. Воевода пронзил его мечом и ратник свалился бездыханным к ногам гавранов, множащихся на задворках Белоречья. Двое других, затравленно глядя на воеводу, молча отступили. Марга выхватил меч и, кинувшись к ним, убил обоих.

Захватчики безмолвно и стремительно рассыпались по всему городу, чтобы запугивать, убивать и грабить.

Марга с ухмылкой огляделся, ободряюще подмигнул бледному дрожащему Горазду и кивнул Олеле.

— Ну, веди что ль, в палаты княжеские.

По княжьему терему металась перепуганная дворня. Дружинники, застигнутые врасплох невесть откуда появившимися гавранами, были уже убиты. Олеля, не обращая внимания на мечущихся и кричащих слуг, вошла в палаты, и, твердо и неторопливо ступая, повела Маргу в опочивальню. Тот шел, попутно рубя тех, кто отважился сопротивляться и отшвыривая в стороны тех, кто попался на пути, не успев схорониться.

Велизар слышал крики и лязг железа, но не в силах был подняться с ложа. На скрип отворяемой двери повернул голову, и поначалу слабо улыбнулся, увидев Олелю. Но вслед за ней в покой вошел рыжебородый чужак, которого он видел ранее в шатре Варуны. Велизар гневно зарычал и потянулся к мечу, стоявшему в ножнах у изголовья.

Марга ногой отшвырнул оружие и вонзил свой клинок в грудь белореченского князя. Олеля вскрикнула тихонько, но глаз не отвела. Подошел Марга, пахнущий потом и кровью. Схватил Олелю за плечи, повалил на пол, бросив рядом окровавленный меч.

— Наследников так делают, — выдохнул в ухо Олеле, сгребая её в охапку и задирая подол. — Не на мягкой постели, маслами умастившись. В крови и поту зачинаются воины.

Олеля, дрожа под жестким горячим телом, смотрела на свесившуюся с кровати безжизненную руку, слыша сквозь чужое хриплое дыхание дробный стук капель крови, падающих на половицы.

Шла Стояна через лес знакомой тропой. На длинных волосах — шерстяная шапка, тело девичье в братнины штаны да рубаху облачено, на ногах — онучи и лапотки, батюшкой сплетенные. Не узнать девицу в мужском платье. Тем паче, что за спиной тяжелый короб, сотами полон. Не обходятся белореченские пиры без меда, что ею и её батюшкой добыт.

Средь пронизанной солнечными лучами зелени и высокой травы углядела Стояна темное пятно. Подошла, осторожно раздвинула кусты и охнула, зажав рот ладонью — ничком на земле лежал человек в окровавленной одежде, с торчащей в спине стрелой. Стояна скинула короб, бросилась вперед, присела над телом, заглядывая в лицо.

— Ёрш?! Ёршушка, миленький… да как же… как же это…

Наплакавшись вдоволь, Стояна перевернула холодное окоченелое тело. На землю из-за пазухи Ерша выпал серебряный подвес с княжьим тавром.

— Что ж такое твориться в нашем краю? — обмерла Стояна, помня, что носил Велизар на груди этот знак.

Обложив тело гридя ветками, чтобы не добралось до него зверьё, Стояна со всех ног бросилась на заимку. Пес Шмелик встретил её радостным лаем у землянки, вертясь у ног и норовя лизнуть в мокрое лицо. Богоша, увидя заплаканную растрепанную дочь, всполошился.

— Чего, стрекоза? Чего ты? Зверь что ли какой?

— Ой, тятя! — бросилась к нему Стояна. — Ёрш там…в лесу… убитый.

Бортник так и сел на лавку, с которой встал.

— Вот, — Стояна показала отцу бляху с тавром. — Знак княжий. У него был.

Богоша оглядел подвес, удрученно покачал головой.

— Худое, видать, стряслось. В чужие руки его напрасно не дают. За подмогой, по всему, суженый твой послан был. Надо бы в Белоречье наведаться, вызнать, что за лихо приключилось.

— Я пойду, тятя, — вскочила Стояна. — Я быстро.

— Сторожко иди! — напутствовал её Богоша.

Пробиралась Стояна к крепости не тореными дорогами, а звериными тропками. Затаившись на опушке в калиновых зарослях, увидала чужие ладьи у берега. Насчитала их столько, сколько пальцев на одной руке. Поодаль от судов на прибрежных камнях, окруженных камышовыми зарослями, белореченские бабы отбивали и мыли белье. С ладей, пересмеиваясь и переговариваясь, на них глядели дозорные.

Спустившись ползком к реке по пологой ложбинке и шмыгнув в прибрежный камыш, Стояна скинула одежду, оставшись в одной рубахе. Тихо погрузилась в воду и по кромке зарослей поплыла в сторону женщин.

Когда, бывало, раньше выходили девки да бабы на постируху к реке, разносились над рекой их заливистые песни да прибаутки. Ныне висло мрачное молчание над водой, только камыш шелестел, да хохотали, словно гаркали, гавраны на своих кораблях. Не до песен стало в Белоречье.

В шорохе камыша до бабы донесся шепот, и стебли раздвинула чья-то рука.

— Тетка Смиляна! Тетка Смиляна!

— Чур меня! — шарахнулась та, подумав, что русалка приплыла по её душу.

В камышовых зарослях возникло девичье лицо.

— Стояна! — ахнула тетка.

И тут же, спохватившись, приникла к воде, громко заплескав бельем.

— Что за люди? — стрельнула Стояна глазами на ладьи.

— Пришлые вои. Ой, худо, худо, Стоянушка! — шепотом запричитала Смиляна. — Князя убили, мужиков наших много кого посекли. Почти в кажной хате пришлые теперь, наши бабы у них женами. Новый князь в Белоречье теперича. Марга-гавран.

У Стояны захолонуло сердце.

— А княгиня?

— Жива, что ей сделается, — баба сплюнула в сердцах. — Она в крепость тайным ходом вороньё и провела. Чужаку ложе греет, мужем зовет. Отец её на первом счету у Марги. Остальные-то гавраны с вождем своим, Варуной, на лодиях вверх по реке ушли. Ох, ждет кого-то в тех краях наша доля.

Тетка встрепенулась, ожившими глазами глядя на Стояну.

— Одно тешит — Велизар гонцом Ерша в Зареборье послал, три дня уж как ушел. По всему, скоро помощь придет.

— Не придет, — покачала головой Стояна. — Видела я Ерша. Мертвый он. В лесу.

Баба, сраженная недоброй вестью, осела в прибрежную волну. Если б не сторожа на ладьях, завыла бы в голос.

— Пропали мы. Ох, пропали.

— Мы с тятей в Зареборье пойдем, — глянув исподлобья на прохаживающегося невдалеке воя, вымолвила Стояна.

— А дойдете? — с надеждой глянула на неё тетка.

— Дойдем, — свела брови Стояна. — Туда пять дён. Обратно столько же. Через две седмицы у этих камышей меня и жди.

Прошуршали заросли, скрывая от тетки девичье лицо.

Вернулась Стояна на заимку уж под вечер. Горестно качал головой Богоша, слушая дочь.

— Тятенька, в Зареборье идти надобно. Окромя нас, некому.

— Надобно, доня. Токмо сперва Ёрша землице предать надобно, неровен час зверьё поест. Костер бы ему погребальный сложить, да дым далеко виден будет, негоже.

Взял Богоша заступ и лопату и отправился вместе со Стояной хоронить молодца, что не стал ему сыном названным. Вернулись затемно, и долго горела лучина в Богошиной землянке — собирались бортник и его дочка в дальнюю дорогу. Как разгорелась заря, уложив харч в котомки да одевшись по-дорожному, вышли из землянки. Спавший у входа Шмелик потянулся, приветливо замахал хвостом. Но вдруг навострил уши, отбежал к краю поляны, зарычал и ощетинился. Где-то в лесу хрустнула ветка, а затем фыркнула вдалеке лошадь. Пес залился лаем. Богоша насторожился, скинул с плеч торбу и передал её Стояне со словами:

— Схоронись-ка подалее отседова, стрекоза. Шибче. Опосля нагоню.

Накинув на плечо отцовский мешок, Стояна поспешила прочь от заимки. Да тревога за отца не дала уйти далече. Упрятав ношу в зарослях малинника, Стояна пробралась обратно. Сквозь густо переплетенные ветви кустов увидала на поляне четверых спешившихся вооруженных гавранов и Олелю верхом на лошади. Меж копыт коней сновал Шмелик, облаивая незваных гостей. Учуяв знакомый запах, взвизгнул и кинулся туда, где притаилась Стояна, но Богоша ухватил его за косматую шерсть.

— А ну нишкни! — цыкнул Богоша, понявший песий порыв и, склонившись к псу, но глядя в сторону спрятавшейся Стояны, прикрикнул. — Сиди на месте!

Опасаясь быть обнаруженной, Стояна тихо взобралась на дерево и притаилась в листве, примостившись на толстом суку.

Богоша поклонился княгине земным поклоном, сопровождающих её стражей окинул неодобрительным взором.

— Здрава буди, светлая княгиня Олеля. Здрав ли князь наш, Велизар?

Один из гавранов — рослый рыжий воин — нехорошо ухмыльнулся.

— Скончался тому как три дня, — недрогнувшим голосом ответила Олеля. — Новый князь Марга в Белоречье, кланяйся ему.

Глянул Богоша на того, в чью сторону указала Олеля, и, насупившись, покачал головой.

— Новый князь? Чтой-то не припомню, когда ж Вече в Белоречье сходилось? Нового князя-то, коли не княжеский он отпрыск, Вече ставит. А энтот молодец на твое чадо не походит, светлая княгиня.

И Богоша отпустил Шмелика, которого до того держал за лохматый загривок. Пёс снова заметался меж стражей, скаля клыки и надрываясь от лая. Один из воинов взмахнул мечом и пёс, заскулив, упал. Трава под ним окрасилась алым.

Притаившись за стволом, Стояна смотрела, как вои, подбив Богошу под колени, подволокли к копытам княгининой лошади.

— Ерша ты хоронил? — молвила Олеля, холодно глядя сверху на бортника.

— Я, — ответил Богоша.

— Знак при нем был, тавро серебряное. Брал?

— Не видал оного.

— Врешь, моховик старый. Отвечай, где подвес?

— А можа то бравый вой, что молодца насмерть уходил, тавро княжье присвоил? — прищурился Богоша. — Вороньё — оно на блеск падко.

При этих словах Олеля взглянула на рыжего гаврана. Тот отрицательно мотнул головой и кивнул своим воям:

— Обыщите его нору.

Гавраны ввалились в землянку.

— Стояна где? — вновь обратила Олеля взор на Богошу.

— Намедни соты с бортей брать ушла.

— Куда?

— В лес.

— Не дерзи княгине, — Марга ткнул бортника в плечо острием ножа. — Куда пошла твоя дочь?

— Медосборы на два дня ходу по округе стоят. Как знать, на какой она сперва наведается? Как короб наполнит, так и вернется.

Из землянки появились гавраны, развели руками — не нашли, мол.

— Хорошие меды у тебя были, Богоша, — сказала Олеля, трогая бока лошади и заставив отойти назад. — Не будь дочь твоя столь же сладка да лакома, жил бы себе дале.

— Повезло Велизарову гонцу, не звери по косточкам растащили, — вытянул Марга из-за пояса нож. — А тебя, старик, погребать несть кому.

Бортник обвел глазами лес, поляну, коротко взглянул в ту сторону, где притаилась дочь, и отрицательно повёл головой. Стояна закусила губы, чтобы не закричать, судорожно вцепившись руками в ствол. «Тятя» — прошептала, прижавшись к стволу щекой и распахнув глаза.

Рыжий воин зашел к бортнику сзади и, ухватив за седеющий чуб, запрокинул ему голову. Олеля отвернулась, когда из располосованного горла бортника на холщевую рубаху полилась кровь. Отерев оружие об одежду убитого, рыжий приказал двум своим воям:

— Останьтесь здесь и ждите девку. Как явится — к княгине ведите.

Сев на коня, Марга вместе с Олелей скрылся за деревьями, окружающими заимку.

Солнце поднималось выше. Лившиеся из глаз Стояны слезы стекали по еловому стволу, сочившемуся пахучими смоляными каплями. Плакала о бортнике старая ель, обнимая пушистыми лапами девицу-сироту. Да не поможешь беде слезами, не омоешь ими смертные раны, ровно живой водой, сколь не лей.

Утерев глаза, выглянула Стояна из-за ствола. Сторожа, разморенные теплом и найденной в запасах бортника медовухой, прикорнули у входа в землянку. Разгорелась у Стояны в сердце жаркая месть, но, понимая, что не справится с двумя воями, осадила она себя: «До Зареборья добраться надобно! Не меня одну осиротили вороги. Кто подмогу приведет, коли и я сгину?».

На росшем рядом дереве прилепилось к суку осиное гнездо. Стояна проползла по еловой ветви, перебралась на соседнее дерево, сломала тонкую ветвь и хлестнула по гнезду. Потревоженные осы гневно зажужжали, выползли наружу. Стояна уперлась ногой в гнездо и сбросила его на землю. Разъяренный рой выметнулся наружу, сделал круг над заимкой и набросился на осоловевших стражей. Под крики и ругань гавранов, отмахивающихся от ос и мечущихся по поляне, Стояна незаметно спустилась с дерева и скрылась в лесу.

Пять дней до Зареборья — коли по наезженной дороге, не таясь, да с добрыми попутчиками. А Стояне пробираться пришлось глухим бором, опасаясь погони, что могла настигнуть её на тореном пути. По темным чащобам, кои и в полуденный час солнышка не видали, преодолевая замшелые завалы поваленных деревьев, шла Стояна. Обходила манящие ровные зеленые лужайки, усыпанные цветами — грозящие гибелью топкие болота, завлекающие обманным спокойствием. Карабкалась по склонам балок, заросших репейником, чертополохом и крапивою.

По первости ночевала на земле, разводя малый костерок. Но после того, как наведались к её стоянке волки, стала забираться на деревья, укладываясь на ночь в развилках толстых сучьев. Да только от рыси или от медведя таким порядком не убережешься, и приходилось Стояне дремать вполглаза.

Ночью боровая чащоба становилась еще страшнее, еще грознее. То филин насмешливо ухнет, то неясыть жутко заулулюкает. А то еще — ино выпь на болоте забубухает, ино леший в дуду свою дует, заставляя сердце замирать от страха. По земле ежи бегают — пыхтят да сопят. А иной раз и рысь протяжно замяукает, и волчью грызню услышать не редкость.

Сожмется Стояна в клубок, съежится на суку трепещущей птахой и шепчет молитву: «Убереги мя, Велес-батюшко, от чад твоих. От когтей вострых, от клыков яростных. Сбереги меня в бору — травинку малую, былинку слабую средь чащобного народа твоего. Не погубив топи зыбучей, выведи из дремучей чащи». Пошепчет-пошепчет, да и провалиться в дрему, уповая на милость Велеса.

Уж седмица пролетела, осьмой день на исходе. А конца боровому краю как не было, так и нет. Взятый в дорогу харч, как Стояна его ни тянула, закончился. Осталась в котомке последняя горбушка хлеба. Приберегала её Стояна до времени, как совсем худо станет. Сама же то с куста ежевичного иль смородинового ягод пощиплет, то на земляничную поляну наткнется, то грибов вечером на костерке обожжет — вот и пропитание.

Пробираясь сквозь чащобу, набрела Стояна на обильный малинник с крупными спелыми ягодами. Утоляя голод, увлеклась, протискиваясь осторожно вглубь колючих зарослей, туда, где ягод было больше. Невдалеке вдруг послышался вздох, ворчание и над верхушками кустов поднялась косматая медвежья голова с перепачканной малиновым соком мордой. Дожевывая малину, медведь уставился на Стояну маленькими черными глазами. А та, обомлев от ужаса, и пошевелиться не могла. Медведь вытянул шею и шумно втянул запах вторгшейся в его владения гостьи. Протяжно фыркнул, и, отвернув голову в сторону, ухватил губами малиновую гроздь.

— Прости, батюшка боровой хозяин, — залепетала Стояна плохо повинующимся голосом. — Не ведала, что твоя вотчина. Не губи, хозяин, отпусти подобру-поздорову. За угощение благодарствую.

И стала шажок за шажком пятиться, стараясь не глядеть зверю в глаза. А тот, объев приглянувшийся куст, вновь обратил взгляд на Стояну и поднялся на задние лапы. Так и стоял, глядя, как она, выбравшись из малинника, медленно отходит в лес. Только лишь потеряв из виду медведя за зарослями, Стояна бросилась бежать. Уже после, придя в себя и переводя дух у лесного ручейка, подумала она: «Уж не у самого ли Велеса в облике борового хозяина я угощалась?».

К исходу десятого дня донесся до путницы далекий стук топоров — не иначе, вырубка поблизости. А там, поди, и до Зареборья рукой подать. До делянки добралась Стояна уж в сумерках. Долго смотрела из-за деревьев с опаской на дюжину загорелых мужиков в посконных портках и рубахах, сидевших у костра с подвешенным над ним котлом.

«Боровой хозяин не тронул, так неуж люди своего роду-племени обидят?». И, выйдя к огню из сумеречного леса, поклонилась.

— Здравы буди, люди добрые. Дозвольте у огня побыть.

Дровосеки удивленно оглядели вышедшего из лесу парнишку с исцарапанным лицом, в надвинутой на самые брови шапке, в многажды порванной худой одёже и с тощей котомкой за спиной.

— Садись, хлопче, — отозвался низким голосом один из мужиков, чернобородый, с пронзительными темными глазами. — А ну, двиньтеся, братушки.

Стояна, ободренная словами, приблизилась и села чуть позади.

— Чего жмешься за спинами? — обернувшись, усмехнулся молодой дровосек, позади которого примостилась Стояна. — До котла чрез мою голову тянуться будешь? Тут садись.

И хлопнул широкой ладонью обок себя. Делать нечего. Втиснулась Стояна меж мужиков, чувствуя по бокам крепкие плечи лесорубов. Котел сняли с огня, кто-то подал ей ложку.

— Хлебай, хожалый, — подмигнул сосед.

После многодневного полуголодного житья дровосеково варево показалось Стояне отменным кушаньем.

— Благодарствую, хозяева, — насытившись, поблагодарила она.

— Во здравие, — откликнулся чернобородый, сказавшийся старшим. — Сам-то кто?

— Путник, — уклончиво ответила Стояна.

— И куда путь держишь?

— В Зареборье. Далеко ли?

— Ежели с рассветом в дорогу тронешься, к полудню дойдешь.

Для ночевья у лесорубов были землянки. Стояна спать внутри отказалась, сославшись на теплую ночь.

— Как знашь, — зевнув, подал ей валяную подстилку чернобородый. — Волка увидишь, голос подай.

Расстелив войлок поближе к угасающему огню, Стояна провалилась в сон. Спала так крепко, что не сразу почувствовала, как кто-то настойчиво трясёт её за плечи.

— Эй, хлопец, подымайся. Заря уж рдеет. Да просыпайся ты.

Открыв сонные глаза, Стояна увидела насмешливый взгляд молодого парня, рядом с которым сидела вчера.

— Чегось?

— Утро, говорю. В дорогу тебе пора.

Стояна села, зевнула, потерла лицо ладонями и ахнула, когда длинная русая коса скользнула с плеча. Дровосек, подбадривающе подмигнув, подал ей шапку.

— Надевай, хлопче. Да крепче натягивай.

Весь сон мигом слетел. Стояна собрала косу и нахлобучила шапку, исподлобья косясь на побудчика.

— Ступай, покуда парни не прознали, что за краса на костерок наш забрела. Люд тут всякий, неровен час обидят тебя. На-ко тебе съестного малость на дорогу. Вона по просеке ступай, она на дорогу выведет. А там до Зареборья прямой путь.

И протянул узелок холщовый.

— Пусть хранит тебя светлая Лада, — принимая узелок, потупилась Стояна.

Прошагав по просеке полторы версты, выбралась Стояна к наезженной дороге, на кою выводили боровые тропы из Зареборских вотчин. Присев передохнуть у ручейка, развязала узелок с угощением — хлеба горбушка да вареного мяса ломоть. Насытившись и запив водой из родника, снова пустилась в путь. Тут уж ходьба далась веселее. А как вынырнула дорога из-под лесного полога на широкий простор, да завиднелся вдалеке на высоком речном берегу Заребоский кром — тут уж ноги сами понесли.

Остановилась Стояна на берегу, в смятении глядя на раскинувшийся за рекой град. Крепко срублены дубовые стены, зоркими очами темнеют бойницы сторожевых башен. А на реке лодий торговых и челнов рыбацких — будто крошева в тюре! И народу тьма — снуёт у причалов да по берегу, тянется сквозь широко распахнутые ворота в обе стороны, кто пешком, кто верхами, а кто и на возах. Через реку мост перекинут, и по нему люд с берега на берег переправляется.

Оробела Стояна, глядя издали на многолюдную суету — как же в ней до княжьего терема добраться? Да ведь не забава привела её в Зареборье — беда. И не в бору средь зверья немого — дорогу и спросить можно. И пошла через мост к открытым городским воротам. А за воротами — посады да огороды, улицы деревом мощеные, лавки да мастеровые.

— Добрый человек, мне б до княжьего двора, — обратилась Стояна к встречному прохожему.

— Туда ступай, — махнул тот рукой вверх по улице.

Стояна направилась туда, куда указал прохожий. Разговоры и переклики, пёсий лай и ребячья визготня, стук топоров, перезвон железа — городской шум и суета сбивали с мысли.

Наконец показался детинец. Ворота открыты, у ворот — стража. Увидя княжеский двор, заторопилась Стояна, прибавила шагу, нащупывая запрятанный на груди княжий знак, дабы показать его, коли не пустят по слову. Будучи совсем близко от ворот, вдруг расслышала в общем шуме другие — тревожные и опасные — звуки.

С гиканьем и свистом по улице к воротам мчался отряд в десяток всадников. Стояна метнулась в сторону, проскочив едва не под самыми копытами. Всадник, дорогу которому пересекла Стояна, натянул поводья и лошадь, сердито храпя, поднялась на дыбы, едва не скинув седока. Увидя над собой оскаленную лошадиную морду и занесенные копыта, Стояна вскрикнула, вжавшись в бревенчатую ограду и заслонившись руками.

— А ну! — замахнулся всадник на Стояну плетью. — Ослеп, скаженный?

— Годи, — перехватил его руку другой наездник — молодой, с веселыми синими глазами, в богато расшитой рубахе, препоясанной кожаным поясом с серебряными бляхами. — Совсем напугал мальца. Он и так едва жив.

Осаживая беспокойно гарцующего коня и окинув внимательным взглядом потрёпанный наряд Стояны, молодец усмехнулся в льняные усы.

— Тут тебе не бор, ухо держи востро.

— Прости, боярин, — отняв руки от лица, поклонилась Стояна. — Спешка слух да очи застила.

— Али спешка жизни твоей стоит?

— Стоит, боярин. И не токмо моей.

— А мне сказывали, что боровой люд неспешен да мешкотен. Куда ж так торопишься? — перемигнувшись с товарищами, спросил синеглазый.

Задетая словами боярина, Стояна вскинула голову.

— Во бору поспешишь — зверю в лапы угодишь. Не мешкотен люд тамошний — осторожен да оглядчив. А спешу я к князю Велебе. Дело к нему имею зело важное.

Всадники засмеялись, переглядываясь. Улыбнулся и синеглазый, на отповедь Стояны вовсе не осерчавший.

— Не из робких ты, я гляжу. А ну, уймитесь! — цыкнул на товарищей боярин и вновь обратился к Стояне. — Вот что. Я к княжьему престолу близко стою, говори-ка мне своё дело. Передам самому князю с глазу на глаз.

Помедлила Стояна, глядя на открытое улыбающееся лицомолодца. Ежели и вправду он к князю близок, сподручней будет до Велебы весть донести.

— С Зареборья гонцом иду, подмоги просить. Гавраны городище взяли, князя нашего убили, Велизара.

Тут уж смех утих, насупились гриди, запереглядывались.

— Давно ли? — нахмурив брови и спрыгивая с коня, спросил боярин.

— Две седмицы уж, почитай.

— Пойдем-ка, человече, — хлопнул Стоянупо плечу. — Вижу, и впрямь, дело зело важно.

Окруженные всадниками, дошли до самого терема. Поднявшись по ступеням, синеглазый оглянулся на замявшуюся у крыльца Стояну, поманил.

— Чего встал, гонец? Иль сробел напослед?

В тереме было сумрачно и прохладно. Попадавшаяся навстречу челядь низко кланялась боярину. На идущего следом за ним спутника поглядывали удивленно и с любопытством. Остановились у резных дубовых дверей, охраняемых широкоплечими мечниками. Откуда-то сбоку, словно вынырнув из самых бревенчатых стен, появился худой маленький челядинец, склонился в поклоне пред синеглазым.

— Князюшка! Малко Велебич! Занят, занят батюшка твой. Совет у него боярский.

Стояна, испуганно сжавшись, взглянула на своего спутника. Вот, значит, с кем свел её случай — с княжьим отпрыском.

— Извести отца обо мне, Негляд. Со мной гонец с Белоречья, за подмогой прибыл. Да и мужам боярым весть грозную услышать не помешает.

Челядинец окинул Стояну проницательным взглядом, чуть усмехнувшись в редкую с проседью бородёнку.

— Извещу, князюшка, извещу сей же миг.

И, беззвучно приоткрыв створу, скользнул внутрь. Через малое время дверь распахнулась и Малко со Стояной вошли в княжескую палату. На лавках вдоль стен сидели мужи боярые всехгодов — от седовласых старцев до румяных молодцев. Поднявшись, все поклонились княжичу.

Князь Велеба был высок, поджар, седовлас и взгляд имел острый, пытливый. Сидел на резном стуле, держа поперек колен меч в ножнах. Более оружных в палате не было.

— Здрав буди, батюшка! — поклонился отцу Малко.

— И ты, сыне, — ответил князь и перевел взгляд на жавшуюся позади него Стояну. — Этот, что ли, гонец белореченский?

Стояна, и без того смущенная направленными на неё взглядами бояр, остолбенела под пронзительным взором княжьих глаз, словно мышь перед кошкой.

— Шапку сыми, да кланяйся! Пред княжьи очи предстал! — толкнул Стояну в плечо молодой князь.

Стояна поспешно стащила шапку с головы и поклонилась в пол.

— Здрав буди, светлый князь Велеба!

— Девка! — пронесся удивленный гомон по палате. — Да то ж девка!

Малко только удивленно хмыкнул.

— То-то гляжу — хил гонец, — усмехнулся Велеба. — Неужто у Велизара дружина истощилась, что он девку послал? Как звать тебя, девица?

— Стояной, светлый князь, — пролепетала она, доставая из-под рубахи серебряный подвес. — Вот тавро княжье, суженому моему князем Велизаром врученное. Шёл к тебе гонец справней, чем я, да погиб от стрел гаврановых. Тако же и Велизар с дружиною на бранном поле полегли. Мы с тятей сам-друг в Зареборье сбирались, да и его чужаки до смерти убили. Окромя меня некому было весть о вражьем набеге на Белоречье доставить. Гавраны пришли, в множестве великом, на лодиях по реке. Городище взяли, народ посекли.

Малко принял из её рук тавро и подал отцу. Брови Велебы грозно сошлись на переносице, очи сверкнули.

— Так Велизар пал? А княгиня?

Стояна потупилась.

— Не гневайся, княже, на слова мои, что скажу далее. То не наговор, не лукавство. Да только это она, Олеля, в Белоречье гавранов впустила, а князя нового, Маргу, ворона окаянного — на ложе своё.

Палата наполнилась возмущенными и сердитыми возгласами бояр, некоторые вскочили, потрясая кулаками. Велеба совсем потемнел лицом, скривил губы и сжал бляху.

— Да полно, не напраслину ли ты на княгиню возводишь, девка? А коли я катам тебя поспрошать построже велю? Да своих выглядчиков в Белоречье пошлю?

— А вели, светлый князь. И воев в Белоречье посылай, да поболее, — утратив робость, подняла голову Стояна, голос задрожал. — Я за тем к тебе и явилась. Пусть поспрошают и сородичей моих — девиц обиженных и баб обезмуженых. Да не запамятуют и у батюшки моего попытать, что на заимке лежать остался зверям на прокорм с горлом резаным. Нож-от самозванец Марга держал, а княгиня Олеля длань его направляла. Не видали б того очи мои — не молвили бы и уста.

Замолчала Стояна, теребя в руках шапку.

— Батюшка, — с укоризной взглянул Малко на отца. — Что ж мы — девицу, ровно татя какого, пытать будем? Она вдоволь от воронья натерпелась. Дозволь мне тайным дозором к Белоречью наведаться! Вызнаю всё как есть.

— Без тебя выглядчиков в достатке, — недовольно зыркнул на него Велеба. — Заступник тож выискался. Вот и будь за неё в ответе, покуда дозор не вернется, догляд за ней строгий веди. Коль злой наговор на Олелю девка ся принесла — псам её скормлю. Ступай, остальное не твоя забота.

Малко c досадой вздохнул, поклонился отцу и кивнул Стояне, чтобы следовала за ним.

На житьё Стояну определили к прачке Додоле, могучей бабе с сурово нахмуренными бровьми.

— На что мне эта пигалица? — покачала головой Додола, придирчиво оглядев Стояну.

— Не серчай, Додюшка, — улыбнулся ей Малко. — На что-нибудь да сгодится. Да и не на долгий срок она тут, погостит мало седмицу-другую, и до дому вернется. Пригляди за ней. Обживайся, гонец, — подмигнул князь Стояне и ушёл.

— Сгодится… Разве что бельё на скалку накручивать, — проворчала прачка. — Пральня чать не гостевальня.

— Тетка Додола, я крепкая, — подала голос Стояна. — Я все умею.

— Какая я тебе тетка, — усмехнулась прачка. — Додолой зови попросту. Пойдем, накормлю да укажу, где спать будешь, гостюшка. Опосля в баенку отведу — несёт от тебя, ровно от кабана.

Накормленная, вымывшаяся в бане и одетая в чистое, впервые за много дней Стояна заснула без опаски. Но неспокойным был её сон — привиделся батюшка в долбленке, ласково глядевший на неё, а рядом с ним Ёрш, лепый да нарядный. А вёсел нету, и лодчонка помалу волнами к середине широкой реки относится. Тянется к ней Стояна, а Ёрш и Богоша головами качают и руками машут — нельзя, мол, вернись.

Проснулась Стояна в слезах затемно. На соседней лавке Додола сопит, под лавкой кошка мурлычет. Покойная тишина и темнота царят в избе, только в открытое волоковое оконце слышно, как где-то во дворах побрехивает беззлобно пёс. С первым петухами поднялась и Додола. А постоялица её уж золу из печи на дворе выгребла, просеяла и огонь разжигает — наперво поесть сготовить, а затем и воду для стирки греть.

Прачек под началом Додолы было пятеро, бабы все мужние. В пральню являлись к полудню, к тому времени как белье в кипятке со щелоком замокнет. Замачивала его Додола в больших колодах во дворе. Прачки мяли в них белье пестами, затем вытаскивали и, сложив в корзины, шли на реку отбивать да полоскать. Сама же Додола снимала с вешал подсохшее и принималась за катку.

Княжий двор обстирать — дело нешуточное. Дюже придирчив был князь Велеба к чистоте платья, что сам носил и семья его. И потому по первости Стояне не доверялось ничего из пральных дел, кроме как золу просеять, мыльного раствору наготовить да развесить выстиранное на сушку. Дотошна оказалась старшая прачка, но Стояне и такая работа была не внове. Справившись с ней и совестясь праздностью, Стояна упрашивала прачку.

— Додола, давай и я тож покатаю.

— Иди уж, — отмахивалась та. — Чать, не дворня — гостья.

— Так что ж, что гостья? Зазорно мне без дела.

Наконец, Додола уступила, одобрительно поглядывая, как Стояна сноровисто управляется со скаткой и рубелем. Покуда светел был день, и думы у Стояны были светлы, да в работной суете и некогда было горевать. С наступлением же вечера одолевала её тоска и тревожила мысль — а ну как Велеба не даст помощи Белоречью?

— Додола, как думаешь, пошлёт князь воев в Белоречье? — спрашивала она у прачки, латающей при свете лучины исподнее.

— А чего ж ему не послать? — отвечала та, проворно орудуя иглой. — Он с батюшкой Велизара в походы ходил, сыновья их братались, как погубителям князя вашего не воздать-то?

— А ну как не пошлёт? — вздыхала Стояна.

— Может и не пошлёт, — так же спокойно отвечала Додола. — Драгомил полтыщи воев на юг увёл, неспокойно там. Велеба опаслив, Зареборье навряд без защиты оставит.

Взглядывая на опечаленную Стояну, прачка качала головой.

— Чем меня донимать, шла б на вечорки, себя б показала, на других поглядела. К кому тебе возвращаться-то? Оставайся в Зареборье. Девка ты ладная да справная, в работе ловкая. Суженого тебе сыщем.

— Не могу, — опускала глаза Стояна. — Вернуться мне надобно, очень.

Шли дни. Никто не приходил к Стояне, чтобы сообщить, что собрано для Белоречья могучее войско. Словно забыли о ней, о принесенной ею вести. На восьмой день Стояна решилась и сама отправилась в княжий терем. Явиться пред очи Велебы она бы и не посмела, и надеялась найти Малко или кого-то из его дружины.

Робко приблизившись к ратникам, несущим службу у широкого красного крыльца с резными балясинами, Стояна спросила:

— Мне бы князя Малко повидать. Или кого из ближних его.

— На ристалище он, и дружина его там же, — страж мотнул головой, указывая направление.

На огороженной крепкими жердями площадке с вытоптанной травой Малко с товарищами забавлялся верховой стрельбой. Глазевшая на потеху ребятня встречала каждый выстрел звонкими одобрительными выкриками. Стояна остановилась поодаль, укрывшись в тени навеса и с интересом наблюдая за состязанием. Хороша была дружина у молодого князя, а сам Малко их всех лучше — и глазом остёр, и с луком сноровист управляться, и наездник умелый.

Но вот закончилась стрельба. Дружинники, передав лошадей конюхам, стали покидать ристалище. Стояна поспешила навстречу Малко.

— Князь, Малко Велебич! Дозволь словом перемолвиться!

— Недосуг ему с тобой, сорока, трещать, — оттер Стояну от князя дюжий дружинник. — Не видишь — уморился князь. Ишь, повадились поперек дороги кидаться. Мнишь на смотрины попасть — пусть отец за тебя перед князем Велебой хлопочет.

— На какие смотрины? — опешила Стояна, глядя, как княжич, обсуждая с товарищами потеху, уходит все дальше.

— Какие… — усмехнулся дружинник. — Невестины, знамо дело.

Повергнув Стояну в неловкость, дружинник поворотился и пошел вслед за князем.

— Вовсе девки стыд потеряли.

— Не про смотрины я, светлый князь! — в отчаянии воскликнула Стояна. — С Белоречья я, Стояна! Иль запамятовал, как подвес Велизаров от меня получил?

— С Белоречья? — оглянувшись, немало удивился княжич, видя пригожую девицу. — Никак гонец?

Стояна кивнула и потупилась под его пристальным взглядом.

— Прости, не признал сразу, — виновато развел руками Малко. — Девичий наряд тебе поболее к лицу, нежели порты мужицкие.

Щеки Стояны заалели.

— За добрые слова благодарствую. Только мне бы другие услышать хотелось.

— Какие? — подходя и с легкой улыбкой оглядывая Стояну, спросил Малко.

— Когда светлый князь подмогу в Белоречье отправит? — подняла на него очи Стояна. — Вернулись ли выглядчики, какие вести принесли?

Улыбка княжича пропала, глаза посерьезнели.

— Дерзка девка, — усмехнулся стоявший обок Малко дружинник. — Сам Велеба пред ней ответ, вишь, держать должон.

— Вернулись, — глядя на Стояну, ответил Малко. — Всё по твои словам — гавраны городище держат, княгиня им потакает. А что батюшка мой решит — мне не ведомо. Жди.

И ушел в терем вместе с дружиною.

С того дня стала замечать Додола, что зачастил младший княжич появляться возле пральни. Мимо едет с товарищами — непременно коня придержит, двор осмотрит, на Стояне взгляд остановит. Раз ехал, спешился и, подойдя к столбам, на которые веревки навязаны, принялся их простукивать.

— Додюшка! — окликнул прачку, а сам на Стояну поглядывает. — Подпоры-то подгнили, того гляди поваляться. Сменить надобно.

— Так то дело плотницкое, — растерялась Додола на нежданную хозяйственность молодого князя. — Тебе ли о том печалиться, князь?

— А кому? Белье попортишь, коли веревки оборвутся али столбы упадут, — проворчал Малко, недовольный тем, что Стояна удостоила его лишь коротким поклоном и снова взялась за рубель.

Через несколько дней на двор навезли осмоленных бревен. Додола, глядя на суетящихся под строгим надзором Малко плотников, не знала, горевать ли из-за перерытого двора или радоваться обновленным опорам. Стояна, присматривая за печью и заливая в колоды согретую воду, исподтишка поглядывала на княжича. Но не о Малко думала Стояна. Вспоминала она Ерша, как помогал он батюшке обновлять накат на лесной землянке, как ловко валил деревья, как подносила она ему ковш с родниковой водой жажду утолить.

Слезы навернулись на глаза и Стояна поспешила в избу, укрыться от сторонних глаз.

— Хозяюшка, дай водицы попить, — послышался голос Малко у порога.

Зачерпнув воды из бадьи, Стояна подала ему ковш. Княжич пил медленно, рассматривая девушку. Сделав несколько глотков, вернул посудину.

— Никак плакала? Обидел кто?

— Дым, — коротко ответила Стояна.

Малко повел бровью и вышел к плотникам. Вечером Додола, вернувшись из княжьего терема с корзиной грязной одежды, подозвала Стояну и, внимательно на неё глядя, сказала.

— Велено тебе теперь вместе со мной в княжий терем являться — мытое относить и грязное забирать.

— Кем велено?

— Княгиней.

Княгиня пристально оглядела Стояну холоднымвзглядом. Та стояла, смиренносложа руки и опустив глаза на корзины с грязным бельем. На одной из рубах виднелись пятна подсохшей крови.

— Баска, — коротко оценила княгиня Стояну и, звякнув серебряными подвесками на убрусе, отвернулась, обратив всё внимание к Додоле. — Рубахи, что в той корзине, в щелоке отмочи как следует. Негоже мужицкой юшке княжью одёжу пятнать.

— Никак, сызнова молодой князь в кулачной потехе бился? — заохала Додола.

Стояна, удивленная услышанным, украдкой взглянула на княгиню, на сурово сведенные её брови и досадливо сжатые губы. Смягченная сочувствием прачки, княгиня посетовала.

— Уж сколько сказывала, что невместно княжьему отпрыску с посадскими удалью меряться. Да материнское слово для него вроде птичьего щебета, втуне пропадает. Всё радение моё о его здравии и продолжении рода к тщете сводит.

Княгиня вздохнула и вдруг заметила направленный на неё взгляд Стояны.

— Глаза долу, — нахмурившись, приказала княгиня. — Не для твоих ушей сказанное.

Покидая княжий двор, Стояна остановилась, поставила тяжелую корзину на землю, чтобы удобнее её перехватить и оглянулась на терем. Княгиня смотрела на неё в открытое оконце. Подхватив ношу, Стояна догнала Додолу и спросила:

— Неужто княжич и впрямь на кулаках бьется?

— А чего б ему не биться, — усмехнулась прачка. — Молод, силен, удал. Пока Драгомил не вернется, Малко в первых бойцах ходит. Вот и наверстывает, славусебе добывает. То для молодца первое дело.

— О чем же княгине тогда печалиться? Добрая слава всякому впору.

— Не о том печалится, что бьется, а о том — с кем. Добро бы с боярскими сынами, или с гридями своими. Те поберегли бы княжье тело. На посад княжич наведывается. Среди тамошних такие богатыри есть, что на борового хозяина безоружно ходят. И хребет ему ломают. Вот чего княгиня страшится.

Княжич появился в пральне на другой день и прямиком направился к развешивающей бельё Стояне.

— Здрав буди, гонец, — подмигнул правым глазом. Левый заплывший глаз, утонувший в лиловом отеке, был почти не виден. — Как опоры?

— Стоят, — пожала плечами Стояна. — Чего им сделается. А с тобой что сталось, князь? Лошадь лягнула?

— Нет, не лошадь, — самодовольно усмехнулся Малко. — Сбыня-кузнец кулак приложил. Первый силач на посаде. Одначе, супротив меня не выстоял.

Стояна лишь снова пожала плечами, продолжая набрасывать белье на веревки.

— На куну с ним забивались. Гляди, краса-девица, какой для тебя гостинец купил.

Малко бережно вынул из-за пазухи тряпицу, развернул и протянул Стояне вышитое очелье с бисерными ряснами.

— Нравится? — ожидая девичьего восторга, улыбнулся Малко.

Стояна взглянула на подарок, подняла взгляд на княжича.

— Не нравится, — сказала прямо, глядя ему в глаза. — Пыщешься, удалью своей бахвалишься. Кузнеца одолел, витязь грозный. Гавран-то кузнецу не чета, с ним ни на куну, ни на гривну не забьешься. У поединка с воронами другая цена — жизнь. Матушка твоя о твоем здравии зело печется, да вижу, напрасно её беспокойство. Не смущай меня, светлый князь, ступай себе. Да и не пристало девице таких подарков принимать, люди дурное подумать могут.

Потемнел лицом Малко, хотел, было, сказать что-то резкое, да удержался — ему ли перед девкой оправдываться?

— Для тебя выбирал, — набросил очелье на веревку рядом с мокрыми портами, развернулся и ушел.

Покачиваясь, тихо пощелкивали друг о друга бисерные подвесы. Стояна вздохнула, сняла очелье с веревки и, бережно свернув, унесла в дом. Стоявшая поодаль Додола, скрытая рядами колышущегося белья и не замеченная ни ею, ни Малко, неодобрительно покачивала головой.

Норов княгини Стояне довелось испытать следующим вечером. Отнеся чистые вещи в терем и передав ключнице, Стояна ожидала Додолу у княжьей светлицы. Дверь скрипнула, девушка-челядинка поманила Стояну.

— Иди, княгиня зовёт.

Войдя в светлицу, Стояна поклонилась сидевшей в резном кресле княгине. Стоявшая рядом с ней Додола глаз на Стояну не подняла.

— Подойди ближе, — поманила княгиня. — Ближе.

Стояна приблизилась и обмерла, увидя в княжьих руках очелье, что подарил ей Малко. Княгиня привстала и наотмашь ударила Стояну по щеке.

— На княжью приязнь заришься?! — высокий громкий голос княгини дрожал от гнева. — Пёсья дщерь! Едва луна миновала, как приветили тебя, приблуду, обогрели да накормили, а ты уж зубы кажешь да хвост задираешь?!

Стояна застыла, обомлев от неожиданности и боли, глядя на княгиню расширенными глазами.

— Глаза долу! — крикнула та.

— Светлая княгиня! — Стояна бросилась на колени перед рассерженной княгиней. — Помилуй! В чем же я повинна?

— В чем? Егозишь чрезмерно перед Малко, блазнишь! А может, опоила его чем, лешачиха боровая, что он тебе столь дивные да дорогие подарки преподносит? Не чета ты ему, не ровня. Обходи его околотками, глаз на него подымать не моги, дышать при нем не смей!

— Я не завлекала его, светлая княгиня! Он по своей воле… — стала оправдываться Стояна, но вызвала лишь больший гнев.

— Перечить смеешь? Вон пошла! Довольно я на тебя поглядела. Додола, одна приходи, как прежде.

Тихий вечерний сумрак сгустился в доме. Мерцала лучина, Додола молча шила. Стояна сидела на лавке, смотрела на подрагивающий огонек.

— Додола, — позвала Стояна. — Я же не виновата.

Прачка ответила не сразу. Дошила, оборвала нить.

— Не виновата.

— Я очелье вернуть ему хотела. А ты его княгине отдала.

— Отдала, — кивнула Додола. — Чтобы она княжича на ум наставила. Не след ему простых девиц в соблазн вводить. Вона, который раз уж боярышень собирают на смотрины, там бы и подносил подарок той, что приглянется. Княгиня его женитьбы ждет, а он все по посадам кулаками машет да перед девками красуется. Кто ж ведал, что княгиня на тебе досаду выместит. Не серчай на меня, Стояна, я ж тебе добра желаю.

— Я не серчаю, — улыбнулась прачке Стояна.

Вечер опустился на княжий терем, погружая его в полумрак. В гриднице на широком дубовом столе, уставленном блюдами с запеченной дичью, рыбой и душистым хлебом, горели масляные лампы, освещая лица собравшихся гридей теплым светом. Во главе стола сидел Малко. Гридница полнилась шумом и смехом, песнями и похвальбой дружинников. Один лишь княжич был хмур, уставившись на своей кубок, заботливо наполненный стольником.

После разговора со Стояной ликование в душе молодого князя померкло. Одержанная над кузнецом победа перестала быть значительной, оказалась мелкой, недостойной. Который день, уязвленный словами Стояны, Малко не находил себе места. Эта девушка, потеряв близких, преодолев боровые чащобы, перенеся лишения, пришла в Зареборье за помощью в войне с истинными недругами. А он кичился перед ней победой в потешных боях. Не очелья, не каменьев с жемчугами — другого подарка ждет она от него, от зареборских князей. Малко поморщился, в очередной раз устыдившись своего поступка.

И подумал тут молодой князь о другом. О том, что не в силах он преподнести такой дар. Отец его, князь Велеба, отправит в Белоречье Драгомила, третьего своего сына. И посадит его на тамошний престол после изгнания гавранов. А ему, Малко, до седых усов не видать и малой вотчины.

Малко в сердцах ударил кулаком по столу. Гомон и смех в гриднице стихли, гриди удивленно взглянули на княжича. Он поднял голову, оглядел своих товарищей.

— Пресытился я потехами да игрищами. Дитячество это. Не попытать ли нам удачи в настоящем ратном деле, други мои? — задал вопрос Малко. — Белоречье подмоги просит, а батюшка мой для той подмоги Драгомила с дружиной дожидается. Не совестно ли вам, братья, от того, что нас за воев не держат?

Словно гром грянул — вздрогнула гридница множеством согласных голосов.

— Пойдете со мной на Белоречье, гавранов бить, истинной славы искать? — крикнул Малко.

Повскакивали гриди с мест, раззадоренные, готовые сию же минуту седлать коней и мчаться на сечу.

— Пойдем! Веди, Малко!

Не мешкая, поспешил княжич в отцовскую опочивальню. Отрок-челядинец известил князя и Малко вошел в покой. Велеба сидел на покрытом шкурами ложе в одной лишь исподней рубахе, а лекарка-волхвица растирала ему колени и щиколотки пахучей мазью. На княжича волхва даже и не взглянула.

— Почто явился на ночь глядя? — спросил Велеба. — Случилось что?

При взгляде на отца — угрюмого, недовольного своей немощью — недавняя решимость понемногу стала покидать Малко.

— Доброй ночи пожелать тебе пришел, батюшка.

— Что ж, спасибо.

— Нет ли каких вестей от Драгомила, батюшка?

— Коли были б, тебя бы не обошли.

Велеба чуть поморщился, когда лекарка, обматывая натертое колено тряпицею, нажала чуть сильнее. Взглянул на сына, угадав его нерешительность.

— Ну что мнешься, чать не девка. Молви уж.

Набрав воздуху в грудь, Малко выпалил:

— Дозволь мне в Белоречье идти! Вторая луна уж пошла, как гонец весть принес. Гоже ли людей, кои на нас надеются, без подмоги оставлять?

Лекарка приостановила движение рук, чуть повернув голову в сторону княжича. Хмурое выражение на лице Велебы сменилось удивлением.

— Это с каким же войском ты вознамерился на Белоречье идти? Иль ты мнишь, что я воев из сусеков да амбаров выимаю, ровно мельник просо? — усмехнулся Велеба. — Гавраны-то, слыхал ведь от выглядчиков, вверх по Бела-реке направились. Неровен час — от других вотчинников за подмогой явятся. Что я им отвечу?

— Своей малой дружиной обойдусь, — упрямо глянул на него сын. — Дозволь на Белоречье идти! Велизар мне братом названным был, неужто за гибель его воронью не воздам?

Лекарка закончила обматывать ноги князя, собрала в туесок свои снадобья, поклонилась Велебе и покинула опочивальню. Князь сделал знак отроку, и тот тоже вышел, оставив Малко наедине с отцом. Велеба набросил на ноги мохнатую медвежью шкуру и устремил проницательный взгляд на сына.

— Сдается мне, не так воздаяние тебя тревожит, как Драгомила возвращение. Мнишь, что брату твоему Белоречье отдам?

— Мудр ты, батюшка, — смутился Малко. — Твоя правда. Да ведь и ему более по нраву походы воинские, потехи звериные да девки весёлые. Навряд он отправке из Зареборья в глушь боровую возрадуется.

— А тебе, выходит, дальний угол по нраву? Или от меня сбежать норовишь?

— Мне по нраву княжеству нашему пользу нести, рубежи его стеречь от незваных гостей. Не серчай, но тут я аки валун на ниве — ни другим пользы, ни себе дела. Даруешь вотчину малую — вовек милости не забуду. Нет — так роптать не буду, сам добуду. Супротив воли твоей и власти ничего я не маю, помыслов дурных нет в сердце моем о тебе и братьях.

Велеба долго и пытливо смотрел на младшего сына, едва ли не в самую душу вглядываясь.

— Ну, ступай, ежели так. Белоречье ноне без князя осталось, и наследников несть. Твой престол белореченский, коли отобьешь у воронья, — вымолвил наконец Велеба. — К дружине своей стрельцов десяток бери. Более не дам.

Князь отбросил шкуру, поднялся, слегка прихрамывая, подошел к столу, и, взяв серебряный подвес Велизара, кинул его сыну.

— А коли вече тамошнее иначе решит? — поймав тавро, нахмурился Малко.

Велеба криво улыбнулся.

— Вече от гавранов городище не защитит. Того и поставят, у кого знак мой будет да дружина добрая. Дружина у тебя имеется, тавро на княжение тебе даю.

— И Олелю вместе с Гораздом в довесок? — повел бровью Малко.

— На что нам предатели да отступники? — пуще скривился Велеба, оскалившись подобно зверю. — Горазд своё нутро уж показал, под вороново крыло подметнувшись. Маеты от бояр сверх меры, норовят всяк к себе склонить, всяк свой кус ухватить, не хуже воронья в стороны рвут. А ты не клонись, поддашься — сломят. Воеводу белореченского псам отдай, не щадя, в вырии уж угол ему уготовлен. С княгиней сам решай, но на престоле ей более не место.

— Кому ж место? — насупился Малко, ожидая услышать имя девицы одного из боярских родов. От матушкиных смотрин доселе отмахивался да отнекивался княжич, отцовскому же приказу брать жену из названного им рода не посмел бы противиться.

— Тому, кому козни чужды и жадность очи не застит. Да вот хоть этой посланнице белореченской. От неё, небось, тоже толика хорохорства твоего, оттого и в Белоречье рвёшься?

— Стояне? — смешался княжич, пораженный в душе тем, как легко угадывает отец его думы.

— А чем плоха? — хитро прищурился Велеба. — Сказывала мать, как ты на неё поглядываешь да чем одариваешь. Остеречь тебя от неё, от чужачки, наказывала. А другие сказывали, как она тебе на посулы твои ответила. Хороша девка, не спорю. Что сирота простого роду, то тебе на добро. Родня докучать не будет. Боярышни, коих мать тебе сватает, по рукам и ногам тебя свяжут, при каждом шаге своем на родню оглядываться станешь, властью с ними поделишься, а там, неровен час, и лишишься. Да и не то важно, что белореченка на лицо баска да нравом пряма, а то, что из тех краев. Для Белоречья ты всё ж не своего племени — наместник посаженный. А она подле тебя, княгиней будучи, люд тамошний успокоит и сдержит. А подпору власти в дружине своей ищи, ими и держи. Обмысли слова мои, а решай уж сам.

Что-то творилось за пределами двора пральни, некая суета и смятение. Вот мальчишки пропорхнули щебечущей воробьиной стайкой. Перебивая друг друга в разговоре, поспешно миновали ограду озабоченные бабы да молодицы. Пробежали конюхи, ведя в поводу коней. И все они направлялись к княжьему двору. С той стороны доносился неясный шум, в который время от времени вплетался повелительныймужской голос. Ощущая всеобщее волнение, Стояна отложила рубель, вслушалась в далекий людской гомон. Подумалось — не пойти ли поглядеть? Да после отповеди княгини на теремной двор наведываться не хотелось. Разве спросить у кого…

— Стояна!

К пральне почти бегом, несмотря на тяжелую корзину, торопилась Додола.

— Стояна, — запыхавшись, выдохнула прачка. — Князь в Белоречье подмогу снаряжает!

— Как! — вскрикнула Стояна. — Разве ж Драгомил вернулся?

— Не Драгомил. Малко со своей дружиной в поход идет!

— Малко? — растерянно переспросила Стояна. — Что же…

«Что же он меня не известил?» — едва не сорвался упрек с уст Стояны, да осеклась, спохватившись — ей ли у зареборского князя ответа требовать?

— Отчего понурилась? — тронула Додола девушку за руку. — Радоваться впору!

— Мне бы Малко повидать, — устремила Стояна смятенный взор в сторону терема.

Удивление отразилось вдруг на её лице. Додола оглянулась — на двор входил княжич. Додола, поклонившись ему, отступила на несколько шагов. А Стояна, забыв поклониться, во все глаза глядела на Малко.

— Ох и очи, — усмехнулся Малко. — Того гляди, огнем полыхнут. Внял батюшка мольбе белореченцев, в твои уста вложенной. Идем на подмогу им.

— Я с вами пойду, — решительно молвила Стояна.

— У меня воев в достатке, — насмешливо прищурился княжич. — Да и какая нужда тебе с нами в Белоречье идти? Отобьем его у гавранов — пришлю за тобой.

— У Олели предо мной долг неоплатный. За батюшку, за Ерша, суженого моего, — нахмурила точеные брови Стояна.

— Взыщу сполна, будь покойна.

— Не зазорно воину на жену меч поднимать? — с осуждением глянула Стояна на князя. — Дозволь уж самой с ней поквитаться.

— Чем квитаться-то станешь? — рассмеялся Малко. — Очельем в неё кинешь? Аль опояском удавишь?

— Батюшка луком владеть научил, — не сдавалась Стояна. — Куниц да белок мною немало добыто. Достанет и на Олелю вострой стрелки, ежели и для меня лук найдётся.

— Лук-то найдется, да навряд пригодится. Княгиня, чать, не белка, по бору метаться не будет. Запрется в тереме, обороняясь дружиной гаврановой.

— А то уж по твоим силам противник, — глянула Стояна на Малко, да так посмотрела, что не нашелся он, что ответить.

Исчезли легкость и насмешка с его лица, потемнело чело, посуровел взгляд. Кивнул коротко, молвилпросто:

— Добро. Коль так решила, пришлю тебе с отроком лук по руке да добрый нож. С утренней зарей завтра выступим.

Едва Малко покинул пральню, всплеснула Додола руками, кинулась к Стояне.

— Стояна! Да что ж делаешь? Куда девке в поход воинский?

— Разве ж я в поход, Додола? — улыбнулась ей Стояна тихой улыбкой.

— А куда ж?

— Домой, на родную сторону. Истосковалась я по дому, мочи нет.

— А сгинешь там коли?

— В отчем доме и смерть легка, а в чужом краю жизнь не в радость.

Причитая и коря Стояну за неразумное решение, Додола все ж помогла собраться ей в дорогу — снабдила провизией, да одарила епанчишкой суконной: «Ночами уж зябко, а в бору особо». Явившийся от Малко отрок принес лук, тул со стрелами и добротный поясной нож. На утренней заре Стояна, облачась в штопаный свой наряд, накинув епанчу и примостив на спину мешок с провиантом, с трепетом ожидала у ограды.

По Зареборским улицам стелился туман. Послышался стук копыт и, озаренная лучами утреннего солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев, на улице показалась фигура всадника. Стояна едва узнала Малко в грозном витязе, что подъехал ко двору пральни. Его рост казался еще выше благодаря остроконечному шлему, кольчуга посверкивала под солнечными лучами. В поводу княжич вел оседланную гнедую кобылу. Увидя Стояну, Малко чуть улыбнулся и протянул ей уздечку.

— Ну что, гонец, постреляем воронов? Верхом-то не внове?

Вместо ответа Стояна приняла повод и, вдев ногу в стремя, села в седло. Малко бросил взгляд на её лапти.

— Эх, недогада я, обувку бы тебе справную. Ну да ничто, со стрелянного гаврана сапоги снимешь.

И, сочтя сказанное забавной шуткой, расхохотался. Конь под ним затанцевал, перебирая ногами и грызя удила. Направляя его вниз по улице, Малко махнул Стояне.

— Поспешай, гонец, битва грядёт!

Не дождалась тетка Смиляна в условленный срок у реки бортникову дочку. Ни на другой день, ни на третий не явилась Стояна, а там уж и луна миновала. Почтя Стояну сгинувшей в бору, справила тетка Смиляна по ней тихую тризну, всплакнула по горькой её доле.

Не отыскали Стояну и гавраны, по лесу по приказу Марги рыщущие. Сочла Олеля соперницу свою погибшей и успокоилась.

И невдомек было обеим — ни тетке Смиляне, баюкающей печальной колыбельной малолетнего внука-сироту, чей отец полег в битве с гавранами, а противящуюся мать забили вороги до смерти; ни Олеле, предающейся на княжьем ложе забавам непристойным — что сквозь боровые чащобы, сорящие опадающей под осенним ветром листвою, едет на гнедой кобылице Стояна. Едет по левую руку от Малко, а за ними, распугивая лесное зверье изаставляя его убираться подальше от дороги, движется княжья дружина — шесть десятков оружных воев. Сияет на остриях копий солнце, посверкивают лучики на кольцах байдан и латных пластинах, отражаются в умбонах щитов краски осеннего разноцветья. Оглянется назад Стояна — и радость закипает в её груди, а пуще неё щемит сердцекручина по тем, кого более ей не увидеть.

На первом биваке взяла Стояна лук со стрелами, пошла стрелять по стволу березовому. Ловко получалось, редко когда промашка выходила. Дружинники встречали каждый удачный выстрел одобрительными возгласами. Но Малко, поглядев недолгое время на её занятие, покачал головой.

— Добрый стрелец. Да вот загвоздка — лук в тереме не подмога. Вынимай-ка, гонец, ножичек.

Послушалась Стояна. Усмехнулся Малко, глядя, как держит она нож.

— Не репу строгать собираешься, и не кура разделывать. В боевой хват клинок по-иному берется.

Подошел, взял Стояну за пястье бережно, и, вынув из её руки нож, переложил по-другому.

— Урок для тебя один — держи оружие крепко. А ежели сразиться придется с бездоспешным, сюда бей…

Он взял другую ладонь Стояны и приложил к своей груди.

— Иль сюда…

Рука переместилась к горлу. «А волос у него мягкий совсем, ровно куний мех» — подумала Стояна, ненарокомкоснувшись светлой бороды, и, смутившись, отдернула руку.

Ходко двигалось войско, к исходу четвертого дня узнала Стояна родные места. Оставив тореную тропу, дружина углубилась в лес. Встали на закате лагерем в лесной чащобе, огня не разжигали, дозор удвоили. На рассвете Малко отправил четверых выглядчиков к Белоречью. Возвратившись, поведали они, что стоят дозоры гаврановы лишь на их лодиях да на стенах крепостных, а в лесу окрест городища караулов не выставлено.

— То нам на добро, — сказал кто-то из дружинников. — Изгоном Белоречье возьмём.

— Мало нас для того, — ответил Малко. — Помимо же, нам град и жителей его оберечь надобно, а не класть в один ряд с вороньем. Помыслить сперва надобно, как ловчее ворога одолеть.

И Малко, собрав выглядчиков и доверенных гридей, стал держать с ними совет.

— Княже, дозволь мне на заимку наведаться! — взмолилась Стояна. — Недалече она.

— Не ко времени, — нахмурился Малко. — Обожди, покуда воронье прогоним.

— Тятя там, — едва слышно прошептала Стояна. — Зверьё, поди, до костей обглодало. Землицы хоть сверху насыпать.

Вздохнул Малко с досадою и нехотя подозвал двух дружинников.

— Баян, Избор, идите с ней. Да глядите в оба.

До заимки вела Стояна гридей заветными тропками. Прежде чем выйти к землянке, долго прислушивались к лесным звукам. Первым на поляну, держа наготове меч, выбрался из-за зарослей Баян. Огляделся, махнул остальным. Стояна на ослабевших ногах приблизилась к землянке и обомлела — не было батюшкиных останков на поляне. Вместо истерзанного, обглоданного тела увидела она лишь свежую насыпь на том месте, где истек кровью Богоша. А на насыпи — несколько зерен да пустая глиняная плошка.

— Никак, тризну по тятеньке кто-то справил, — опустившись на колени у насыпи, прослезилась Стояна.

В кустах неподалеку мелькнуло что-то светлое. Избор наперевес с мечом бросился туда и через малое время вернулся, ведя вперед себя мальчонку лет восьми с берестяным кузовком.

— Даньша? — глянув на мальца, удивилась Стояна. — Даньша, это я, Стояна!

Мальчишка широко распахнутыми глазами глядел на девушку.

— А матка баяла, будто тебя волки в бору задрали, — вымолвил, наконец, несмело.

— Не задрали, — рассмеялась Стояна. — Ты чего тут бродишь один?

— Грибы беру. И не один я вовсе, ребята недалече, — мальчик мотнул головой в сторону. — Да матка велела дядьке Богоше помин оставить.

Даньша несмело воздел глаза на воев. Избор кивнул, убирая меч в ножны. Малецвынул из кузовка деревянную баклажку, наполнил плошку водой и вытряс на насыпь горсть зерна.

— Даньша, а кто ж тятю моего погребал?

— А мы с ребятами, — ответил мальчонка. — Старших в бор гавраны не пущают, вот они нам и наказали.

Баян и Избор переглянулись. Стояна обняла мальчика, взъерошила его светлые волосы.

— Храни тебя Род, Даньша.

— А это кто? — спросил Даньша у Стояны, указав на дружинников.

— Это добрые вои, дружинники князя зареборского.

— Зареборского! — восторженно воскликнул мальчик. — Они к нам на подмогу?

Стояна кивнула и прикрыла ему ладонью рот.

— Только никому не говори. Ни матушке, ни ребятам. Никому. Скажи только тетке Смиляне, что буду ждать её сегодня сразу после полудня в уговоренном месте.

Холодна осенняя водица в Бела-реке. Шевелит ветер камышовые метелки, гонит рябь по воде. Едваудалось Стояне уговорить Малко отпустить её увидеться с теткой Смиляной. Убедила лишь потребой выведать обстановку в городище. Баяну и Избору, дабы не звенеть и не бличить доспехами, пришлось разоблачиться до рубах, оставив из оружия лишь поясные ножи. Сидели теперь все трое на берегу под ракитовыми кустами у камышовых зарослей, дожидаясь тетку. Гриди, поглаживая пальцами рукояти ножей, сквозь покачивающиеся стебли поглядывали в сторону недалеких ладей, на которых с заманчивой беспечностью томились гавраны-дозорные.

Но вот на берегу показались трое белореченок с бельевыми корзинами. В одной из женщин Стояна узнала тетку Смиляну.

— Отворотились бы, — шепнула Стояна притаившимся за спиной гридям.

Но те в ответ лишь приложили пальцы к губам — молчи, мол. Делать нечего, скинула Стояна с себя все, кроме рубахи, вошла в воду и, осторожно раздвигая камыши, поплыла в сторону мостков. Помимо тетки, явились на берег Русава, мать Даньши — видать, не удержался малец, обмолвился перед ней, и сестра её Гаяна.

— Уж и свидеться не чаяла! — пустила слезу тетка Смиляна, увидя девичье лицо в камышах. Русава и Гаяна, тихонько помахав Стояне, заплескали бельем, затянули негромко протяжную песню.

— Полно плакать, тетка Смиляна, — зашептала Стояна. — Во здравии я, дружина зареборская в лесу таится, ждет меня с вестями. Сказывай, что в городе делается.

— А то ж, что и прежде, — оглядываясь на лодии с дозорными, зачастила та. — Обобрали кажный двор до последней хворостины, у баб и девок мониста да уборы, кои с жемчугами иль каменьями, отняли. И заступиться некому — мужиков-от крепких в первые дни посекли, лишь отроков да старцев не тронули. Год нонче богатый, а с нив да огородов бабы с ребятишками урожай снимали. А этим лиходеям только успевай чаркуда каравай подносить. Токмо разомлело ныне воронье, насытились грабежом, опаски в них поубавилось. Вона, дремлют на лодиях. Ух, сама бы рогатиной под ребра им ткнула! Да без меня внука малолетнего кому бдети?

— А Олеля?

— Княжит, — сплюнула тетка. — Раздобрела на нашем горе. И нрав под стать гавраном сменился — ежели кто не так глянет иль поклонится, Горазд завсегда наготове. Был воевода — стал кат.

— А вход окольный, коим Олеля гавранов провела, под надзором?

— Вход-то? — призадумалась Смиляна. — Стоит там стража, не пройти. В Белоречье ноне одна дорога — чрез главные ворота.

Холодна осенняя водица, продрогла Стояна. Посинели руки, заломило ноги, зуб на зуб не попадает.

— Пора мне. Ты вот что, тетка Смиляна, — попросила Стояна. — Ты погляди, где в городе дозоры стоят, да сколько. Я более сюда не приду. С вестями завтра Даньшу на тятину заимку присылайте. Русава, пустишь его?

Русава кивнула. Женщины собрали белье и, продолжая напевать, направились к крепостице. Стояна прежним путем проплыла к гридям, стуча зубами, сбросила мокрую рубаху, натянула сухое и онивернулись в лесной лагерь.

Верно подметила тетка Смиляна — разомлели гавраны, поутихли. Да не спокоен был воевода Горазд. Опытный воин, многое повидал он на своем веку, и пропажа бортниковой дочки не давала ему спать по ночам. Настойчиво рассылал воевода гаврановы дозоры по бору до тех пор, пока одного из дозорных не растерзали волки. Взъярился на воеводу Марга. С того дня посчитали Стояну сгинувшей, и дозоры в леса более не высылали.

Но осторожен и оглядчив был Горазд. Намётанным глазом, чутьем старого зверя приметил он переменившийся вид и взгляд Гаяны, что на княжеской поварне прислуживала. Бывало, куру иль утицу ощипывает, да молчит, глаза поднять не смея. А тут, обходя терем, услышал воевода, как припевает молодица да пошучивает. А с чего бы ей веселится, коли отца и мужа гавраны загубили?

Велел воевода верному человеку из дворни приглядывать неприметно за Гаяной. На другой день после полудня явился соглядатай доклад держать.

— Никуда из городища не выходила. Ввечеру с сестрой к Смиляне на посиделки ходили, сидели тихо. По раннему утру бита была она стояльцем своим, видать за позднее возвращение. Опосля со Смиляной ходили по всему городищу, полынь рвали.

— Полынь? — озадачился воевода. — Почто?

Челядинец пожал плечами.

— Можа веники вязать. По две корзины набрали. Все городище обошли. На дворе у Смиляны весь ворох свалили. Пополдневала у сестры, а опосля сестрич её, Русавы малец, в лес подался. Хвороста, мол, мать принести наказала.

— Давно ли?

— Сей час в ворота прошел.

Горазд вцепился пятерней в бороду, уставившись на сучок в бревне.

— Все городище, сказываешь, обошли…

Воевода взглянул на челядинца пытливо.

— Что ж малец, один пошел? Неровен час, волк аль другой какой зверь покусится.

Челядинец хитро прищурился.

— И я о том помыслил, батюшка боярин. А потому вослед за ним сынка своего отправил. Он за ним тихонько и приглядит.

Горазд усмехнулся.

— Как вернется сын твой, тотчас ко мне веди.

Оставшись один, воевода принялся мерить шагами горницу. На кой бабам полынь осенняя пожухшая? Брошенные челядинцем слова будоражили Горазда — «все городище обошли». «Не иначе, дозоры высматривали! — пронзила воеводу мысль. — А глубоко в бору, небось, притаилось воинство зареборское и выжидает случая удобного на приступ Белоречья идти. А постреленок Русавы у них посыльный, выходит!».

Воеводу бросило в жар от этой догадки.

«Велеба к недругам лют, а к тем, кто им потакает — ещё лютее. С плеча не рубит, и напрасного риску не любит. Уж ежели нынче только отправил в Белоречье войско, стало быть, добрую рать собрал. Ох, быть сече кровопролитной и казням жестоким».

Так размышлял Горазд, терзаясь догадками, безжалостно теребяи лохматя стриженую полукругом бороду. Мечась по горнице, не заметил, как смеркаться стало. Скрипнула дверь, вошел челядинец — лица на нем нет, а с ним мальчонка лет десяти, тоже бледный и напуганный.

— Говори, что в бору зрил, — приказал воевода мальчишке. — Куда Даньша ходил?

— На заимку дядьки Богоши, — выдавил в смятении тот. — Ждали его там, вои.

— Гавраны? — на всякий случай спросил воевода, хотя и знал уже ответ.

— Нет. Не они. А еще… — заикаясь, молвил паренек. — Еще навья с ними была.

— Кто? — переспросил Горазд.

— Бортничиха, Стояна, дочка Богошина, кою волки заели.

— Вот как, — качнул головой Горазд. — А припомни-ка, храбрец, сколько тех воев было и были ли у них щиты чем-нито расписаны?

— Трое было, — после недолго раздумья ответил мальчик. — Со щитом один, на нем — кур багряный огненный.

— Ступай, малец. Смелым витязем вырастешь, — отпустил Горазд мальчишку.

Проводив сына и притворив плотно дверь, челядинец склонился перед воеводой.

— Батюшка боярин, — спросил с тревогой. — По всему — Велеба рать прислал. Чего ж делать теперь?

— Тебе — молчать, — жестко ответил Горазд. — Не то языка лишу. А паче отпрыску своему накажи, да припугни: мол, кто навью видел да разболтал о том — сам помрет.

Ясная звездная ночь опустилась на Белоречье, пахнула холодным воздухом. Погасли огни в домах, затихли всякие звуки, людьми производимые. Псы и то притихли, словно чуя надвигающуюся опасность. Обошел Горазд дозоры, поглядел, не хмельны ли сторожа. Покачал сокрушенно головой, увидя у многих баклаги с брагой, да браниться не стал — питие в дозоре гавраны за порок не считали. Бодрствовали стражи, и, хоть и во хмелю да вполглаза, стерегли подступы к городищу и выходы из него.

Но на то и воевода, чтоб знать тайные пути, о коих другие и не ведают. Запасшись светочем из просмоленной пакли, воевода, укрываясь в тени построек, поспешил к укромному месту. В той части крепостной стены, что высилась над крутым речным обрывом, имелся в частоколе неприметный для несведущего человека лаз. Вместо цельных бревен в стену у самой земли были вставлены два куска широкого горбыля. Горазд разгреб землю у основания стены, сдвинул заслон и нырнул в образовавшийся проем. Внутри схрона лежала давноприпасенная им веревочная лестница, один конец которой был крепко прибит к бревнам. Воевода скинул лесенку вниз и спустился по ней на узкую прибрежную полосу. В зарослях ивняка под обрывом хранился легкий одновесельный челн. Горазд сел в него и, стараясь грести как можно тише и опасливо поглядывая на силуэты гаврановых лодий, направил лодчонку через затон к другому берегу. Добравшись, он укрыл челн в камышовых зарослях и скрылся в темном, пахнущем мхом и сыростью бору.

Удалившись в глубину леса, Горазд поджег светоч. Просмоленная пакля горела ярко, освещая ему путь. Шел воевода к Богошиной заимке, уж не таясь, нарочно наступая на сухие, хрустящие под ногами ветки и шурша опавшей листвой. Пискнула потревоженная в гнезде птица, ухнула недовольно ослепленная светом сова, прошмыгнул какой-то мелкий зверь по кустам, испугавшись огня.

Нескорой была дорога к заимке и днем, а ночью и того дольше. С середины пути учувствовал Горазд, что следят за ним чужие глаза, крадутся в сумраке, в стороне от света, незримые выглядчики. А как вышел воевода на поляну к землянке бортниковой, уж ждали его там.

Зажглись огни в руках у обступивших Горазда ратников, зазвенели вынимаемые из ножен мечи. К воеводе приблизился молодой воин, пригляделся и усмехнулся в льняные усы.

— Никак сам Горазд, воевода белореченский?

— Я и есть, — ответил тот. — А тебя как величать, витязь?

— Неужто не упомнишь меня, боярин? При последней нашей встрече ты мне дочь свою, Олелю, в жены сулил. Да с той поры уж зим пяток минуло, немудрено и запамятовать.

Укорил себя воевода за недогадливость — ведь и вправду похож был княжич на молодого Велебу, коего Горазд с отрочества знал. А на груди у Малко углядел воевода подвес Велизаров, пропавший в тот давний день. Стало быть, Велеба на княжение своего младшего сына в Белоречье поставить решил. А коли так, то и войско с ним должно быть великое — вотчину отвоевывать. Пронеслись эти думы у воеводы в голове быстрее молнии, и порадовался Горазд своей прозорливости.

— Малко Велебич? — спохватившись, поклонился Горазд. — Прости, светлый князь, не признал сразу, темно.

— Темно? Татю да изменщику темнота — мать родная, — нахмурился Малко. — Наслышан батюшка о неверности и подлости твоей, и велено мне смерти тебя предать. Не ждал, что сам на казнь явишься. Оттого дарую тебе смерть легкую.

Малко потянул из ножен меч, и Горазд пал пред ним на колени.

— Выслушай, княже! Выслушай, уж потом решай — смерти аль живота мне даровать. Не предательством моим Белоречье пало, а Велизаровой безрассудностью и самонадеянностью. Не открой я врата — нашел бы ты лишь разор да пепелище. А вину свою я искуплю, вместе с тобой супостатов из городища гнать буду. Оттого и пришел — обсказать, как ловчее это исполнить.

Засмеялся княжич.

— Опоздал ты, воевода. Уж измыслено всё. Половчей тебя человек в Белоречье имеется.

— Ты про Русаву с подругами её? — не поднимая головы, вкрадчиво молвил воевода. — Чего ж баба такого надумать может, что мужу боярому и воину не по уму?

Удивился Малко, но виду не показал.

— Того, что сторожа гаврановы на питие падки, а в брагу нынче зелье сонное влито. Где дозоры стоят, нам теперь ведомо, туда наперво и нагрянем. А на заре бабы, коих ты глупыми мнишь, ворота нам отворят.

— Глупые и есть. Стража до зари сменится. Не откроют бабы ворота, сами полягут от мечей. И воинство твоё напрасно к стенам подойдет, лишь выкажет себя. Мой-то план вернее будет.

Поглядел Малко на согбенную, напряженную спину воеводы недолгое время, вернул меч в ножны. Выдохнул Горазд, поняв, что миновала гроза.

— Поднимись, — сказал Малко. — Сказывай, что надумал.

Выпрямился Горазд, глянул на Малко впрямую.

— Проведу тайным ходом десяток твоих воев в городище, они стражу положат и ворота откроют. Но идти сей же час надобно.

— Ты уж отворил раз ворота, — поморщился княжич. — Как тебе верить-то?

— Твоя воля, князь, коль не веришь мне. Но будь я тем, кем счёл ты меня, висела бы Русава нынче с мальцом своим на воротных столбах, и подруги её обок, с обгорелыми пятками опосля допроса пристрастного. И ждали б тебя не спящие хмельные сторожа, а пращники да лучники на заборолах.

Долго думал Малко, глядя на воеводу, прикидывая и так и эдак.

— Для себя чего просишь? — вымолвил наконец княжич.

— Слова твоего, что меня и Олелю не тронешь.

Усмехнулся Малко, склонил голову набок, кивнул.

— Ну, так вот тебе моё слово — ни тебя, ни княгиню я не трону.

Повернулся Малко к дружинникам своим.

— Баян, бери людей, ступай с ним. Как сладите всё, сигнал дашь и ворота нам откроешь. А ежели чего худого воевода измыслил — головы его лиши.

Исчезал, теряясь средь могучих стволов свет факелов уходящих с воеводой дружинников.

— Неужто спустишь ему вероломство, Велизару жизни стоившего? — глядя вслед удаляющемуся Горазду, спросил Избор у княжича.

— Люба мне на моё благо измена, да отвратны изменники, — прищурился Малко.

К лазу над обрывом шли в темноте кружным путем, через затон плыть большим числом было опасно. Пробирались по пояс в стылой воде, хоронясь в прибрежных зарослях, поглядывая на небо — не светлеет ли небосвод, не румянятся ли зарницы. Оказавшись под стеной, Горазд указал дружинникам на лесенку и взялся было лезть первым. Но Баян отстранил его и взобрался сперва сам. Протиснувшись в дыру, огляделся опасливо, прислушался. Спало Белоречье, залитое тишиной, и звезды, еще недавно ясные и яркие, скрыла облачная пелена, сгустивмглу, укрывая в ней воинов. Баян подергал лесенку в знак того, что можно и остальным подниматься. ПоднявшемусяГоразду Баян шепнул: «Со мной пойдешь. На шаг в сторону сдвинешься — получишь стрелу в тулово».

Один за другим взбирались наверх ратники, проныривали сквозь прореху в ограде. Надевали тетивы на луки и, повинуясь тихим приказам и жесту руки Баяновой, бесшумно рассыпались по городищу, растворялись в темноте улиц, уж подернутым предутренним туманом, устремляясь к сторожевым постам.

Последним у лаза остались Баян и воевода.

— Веди меня к потайной дверце, через кою гавранов завёл, — сказал гридь. — Ежели вороний князь бежать вздумает, так непременно к ней явится.

— Погодь, лаз заделать надобно, — ответил Горазд, и, нагнувшись, вытянул и спрятал лесенку, установил на прежнее место горбыль, присыпал его землей и утоптал.

Баян ждал, отступив на несколько шагов и скрывшись в тени настила. Закончив, воевода кивнул Баяну и они побежали прочь, прячась в тени навесов, зданий и заборов.

Тем же поздним вечером в княжеской гриднице, тешась вином и родными песнями, гулял Марга со своими товарищами. Но давно уж и гульба не веселила, и вино не хмелило, и девицы белореченские не прельщали отчаянных воинов. Полны были мешкии котомки золота, серебра и дорогих каменьев, но не торопился Марга, по гавранову обычаю обобрав городище, вернуться домой. Прервав песню, взглянул на вождя Гутир, один из его воинов.

— Марга! Сколь еще тут «княжить» собираешься? Сидишь в городище, ровно кур у двора. Крылья свои широкие вольные к бабьей юбке привязал? Корабли скоро в тине канут, водорослями обрастут — не сдвинешь. Кой срок еще тут сидеть будем? Или зимовать здесь собрался? Добра довольно взяли, не пора ли в родные края?

Грохнул Марга кружкой о стол так, что раскололся дубовый сосуд.

— Я князь тутошний! Иль забыл, как Варуна меня поименовал?

— Вождь в насмешку над княгиней оное сказал, а ты взаправду шутку его принял. Бери с собой свою бабу, коль так люба тебе, да выводи в чистую воду корабли, поплывем до дому.

Схватил Марга обломок кружки да и швырнул в воина.

— Какая она тебе баба? Светлая княгиня Олеля! А я — князь! Вон пошел!

Уклонился от обломка гавран, вспыхнули глаза обидой. Вскочил и вышел из гридницы, грохнув дверью. Покинув терем, долго сидел Гутир на крыльце, негодуя на Маргу. А потом побрел на другой край Белоречья, туда, где с настила у ограды виден был затон и недвижные корабли, словно тоскующие по вольному небу птицы, привязанные за лапы к насестам.

И случилось Гутиру, миновав амбар, выйти к ограде с лазом, как раз в тот миг, когда заделывал его Горазд по возвращении. Хотел сперва Гутир окликнуть воеводу, но передумал, и, притаившись за углом, смотрел, как копается тот торопливо, что-то делает у самого основания частокола.

«Уж не злато ли прячет?» — подумал Гутир, отпрянув в тень.

Когда гавран снова выглянул из-за амбара, воеводы уж не было. Воровато оглядевшись, Гутир прянул к ограде и принялся разгребать землю. Но вместо схороненного клада предсталвзору Гутира лаз, а в внутри него — мокрая веревочная лестница. Не понадобилось гаврану много времени, чтобы понять, что в Белоречье стараниями воеводы проникли лазутчики. Сперва хотел Гутир страже сигнал подать, но передумал. Кто знает, какой силы войско к городу подошло? Кроме того, за время, что стояли гавраны в Белоречье, запасы изрядно подъели. Ни в осаде, ни в открытом бою им не выстоять. Да и повод появился Маргу в родные края сманить.

Бросился Гутир со всех ног к терему, вбежал в гридницу. Спали гавраны вповалку на лавках, на полу. Спал вместе со всеми и Марга, впротиву слов сказанных к Олеле не отправившийся. Растолкал его Гутир, зашептал на ухо. Вздрогнул Марга, стряхнул с себя хмельную дрему. Разбудили остальных в гриднице.

— Веди, показывай! — велел Марга.

Бежали гавраны по городу, опасаясь стрел или засад из-за угла, таясь у стен. Добравшись до ограды, пал Марга на землю, сунулся в лаз, узрев спуск к самой воде. Розовел над тихой водой затона зыбкий туман, рассветными зарницами подкрашенный.

— Ах, Горазд, боровое отродье, — прошипел Марга. — Зря я его пощадил. Уж поквитаюсь.

Схватился, было, Марга за меч, но до слуха донеслись вдруг отдаленные крики, заметались вдалеке по улицам факелы, зазвенело железо.

— Поздно квитаться, Марга, — преградил ему путь Гутир. — В сей час не уйдем — никогда не уйдем.

Бросил Марга последний взгляд в сторону терема, сплюнул с досадою и первым в ход полез. Спустившись вниз, кинулись гавраны вплавь к своим кораблям.

К тому времени дружинники, Гораздом приведенные, со всеми дозорами гаврановыми уж расправились и Горазд распахнул ворота Белоречья дружине Малко. Глядя на полсотни всего гридей, оторопел воевода, глянул на княжича, поигрывающего с задорной горячностью мечом своим.

— А мне мнилось, что поболее войска у тебя, князь.

— Обсчитался ты, Горазд, — усмехнулся Малко. — На воронью стаю и пяти дюжин молодцов довольно. В бой, ребятушки!

Заревел боевой рог, бросилась зареборская дружина по домам, распахивая двери, вытаскивая наружу сонных, разомлевших от долгого безделья гавранов и рубя их тут же, у крылец, как он рубили хозяев тех домов. Иные, разбуженные грозным ревом рога, выскакивали вооруженными, вступали в схватки. Из домов выбегали всполошенные бабы, но, увидев, что с их обидчиками рубятся ратники, на щитах которых взметывает крылья алый петух, хватались за вилы и рогатины, и вонзали их в чужеземных захватчиков. ВскипелоБелоречье криками и лязгом железа, окрасились крыши рассветным заревом, а земля — кровью.

Горазд же, как битва началась, бросился к княжьему терему вместе с Малко и Избором. Не всех увел с собой Марга, лишь самых близких своих товарищей. Досталось иМалко с Избором врагов довольно.

Горазд же вбежал в терем и кинулся в светелку, где жила Олеля. Попадающихся навстречу гавранов, признающих его за своего, и потому не ждущих каверзы, подпускал близко и рубил наотмашь.

Олеля, проснувшись от шума и выглянув в оконце, обомлела, узрев в свете разгорающегося утра побоище на теремном дворе. Но более всего повергли её в дрожь не посеченные тела и не залитое алымподворье, а огненный кочет на щитах пришлых воинов.

Дверь в светелку распахнулась, Олеля отпрянула в ужасе от окна. На пороге стоял Горазд.

— Донюшка!

— Батюшка! Не снится ли мне? Неужто зареборская дружина в терему гавранов крошит?

— Она самая.

Опустилась княгиня на ложе, побелев и разом сил лишившись.

— Погибель моя…

— Нет, доня, нет, — обнял её Горазд. — Сговорено всё, не тронут нас. Запрись тут накрепко, не открывай, покуда сам я за тобой не приду.

— Марга где? — бесцветным голосом спросила Олеля.

— Не ведаю. Не поминай его более.

Выскочил воевода из светлицы, встал в коридоре с обнаженным мечом — защищать свою доню. Олеля же, найдя в себе силы, поднялась и задвинула засов. После, взяв в руки ножичек с резной рукоятью, стала ждать.

Вместе с дружиной вошла в Белоречье и Стояна. Бежала по улицам к княжьему терему, сторонясь сражающихся воев, хоронясь от гавранов. Пригодился не единожды и подаренный Малко лук — метко летели стрелы во врагов, не одного воя зареборского спасла Стояна от гибели. Когда добралась она до терема, с чужаками было покончено. Кого не насмерть уложили мечи дружинников, тех добивали жители белоречья кольями да рогатинами.

Обошел Малко с дружинниками терем, ища Маргу — живого ли, мертвого ли — да напрасно. Дошел и до светелки, где пряталась княгиня белореченская. Встретил его у дверей Горазд с окровавленным мечом, а вокруг — гавраны посеченные. Бросил воевода меч, склонился перед Малко.

— Светлый князь! Искупил я вину свою. Сдержи же слово своё.

— Моё слово крепко, — процедил сквозь зубы Малко. — Правду молвить — гадок ты мне, но марать меч свой о тебя, предателя окаянного, не стану ни я, ни дружина моя. Будя тут отец мой — псам свирепым бы тебя отдал. Будя тут Драгомил — лошадьми б разорвал.

— Свезло мне, что милостивый князь Малко пришел к Белоречью, — с явным облегчением вымолвил Горазд.

Малко усмехнулся той ухмылкою, коей усмехался в тереме своем Велеба, говоря о судьбе Горазда.

— Отдам тебя людям на суд.

Горазд вскинулся, затрясся, устремил вспыхнувшие страхом глаза на Малко.

— Помилуй, княже! Пощади!

— Не у меня пощады испрашивай, а у тех, пред кем повинен. Примут ли они искупление твоё? Берите его.

Схватили дружинники Горазда под руки, проволокли по терему, вытащили на крыльцо и скинули на землю. Следом вышел Малко, указал мечом на воеводу.

— Люд белореченский! На ваш суд предателя Горазда отдаю!

Взвыли рассерженные бабы, бросились к распластавшемуся воеводе, потрясая дрекольем да рогатинами.

Сурово сдвинув брови, смотрел Малко на людской суд. По ступеням поднялась Стояна, прошла в терем мимо него.

— Избор, — позвал княжич дружинника и указал взглядом вослед девушке. — Иди с ней, сделай, что скажет.

Притаившись у оконца и выглядывая в него краем глаза, охваченная ужасом, дрожала Олеля при виде расправы людской над воеводой. Вздрогнула, услышав тяжелые шаги в коридоре, стиснула непослушными руками нож, вжалась в стену. Толкнул кто-то дверь, ударил в неё. Чуть погодя загромыхали удары топоров по дубовым доскам, и подалась дверь, упала. Обмерев, ожидала Олеля свирепых воев с мечами. Но в покой вместо них вошла Стояна. Оглядела светлицу, остановила взгляд на Олеле.

— Стояна… — прислонилась Олеля к стене, вытянув вперед зажатый в обеих ладонях нож и приготовившись защищаться.

— Не чаяла свидеться, княгиня? Вижу, безмятежно и нарядно было житьё твоё при супостатах. Чем же Велизар тебе не угодил, что ты его под гавранов меч подвела?

— Смерть Велизара — твоя вина! — сделав шаг к Стояне, воскликнула княгиня.

— В твоей злобе моей вины нет, — покачала головой Стояна. — На твоих руках княжья кровь. И батюшки моего. И Ерша.

— Коли б не я — больше народу погибло бы! — крикнула Олеля. — Моей милостью, моей жертвой Белоречье в огне не сгинуло, люд его под мечами до последнего младенца не полег!

— Зло добра не родит. Лучше смерть принять, чем так… как ты… чужаков привечать, на родовых могилах с врагами здравицу пить.

Откинув епанчу, Стояна выхватила нож, прянула к Олеле. Вид её был столь грозен, что выпал нож из ослабевших рук княгини.

— Не убивай! — сжавшись и закрывшись руками, крикнула Олеля. — Дитя! Дитя у меня под сердцем!

Стояна отшатнулась от княгини, отступила на шаг. Перевела взгляд на нож в своей руке, отшвырнула его с омерзением. Вымолвила тихо, но твердо:

— Уходи. Иди… к своим.

Скользя спиной по стене и опираясь руками на бревна, Олеля нерешительно поднялась.

— Иди! — мотнула Стояна головой в сторону двери. — Да людям на глаза не попадись, в них к тебе жалости нет.

Стояна сорвала с плеч епанчу, бросила Олеле. Та быстро накинула её, укрывшись с головой, и вышмыгнула за дверь.

Осталась Стояна одна, прислонилась устало к бревенчатой стене. Покой и тихая печаль овладели ею. Звякнуло железо, в светлицу вошел Малко, держа наготове меч.

— Отпустила? — скользнул взглядом по светлице, задержав его на брошенном ноже, и уперся взглядом ей в лицо.

— Отпустила, — вздернула голову Стояна, впрямую глядя на княжича.

Малко усмехнулся, вкидывая меч в ножны.

— Почто?

Стояна потупилась, упрямство на лице сменилось смущением.

— Слаба я оказалась. Да и непраздна Олеля. А на дите вины нет.

Малко пытливо смотрел на бортникову дочь. Постояв немного, она повернулась направилась к выходу.

— Стояна! — остановил её голос князя.

Она обернулась. Малко глядел без насмешки, серьезно и ласково.

— Замуж за меня пойдешь?

Растерялась Стояна. Помолчав, опустила глаза долу.

— Не обессудь, княже, негоже над простой девицей так забавиться. Не боярского я роду, не белой кости. Без отца-матери, без приданого. Тебе не ровня.

— Сердце и душа у тебя княжеские. А более мне ничего не надобно.

Стояна мочала, и Малко, решив что она боится впрямую ему отказать, вымолвил тихо:

— Коли не лежит ко мне душа, понуждать не стану. Воля твоя. А я зарок даю — вовек тебя не обижу и никому другому в обиду не дам. Станешь ли мне женой любимой, а Белоречью — княгиней доброю?

Подняла Стояна глаза на Малко. Стоял пред ней смирно пригожий молодец, храбрый воин, справедливый князь.

— Стану.

В светелку просунулась голова Избора.

— Маргу видали! Уцелевшие гавраны лодию спустили, уплыть собираются! Баян остатние поджёг!

Малко улыбнулся Стояне и поспешил вслед за дружинником.

На берегу запылали чужеземные ладьи. Одна уцелевшая ладья, кою Марга с товарищами успели спустить на воду, уже отчалила от берега. Меж дымящихся, обдающих жаром горящих кораблей появилась женская фигура, забежала в реку, размахивая руками.

— Забери меня! Марга! — кричала Олеля, по самую грудь погрузившись в воду. — Не бросай! Тяжёлая я! Твоё дитя под сердцем ношу!

Олеля, оттолкнувшись от дна, поплыла к ладье, котораябыла уже у середины реки. Услышав слова Олели, Марга крикнул гребцам, и они опустили весла в воду, замедляя ход судна. Сам взбежал на корму, подавшись в сторону княгини. Гавран глядел на плывущую в волнах женщину, и воинам показалось, что вот-вот он бросится в реку. Из ворот Белоречья на берег выбежали ратники, выстроились по кромке воды и вскинули луки с наложенными на тетивы горящими стрелами.

Марга окинул взглядом берег, отступил на шаг, повернулся к товарищам и дал знак.

— Вперед!

Весла шумно взмыли вверх и с плеском опустились в воду, всё быстрее унося ладью вниз по течению. Горящие стрелы с шипением прошивали волны Бела-реки. На середине реки отчаянно кричала женщина. Её крик прерывался все чаще, и, наконец, стих. Ладья, набирая ход, удалялась от Белоречья.

К Марге вразвалку подошел Гутир, кивнул в сторону оставшейся далеко за кормой крепости.

— Чего не взял? Сыном бы тебя одарила.

Марга не оглянувшись, прищурился.

— Кого может родить женщина, предавшая мужа и свой род? Только такое же отродье, как она сама.

Отгорели погребальные костры, отзвучали прощальные тризны, умолкли плакальщицы. Гуляет ныне Белоречье на щедром, богатом пиру. Громко славят белореченцы князя Малко и княгиню Стояну, величальные песни поют.