Буря, что бушевала два дня, терзая ивы на берегу и вызывая возмущенные вопли скоп, заканчивалась утром, когда архимастера Мира нашли мертвым. Он был в кресле у окна в своей комнате, укутанный в плащ, глядя на море. Метка Пророка была черной вокруг его глаза, словно сгорела. Может, так случалось, когда умирал высший мастер. Это предположил ученик толпе других, выглядя потрясенно. Это был тринадцатилетний юноша с первого года. Джулиен Имара подумала, что это странно.

Утро было тихим после бури. Ветер рассеялся, он унес с собой душу Пророка.

Учеников собрали в столовой после рассвета. Луч света пронзал окно над высоким столом, падал на комнату, слепя учеников, смотревших вверх. Архимастера сидели за стульями с высокими спинками за тем столом, самый большой стул пустовал в центре. Дрожащим голосом архимастер Хендин сообщил, что на следующей неделе уроки отменены. Поэты в Вассилиане, которые уже получили кольца, которые собрались в том северном замке, чтобы изучать восстановленные чары, были вызваны на остров Академии. Ритуалы похорон архимастера должны проходить по закону. Для высшего мастера — тем более. Этого не было в последние тридцать лет. Для студентов правление архимастера Мира казалось вечным, как дубовые рощи и камень острова.

Джулиен наблюдала за этим, ощущая себя воробьем на подоконнике, заглядывающим в комнату, где беспокоились люди. Она ощущала сожаление из-за утраты архимастера Мира, чей голос все его годы звучал в этих залах с силой. Он вел себя благородно, как король. Казалось, такой человек не мог угаснуть. Стать трупом в кресле, глядя на воду, которую он не пересекал с юности. Его окно давало вид на запретную границу, на темный лес на берегу континента.

Джулиен часто думала уйти. Был шанс вернуться домой, сказать, что она ошиблась, придя сюда. Что она была готова стать полезной. Может, даже выйти замуж. Ее мать будет плакать, а отец не будет на нее смотреть, но она будет дома, в знакомых комнатах, с солнцем и оливковыми деревьями за окном, и ее сестра будет вышивать у камина. Там будет удобная спальня, в какой она была с рождения, зеркало с тонкой трещиной, куклы и полка книг. Залы и коридоры Академии с замысловатыми потолками в тени казались ей чужими. Библиотека в пещерах под замком и дальше будет хранить секреты. Это не важно.

Дома меньше шансов провалиться.

Две девушки были в Академии, помимо Джулиен Имары, но они не хотели быть поэтами. Мири и Цирилла были младшими дочерьми лордов, у которых было слишком много дочерей. Эти лорды увидели шанс в появлении леди Амаристот, чтобы в Академию брали девушек, и Корона платила. Девушки страдали от окружения и скучных уроков, ждали спасения в браках. Некоторые парни в Академии были сыновьями лордов, и это тоже было шансом для будущего девушек. Но это не манило девушек на этот скучный остров. За восемь месяцев, когда Академия начала принимать девушек, их появилось лишь три. И все были старше, чем нужно — в пятнадцать Джулиен должна быть на третьем курсе, а не первом.

Она видела придворного поэта раньше, издалека на фестивале. Хрупкая женщина держала себя прямо, в ее глазах был огонь. Ее метка Пророка сверкала серебром. Когда Джулиен подумала, зачем пришла сюда, в Академию, среди причин была Лин Амаристот. Впервые Джулиен тогда подумала, что у нее могут быть шансы в мире. Может, даже в столице, в Тамриллине. Быть женщиной с прямой спиной и внушительным присутствием, вызывающей восхищение у окружающих.

Шансы казались шуткой, когда Джулиен ловила свое отражение в стекле. В этом был плюс Академии — тут было мало зеркал, и никто ее не видел. Она могла представлять себя такой, какой хотела. Отрицать то, что знала.

В этом месте можно было затеряться по-разному — в лабиринте библиотеки, в залах с историей, в садах, полных кустов и сорняков. Но, как бы Джулиен ни терялась, она не могла сбежать от себя.

Она бродила в день без уроков. Ученики не шумели, уважая мертвого, когда вспоминали. Старшие, которых выпускали наружу, отправились в лес, пока не было дождя. Другие играли на лирах или собрались в группы в столовой. Джулиен искала тихое место. В церкви она встретила одного из архимастеров у алтаря Киары, он склонил голову к груди. Она не видела, кто это был, но его тело выражало горе. Она миновала Зал лир, увидела, как старшие ученики веревками двигают новый постамент для лиры архимастера Мира.

Она узнала на уроках немного истории Академии и ее обычаи. Архимастер Лиан читал лекции ровным тоном, который убаюкивал многих первокурсников, пока он говорил об именах и событиях. Войнах. Глаза Джулиен расширились, когда он рассказал об осаде Академии королем Элдгестом века назад, поэты пали тогда от пыток мечом. Чары Пророка Давида Прядильщика снов изменили все, прогнали чары из мира, чтобы успокоить короля. И Дариен Элдемур вернул чары. Говорили, придворный поэт Кимбралин Амаристот была с Дариеном в Другом мире. Никто не знал, что они видели.

Резьба на стене в Зале лир была старой, как замок. Там были сотни разных картин. Рыцарь на коне в пасти существа с большими зубами, он держал копье; женщина в короне вонзала меч меж струн лиры. А еще там был танцор с факелами в руках, волосы были дикими, как змеи. Архимастера годами спорили, были ли эти картинки из языка символов, который они не понимали, или это было лишь украшение. Теорий со временем становилось больше. Джулиен часами со свечой в руке смотрела на резьбу и обнаруживала новые картинки.

Иногда она ночами ходила по залам, изучала коридоры. Никто еще не поймал ее. Архимастера не допускали «смешение», и девушки были в другом крыле. А Джулиен бродила не ради парней.

Ночью она могла притвориться. Что она худая, величественная, с меткой Пророка вокруг глаза. Что это огромное загадочное место принадлежит ей. Никто не знал замок, как Джулиен. Ночью он становился ее.

В сумерках небо было фиолетовым над темными деревьями, и она увидела огни. Она стояла у окна рушащейся башни и заметила, как желтые точки отбрасывают яркую рябь на воду. Она смотрела. Огни были лампами на лодках. Прибывали поэты из Вассилиана.

— Так тебя выбрали, — тон мог быть с изумлением. Дорн Аррин не мог понять, не видя лицо друга, а было темно. Они сидели у окна комнаты, что делили, и смотрели, как подплывали лодки. Ночь сгущалась. Красные западные небеса стали синими, на воде было видно огни.

— Будто это важно, — сказал Дорн. — Это неудобство.

Этерелл Лир рассмеялся. Дорн представил его улыбку, и как он качает головой.

— Неудобство, — он не казался возмущенным, как боялся Дорн с тех пор, как им сообщили о выборе. Быть среди тех, кого выбрали петь на похоронах высшего мастера, было почетно, и это рассказывали бы детям и внукам, если бы Дорн беспечно завел их себе. Почти все избранные поэты прибывали из Вассилиана. В двадцать лет Дорн Аррин и Этерелл Лир были на последнем году Академии — уже почти поэты.

Этерелл не старался так сильно, как Дорн на уроках, и пел не так примечательно. Этерелл был с красивым ясным голосом, как у принца в пьесе. Он полагался на чары. Сын лорда почти не тратил силы на успех. У Дорна не было такой выгоды, и он знал, что ему нужно стараться. Он не вернется домой делать книги, если это в его силах. Песни будут его хлебом и вином.

— Да… неудобство, — сказал Дорн. — Петь всю ночь до рассвета.

— Если я правильно понимаю, ты часами перед этим будешь молиться и поститься, — сказал Этерелл. Дорн знал теперь, что его улыбка была беспощадной. — Я напомню тебе завтра за ужином.

— Все равно, — начал Дорн и замешкался. Они редко говорили о серьезном. — Все равно… это ужасно. Насчет Мира.

— Он ведь был старым?

— Разве не странно?

— Что?

— Его метка.

Этерелл пару мгновений молчал. Они слышали из окна далекие крики людей из Вассилиана, они причаливали. Ученики должны будут встретить гостей в столовой.

Этерелл сказал:

— Не знаю. Я думал, это сочинили. Для внимания. Думаешь…

— Ты знаешь, что я думаю, — Дорн был мрачным. — Кто знает, во что Мир ввязался… с какими чарами играл? До этого нам было лучше. Музыка была музыкой, а слова — словами. Те, кто хотел власти, жил пиявками при дворе, размахивал мечами. Искусство было само по себе.

— Ты часто это говоришь, — Этерелл не реагировал на ворчание Дорна. Дорн часто ощущал себя незрелым рядом с ним. Он всегда думал о своем происхождении. Его путь к Академии начался в мастерской отца, где он ребенком сидел допоздна за манускриптами в свете свечей.

Но теперь его друг завел другую тему. Он склонился вперед, серый в сумерках.

— Осенью у нас будут свои кольца. Дорн Аррин, что будешь делать?

Дорн опешил, а потом вопрос опустился камнем в желудок. Что он будет делать? Голоса снаружи утихли. Они слышали шум волн, зов совы в ночи. Эти звуки были приятным фоном их жизней. Хотя, если честно, Дорн не знал спокойствия. Только уроки и слова в свете свечи в Башне ветра отгоняли мучения. Потому, наверное, он учился отлично.

— Что мне делать? — он был рад, что его тон получился на грани каприза и сарказма. — Я отправлюсь в путь и буду петь. Надеяться на еду и постель ночью. Может, правильно поэту жить так, как раньше, — это прозвучало печальнее, чем он хотел. И он быстро добавил. — А ты?

— Я? — Этерелл отклонился на стуле. — Буду охотиться.

— Ты слишком ленив, — Дорн не позвал бы его с собой. Он видел лицо друга, когда его что-то раздражало, как оно застывало в идеале формы без выражения. Дорн не хотел, чтобы друг так посмотрел на него, ведь тут не спасет ни остроумие, ни искусство.

Этерелл встал и зажег свечу. Его лицо озарил свет.

— Стоит спуститься, — сказал он. — Они здесь.

Ужин был громким делом, еды было много в честь поэтов, прибывших с Пиетом Абардой во главе. Было мясо, вино и речи, которые было едва слышно для девушек в конце стола. Джулиен понимала, что завтра все будет посвящено скорби по архимастеру Миру, и ночью споют пятнадцать выбранных поэтов. На рассвете после этого высшего мастера отправят в море.

Пиет Абарда был худым темноволосым мужчиной с уверенным шагом. Было в нем что-то гладкое. Когда он выражал соболезнования о потери учителя, это было с управляемой печалью. Поэты Вассилиана были под руководством Пиета, он служил придворному поэту, докладывал ей через Валанира Окуна. Многие поэты, закончившие обучение, собрались в Вассилиане, когда вернулись чары.

Ученики шептались, что Пиет Абарда был с питомцем-демоном, что приходил из преисподней по его зову, и потому Джулиен не верила историям о Вассилиане. Она видела обычных людей, в основном, юных, в серой одежде Академии. По их виду не было ясно, управляли ли они необычными существами, демонами. Она в этом сомневалась.

В конце ужина один из учеников последнего года запел. Он был высоким и худощавым, его волосы почти скрывали лицо. Но он стоял с достоинством, дождался тишины в зале и запел. Его голос был низким. Баллада была в честь героя, павшего давно, как воина. Эмоций не было на угловатом лице ученика, но Джулиен хотелось плакать. Он допел, и пустота без музыки была осязаемой. Архимастер Хендин встал и поклонился.

— Спасибо, Дорн Аррин.

Она думала о сестре в ту ночь, когда не могла спать. Хотя она грустила насчет архимастера Мира, эмоции от песни Дорна Аррина были другими. Порой Джулиен приходилось признать, что, хоть она привыкла к этому замку и его тайнам — хоть знала его тайны — он не был ее домом. Архимастера не хотели тут девушек, их игнорировали на уроках. Уловив это, их игнорировали и юноши. Придворный поэт допустила девушек, но их не принимали. Было бы даже мудро уйти. Джулиен была тут по своей воле, а не по воле родителей. Она могла сделать выбор снова.

Но в родном доме, который был счастливым, несмотря ни на что, Джулиен не будут рады, если она не выполнит условия. Если она не забудет, почему пришла сюда.

Ее младшая сестра Элис понимала. Элис нравилось прясть и вышивать, и она знала сердце своей сестры. И она сказала, улыбаясь:

— Тебе нужна другая жизнь, — хоть они были похожи — низкие и пухлые, с каштановыми кудрями и карими глазами — это было их единственное сходство. Сестра сшила Джулиен почти всю одежду. Элис любила вышивать воротники, пуговицы из оникса и жемчуга, платья, что согревали Джулиен. Но скоро Элис выйдет замуж и будет в другом доме.

Джулиен старалась не думать об этом. Она проводила часы в библиотеке, рылась в книгах и свитках. Играла на лире до боли пальцев. Но порой ветерок носился по замку и вдыхал, как спрашивал: где дом?

Она поняла, что не уснет. Было уже поздно. Она выбралась в коридор, озаренный светом луны. В конце коридора была лестница, которую редко использовали — узкая, винтовая, темная и в трещинах, которые она знала наизусть. Она добралась до первого этажа, Джулиен пошла к фойе, откуда был вход в Зал лир. Ей нравилось ходить туда по ночам, быть наедине со священными предметами, смотреть на резьбу в свете свечи. Но сегодня она услышала голоса из комнаты для встреч неподалеку и увидела свет под дверью.

Элис предупредила бы ее, что любопытство опасно. Опасность была, архимастера не шутили и били березовым прутом для дисциплины. И были наказания хуже, но Джулиен слышала лишь намеки на них.

Она размышляла. Небольшой проход вел мимо этой комнаты с другой стороны и соединялся с кухнями. Там она будет не так открыта, чем в фойе. Она побывала на кухне, взяла печенье, чтобы, если ее схватят, объяснить причину.

Их кухни она нашла проход, коридор дверей, многие из них использовались слугами. Сияние под одной из дверей вело ее, она прижималась к стене. Напротив нее на стене было вырезано оскалившееся лицо. Шут. Это лицо было всюду в замке с остальными. Король. Плакальщик. Богиня. И, конечно, Поэт. Лица сливались с камнем, все видели.

Она услышала первым Пиета Абарду.

— Он едва остыл, а вы так говорите?

— Задержка — для влюбленных и дураков, — она знала голос одного из архимастеров Она пыталась вспомнить имя. Кервин. Младший из архимастеров, она его никогда не любила, хотя Цирилла и Мири считали его красивым с его черной бородкой и широкими плечами. — Лорд Абарда, если мы получим вашу поддержку, вы не пожалеете. Если нет…

— Угрожаете, архимастер Кервин? — сказал Пиет. — Забыли, что я связан с придворным поэтом?

— Никто не забывал, — сказал архимастер Кервин. Джулиен вспомнила, почему он ей не нравился — он словно всегда скалился. Его голос стал масляным, он явно считал его убедительным. — Вы в уникальном положении, лорд Абарда. Столько власти и престижа, но так рискованно. Ваш защитник не смотрит на нас, он занят политикой в Кахиши. Это хороший шанс.

— Пока что были лишь угрозы, — фыркнул Пиет Абарда.

— Простите, если так выглядит, — сказал архимастер Кервин. — Я лишь напомню, что близится время… выбора. И, чтобы было интереснее, я знаю, какого Пророка выбрали для завершения десятка.

Десять. Смерть сделала так, что архимастеров стало девять.

— Валанир Окун…

— Видите ли, лорд Абарда. Вы не знаете всего. Валанир Окун дружит с придворным поэтом, но это не преимущество. Когда-то так было. Но не теперь.

— Что вы мне дадите? — Пиет показал нотку вызова.

— Вы знаете, — архимастер Кервин словно ухмылялся. — Что хочет лорд Абарда, кроме высокого положения? Он не Пророк. Придворный поэт видит его важность, но не дала ему эту силу. А теперь в этом есть сила, Пиет Абарда. После ночи завтра будет даже больше.

Ладонь на руке Джулиен заставила ее вздрогнуть. Она развернулась, боясь, что архимастер раскрыл ее. Она увидела удивленное лицо Этерелла Лира, ощутила ужас. Он держал свечу и смотрел на нее с ошеломлением.

— Джулиен Имара, да? Что ты тут делаешь?

— Они нас услышат? — шепнула она, кивнув на дверь. Он кивнул и повел ее по коридору. Мысли покинули голову Джулиен, она могла думать лишь, как глупо выглядела в ночной рубашке с высоким воротником, сшитой ее сестрой, с кружевами на манжетах. Этерелл Лир был фантазией всех девушек с его золотыми волосами и глазами голубее незабудок, что цвели на острове весной. Джулиен злилась на себя за такие мысли. Она еще не сочинила поэму о нем, но думала об этом, что уже было плохо.

— Что ты делаешь? — сказала она, когда они отошли от двери, призвав в защиту раздражение.

— Я был голоден, — спокойно сказал он. — Вижу, и ты тоже.

— Ты знаешь мое имя, — сказала она. И тут же пожалела.

— Да, — он улыбнулся. — Доброй ночи. Думаю, тебе лучше идти в постель.

— Погоди… Этерелл, как думаешь, что происходит? — было странно называть его по имени. Они еще не говорили раньше.

— Многое, — он звучал терпеливо. — Так во всех местах с силой. Джулиен, ты еще не сильна, и не будешь следующие годы. Держись в стороне, пока ты не готова, — он рассмеялся. — Спокойной ночи. И я, наверное, и себе возьму печенье.

Она повернулась, вздохнув, и пошла к коридору. И услышала:

— Джулиен.

Она оглянулась, горло сжалось. Его лицо стало строгим, как у лорда, выносящего приговор.

— Тебе повезло, что ты столкнулась со мной, — сказал он. — А могло не повезти. Тут опасно.

— Ты про… Марика Антрелла?

Он удивил ее улыбкой.

— Так ты знаешь. Это хорошо, — он пошел по коридору в тень бодрым шагом, словно шел с пикника. Дверь закрылась. Стало тихо.

Джулиен пошла к себе. Было холодно, словно ветер проник под мантию. Из учеников последнего курса Марик Антрелл — талантливый, красивый, с рыжими кудрями — был среди самых популярных. И пугающих. Джулиен видела, как Этерелл бил Марика и его друзей в защиту Дорна Аррина. Но парни перед этим сломали Дорну палец. Они были богатыми, благородными — неприкасаемыми, шли против правил. Архимастер Хендин порой ругал их… как и архимастер Мир. Но другие как будто не видели.

Джулиен думала, что она вне опасности. Она была никем. Невидимой. Но взгляд Этерелла пугал ее. Она поежилась под одеялом, воздух перед рассветом стал холоднее. Дрозд на крыше запел.

Держись в стороне.

Она прожила тут восемь месяцев, думала, что знала это место. С одной смертью все стало чужим. Небо было светлым, когда Джулиен Имара уснула, провалилась в пропасть снов, где звучала скорбная песнь Дорна Аррина. Великая душа покинула мир.

Он прибыл после первого весеннего дождя. Дворец перед ним поднимался из тумана, такой же серый, как небо. Большие короля Святилища старейшин начали звенеть в полдень. Пророк повел коня через боковые врата, слуги встретили его. Он прибыл издалека.

— Придворный поэт на встречах весь день, — сообщил слуга с ложным сожалением.

— Она меня примет, — сказал Валанир Окун.

Ему предложили ванну, он отказался, хоть и пошел в комнаты, чтобы переодеться. Он ехал семь дней на юг не для того, чтобы медлить из-за формальностей. Он боялся того, что случится в Академии без него.

— Где она? Придворный поэт, — спросил он у мальчика-слуги. — Ей сообщили обо мне?

— Да, — сказал мальчик. — Я отведу вас на обед. Придворный поэт переживает за ваше здоровье.

— Мое… — Валанир лишился слов, но видел, что лиц мальчика было пустым. — Я поем, когда захочу. И я сам ей скажу… где она?

Он бросился в коридоры, едва мальчик ответил. Он найдет Лин сам. Раздражение близилось к гневу. Он спешил сюда, почти не останавливаясь по пути, не навестив друзей, что встретили бы его как гостя. Особенно вдова-аристократка с тонким телом и тяжелыми рыжими волосами с сединой, собранными на голове в корону из кос, она была бы рада Валаниру после его пребывания на острове. Заманчивым был и мелодичный голос. Она жила у виноградника на краю Тамриллина. Ее письма на остров дразнили, она описывала радости этих лет. Она не была против его блужданий, других женщин. Так было у поэтов.

Но на ее поместье потребовался бы день, чтобы проехать по долинам рядом. День. А он примчался сюда изо всех сил ради королевства, и придворный поэт не была благодарна. Он приехал сквозь дождь.

Насколько он понял, леди Амаристот была на совете с представителями гильдий. Он знал, что эти люди просили у придворного поэта об услуге почти каждый день. Стоило сразу разобраться с ними.

Он прибыл к залу совета, куда его направил слуга, но там был пусто. Другой слуга долго извинялся, сказал, что она только ушла на обед с лордами совета. Было не понятно, где пройдет эта встреча, в башне или Зеленой комнате, что были в разных частях замка.

Ситуация напоминала Валаниру шуточную балладу. Он лучше сочинял бы ее, сидя в поместье с видом на виноградники на холмах. После их общения с местной леди в ее постели, на диване и ковре в обсуждении писем. Но он был здесь, в этом дворце и ждал, пока придворный поэт соизволит принять его.

Пророк был в коридоре, что вел к Зеленой комнате, ведь в башне никого не нашел. Он услышал за собой голос:

— Не вас я ожидал увидеть, но я рад сюрпризам, — сказал Нед Альтерра. Валанир обрадовался, что выглядел он хорошо, парень ему нравился. Они обменялись любезностями, и Валанир сказал:

— Я приехал увидеть ее… Лин. Ее неожиданно сложно найти.

— Она занята, — виновато сказал Нед, словно это было из-за него. — Я был тут на встрече совета. Отец решил взять с собой. Но если об этом… — он огляделся и поманил Пророка в тень ниши. Под аркой с завитками была вырезана скамейка в стене, но они не сели. Мраморные колонны дальше стояли вдоль коридора и уходили наверх. Коридор был пустым, но замок словно сам все слышал. И Нед тихо сказал. — Пришла весть из Кахиши — они осаждены атаками на севере. Король Элдакар просит денег для кампании.

— Чьи атаки? — Валаниру было не по себе. Он был в пути неделю, а события двигались быстрее. Он надеялся опередить гонцов из Майдара. Он едва успевал поговорить с Лин. Если он найдет ее…

— Он зовет себя королем севера, — сказал Нед Альтерра. — В Кахиши его зовут Изменником.

— Я знаю его, — сказал Валанир.

— Знаете?

— Между Изменником и двором Майдары долгая история. Он не всегда был в опале… хоть ему никогда не доверяли, — сказал Валанир. — К танцующим с огнем всегда было недоверие.

— Точно, танцующие с огнем, — сказал Нед. — Король Элдакар подозревает, что они используют… магию для атаки. Он хочет посоветоваться с леди Амаристот лично.

— То есть…

Нед словно увидел его мысли.

— Она согласилась поехать.

Он увидел блеск камня на ее горле. Леди Амаристот встала из-за стола, подняла кубок, улыбаясь одному из послов Кахиши. Ее место было справа от короля. Они сидели с гонцами на возвышении в главе стола. Валанир Окун сидел ниже с лордами Тамриллина, что ужинали сегодня здесь.

Пророк и придворный поэт кратко поговорили в зале. Она обняла его, улыбка сияла, как ее камень, и она отошла с изумленным видом. Ее волосы были закреплены серебряными заколками по моде двора.

— Я должен с тобой поговорить, — сказал он, сдерживая гнев. Она избегала его весь день намеренно. Гнев даже был приятным, он отвлекал от шока, что скрывался за ним. С гневом он хоть управлял собой.

Она кивнула, бриллианты в ушах сверкали, как лед.

— Скоро, — и она оказалась во главе стола, ее окружал свет, золотая посуда, и она приветствовала лордов и послов. Она протягивала руку для поцелуев, как дар.

Они знали, кто был у уха короля. Гаральд полагался на придворного поэта сильнее, чем на совет, как было при Никоне Геррарде.

Валанир Окун поражался. Она злилась, что он давно не был в Тамриллине? Она не знала, что происходил в Академии… он надеялся.

Он вспомнил их последнюю встречу осенью прошлого года. Разговор был натянутым. Она была как в другом мире, пока пожимала его руку на прощание. И теперь она решила поехать в Майдару, не спросив его совета, хоть никто в Эйваре не знал Кахиши лучше Валанира Окуна.

«Старик, она отдалилась от тебя».

Желать независимости было естественно. Лин вряд ли могла забыть, что это Валанир Окун выдвинул ее в придворные поэты. Сделал ее Пророком. Если она хотела показать, где власть, он поддастся.

Он вспомнил блеск ее улыбки и задумался.

Он хотел сказать ей, что многое на кону. Им нужно быть заодно.

Лин Амаристот повернулась к одному из послов и рассмеялась.

Записка пришла почти в полночь. Валанир Окун был за столом в своей комнате, сочинял в свете свечи. Она знала его привычки. Записку принес один из мальчишек, которых Валанир презирал, и он ждал, чтобы сопроводить его. Слуги были красивыми, может, она завела любовников. Когда он видел ее до этого, Лин была в одиночестве. Полная ответственности и личного горя. Он понимал не все.

Она сидела за столом, когда он вошел, читала свиток. От его шагов она подняла голову.

— Я думала, вы не спите, — сказала она и отпустила слугу. Они остались одни. Валанир побаивался, что встреча будет при страже. Он много раз был в этой комнате. И сегодня он был поражен простотой. Она была придворным поэтом из дома Амаристот, но ценной была лишь лира у окна. Над ее столом висела картина гор лунной ночью: оттенки фиолетового и черного переходили в туман. Он не знал, что значит для нее этот пейзаж. Была это ее родина, Академия или желания. Или все вместе.

Она не желала почестей и ответственности. Это дал ей он.

— Спасибо, что приняли, леди, — сказал он.

Лин рассмеялась и встала. Она переоделась. Это платье было черным, с высоким воротником, почти до подбородка. На поясе была серебряная цепочка. Валанир заметил, что Лин напоминала ее мать. Ее улыбка в зале была дыханием прошлого на шее, и Пророк впервые испугался. Он видел Калинду Амаристот лишь раз, двадцать лет назад. Он был тогда поэтом тридцати двух лет, беспечным. Он пришел в тот замок с легким сердцем, представляя, что он все знал о людях и мире.

Он ошибался. И он не забыл урок.

— Я впечатлена, что вы благодарите меня в такое время, — Лин указала ему на диван, села напротив. — Уверена, вы слышали о моей грядущей поездке. Может, есть совет?

Он не понимал, шутит ли она.

— Совета нет, — сказал он, садясь напротив нее. — Но я могу поделиться опытом.

— Многолетний опыт, — сказала она. — Глупо отказываться. Но скажите, зачем вы здесь.

— Две причины. Первая, самая важная, насчет Майдары, — сказал Валанир. — Я надеялся опередить гонцов. Ситуация в Кахиши… деликатная, Лин.

— Прошу, объясните, — сказала она. — Это будет интересно. Я налью вина.

— Я получил весть от друга, — сказал он, она вручила ему кубок. — Захир Алкавар. Он на пару лет младше меня, но уже первый маг при дворе Майдары. С его помощью я обучился магии, что помогла одолеть Ника Геррарда. Они знают в Кахиши духов нижних царств. Они верят, что в земле семь измерений. Мы живем в самом высоком. Ник призвал существо ада из самого низкого. Мы бы не выжили без помощи Захира.

— Мы обязаны ему жизнями, — сказала она. — И что он передал вам?

— Он — маг, — сказал Валанир Окун. — Захир подозревает, эта война… чьих-то рук дело. Что в ответе кто-то близко к королю Элдакару.

— Предатель при дворе.

— Да. Видимо, Захир Алкавар предложил позвать тебя, Лин. Он никому не доверяет в Захре. Даже товарищам-магам. Что-то не так у них, хоть он больше не сказал мне. Может, не посмел, ведь послание могли перехватить.

Она не выразила эмоции.

— И я поеду убрать предателя, — сказала она. — Это я должна сделать? Почему вы так спешили?

— Ты знала.

— Эрисен, мы связаны, — сказала она. Метка Пророка вокруг ее глаза блестела в свете луны. — Я еще не знаю, хорошо ли это, но я знала, что вы едете. И знала, когда вы прибыли.

— И избегала меня.

Она пожала плечами.

— В чем цель вашего визита?

Он подавил гнев.

— Моя цель, — сказал он, — не пустить тебя. Хоть друг и просил. Это опасно, я ощущаю. Я предлагал поехать туда, но… король Элдакар не рад мне при дворе. Для его я представляю двор его отца. Они хотят видеть тебя.

Она молчала. Отвернулась от него. А потом сказала:

— Это важно. Вы проехали весь этот путь ради моей безопасности. Я благодарна.

Красивые и вежливые слова. И все же:

— Конечно, я думал о твоей безопасности, — сказал он.

— Это одна причина, — сказала она. — А другая?

Он тянул, выпивая вина. Академия не уходила из мыслей. Он даже ей еще не все рассказал. Валанир сказал:

— Другая — новость. Я недавно ощутил почти враждебность ко мне от других архимастеров. Они встречаются в тайне. Не знаю, тревожит ли это Корону, но я хотел сообщить тебе, — он попытался заглянуть в ее глаза. — Потому меня не было год, — сказал он. — Я хотел приехать. Но боялся того, что будет, пока я не там.

— Но уехали, тревожась обо мне, — она вскинула бровь. — Не могли прислать письмо?

— Я никому не мог его доверить.

Лин задумалась. Она склонила голову, локон выбился из заколок и задел ее скулу, добавив лицу мягкости.

— Я должна ехать, — сказала она. — Отказ подвергнет опасности союз с Майдарой. И… я хочу поехать.

— Играете со смертью, леди Амаристот? — он не шутил.

Уголок ее губ приподнялся, словно трещинка на стекле. Она сказала:

— Смерть годами ждет меня, — она улыбнулась и прошла к нему легко, как девочка.

Тем утром она загнала Гарона Сенна к дровяному сараю. Хоть рассвет был прохладным, оба вспотели. Воздух был душным в ожидании дождя. Он остановил ее удар, подняв руку, но их лезвия столкнулись. Ее меч опустился, застыл, когда кончик лезвия уперся в его грудь. Они разделились, он крикнул:

— Вы уже приперли меня к стенке. На сегодня хватит, да, миледи?

Опустив тренировочный меч и расслабив губы, Лин Амаристот издала смешок. Воин, повидавший полмира, пока он попал сюда, остался при дворе Тамриллина. Гарон никем не восторгался, даже придворным поэтом. Она приняла, что бывший капитан наемников вряд ли сможет стать вежливым придворным.

— Ладно, — сказала она. — Может, завтра я поддамся.

— Я настаиваю, — улыбнулся он.

Лин Амаристот пошла в свои покои мыться, ощущая, как бремя по одному грузу падает на нее. Утро с Гароном Сенном были случаями, когда она становилась собой. Ей было лучше с мечом в руке, как в детстве. И ей не мешал даже мертвый Пророк.

Пока Лин купалась с ароматными маслами, служанка читала план на день. Послы из Кахиши — да. Она знала, что они хотели. Знала, что скажет. Потом были неизбежные встречи с гильдиями и придворными. Так было при дворе Тамриллина — срочные и глупые дела спутывались.

Времени на музыку почти не было. Но сны остались: она редко спала, и ночи были ее. Лин порой вставала в темноте, словно лира звала ее. Она садилась у окна с лирой и смотрела на море. Она не знала, были то ее песни, или Эдриен Летрелл передавал через нее слова из мертвых.

Искусство было всегда даром, что удивлял ее. Она знала о его источнике, как не видела ветер. Теперь — особенно. Лин Амаристот верила, как многие поэты, что дар музыки давала богиня Киара. Но ей было сложно верить.

Ночами она сильнее ощущала его с собой. Она почти верила, что повернется и увидит его в тенях у кровати, свет луны попадет на его метку. Вода шумела в такт его мыслям. Если она спала, то видела его воспоминания, боль и радости его жизни, его искусство. Или повторяющийся сон, что она стала понимать.

И она отдала ночи музыке.

Музыка на время уносила ее от воспоминаний. Но и возвращала туда. Она вспоминала ночь, когда Дариен Элдемур совершил свой поступок. Когда она порезала запястья, чтобы он не убивал. Когда она с силой воли сказала:

— Я это сделаю.

Лин хотела сохранить в нем невинность. Она не думала, что он все равно лишится этой невинности.

И он умер за нее. Каждый день игры в политику и капризов глупого короля был куплен этой ценой. Мир не узнает музыки Дариена, которую он мог написать за годы. Он не успел раскрыть весь потенциал.

И она часто искала Гарона Сенна по утрам. Может, он понимал. Его черные глаза были без эмоций, даже когда он смеялся. Она подарила ему серьгу с рубином, которую он носил при дворе в знак ее благосклонности. Лин думала, он верный, но хотела бы доказать это.

Были способы затеряться в мыслях или воспоминаниях. Может, потому она редко давала разуму отдыхать. Даже в ванне она была за работой, продумывала поведение с гонцами из Кахиши.

Служанки налили горячую воду из серебряных кувшинов в ванну, чтобы промыть ее волосы, и Лин резко села.

— Что такое? — испуганно взглянула на нее одна из девушек.

Лин потянулась в горячей воде.

— Мой старый друг и наставник скоро будет здесь, — сказала она, это прозвучало холодно.

День прошел, как и ожидалось: послы из Кахиши рассказали изящно продуманную историю об ужасах на северной границе. Лин Амаристот и король Гаральд приняли их в кабинете. Она слушала, щурясь, их описания нападений на деревни воинов в белом, в боевом облачении танцующих с огнем. Лин мало знала о них: они жили в горах севернее Кахиши и не слушались правления Кахиши. Между ними и двором всегда было напряжение.

Лин знала, что подумали бы хитрые лорды совета: ситуация все еще была без серьезных сражений, не война. И пока Эйвар не мог отказаться помочь сильному союзнику, было странно, что богатая страна не могла справиться с обычными бандитами. С помощью визирей, командующих армиями, король Элдакар был известен своей силой всему миру.

Но потом послы заговорили о магии. Это Лин тоже знала заранее. Их лидер, седеющий мужчина с умным лицом по имени Тарик ибн Мор сказал:

— Король Элдакар просит поскорее приехать леди Кимбралин Амаристот и помочь в этом деле.

Гаральд тут же возразил:

— Придворный поэт не покидает место у нас.

Кахишианец взглянул на нее, придворного поэта рядом с королем. Он словно сдерживался.

— Я из Семи магов Башни стекла, — сказал он. — Но король Элдакар хочет поговорить с той, что одолела демона и вернула магию вашей земле. Его не отговорить, — его тон намекал, что отговорить пытались. Лин скрыла улыбку.

— Нам нужно обсудить с советом, — сказала она Тарику ибн Мору. Она знала результат: Гаральд будет возражать, как и лорды, что искали его поддержки. Она ждала поддержки тех, кто был сильнее и умнее, как лорды Альтерра. Все согласятся, что хрупкие отношения Эйвара и Кахиши не давали выбора. Эйвар завоевали бы тысячу раз армии востока, если бы не помощь королей Кахиши годами, как и восточных поэтов. Они даже закрывали глаза на то, что в Эйваре верят в фальшивых, по их мнению, богов. Их божество — Алфин, Бог с тысячами имен — было веками в боевых кличах от Кахиши до Рамадуса и между ними.

Они не могли отказать Кахиши.

— Миледи, — сказал Тарик ибн Мор. — Нам нужно вернуться в Захру в ближайшие дни.

Она склонила голову, не моргнув. Подозрения Эдриена Летрелла мелькнули в голове. Маги. Она сказала:

— Вскоре вы получите ответ.

Той ночью она знала, что Валанир Окун злился. Она весь день ощущала его близость, не так, как с Эдриеном Летреллом, но как мелодию в другой комнате. Она играла с ним сегодня. Она впервые так делала. С его последнего визита она стала старше. Она видела, что Пророк считает это потерей. Но она это так не ощущала, не могла горевать.

Он смотрел с опаской, пока она пересекала комнату. Она ощущала себя старше, а он, казалось, не старел. На его лице почти не было морщин, черты были хорошими. У нее были похожие мысли во время встречи с ним в таверне, когда он выдал себя за Пророка по имени Террон. Казалось, горе не задевало его, словно горя и не было.

Она поняла, как он ее видит. Леди в замке. Настоящая Амаристот.

Не такой жизни она хотела. Не этого хотел для нее Дариен, отдав жизнь за нее.

Валанир встал, словно у них были официальные отношения. Она медленно приближалась. Он смотрел на нее, ошеломленно онемев. Словно стоял перед лавиной.

— Лин… — он замолк, когда она коснулась его лица. Она давно хотела сделать это. Боль притихла, появилась новая.

— Сядь, — приказ. Он сделал это, и она оказалась на нем в кресле. Его жар был против нее, он тут же ответил, как теплое вино.

Через какое-то время Валанир отстранился и посмотрел на нее. Его лицо было румяным, веки — тяжелыми. Но он серьезно сказал:

— Лин… ты этого хочешь?

— Тихо, — сказала она и прижала его ладони к своей груди. Даже сквозь ее платье его пальцы двигались умело, и она вскоре лишилась контроля над голосом. Она замерла и рассмеялась над собой. — Давно это было, — сказала она.

— Я хочу услышать этот звук снова, — сказал он, рука скользнула под ее юбки.

Дождь застучал по окнам. Лампа ярко горела. Лин извивалась и стонала, открывшись лампе. Она не смотрела ему в глаза. Он шептал ей на ухо, она и не думала, что услышит от него такое.

Слова больше его ладоней разбивали ее защиту. То, что она старалась избегать днями и ночами с помощью меча, комнаты совета и лиры, догнало ее. Сон, что повторялся ночами, его значение она стала понимать лишь недавно. Всегда одно и то же: мужчина скорчился в углу ее спальни между креслом и вешалкой и плакал. Он был спиной к ней, но она знала его. Дариен Элдемур прятал лицо в ладонях.

Лин простонала другую ноту, смесь горя и мольбы. Хотя она все еще не смотрела в лицо Пророка, она сжала его ладони. Валанир понял, подвинулся под ней. Вскоре он оказался внутри нее, и мысли пропали.

Дождь стучал нежнее, когда они улеглись. Гром урчал вдали. Валанир все еще был под ней, его ладони сжимали ее лицо. Она уже не избегала его глаз. Он сказал:

— Ты чем-то удивлена. Но это ты удивила меня.

— Ты сказал, что… думал обо мне, — она вспомнила слова, что он шептал на ухо.

— Это не должно удивлять, леди, — его ладонь от ее лица скользнула к застежкам платья. — Можно?

Они встали вместе. Он был за ней, расстегивал платье. Когда-то она бы не дала ему и другим увидеть себя. Она подумала о лампе, но не стала сопротивляться, а вскинула голову, словно с вызовом врагу.

Но тут был лишь Валанир Окун, и он сказал:

— Ты разбиваешь мне сердце, — и поднял ее. Она испугалась на миг от беспомощности, но это прошло. Он отнес ее в соседнюю комнату, в ее кровать, где их окутала тьма, и она видела только метку Пророка и свет в его глазах. Он нежно раздвинул ее ноги и опустился между ними. Гром разбил ночь, Лин заполнила тьму криками.

Они уснули, и ей ничего не снилось. Она проснулась до рассвета. Она выбралась из кровати в бархатном халате. Дождь прошел, среди туч виднелся серый свет. Море было темно-серым. Чайки летали на ветру над водой. Не оборачиваясь, она сказала:

— Я спала лучше, чем за весь год. Спасибо.

— Иди сюда, — сказал он.

Она повернулась к нему, но не подошла. Словно мысли в голове приковали ее к месту. Валанир Окун лежал на боку, метка Пророка потускнела. Его глаза были ясными, словно с них убрали туман.

— Кто ты, леди Амаристот? — его тон был задумчивым. — Я слышал, ты заточила поэта за сатиру.

— На три ночи, — отмахнулась она. — Его песня была пятном на моей чести. И короля. Я не могла это позволить, — поэт считал, что придворная поэтесса очаровала короля, и не только магией. Это было грубо и глупо. Его даже поэтом было сложно назвать. — Его даже не ранили. Просто показали отношение.

Валанир сел.

— Хочешь поговорить о прошлой ночи?

В комнате стало тихо, и из-за полумрака все казалось нереальным. Словно это могло испариться как один из снов. Она посмотрела на воду.

— Я ничего от тебя не прошу.

— Как и я, — сказал он. — Я спросил не поэтому.

Она видела причал за туманом. Лодки. Она сказала:

— Я должна кое-что рассказать.

— Тебе было суждено умереть, — сказал маг. Он был не таким, как она ожидала. Она думала, он будет старым и пахнуть благовониями. Это было не так. Его борода была черной, лицо в морщинах, но не старое, глаза были с печалью вне времени. Его мантия и капюшон были из белого льна, украшением был лишь серебряный изящный амулет.

Она послала за ним, потому что он был издалека, из земли, что не связана с Эйваром. Даже так был риск. Многие были бы рады убрать ее, женщину, придворного поэта, которая внедрила столько изменений в Академии, которые многим не нравились. Они не простили бы ей девушек-учениц или приказы Валанира Окуна.

Чары Эйвара не спасли ее. Валанир сказал, что нет лекарства от заклятия Дариена Элдемура, что переплело ее мысли и воспоминания с чужими. Это было сильнее с каждым днем. Она надеялась на далекую магию, что там искусство магии развили за века.

Маг сказал ей сесть, прочитал заклинание на своем языке, провел три раза руками по кругу над ее головой. Она дрожала. Мысли Эдриена Летрелла были тихими в этот раз, и она ощущала себя брошенной и испуганной.

— Заклинание было глубоким, — сказал маг. — В тебе укрылась душа из преисподней.

— Мой друг, что колдовал, не знал, что делал, — сказала она. — Мы долго были без чар. Он не знал.

Маг взял ее за руку. Печаль в его глазах стала сильнее. Он сказал, гладя ее руку:

— Тело не может укрывать мертвого и жить.

— Но я нужна здесь, — глупо сказала она.

Он сказал:

— Не сомневаюсь, — Лин Амаристот с шоком подумала, что у него хороший голос для пения. Она не ждала такого. Он ничего не смог сделать. Он не принял золото. Он принял только лошадь для пути домой.

Тишина. Она прижалась лбом к стеклу, прохлада радовала. Он сказал за ней:

— И долго?

— Он думал, у меня есть год, — сказала она. — Или меньше. Никто не знает.

Тишина. Она услышала за собой шорох. Через миг ладонь легла на ее руку.

— Посмотри на меня, — сказал он. Она повернула голову. Он спешно оделся, хотя рубашка была открыта на груди. Она задержалась там взглядом. Она еще не видела Валанира Окуна таким злым. — Я это не допущу, — сказал он.

Она отпрянула. Она ощущала себя подавленно от его гнева.

— Ты сказал, что ничего не сделать. Это подтверждение, — она вдохнула. — Я должна извиниться, — слова вылетели, словно камни, и она поднимала их по одному. — Я думала… что была… лишь пешкой для тебя. Прошлая ночь показала другое. Я все усложнила для тебя. Клянусь, я не хотела.

— Ты думала так, — его голос чуть не дрогнул. — Что тогда ты хотела?

Теперь она смотрела ему в глаза, почти с улыбкой.

— Тебя.

Он отвернулся, отошел. А потом, словно его тянули невидимые нити, его ладонь скользнула по ее лицу, шее. Солнце делало его глаза ярко-зелеными. Лин знала, что пытается запомнить детали, пока начинался день.

— Я жалею лишь о времени, которого у нас нет, — сказал он. — И что ты не знала о своей силе. Две печали. Я не позволю третью от утраты тебя.

Лин поймала его ладонь на шее, как оружие.

— Я думала о том, кто будет придворным поэтом дальше, — сказала она. — Кто проживет долго и сделает все, что нужно. Может, это должен быть ты, — она покачала головой, когда он заговорил. — Подумай, пока меня не будет, — она сжала его ладонь. — Ты научил меня ставить нужды города выше своих, Валанир Окун. Пусти меня.

Дым стал голубым туманом и беседке и пах амброй. Лица были то на свете, то в тени, как на маскараде, но расшитые наряды в камнях были созданы для кружения. Блюда, что принесли от костров снаружи, были со специями, изобретательными, их запахи смешивались с благовониями. Рядом с Лин Амаристот смеялась женщина с золотыми серьгами, смеялась громче положенного. Рихаб Бет-Сорр, юная королева Кахиши. Король Элдакар, его королева и их свита почтили придворного поэта Эйвара, выехав из Майдары, чтобы встретить ее и провести банкет. Беседка, длинная и почти такая же высокая, как зал в замке, была возведена в маковом поле в неделе пути от Захры. Потом были сласти и музыка, а потом они уйдут в постели из шелка в маленьких беседках, укутанных бархатом для тепла.

Лин не видела раньше такого. Она плохо спала в пути из Эйвара, но не переживала. Горный проход был холодным, в красках весны. Она жаловалась лишь, что было много места мыслям. Без встреч и дел ее разум блуждал, и пути были в тумане, словно от непролитых слез. Ночами у огня она не могла петь. Она взяла бумагу и чернила, заполняла бессонные ночи в палатке изучением и сочинениями. Лин не признавалась себе, что надеялась создать песню, что проживет долго.

Времени было очень мало.

Ее сопровождали маг Тарик ибн Мор и его люди. Путь был напряженным из-за недовольства Тарика заданием. Лин могла лишь догадываться о причинах, вряд ли это было из-за нее. Она не говорила с ним, хотя за едой они сидели вместе. Однажды, когда они сидели у костра, второй маг сказал ей:

— Валанир Окун сделал тебя Пророком?

В его голосе было презрение. Может, его недовольство было из-за отношения к Валаниру Окуну? Лин постаралась ответить нейтрально:

— Да, — это был известный факт. В чем-то — скандал. Не так обычно делали Пророков. Архимастер Мир не простил их.

Хотя в пасмурную ночь светил лишь костер, она ощущала взгляд второго мага на ее ладонях.

— Я вижу метку, когда луна светит, — сказал Тарик. — И вижу кое-что еще. У тебя нет кольца. Даже у поэтов, что не стали Пророками, есть кольцо, знак, что они закончили Академию. А ты — нет? Но стала придворным поэтом? Это… необычно.

Лин отклонилась на подушки, что оставили ей у костра.

— Архимастера выбирают камни поэту, — сказала она, пожав плечами. — Мне пока не выбрали.

Умное лицо Тарика теперь казалось заинтересованным.

— Это странно, — сказал он. — Разделение между Академией и Короной не к добру.

— У нас есть разногласия, да, — Лин посмотрела ему в глаза. — Но король Гаральд поддерживает меня. Если Академия хочет поиграть в сопротивление, я могу это позволить. Правит Корона, — она отвлеклась на разговор со стражем с другой стороны, а потом ушла спать. Нехватка кольца, которое получали даже плохие поэты, было напоминанием, что она была не такой, как другие поэты. Лин подумала, что смогла отвязаться от Тарика и его грубости, но… он не упустил метку.

В пути второй маг отправил весть в Захру, наверное, своими методами, что они близко. Она удивилась, когда король Элдакар прислал план, как встретит придворного поэта у границы и устроит банкет в ее честь. Было странно вести себя так в войну, но династия Эвраяд славилась гостеприимством. И Лин была впечатлена, пока отдыхала на маковом поле с остальными, глядя на волну серебра и красного, пока приближалась стража короля. Их церемониальная броня, которую в поэзии Кахиши сравнивали с зеркалами, блестела на солнце. Плащи были красными. Их герб был ястребом, золото на красном.

Такие силы с Юсуфом Эвраядом во главе завоевали Кахиши не так давно. Отец Элдакара прибыл из Рамадуса и объединил воюющие провинции, сделав их своими. То, что было землей, где правили несколько жадных королей десятки лет, стало сильным при династии Эвраяд. Теперь те короли были визирями, лидеры провинций поклялись в верности королю.

Юсуф был другом Валанира Окуна, помогал ему, годами принимал в Захре — в чудесном дворце в столице.

Его сын Элдакар был другим. Валанир мало смог рассказать Лин о нем, кроме того, что он был мальчиком, когда Окун его в последний раз видел, и казался тихим. Отличался во всем от отца. Может, сильнее всего выделялся за его короткое правление брак Элдакара не с той женщиной.

За банкетным столом Лин смотрела на профиль королевы, длинный прямой нос, черные волосы под сеточкой с камнями, и вспоминала слова Неда Альтерры ночью ранее:

— О ней есть история, — сказал он.

Лин послала его в лагерь Кахиши узнать все, что можно. Нед выглядел невинно, а был умнее многих, и он был отличным шпионом. Он управлял сетью глаз и ушей Лин Амаристот в Тамриллине. Она сразу поняла при дворе, что это необходимо, и она постаралась узнать, кто раньше следил для Никона Геррарда. Только Неду она доверяла при дворе.

Остальные были сомнительными, даже Гарон Сенн, хотя она все еще включила его в свою свиту. Гарон имел повод быть верным, она щедро платила ему. Лин ценила его ловкий ум и опыт. Она назначила его своим стражем.

Нед вернулся к ней с отчетом, проведя ночь со стражами. Улыбающийся и пьяный, он рухнул на пол палатки Лин. Выпивка вытаскивала в нем то, что он обычно скрывал, — грубость. Она видела, как он пытался держаться в ее присутствии. Она доверяла ему и поэтому. Никто не корил Неда Альтерру за его поступки сильнее, чем он сам себя.

Он сказал о королеве:

— Это был запретный брак. Элдакар должен был жениться на принцессе Рамадуса, чтобы укрепить союз. Но он все испортил и женился на рабыне.

— Так этот Элдакар Эвраяд, — резко сказала Лин, — идиот?

Нед попытался скрыть улыбку.

— Сложно сказать. Люди говорят, она околдовала его. Он пришел на ее пение у ручья в саду дворца. Говорят, той же ночью он был с ней, что не странно — она была рабыней. Но теперь она управляет им.

— Что думаешь, Нед? — она ценила его мысли.

— Думаю, стоит последить немного, — сказал он, притягивая колени к груди, как задумчивый мальчик. — Война может быть серьезнее, чем банда танцующих с огнем.

— Думаешь, за ними стоит Рамадус, — величины королевства были сложнее и роскошнее. Отец Элдакара Эвраяда был из Рамадуса, армия была за ним. Лин не знала, почему он забрал Кахиши: связи крови на востоке были паутиной, которую было сложно изучать.

— У Рамадуса есть повод, — отметил Нед.

Лин молчала. Если это так, то последствия скажутся на Эйваре. И весь бардак из-за женщины, поющей в саду.

Она вспомнила слова Валанира Окуна о предателе в Захре. И Нед говорил, что королева управляет королем. Это был ответ?

— Это не все, — сказал Нед едва слышно за шипением костра Лин.

— Расскажи, — сказала она.

И его слова остались в ее голове на следующий день на банкете, когда она, щурясь, смотрела на короля, Элдакара ибн Юсуф Эвраяда, рядом с королевой. Чувственное лицо, тонкие руки с кольцами. Темные глаза с длинными ресницами. Он умело завел разговор с Лин о поэтах, о его любимых работах. Он был умным, в отличие от короля Лин.

— Но теперь в Академии новые силы, — сказал серьезно король Элдакар, выглядя младше своих лет. — Простите, леди, но мне интересно. Искусство будет забытым?

Лин моргнула.

— Не знаю, о чем вы.

Королева Рихаб Бет-Сорр тоже смотрела на нее. Она была в алом платье, где были вышиты павлины бирюзовыми и золотыми нитями. Она прислонилась к плечу Элдакара, словно они были наедине.

— Песни вашей земли радовали нас годами, — сказала она. — Но если человек ищет в поэзии силу, разве это искусство?

Рабыня? Слухи уже казались выдумкой. Лин сказала:

— Мужчины часто становились поэтами ради власти и бонусов — славы, золота и красивых женщин. Малое изменилось, — она ощущала, что слова были ножами к королю и его королеве, и она протягивала им рукоять, а слушающему Эдриену Летреллу — лезвие. Порой она воевала с ним, стараясь сохранить себя. Он убивал ее.

— Но теперь ведь иначе? — сказал Элдакар Эвраяд. — Равновесие сил в Тамриллине изменится. Может, не сразу. Тут, в Кахиши, Башня стекла может решить судьбу короля, хотя мы это отрицаем, — он слабо улыбался.

— Еще рано, — согласилась Лин. — Большая часть наших песен все еще для развлечения… или искусства. Мы редко пользуемся чарами, это достается с большой ценой.

— Вы одолели лайлана, — сказала Рихаб Бет-Сорр. Слово их языка у нее звучало мило и естественно.

Лин кивнула.

— Да. Но не одна. Пророк Валанир Окун был со мной.

— Чего это стоило? — взгляд Рихаб казался открытым, вопрос был прямым. Лин вспомнила, что королева была изящной, но и очень юной.

Но все за столом слушали, и Лин осторожно сказала:

— Мы се заплатили по-своему.

Вмешался Тарик ибн Мор. Он сидел в тени и плаще, но Лин ощущала его присутствие, его презрение. Его плащ был вышит серебром, напоминая водопад с его плеч. Вода была его стихией, он знал ее тайны, использовал заклинания в садах короля. Фонтаны, как дали понять Лин, были важны не просто для красоты в землях, что высыхали.

— Силы Эйвара новые, не проверенные, — сказал он. — Наша Башня стекла простояла уже долго. Первая школа магов в Рамадусе стоит уже больше тысячи лет.

— Да, — сказал Элдакар. — И наш первый маг, Захир Алкавар, из школы в Рамадусе.

Не скрывая презрение, Тарик сказал:

— Рамадианец ведет нас. Да.

Лин следила. Лицо короля стало каменным. Он был с женственной красотой, напоминал статую божества. Было сложно понять, он боится или злится. Рихаб Бет-Сорр рядом с ним прикусила губу.

Лин вспомнила слова Неда с прошлой ночи:

— Все верят, что Элдакар слаб, — сказал он. — Что война на севере раздавит его. Его младший брат Мансур — лидер батальона — популярнее. Говорят, король Элдакар был меж двух возлюбленных — королевой и Захиром Алкаваром, которые стремились к своим целям.

— Захир Алкавар? — удивленно спросила Лин.

Нед пожал плечами.

— Годами Захир и Элдакар были близкими друзьями против желаний короля Юсуфа. Порой говорят, что больше, чем друзьями.

Лин молчала. Валанир Окун жил в Захре, первый маг учил его чарам, но он мало рассказал ей о Захире Алкаваре.

Было напряжение после слов Тарика, он словно обвинил короля в слабости. Рихаб Бет-Сорр, наконец, заговорила:

— Мы ушли далеко от темы поэзии. Леди Амаристот, мы хотел бы послушать поэта вашего статуса. Вы окажете нам честь?

Король Элдакар опередил Лин с ответом:

— Можете взять лиру, конечно. По традиции.

Лин помахала рукой.

— Не нужно — сказала она. — Благодарю, — ей не хотелось петь. Она боялась, что тогда покажется ее сердце. И остальным, и ей.

Она ждала, пока слуги пробегут вдоль стола, призвав к тишине. Она ощущала жар взгляда Тарика ибн Мора — «у тебя нет кольца». Король и королева смотрели выжидающе. Все присутствующее — придворные солдаты — точно задавались вопросом, может ли хрупкая женщина зваться придворным поэтом. Лин оглядела беседку, встретила все взгляды. Некоторые отпрянули, другие отвели взгляды, никто не выдержал ее взгляд.

«Кто вы, леди Амаристот?».

Он словно знал, что было потеряно.

Вместо звона тарелок и разговоров осталось шипение огня. Но она была не в этой палатке, мыслями она была далеко. Это место было звеном в цепочке ее жизни. Почти готовой.

Она написала пару строк в свете свечи на пути сюда. Грубые, не очень умелые. Ей было все равно, что думали о ней эти чужие лица и глаза. Лин заговорила:

Я слышала сказ о золотых глазах,

озаренных плененными звездами,

и в них скрывались такие чудеса,

что поэт не опишет словами.

— Иди по лестнице, — с яростью

приказали поэты.

Но те, кто жили, мешкали.

Они желали вершины, но знали,

что это — конец.

— Присматривай за ней, Нед, — попросила Рианна его неделю назад. Утром он собирался в замок, чтобы поехать в свите придворного поэта. Она встала на цыпочки, чтобы поправить его плащ. Нед знал, что это был повод быть ближе. Он вдохнул запах ее волос, что не менялся. Его отбытие было тяжелым фактом между ними.

— Ты переживаешь за нее, — сказал он.

— Я боюсь, — она замолчала. Под глазами были круги, словно она не спала. — Ее мать была безумной.

— Знаю.

— Присматривай за ней, — сказала она.

Нед Альтерра так и делал той ночью, со всеми в беседке, пока Лин стояла во главе стола. Даже в мягком свете она была призраком, но румянец был на ее щеках, как от лихорадки, что горела и в ее глазах. Он не увидел этого прошлой ночью, затуманенный выпивкой. Он видел женщину, чья тонкая талия была приглашением. Он сел тогда на полу, чтобы смотреть на костер или свои колени.

Румянец на ее лице и напряженность взгляда не уменьшили желанность Лин Амаристот. Странно, ведь Нед редко считал ее такой. Может, сила была в словах, что она прочитала, знала она об этом или нет. Она призналась ему, что ее избегали чары Пророков. Слабость была в тайне, она доверяла Неду Альтере свои секреты. Не все. Он не был дураком, не считал, что знал все.

Помня о задании на ночь, Нед разглядывал лица, повернутые в беседке к Лин Амаристот. Заметил интерес короля, внимание его королевы. Открытое презрение второго мага Башни стекла, Тарика ибн Мора. Он даже не пытался скрыть. Словно его не прогнали бы. Но всех можно было прогнать. В этом и был смысл игры. За время при дворе Тамриллина Нед успел узнать, наблюдая, что подставить можно всех.

За Лин стоял Гарон Сенн. Он был широким мужчиной, и хотя седел, был все еще крепким. У него была черно-красная форма стражи Тамриллина, но красный был местами — Гарон предпочитал черный. Нед редко мог понять его лицо — темная борода и тени на угловатых чертах все скрывали. Конечно, Лин хотела при себе такого человека, но Нед хотел бы знать о нем больше. Он малое смог проверить, Сенн был издалека, его слова подтвердить было сложно. Те, кто бились за деньги, были худшими. Но Гарон Сенн пока был верным, это было в него интересах.

Нед Альтерра иначе смотрел на верность. Ее не продавали, а заслуживали.

Лин закончила, люди захлопали, подняли кубки. Румянец на ее лице пропал, она сделала изящно глоток из кубка. Она на миг встретила взгляд Неда, там было изумление, может, ирония. Он не знал, почему.

Он не говорил Рианне о том, как в комнате Лин увидел ее игру на лире. Она не сразу его увидела. Близился рассвет, и Нед не ожидал — придворного поэта вызвали по срочному делу. И он пошел искать ее.

Что-то было не так, сцена казалась неправильной. Ее глаза были закрытыми, губы — чуть изогнутыми, но ее лицо было напряжено, как от боли. Музыка лилась, напоминая весну, трепет почек на ветвях. И она открыла темный колодец вокруг его сердца. Если бы он слушал еще немного, то упал бы туда, и его больше не увидели бы.

Она открыла глаза и увидела его, в тот миг слишком широко улыбнулась. И перестала играть, выпрямилась, вежливо обратилась к нему. Будто он не увидел и не услышал то, чего не должен был. И Нед не знал, было ли это странно, или ему показалось. Но порой ночами он слышал ту музыку, и Нед резко просыпался. Он ходил к ребенку, стоял у кроватки и гладил ее волосы, похожие на его. Он вспоминал, кем был, и что было важно в будущем, пока смотрел на ее ручки и круглое лицо.

Он не мог рассказать Рианне. Но она как-то увидела или догадалась.

— Если она безумна, уведи ее домой, — сказала она. — Нед, она спасла моего отца. Сделай это для меня.

Нед выпил в беседке с банкетом. Он был верен леди, как и даме своего сердца. Он надеялся, что вино уберет разрыв на эту ночь.

Лин Амаристот лежала в палатке без сна, в шелках, покрывало и халат с вышивкой были подарком Кахиши. Они ласкали ее кожу, напоминая ночи нежной кожи, сплетения ног и криков. Эдриен Летрелл бывал в замках востока. Лин села и тихо выругалась. Пение каких-то насекомых портило тишину ночи.

— Вам что-то нужно, миледи? — спросил Гарон Сенн за дверью палатки. Он был в дозоре сам. Его голос был как наждачная бумага на контрасте с шелком.

Она чуть не попросила его помощь, чтобы успокоиться. Она видела его взгляд на тренировках. Но это было опасно и глупо.

— Ничего, — сказала она, тишина вернулась.

Она обдумывала вечер. Было ясно, что Валанир был прав — что-то странное творилось при дворе Кахиши, хотя это вряд ли было сложно. Враждебность второго мага была открытой… он не скрывал этого. Она видела, как король Элдакар принял удар по чести без ответа. Его жена, Рихаб Бет-Сорр, была политической помехой, без семьи или связей в королевстве. Популярный брат воевал на севере. Конечно, Тарик ибн Мор увидел шанс. Может, он был заодно с королем Рамадуса, обещал союз через брак, если взойдет на трон… это хорошо складывалось, как паззлы.

Птица завопила в ночи. Лин не узнала зов. Она была далеко от дома. Запах маков проникал в палатку.

Она подумала о Валанире Окуне, что должен был уже вернуться в Академию. Они говорили часами, он передал ей все, что мог, о Захре. О его дружбе с Юсуфом Эвраядом, который был бесстрашен в бою, который уважал поэтов Эйвара. Башня стекла, по словам Валанира, была чудом. Там Захир Алкавар помогал Валаниру изучать чары. Тарик ибн Мор ему был известен меньше, второй маг держался в стороне.

Валанир дал ей имя связного в Майдаре, который помог бы ей узнать больше о танцующих с огнем. Больше он ничего не сказал. Как не сказал и о политике Академии. Пророки избегали прямых вопросов так же умело, как сочиняли песни.

Он явно что-то скрывал, но Лин не пыталась вытянуть это. Она была нежной с ним последние дни, чтобы исправить то, как недооценила его. Она использовала то, что узнала от Эдриена Летрелла, чтобы доставить ему удовольствие. В первую ночь она брала то, что хотела. Верила, что у него иммунитет к потере, любви.

В ночь перед отбытием в Кахиши они долго обнимались.

— Как мне убедить тебя не идти? — сказал он.

Она улыбнулась в его плечо.

— У тебя остались методы?

— Это опасно, — сказал он. Это повторялось.

— Я опасна, — сказала она. — И уже в опасности. Нет смысла спорить, я все решила.

— Мы можем больше не встретиться, — сказал он. Это была его последняя стрела.

— Ты хочешь мои слезы, — она провела пальцами по его груди. — Лучше спой мне.

И он пел до рассвета.

Он прибыл к пению. Голоса звучали в гармонии, поднимались выше. Они доносились из церкви, но звенели ясно в фойе, в его просторе с высоким потолком и колоннами из горного камня. От звука Валанир Окун чуть не рухнул на колени. А все из-за воспоминаний и осознания. Он узнал элегию по высшему мастеру. И он вспомнил ночь много лет назад, когда сам стоял там и пел павшему Пророку, которого любил.

Эта ночь была другой. Его действия и других привели к этому. Теперь чары несли музыку к небесам или богам. Валанир не верил, что боги были связаны с этим.

Он дрожал, закрывая за собой двери. Он не помнил последний разговор с Миром, но вряд ли так хотел оставить между ними. Старик не доверял Валаниру в последние дни учебы. Это можно было понять. Валанир был капризным учеником. Он и Никон Геррард. Они были непослушными, но талант их никто не мог превзойти. И это не нравилось железному Серавану Миру. Высший мастер того времени потакал им, но архимастер Мир был за наказания. Валанир и Ник устраивали беспорядки в Академии.

Это мешало роли Валанира, как посредника между Академией и Короной теперь. Особенно когда он нарушил законы Академии, сделав Лин Амаристот Пророком без согласия высшего мастера. Это преступление ему не сошло бы с рук, если бы Академия могла наказать его. Но, как агент Короны, он был защищен.

Лин видела Валанира Окуна как существо Академии, холодно использующее ее, а архимастер Мир верил, что у него свои интересы. Может, старик был прав. Но в жизни ничего не достичь мыслями о прошлом и вариантах. Желание вело Валанира Окуна к становлению Пророком, и он не жалел. Желание и искусство были схожи.

Желание. Он долго провел в той комнате с видом на причал Тамриллина.

«Я не дам этому случиться», — сказал он. Слова Пророка должны были обладать силой.

Валанир Окун знал, что уязвимо вспоминать это в фойе, уставшим с дороги. Весь путь он был в трансе, даже когда посещал дома друзей. Некоторые впустили его с особыми ожиданиями, как та рыжеволосая дама. Он сослался на болезнь, а потом ему было стыдно от ее заботы. Он мог отвлечься ею, но сердце не дало. Словно серость комнаты Лин на рассвете вошла в него.

Тень упала в фойе. Архимастер Хендин выглядел измученно.

— Ты вернулся.

— Похоже, поздно.

Глаза его друга расширились.

— Думаешь…

— Минутку, — Валанир вскинул руку. Он прошел к колонне и ощутил облегчение. — Что ты делаешь, Джулиен Имара?

Девушка вышла из-за колонн. Она сидела, одетая в серое, на полке под окнами. Она казалась частью камней. Она опустила взгляд.

— Если позволите, Эрисен, — тихо сказала она. — Я хотела услышать музыку.

— Девушка, вам пора спать, — сказал архимастер Хендин, хоть звучал утомленно, а не гневно.

— Странная ночь, — сказал Валанир Окун другу. — Уснуть сложно, — он повернулся к девушке, чьи глаза посмотрели на него. Серьезные глаза. Каштановые кудри убраны лентой. Что мы делали с этими детьми? — Я прав? — спросил он у девушки.

Ее взгляд был упрямым.

— Я учусь на слух.

— Вот как, — он ощутил боль, голоса неподалеку стали выше в знакомой мелодии, что придавала облик новому горю и напоминала о старых утратах. — Ты мне кое-кого напоминаешь, — сказал он. — Архимастер, как она учится?

Хендин удивился его вопросу.

— Она способная, — сказал он через миг. — Но не говорит на уроках.

— А ее спрашивают? — Валанир покачал головой. — Не важно. Я знаю, что ты стараешься, Хендин. Госпожа Имара, мы поговорим об этом позже. Идите спать.

Он убедился, что она ушла, и повернулся к другу.

— Расскажи, как его нашли.

— Мирным, — ответил Архимастер Хендин. — В его комнате. Но одно было странным, — он описал черную метку Пророка Мира. — И другие уже начали говорить, кто будет следующим. И кто закончит десятку. Они говорят, будто смирились. Я не смею перечить.

— Продолжай, — сказал Валанир Окун.

Дальше слова архимастера Хендина удивили его. Валанир думал, что место Мира займет архимастер Лиан, что его выберет совет мастеров. Он был одним из старших, умелым, а еще — уступчивым. В отличие от решительного архимастера Мира.

Дерево, что не гнется, ломается.

Другие новости о Пророке, что дополнит десятку, были не такими ожидаемыми. Имя, что Валанир Окун не слышал годами. Он вспомнил то, что давно забыл, со времен учебы. Архимастер Лиан был на год старше Валанира, они сразу невзлюбили друг друга. Высокомерный сын аристократа, он верил, что к нему должны относиться иначе. Но один ученик в Академии был для Мартена Лиана выше. И он служил ему, как королю.

И теперь тот ученик — теперь Пророк — вернется и станет архимастером.

Это было важным вопросом. Но Валанир взглянул на друга, пока не ушел в комнату.

— Кай, — имя Хендина, короткий звук. И вес воспоминаний. Они давно дружили. — Ты в порядке?

Хендин опустил плечи.

— Я буду скучать по нему, — сказал он и отвернулся. Это было не в его характере. Они были друзьями, но он скрывал горе от Валанира. Он ушел, и осталась лишь песня, звенящая в фойе.

Валанир затерялся в мыслях, пока шел по лестнице к комнате, песня утихала за ним. Что бы ни случилось ночью, он вряд ли уснет. Он остановился у двери в свою комнату. Он потянулся разумом, как давно учил его маг Захир Алкавар. Ничего. Он проверил еще раз и отпер дверь, опустил свечу на прикроватный столик и сумки на пол. Комната казалась нетронутой.

Он принялся менять грязную и влажную одежду. И тут же раздался стук.

Пророк встал и расслабился. Этот стук — три удара, долгая пауза, два удара — был знакомым. Он сам его придумал.

— Я ждал тебя, — сказал он, открывая дверь. — Есть новое задание.

Опаснее всего для Дорна Аррина ночью оказались не усталость или голод. Они пропали, когда он запутался в роскоши голосов. Их усиливала акустика церкви. Долгое лишение — часы поста и молитв Киаре — открыли в нем яму уязвимости. Оттуда полилась музыка. Они стояли лицами к постаменту, где лежал высший мастер, голоса слились в один, и Дорна словно резал нож. И он видел, что открывалось. Он стоял часами в церкви, пел и не мог отвести взгляда.

Его жизнь была скованной, он знал. Годы на острове, вдали от настоящих событий. Он не сбегал на континент против правил, как некоторые делали по ночам. Это было запрещено, но осталось традицией. Ученики воровали лодку и плыли в Динмар к девушкам. Этерелл порой уходил с ними. Чаще всего их вел Марик Антрелл, который во многом вел учеников их года. И у Дорна потому было мало друзей.

Но он был един с людьми, пока они пели, даже с Мариком, что тоже стоял среди избранных. Завтра они снова будут врагами, Марик и его прихвостни снова поймают Дорна в углу. Этерелл Лир защитит его с замашками и умениями лорда, и Дорн будет кипеть от унижения. Их учили биться с рождения. Дорн умел шить переплет.

Недавняя стычка была на той неделе, в ночь перед смертью архимастера Мира. Дорн был поздно в тот вечер в библиотеке. Был комендантский час, но он не слушался, преследуя свои интересы. Целый жанр песен был написан после падения Академии и пропажи чар. Это время называли Эпохой элегий. Песни в те годы были полны утрат. Их силы пропали, поэты Эйвара не перестали петь. Но рана была свежей, слова были как кровь.

Дорн порой читал эти манускрипты. Голоса звали его к страницам. В записях хранились мелодии. Он читал, и в голове звучали ноты. Они вызывали ощущения, как при взгляде на сумерки из окна комнаты, когда ускользал очередной день.

Было поздно, когда Марик Антрелл появился у локтя Дорна, как жуткий вызванный дух. Он выглядел плохо, это Дорн отметил сразу, но больше внимания привлекла его широкая безумная улыбка. Свет свечи Дорна выделял подбородок и скулы Марика, придавая ему облик черепа.

— Так и знал, что ты тут, книжный червь, — сказал Марик. — Конечно, ты тут. Это может пригодиться.

— Я и не знал, что так тебя интересую, — сказал Дорн, отвернувшись к страницам, хотя все нервы были напряжены. — Нет лекарств от безответной любви? Какие-то чары?

Марик оскалил зубы, словно хотел рычать, но тут в свете появился архимастер Хендин.

— Мальчики, уже давно пора спать. Особенно вам, юный лорд, — Марик ушел, бормоча. Дорн обнаружил, что его ладони дрожат, пока он собирал записи. Библиотека не казалась раньше опасной. Такие, как Марик, редко ходили сюда за книгами. Но они были готовы спуститься сюда за ним.

Этерелл тревожился за его безопасность. Он пытался уговорить Дорна носить кинжал, предлагал уроки по его использованию. Он сказал:

— Я не могу все время быть рядом.

— Я был бы этому не рад, — парировал Дорн. Разговор был окончен.

Шесть лет они были в одной тесной комнате. Дорн первый год держался в стороне, ожидая, что юный лорд будет презирать сына мастера книг. Но Этерелл Лир позволил Дорну возмущаться, веселить его. Спокойствие друга уняло гнев Дорна. Он пытался. Может, слабо пытался. Гнев трепетал по краям его песен в свете свечи. Но его было мало.

Теперь ночь была полна мыслей, хоть они и возвращались к тому, с чего он начал — к нему самому.

Архимастера видели у него талант. Они предлагали учить его лично, работать над чарами. Он отказался. Марик Антрелл тоже показывал талант. Дорн видел, как они шептались в коридорах с архимастером Лианом. Архимастер учил юного лорда. И, конечно, за Мариком всегда ходила свита из учеников, они нашли лидера в широкоплечем наследнике Антреллов.

Такие поэты могли даже стать Пророком. Было почетно идти по пути становления архимастером Академии. Но чары изменили все это. Теперь метка Пророка давала доступ к большим силам Другого мира. За короткий период атмосфера в Академии изменилась, добавились новые амбиции. Раньше тут учили искусству, музыке, но это изменилось. Туманы острова не изменились, как и крик птиц по ночам, но Дорн понимал, что это место уже не будет прежним.

Это усиливалось смертью архимастера Мира. Их голоса сплелись в прощании. Это был конец чего-то большего, чем они видели, пока учились тут.

Не важно. Это говорил себе Дорн, пока пел. Осенью у него будет кольцо, он будет свободен. Он любил Академию, но ему было и больно тут. Он представил, как уходит один. Это не радовало, но освобождало.

К этому привела музыка Дорна Аррина той ночью. Он словно смотрел в пруд и видел свое будущее. Он всегда знал, но смирился в песне. Осенью. Один и свободный.

Поздно той ночью Валанир Окун был наедине со свечой в темноте.

Он подумал о последнем разговоре, зная, что это добавило ему сложностей. Но так было нужно. Он выждет день.

Или нет? Казалось, платили за это другие.

Как вы поймали меня, леди?

Эту строку он написал годы назад. С иронией. Тогда его сердце было легче, а мир банкета ждал его.

Он вспомнил горы и пустыни. Вечера с караваном, музыка лютни у костра, танец женщины. Сад с желтой и голубой плиткой, фонтан в идеальной симметрии. Он разливался в длинный тонкий пруд, воды были полны кувшинок. Там его не раз принимали с почестями, и среди роз они по вечерам обсуждали философию. Тарелка инжира передавалась, а с ней — чашки жасминового чая, позже и вина. Это было просто, сложнее было оказаться в замках с их дорогими запахами и шелковыми постелями, где желания вели к другому, как в лабиринте дверей. Валанир Окун путешествовал достаточно, чтобы знать, что такие места, хоть они и нравились ему, были временным побегом.

Он был моложе, когда узнал это. Он вспомнил, как выбрался из чужой постели и пошел к окну посмотреть на луну. Он был одинок. Это были уроки молодости.

Поэт не убегал от требований жизни. Так всегда считал Валанир Окун. Но он годами жил в укрытии, изучал тайны Башни стекла. Пророчества, что были запретным знанием. Кто-то возразил бы, что так он готовился к встрече с врагом. Только в Кахиши Валанир мог узнать, что захватило Никона Геррарда, и как это изгнать.

Захир Алкавар показал Валаниру их магию. Он водил его в порталы, где он видел измерения ниже земли, выше неба. Многое из увиденного было таким странным, что не давалось разуму, он мало помнил. Семь земель и семь небес, как верили на востоке, были населены невероятными существами.

Воспоминание: он случайно призвал одно такое существо в одну из ночей с Захиром. Они были в Башне стекла, выпили много, и он не помнил, как это вышло. Существо из зеленого огня возвышалось над ними, и Захир потом назвал его джинном.

Хоть Захир был вдвое ниже, он не испугался, бросился к джинну. Как возлюбленный, он шептал ему на ухо. К удивлению Валанира, существо охватила агония. Оно завизжало, загремело стекло в башне. И оно пропало в красном дыму. Захир спокойно повернулся к Валаниру и сказал:

— Если вызовешь такое, можно лишиться души, — он рассмеялся. Они много помнили в ту ночь, Валанир помнил. — Ты еще не готов к этому. Ни капли.

Валанир смутился от воспоминания, мужчина младше спас его. Но Захра почти все время его визита была спокойной. Он часто был в обществе Юсуфа Эвраяда, недавно умершего короля. Он был сложным человеком, воином, не терпящим мягкости, но любившим поэзию. Их обсуждения затрагивали вопросы власти и жизни, порой беседы шли до глубокой ночи.

В одну такую ночь, в покоях короля, когда свечи догорали, Юсуф признался в том, что скрывал от людей: в его разочаровании в Элдакаре, старшем сыне.

— Он поэт, — сказал он Валаниру. — Отличное качество для человека… но не короля.

— Вы еще не видели его в бою, — отметил Валанир. — Вы отправляли Мансура в кампании, и он смог проявить себя. Не Элдакар.

— Все просто, — сказал Юсуф. Он уже старел, его лицо было в морщинах. — Если Элдакар пойдет сражаться и проиграет… будут выводы. Визири не будут уважать его. Все, что я выстроил — этот двор, единый Кахиши — развалится. Лучше держать его здесь. Мансур будет хранить яркость имени Эвраяд.

— И завоюет славу, что разделит его брат, — сказал Валанир.

Юсуф покачал головой.

— Элдакар не даст славы нашему имени. Мансур будет завоевывать, вызывать страх от нашей силы в сердцах за границей. Но я боюсь за наше будущее, Пророк. Спой мне. Прогони мои страхи, — так Валанир Окун и делал много ночей. Такой была их дружба, смесью равных и услуг. Они общались, как друзья, и Юсуф уважал знания Пророка, но Юсуф был королем и завоевателем.

Валанир немного знал Элдакара. Он бывал ночами в саду с Захиром Алкаваром и юным принцем. Они читали то, что сочинили, водопад шумел на фоне. Элдакар был скромным, но подходил их компании. А теперь мальчик не хотел его при дворе.

Сила в Захре постоянно менялась, как свет в глубинах камня. Лин Амаристот поехала вместо него, рисковала собой. Она хотела этого, и это тоже тревожило.

Он слышал архимастера Мира, один из их последних разговоров. Он был холодным, как зима.

— Ты открыл дверь.

Так и было. Пока Валанир Окун искал способ одолеть Никона Геррарда, он участвовал в кровавой магии с ним. Они открыли ту дверь вместе. Для Валанира это было приключением. Но для Ника… бездной. Этот глубокий колодец нужды так и не наполнился.

Метка Пророка почернела вокруг мертвого глаза. И это тревожило. Как он заплатит?

Она посмотрела ему в глаза. Поймала его.

Строки Валанир Окун сочинял на пути домой, сочинял по старинке, сердцем, пока ехал среди дождя. Теперь он читал их. В свете свечи и в звуках ночи он тянулся дальше.

Он был в лесу. Запах влажных листьев и хвои, соль моря. Остров, его лес. Крикнула одна ночная птица, другая. Глаза привыкли, Валанир увидел изящную беседку из бледного дерева, озаренную факелами в ночи. Две фигуры стояли в ней: мужчина и девушка. Мужчина был высоким и широким, худым в талии — тело воина, но у него была лира. Чудесное лицо, как у божества, голубые глаза сверкали в свете огня. Девушка рядом с ним была не такой уверенной, но красивой с ее сияющими длинными волосами.

Вокруг них поднимался реквием по архимастеру Миру, так будет до утра. Валанир Окун знал, что будет, слышал в музыке. Эти юноши с их голосами не знали, что меняли, какие двери открывали. Валанир сам мало знал.

Мужчина и девушка не видели его, стояли, глядя на что-то вдали глазами с длинными ресницами.

«Давай, Элиссан Диар, — подумал Валанир. — Я готов».

Он плакал в ее сне, как делал часто. В этот раз — на полу в углу палатки, рядом с жаровней. Прятал лицо в ладонях. Лин Амаристот села и прижала ладони к своему лицу.

— Я тоже думаю об этом, — сказала она. — Не поможет. Что будет, то будет, — она повернулась и увидела себя на кровати, спящую. Бледную, словно уже мертвую. Но она и стояла, смотрела на его опущенные плечи и золотую голову. Яркое сердце печалилось. — Все мы ошибаемся, любимый, — сказала она, сделала паузу, подбирая слова. Она напомнила себе, что это сон. Свет луны проникал в щель у двери палатки лучом, похожим на рапиру, рассекая стену между ними. Лин замерла. Если она пересечет черту, что-то закончится.

Она протянула руку к дрожащим плечам юноши, умершего за нее. Она сказала:

— Я знаю, что ты не хотел меня ранить.

Она проснулась ночью. Как и всегда, проснувшись, Лин не знала, была ли в своем теле, и где она была. Палатка была на месте, луч луны, но в другом месте и времени, где звезды были другими. Где не так много лет коснулось земли и камней. Но если она была бы сразу в двух местах, но не была бы полностью нигде. Порой ей казалось, что яркий свет солнца пройдет сквозь нее, как стекло.

Лин думала, что это ощущение, не присутствия в ее теле, было связано с ее угасанием. И она, как звезда, постепенно потухнет, или, если астрономы востока были правы, станет камнем. Но на это уходили тысячи лет. За это время много смертных падет, как песок.

Тогда жизнь была ничем. Даже люди, ставшие легендами, не рассчитывали на многое, если память о них жила в таких же хрупких существах, как они.

Лин села на кровати. Она заметила звук, что был тише сверчков и ветра. Может, это был сон. Или Эдриен. Но она слушала, и звук сливался с ночью, стал обычным. Пел голос мужчины. Песня мелодично повторялась.

Она укутала плечи одеялом и встала с кровати. Покрывало было бархатным, алым и мягким, украшенным золотым шелком. Она укуталась в него, как в плащ, каких у нее не было, но это было и менее практично. Она отодвинула ткань палатки и вышла.

Гарон Сенн ушел. Вместо него стояла пара стражи — юноши, что боялись новой ответственности и ее. Они вздрогнули, как зайцы, когда она вышла из-за них. Она выдавила улыбку от их рефлексов. Они заерзали, пока она проходила. Но молчали.

Она услышала снаружи пение четче, хоть и тихое. Королевские беседки были на холме, звук словно доносился со склона. Она не знала эту мелодию. Песня ходила по кругу без конца. Она вспомнила: тут музыка была другой.

Она не боялась — лагерь был хорошо защищен. Она осторожно шла, избегая маки, ведь они, красные, считались священными. Словно их окрасил кровью мученик давным-давно, так было в их вере. Она обходила их по мягкой земле. Лунный свет отбрасывал тени на траву.

Лин была в паре шагов, когда один из стражей робко окликнул ее. Она выпрямилась, словно одеяло и было плащом. Словно она была на охоте.

— Да? — бросила она через плечо. — Я гуляю. Если вы мне будете нужны, я позову, — она не могла сказать, что манило ее. Ото сна она устала и была печальной, ей надоело быть одной с картинками угасающих звезд и горем мужчины, умершего за нее.

И она охотилась ночью, ведь не хотела спугнуть певца. Ее шаги были легкими на траве. Она вспомнила волнение от ночных вылазок. Они с братом в коже и мехе, с собой — луки и ножи. Приманка — соль на дереве — для оленя. Тишина была важной ночью. И они не высказывали свои мысли. Ненависть и любовь были спутаны. Их и не распутать, ведь Райен Амаристот мертв.

Но это место было другим, воздух был насыщенным от запаха мака. Под ее ногами были не грязь и прутья, а ковер травы. И она шла не за добычей. Она годами так не охотилась.

Пение было ближе. Она заметила движение в тени кипарисов. Позже она вспомнит, как нашла его на камне. Его песня вблизи казалась печальной, хоть у нее вся музыка была печальной. Она не знала этот язык. Ни Кахиши, ни ее.

Он притих, когда камешки хрустнули под ее ногой. Он повернул к ней голову. Она видела лишь угловатое лицо, обрамленное черными волосами до плеч. Лин поняла, как по-детски выглядит в одеяле. Это не было преимуществом. Но было поздно. И она сказала на кахишском:

— Печальная песня. Она манила меня.

Он улыбнулся. Она увидела блеск зубов, не более. Он ответил идеально на ее языке:

— Это печально? — сказал он. — Это из моего детства. Порой звучит в голове, пока я не выпускаю ее.

— Валанир Окун говорил о музыке и про вас, — сказала она. — Он сказал, что до магии вы были музыкантом, — Пророк говорил с восторгом о друге, который поднялся из скромной семьи в Рамадусе, а потом в Захре.

Он помрачнел.

— Вы — леди Амаристот.

— Гвир Алкавар, — она насмешливо склонила голову. — Вы опоздали на ужин.

Он не улыбнулся.

— Промах, — сказал он. — Но Элдакар простит меня. Бой на севере… требует моего внимания. Особенно, на этой неделе.

— Почему? Что случилось?

Он покачал головой.

— Новостей нет, но то, что я знаю, я оставлю для совета. Вы там будете. Мансур, брат короля, в серьезных сражениях. Там… происходит ужасное, — он выглядел измождено. — Я пытаюсь предупредить силы об атаках. Но все равно плохо. У Мансура мало людей. Но все это… может подождать до утра. Я тут приветствую вас, как и все мы.

— Валанир говорил, нам нужно многое обсудить, — сказала она, осторожно выбирая слова, хотя их вряд ли подслушивали. — И о том… кто, по вашему мнению, в ответе.

Его взгляд пронзил ее. Светлые глаза напоминали горного кота. Что-то новое зазвучало в его голосе. Слова пугали ее:

— Леди, — сказал он, — вы одни?

Лин огляделась, оглянулась. Желудок сжался. Но она вскинула голову и посмотрела на его глаза, словно без тревоги.

— Я тут со стражами и слугами, конечно.

Он смотрел. Под его взглядом Лин ощутила страх, а потом зачатки гнева. Он ее сюда звал. Она прибыла. Она могла остаться в замке Тамриллина, в комнате с видом на море, с делами, что успокаивали. Немного, но успокаивали. Она могла остаться там, пока было время.

Лин поняла, что надеялась на друга Валанира Окуна. Пророк высоко отзывался о нем, о маге. Но от холодного недоверия в его голосе она засомневалась.

Ощущая себя одиноко, она выдержала его взгляд.

— Бой на севере тревожит и меня, Захир Алкавар. Потому я здесь.

Она не спрашивала о его холодности.

— Тень движется с вами, Пророк. Я вижу ее даже во тьме.

Лин сжала кулаки. Но тон ее остался ровным.

— Тень? — прошептала она. — Почему не объяснить?

Его тон тоже остался ровным. У него был низкий звучный голос, говорящий о пении.

— Есть несколько имен тому, что ходит с вами, — сказал он. — И все плохие.

Лин посмотрела на мужчину у ее ног. Она оценивала его не только взглядом.

— Вам нужно решить, готовы ли вы принять меня, раз вызывали, маг, — она ударила последним словом. Она так далеко прошла, несмотря на ее дела, и все так кончилось. Гнев заполнил ее волной. — Я прогнала лайлана. Видела, как умирали любимые люди. Что сделали вы во дворце? В башне над миром? — он молчал. Он был зазнайкой, размякшим от жизни в замке. Истории Валанира о пении с Захиром Алкаваром в садах стали видеться в новом свете. Маги жили в роскоши и безопасности башни. Лин знала, что это не совсем ее мысли — что она знала о магах? — но железная решимость подкрепляла ее слова. — Я уйду, если хотите, — сказала она. Ее тон стал мягким. — Оставлю ваших людей тому, что решила Киара. Я вернусь в Тамриллин, может, напишу песню о горах Кахиши весной. И забуду о них, а если мы встретимся, то на поле боя. Таковы мои условия.

Он молчал, лицо скрывала ночь. Она не хотела подвергать опасности союз, но и не собиралась лишаться чести, что не совсем принадлежала ей. Вот и все. Он молчал, и больше слов не было. Она повернулась и пошла по холму. Захир Алкавар не окликнул ее. Он не запел снова. Тишина сопровождала Лин на пути к палатке — это, и ее призраки. Может, он убьет ее. Она чуть не рассмеялась от этой мысли.

С детства Лин Амаристот учили презрению к выскочкам, когда ее семья называла Юсуфа Эвраяда, который объединил провинции Кахиши и построил горный дворец над Майдарой такого размаха, что все вокруг стыдились. Но для Амаристотов это было лишним, они веками были стойкими. Для них десятки лет правления Юсуфа Эвраяда были мигом, орхидеей рядом с дубом. Ее семья скрывала свою природу от посторонних. Часто важные люди Кахиши бывали гостями в доме Амаристот, особенно летом. Они приходили в нарядах и ароматах, как тропические птицы среди воробьев севера. Лин от них и узнала язык Кахиши. Она так и не узнала, что эти гости с золотыми серьгами и цепями думали о дочери-призраке Амаристотов, которая держалась углов или камина, словно не могла согреться. Они — чужаки в Вассилиане, которые пили золотое вино с лордом и леди Амаристот и их сыном Райеном, пока договаривались о кораблях, караванах и мотках шерсти — точно мало думали о дочери. Она редко говорила, пока они вели переговоры. Она слушала. Она почти всю жизнь слушала.

Семья Лин Амаристот скрывала яд за улыбками, им нужны были связи с Кахиши. Майдара — наши врата в мир, как сказал Райен. Там были ключи к торговле с югом и востоком, на западе моря не были изучены, и корабли оттуда не вернулись. Кахиши была у горного прохода и берега, у нее были ключи к защите Эйвара. Или к поражению. Так думала тогда и теперь Лин, сжимая руками поручень, глядя на реку Гадлан, вода была мутно-зеленой в тени королевской баржи. Вдоль берега шла стена Майдары в шипах бойниц и знаменах Эвраяда. Солнце светило высоко, сверкало на золоте знамен, и они сияли от порывов ветра.

Они ехали три дня от макового поля и храма там. Перед отбытием Лин зашла туда и выразила уважение божеству, посмотрела на храм Алфина. Это было маленькое здание без украшений, но с куполом крыши и минаретом. Ей сказали заранее, и она разулась перед входом, ощутила скрипучий пол под ногами. Храм редко использовали, утром он был пустым. Арки рассекали полумрак под разными углами, придавали тесному зданию глубины. Лин отметила, что, хоть у бога Кахиши была тысяча имен, у него не было лица, его не видели. В Эйваре даже в худшем храме Троих были фигуры или фрески, зависело от денег поселения. Художники Эйвара зарабатывали на изображении божеств. Тут искусство было без формы человека: переплетенные ветви деревьев были бордюром вдоль стены. Виноград свисал с лоз, лев застыл, охотясь на газель.

В углу на возвышении была могила мученика, его имя выцвело. Но барельеф под его именем выдержал: крылатый конь. Так в их вере представлялся путь от земли к небесам.

Лин вошла одна, несмотря на возражения Неда. Она видела, что он не рад, надеялась, что он простит ее. Ему было бесполезно пытаться защитить ее. Она уже была в опасности, как и сказала Валаниру Окуну с фальшивой легкостью голоса, чтобы отодвинуть его и его печаль. Но в этом заброшенном храме чужого бога, окруженном кровавыми цветами, Лин не могла отрицать тяжести сердца. Место заставляло ее ощутить себя. Что-то в тишине, лучах солнца, сияющих пылью, что прорезали тени между столбами. В незнакомых буквах, что занимали строками стену. Это место было невероятно старым. Хоть Нед ждал снаружи, она была одинока.

Тем вечером, после дня пути, совет собрался в банкетной палатке. Они устроились на берегу реки Гадлан, водной дороги в столицу. Захир Алкавар не обвинял ее, но избегал ее. Он был близко к королю, ее слова будут иметь последствия. Она не знала, выжидал ли он, как и все они. Но чего? Казалось, пока планом был путь вперед. Они будто нуждались в ней.

Или это Захир Алкавар нуждался в ней, не знающей махинации его двора.

На совете Захир стоял во главе стола, с другой стороны сидели король и королева. Между ними по краям устроились придворные, который Лин знала лишь по имени, и второй маг Тарик ибн Мор. Теперь Лин видела, что Захир Алкавар был высоким, с худым поясом и медной, как монета, кожей. И как медь после воздуха и дождя, его глаза были бирюзовыми. Седина виднелась на висках, он был на десять лет младше Валанира Окуна. На его поясе была лента золотого шелка, знак первого мага. Все притихли, когда он заговорил о сражениях Мансура Эвраяда на севере. Из Башни стекла Семерка увидит, куда нападут танцующие с огнем, и предупредят принца. Он успеет привести людей на защиту деревень.

Но времени не хватит, чтобы помешать кошмару.

Захир заговорил бесстрастно, и было понятно, что часть кошмара он видел сам.

Лин Амаристот окружали стражи и ее верные Нед Альтерра и Гарон Сенн. Она сказала им оставаться бесстрастными, несмотря на то, что они могли услышать. Нед знал кахишский, это было привычным для лорда. Гарон Сенн, командующий стражей Лин, говорил на нем по опыту сражений за границей. Он мог понять рассказ Захира о войне.

Глаза Захира окружали тени, пока он описывал увиденное.

— Без цели, без пощады убивают танцующие с огнем, — сказал он. — У них нет мотива, они не воруют. Скот и собаки убиваются с остальным. Мансур Эвраяд сообщил, что в последней деревне после их нападения они шли по лодыжки в крови. Головы лежали на улицах. Женщины и дети — им не важно.

Элдакар Эвраяд кашлянул. Он был бледен.

— И ты думаешь, это магия.

Маг склонил голову.

— Есть заклинание, — сказал он, — в том, как они появляются в стенах города или деревни. Словно барьеров нет. Когда они падают, их тела гниют за мгновения. Так не бывает в природе. И это еще один ужас для воинов принца — вид и запах гнилой плоти.

Лин смотрела на Элдакара и его королеву. Она видела, как ровно сидит Рихаб Бет-Сорр со спокойным видом. Ее глаза были другой историей. Лин не знала, что именно там видела, но решила потом узнать больше. Она подумала о том, что в истории о Рихаб Бет-Сорр было то, что не имело смысла.

Встал Тарик ибн Мор. Он был в зеленом с бронзовым поясом, меткой второго мага. Он звучал резко, даже хрипло:

— Тут многое не сходится с тем, что мы знаем о танцующих с огнем. Их магия не вредила. Мы раньше побеждали их во всех боях. Наши потери были от хитрости Изменника. Он не выходил из горной крепости годами. И что теперь изменилось? Кто помог им получить силу? И что они хотят? Это мы должны спрашивать.

— Дело в моем отце, — сказал сухо Элдакар. — Его вера в Изменника привела к этому. Мы не смогли спросить у Юсуфа Элдакара, пока он был жив. Теперь мы платим за это молчание.

— Обвинения отца не помогут, — начал Тарик.

— Возможно, — сказал Элдакар. — Но это правда. И правда должна быть нашим светом в этом. Изменник ничего у нас не просил, значит, он мстит. Вы знаете, что случилось с гонцами, что хотели узнать условия.

Лин заговорила впервые. Ее голос был резким:

— Что случилось?

Элдакар посмотрел на нее. Он казался в этот миг юным и беспомощным, и Лин не понимала, как он управлял армиями Кахиши. Но, конечно, армии создал Юсуф Эвраяд, а не его сын.

— Их лошади принесли гонцов, — сказал Элдакар. — Без голов.

Лин опустила голову.

— Там что-то есть, — сказал Захир, — чего мы не видим. Как я часто говорил, гвир ибн Мор, потому и прибыла леди Амаристот.

— К нашему стыду, — глаза Тарика вспыхнули гневом. — При всем уважении к придворному поэту и союзу с Эйваром, раньше мы не звали Эйвар на помощь, не стоило и в этот раз. У нас есть все ресурсы.

— Но события опровергают ваши слова, — сказал Захир. — Мы не приблизились к правде за месяцы.

— Почему не позвать Рамадус? — спросил Тарик. — Они нам ровня. Соседи с запада, хоть от их чарующей музыки мало проку.

— Довольно, — Элдакар Эвраяд встал. — Это неуважение к гостье. И вы ведете себя глупо. Чары Эйвара вернулись. То, что мы о них знали, уже не правда. Нет вреда в совете придворного поэта в ситуации, что не прекращается, — он посмотрел на Лин. — Миледи, — сказал он, — прощу прощения за слова Тарика ибн Мора. Он не серьезно.

Она отмахнулась.

— Я услышала от него, — осторожно сказала она, ощущая на себе все взгляды, — что врагами могут быть не танцующие с огнем, — или он хотел помощи Рамадуса. Если Тарик работал с Рамадусом, это был логичный ход. Вызвать страх в Кахиши, чтобы они искали спасения у восточной империи.

— Не известно, так ли это, — сказал Захир Алкавар. Он был беспокойным, словно видел в голове жестокие сцены. — Не уверен, что я понимаю игру второго мага. Мы преследуем тень.

— Вы видите тени, — сказала она сухо, без насмешки. Их взгляды пересеклись.

— Это часть нашего дела, — он не гневался. Говорил прямо. — Маг Башни видит тьму и демонов вокруг нас, которые незримы оку. Этот с севера.

Лин посмотрела на Элдакара и сказала:

— Почему не напасть на их крепость на севере?

— Вы о войне, — коротко сказал Элдакар. — Изменник хитер, построил крепость оружия так, что она может простоять годы в осаде. И почти все силы уйдут, оставив Майдару и Захру без защиты. Отец ясно говорил не поступать так, — Элдакар скривил губы, как от кислого вкуса. Его ладонь сжала стол. — Этого ждут враги.

— Но иначе, — сказал Захир, — мы лишимся Алмирии.

Тишина. Лин знала про Альмирию, жемчужину севера. Город давно был столицей.

— Мы отправим людей, — сказал король. — Сколько можно выделить. Но не больше.

— К закату мы будем там, — Нед пришел к поручню. Ветер отбросил его волосы. Он стал другом стражи Кахиши, узнавал о пути раньше нее.

Она повернулась к нему.

— Ты улыбаешься.

Его зубы сверкнули.

— Ностальгия… Хоть мы в игрушке, что погибла бы в море.

— Моря закалили тебя, — вспомнила она, нашла его ладонь на поручне. — Нет, спасибо. За то, что ты здесь, — она убрала руку, чтобы не излить одиночество на Неда Альтерру.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Я тут столько, сколько нужен миледи.

— Я забрала тебя из дому.

— У меня есть долг, как и у вас, — строго сказал Нед. — Хватит об этом.

Только Нед мог так с ней говорить. Она повернулась к воде. За зеленой тенью их корабля река сверкала на солнце. У берега цапли на тонких лапах ходили среди воды.

— Смотрите, — тихо сказал Нед.

Она проследила за его взглядом. За стенами города поднималась гора. На ней взгромоздились башни, сияющие на солнце золотом. Сады на террасах. Оттуда вела белая лестница под арками, что тянулась к вершине. Захра, казалось, вмещала в себя несколько замков, но части сочетались в гармонии — арки, террасы и башни отражали друг друга в своих изгибах. Неровная лестница была контрастом и частью горы.

— Ты веришь им, Нед?

Он все еще смотрел вверх.

— Стоит увидеть самим.

— Да, — она огляделась, никого рядом не было. — У тебя свои задания, у меня — свои, — она думала о последнем, что рассказал ей Валанир Окун — он вложил ей в ладонь адрес.

— Этот человек тебе поможет, — сказал он. — Никому не говори. Придется найти путь самой, без стражи.

Она улыбнулась этому, тогда это не казалось проблемой. Не после того, что они пережили. Но сегодня, глядя на гордое копье горы и странный город, где было много слоев всего, она переживала.

Она обдумала, что хотела от Неда. Не следить за Тариком ибн Мором — она не послала бы своего человека за магом. Риск был велик. Но у Неда были другие умения.

— Тебе нужно стать другом королевы, — сказала она. Он просто смотрел на воду. — История странная, чтобы рабыня поднялась с такой ценой для короля и королевства. Узнай все, что можешь. Стань ее другом. У нее явно мало друзей, — на совете она думала о милом лице Рихаб, как эмоции все же мелькали на нем. И в ее глазах мог быть ужас, когда она слушала о сражениях… но это мог быть и не он.

Нед повернулся к ней. Его яростная улыбка была без юмора.

— Вы думаете, я умелый с женщинами.

Она пожала плечами.

— Я это знаю, — ее удивил и позабавил его румянец, он отвернулся.

Почти на закате слуга позвал Лин на личную встречу с Захиром Алкаваром. О, не совсем так. Он просил ее присутствия. Разница была важна. Она стояла одна у поручня, смотрела на небо. Отпустила всех, кто защищал и следил за ней. Она устала от этого.

Не позвав стражу, Лин пошла за слугой Захира в каюту на палубе. Двойные двери были из отполированного кедра, на них были ястребы Эвраяда, клювы были как кинжалы. Лин вспомнила истории о гостях, которых убивали хозяева — убийца в купальне, вино с ядом.

В такой смерти не было благородства. Но она не знала, как будет выглядеть ее смерть. Прошлой ночью она была ближе к Дариену, рыдающему в углу. Лин не нужно было магов, чтобы понять, что это значило. Она видела в голове серебряный амулет волшебника, что качнулся раз, другой.

Угрозы за дверями не было. Там был лишь Захир Алкавар. Он отпустил слугу. Это было против протокола, зато они были одни.

Последние лучи смягчали комнату с окном на восток, в окна щедро проникал воздух, было видно реку. Стены с деревянными панелями были украшены как двери. Вместо стульев были подушки разных цветов, расшитые золотыми нитями. Он указал ей на них.

— Если хотите.

— Откажусь, — сказала она. — Сперва скажите, что вы хотите.

Он выдохнул.

— Я не должен удивляться. Я наговорил многое, когда мы встретились, а не стоило. Потому я позвал вас.

Она кивнула.

— Хорошо. Но мало. Теперь между нами стена.

— Недоверие.

Ее губы изогнулись, натянуто признавая его откровенность.

— Да.

Маг смотрел на нее, словно что-то взвешивал в голове. В нем была уязвимость, как на встрече совета, когда он описывал танцующих с огнем. Словно это терзало его. Сегодня, помимо золотого пояса, на нем был расшитый халат, украшенный золотом и серебром. Серьги из бирюзы и цепочки с рубинами, топазами и турмалином дополняли наряд.

Лин была в платье из полночного шелка с серебряными цепями на поясе, с бриллиантовыми серьгами. Серебро было в ее волосах. С ее плеч ниспадала шестицветная мантия придворного поэта. Это было необходимо для прибытия в Захру, пока ее приветствовали в городе.

— Леди, стена пропадет, если вы заговорите просто, — мягко сказал он. — Я зря думал о вас плохо. Тьма окутала вас плотнее шестицветного плаща, но я вижу… это не ваш выбор. Это горе.

Она пожала плечами.

— Я не должна объяснять. Даже близкие мне не знают.

— Если мы будем работать над чарами, я должен знать.

— Чары, — рассмеялась она. — Гвир Алкавар, я не так давно стала Пророком. Я могу лишь догадываться о силе Пророков. Мы знаем так мало. Я тут, потому что Валанир Окун сказал мне, что вам нужна помощь со стороны, но если вы ждете от меня магии, то будете разочарованы. Жаль сказать, но тут Тарик ибн Мор будет прав.

Она готовила себя к этому опасному признанию, открывая слабость.

Он неожиданно кивнул.

— Миледи, — сказал он. — Я был бы удивлен, если бы вы знали все о своих способностях. Чары Эйвара — то, о возвращении чего мы мечтали. Мы с Валаниром. У нашей магии нет точности. Это не система, ей правят звезды.

Она смотрела на него миг. Она села, шурша юбками. Подушка опустилась под ней.

— Продолжайте, — сказала она.

Он улыбнулся и сел напротив него. У него были белые заостренные зубы. Чувственный рот скрывал хищные зубы. Она сосредоточилась на его словах.

— Я рад, что, несмотря на то, что вас терзает, вы хотите знать, — сказал он. — Это хороший знак. Но смысл в том, что ваши чары — не система, которую учат. О, законы есть, и их больше, чем мы раскрыли… Но законы — не суть чар. В ваших руках все будет не так, как у других Пророков. То, кто вы, — это ядро. Понимаете?

Она покачала головой. Она не понимала, как нельзя выучить то, чему учат в Академии. Но Захир Алкавар направил Валанира, и его стоило выслушать.

— Что вы от меня хотите, — сказала она, — за обучение? Вы явно это предлагаете.

— Отчасти, — сказал он. — Взамен вы мне поможете. То, что я рассказал Валаниру Окуну, в силе. Я переживаю в Захре. Что-то мне не дается. Но сперва мне нужно ваше доверие. И я предлагаю обмен. Чтобы начать сначала.

Она вскинула брови.

— Какой обмен?

— Секрет, — тихо сказал он, и она склонилась, чтобы услышать, — за секрет, — она молчала, а он продолжал. — Если я не понимаю тень вокруг вас, это помешает нашей работе. Но, чтобы укрепить наше доверие, я расскажу то, что не знает обо мне никто. Даже Валанир Окун или Элдакар.

— И это будет правда, — сказала она. — Клянетесь?

— Своей жизнью и честью семьи, — его голос был тихим рычанием на слове семья.

Лин была почти уверена, что слышит правду. Но тут решало другое. С помощью Захира Алкавара Эйвар вернул чары. Он был причиной, по которой она прибыла. Без его помощи она, Валанир и Дариен не смогли бы остановить то, что захватило Никона Геррарда.

— Я расскажу, — сказала она. Небо потускнело, появились звезды, а она рассказала Захиру Алкавару то, что знал только один Пророк: о ее сне, о чарах, о словах волшебника. Серебряный амулет на цепочке. Когда она закончила, она с потрясением обнаружила, что Захир держит ее за руку. Она была удивлена и не отпрянула.

— Больно слышать, — сказал он. — Леди, в вас сияет свет. Пока вы рассказывали… это происходило. Вы это знаете?

Она покачала головой. Она убрала руку и прижала ладони к коленям.

— Слова, — она прищурилась. — Такие слова оставьте девушкам в ночном саду, — не ее слова и картинки. Ночные сады. Она знала о мужчинах от Эдриена, знала, как они думали, что делали, и это было интересно, но и жутко. Она покачала головой. — Это прозвучало плохо, — сказала она. — Вы были добры, а я…

— Я не был добр, — тихо прорычал он. Он быстро встал, словно в спешке. Он вытащил из шкафа шкатулку с камнями на ней. Оттуда он достал свечку, зажег ее от медной лампы на стене. Он зажигал их, пока не засияло пять огоньков. Он вернулся, Лин увидела блеск в его глазах, он отвернулся и стиснул зубы. Потом он посмотрел на нее, уже взяв себя в руки. — Валанир знает?

— Только он, — сказала она. — А теперь и вы.

— Это… невыносимо, — он сказал тихо, словно себе. — Как Валанир терпит это?

— Прошу, — сказала она, — нет проку говорить об этом. Продолжим наше соглашение. Ваш секрет.

Захир был печален.

— Он… не такой сильный, как ваш, — сказал он. — Но от него зависит моя жизнь. Дело в том, что я из Рамадуса. Но не из столицы, как думают люди. Некоторые знают, что я был сыном создателя лютни и певицы. Мой отец делал инструменты для двора в Рамадусе, а мама в девичестве пела там. Говорили… что у меня ее глаза. Но потом они перебрались в городок, где земли были доступны, и у него мог быть сад и лошади. Мы жили… Я из Весперии.

— Весперия, — она склонилась. — Город, что пропал? — она смотрела на него. — Говорили, никто не вышел.

— Один выжил, — медленно сказал он, словно пробовал слова. Она смотрела, он мешкал. Он сказал после долгой паузы. Он боялся, как она поняла, может, секрет был правдой. — Один был, — сказал он, но четче, решив рассказать ей, зная, что уже поздно отступать. — Мальчик был в холмах в ту ночь. Убежал от наказания за непослушание… что было не в первый раз, — он пытался улыбнуться, но не вышло.

Сердце Лин сжалось.

— Но вы поклялись… честью семьи.

Он кивнул.

— Они мертвы.

— Мне жаль, — сказала она. Весперия была тайной до ее рождения, но она помнила, как гости из Кахиши говорили об этом ее семье. Разрушение напоминало землетрясение, но маги при дворе Рамадуса считали, что это магия. Годами было опасно говорить, что ты маг, их преследовали в Рамадусе. Некоторые маги из-за подозрений погибли жуткими смертями. Это стало историей. Но, говорили, ядовитая магия осталась среди развалин. Город не отстроили, а воров, если ловили, казнили. Ничто не забирали с проклятого места. И, конечно, это касалось выживших людей.

— Сколько вам было?

— Восемь, — сказал он. — Чудо, что меня не убили и не похитили в холмах. Я убежал. Старые фермеры приняли меня. Я знал, что нельзя сообщать. Они были рады помощи сильного мальчика. Я все еще думаю о них, они были добры ко мне. Женщина — особенно. Конечно, они давно умерли.

Она склонила голову. Они сидели тихо. Чайки вопили с берега. Лин сжимала свои руки, словно успокаивалась. У нее не было слов утешения. Она хотела сказать, что тоже была последней, но это было другим. Другой печалью.

— Моя жизнь в ваших руках, — сказал Захир. Его глаза обрамляли темные ресницы, след мальчика, каким он был. Она вспомнила мелодию, что он пел ночью их встречи. Из детства. Печальная? — Если мою историю узнают, меня выгонят из Захры, — сказал он. — Думаю, Весперия повлияла на меня. Магия началась после этого. Я годами скрывал, откуда я. Стало проще, когда я обучился, сделал себе имя в столице, как музыкант, а потом маг. Как только я стал другим. Стало проще никому не говорить.

— Никому, — прошептала она. Так долго скрывать эту тайну. Это казалось нереально, говорить о катаклизме, о ее смерти, пока они плыли на королевской барже в тишине вечера.

— Никому, — сказал он. — А теперь вам.

Помня приказы, Нед Альтерра искал королеву, пока они не причалили. Баржа покачивалась, напоминая, что он не на земле. Словно нужно было напоминать. Придворный поэт могла быть безумной, они рисковали жизнями, а теперь он должен был узнать больше о женщине, слухи о которой не радовали. В палатке стражей, когда они не шутили вульгарно о Рихаб Бет-Сорр — скрыто, конечно, и только после многих кружек пива — они намекали на ее жуткую репутацию. Она была ненасытной, но они явно жалели, что это качество не затрагивало их. Нед был достаточно трезвым, чтобы понимать, что такие разговоры были равны измене, а королеву убили бы, будь это правдой. И если она могла так предать, что она еще могла? Лин не зря отправила его проверить.

Ветерок приносил к барже запах апельсинов от деревьев. От камышей у берега вопила цапля. Нед думал о путешествиях. Он помнил печаль. Было странно вспоминать себя. Те чувства все еще возникали в нем, но уже не тянули, как трясина.

Он был потрясен, обнаружив ее одну на балконе. Королева обычно была окружена женщинами. Но не теперь. Она стояла спиной к нему, смотрела на гору. Как и ее муж, она была нарядной, одежда была тяжелой, украшенной камнями так, что он не понимал, как она двигалась. Ее волосы были искусно заплетены. Она холодно спросила на его языке, не оборачиваясь:

— Что такое, лорд Альтерра?

Волоски на его шее встали дыбом, как перед атакой.

— Надеюсь, мой запах не отвращает, ваше превосходительство, — сказал он, пытаясь скрыть смятение за юмором. — Не знаю, как еще вы поняли, что это я.

Она повернула голову, вскинув подбородок, выражение лица было каменным. Ее губы были цвета крови.

— Вы так начинаете разговор с женщинами?

— Нет, — сказал он. — Я искал… тишины. На палубе много людей. Порой мне хочется уйти, — он понял, что в этом была доля правды. Он искал ее. Он хотел быть вдали от невидимых нитей, что тянули его в стороны на палубе. Жесты, полные значений, скрытые манипуляции, которые нравились Лин Амаристот. — Можно присоединиться?

— Я хочу побыть одна, — сказала она. — Но мы можем встретиться позже, если хотите. Ночью, — она смотрела ему в глаза. Ее глаза были необычного цвета. Такие синие, что почти черные. Ее воротник был низким, многое открывал. — Вы так бледны, лорд Альтерра, — проурчала она без улыбки. — Вы в порядке?

Неду было тяжело и легко одновременно. Он не мог. Но сказал:

— Конечно, я встречусь с вами. Жду указаний, миледи, — он представил одобрительный взгляд пылающих глаз Лин, ощутил укол печали. Он рисковал жизнью с Рианной Гелван. Катастрофа была близко.

Катастрофа могла приближаться с кольцом, что королева вложила в его ладонь. Она сделала это, не коснувшись его кожи. Нед посмотрел на ладонь. Кольцо было золотым, с жемчугом в форме лебедя с янтарным глазом. Оно казалось большим для ее ладошки.

— Покажите это у седьмой арки пятого коридора в трех ударах колокола после восхода луны, — сказала она. — Думаю, вы мне понравитесь, Нед Альтерра. Время и ваше исполнение покажет. А я пойду. Побуду наедине со своими мыслями.

Нед ушел, и ему казалось, что он шел сквозь презрение к себе. Кольцо, которое он сжимал, покрыл пот с его ладони.

У него был выбор. Кто знал его желания или мотивы? Они были под совестью, хотя Нед думал, что знал свою тьму. У него был долг. Нед пытался сказать это Рианне Гелван. Но он знал, что не скажет ей. Это будет грызть его вечность. Но потерять ее будет хуже.

Он вышел на палубу, ветер трепал Неда, пока он очищал голову. Мысли были иллюзорными. Они почти доплыли. Стены поднимались изгибами вокруг горы, они были красного цвета от садящегося солнца. Башня стекла напоминала окровавленный меч. И Нед увидел это, пока они приближались, и надолго запомнил.

Слуга наполнял ее кубок, Лин не мешала. Она даже позволила его гладкой мускулистой руке задержаться на ее. Вино было хорошим. Слуг выбрали за красоту. Многие слуги и солдаты в Захре были пойманы и проданы из далеких земель. Среди тех земель была Сардиния, где можно было ехать верхом неделями, но видеть лишь океаны травы и диких лошадей. Люди там были светлокожими и сильными. Слуга, что наливал вино Лин, был из таких, его волосы были убраны назад заколкой с камнем, его челюсть сильно выделялась. Она заметила его внимание и выпила еще.

Церемония затянулась после их прибытия в Захру. Пришли все придворные, начиная с семерых магов. Пятеро ниже Захира и Тарика оставались в замке, были юными: один смотрел на Лин с трепетом. Он был самым юным, не старше девятнадцати, с глазами как у лани. И остальные придворные, что не играли особой роли, по мнению Лин. Люди собрались рядом с властью, делали подарки и льстили. Такое она видела и в Тамриллине.

Разницей было то, что Элдакар командовал большой армией, что за годы пополнилась рабами. А еще были силы визирей в провинциях и гордых лордов севера в Альмирии. У Тамриллина такой силы не было.

Элдакар сам подарил Лин браслет из золота с изумрудами в честь прибытия.

— Он принадлежал моей матери, Сейран Эвраяд, — сказал он. — Это символ нашей дружбы с королем Гаральдом.

Она позволила Гарону Сенну застегнуть тяжелый браслет на ее запястье. Она смотрела на Элдакара, скрывая эмоции. Не глядя на вещицу, пока Гарон застегивал ее. Потрясение было бы ниже ее статуса. У Эйвара была гордость. Церемония длилась, и она увидела взгляд Захира Алкавара на себе, может, он угадал ее мысли — в его глазах было резкое понимание, может, нежность? Она подумала о Валанире Окуне, с тоской смотрящем на нее с кровати. Она изменилась, но он не понимал, почему.

Она была такой, какой нужно. Разве нет?

Тронный зал вечером озаряли сферы, висящие на позолоченных веревках. Трон был из золота, окруженный лесом колонн, где чередовался черный оникс и белый кристалл. Восточная стена открывалась саду. Лин представила, как солнце блестит на кристаллах и меняет комнату днем. Она слышала, что колонны направляли солнце к трону. Днем сияние будет ослеплять.

Пол был большой мозаикой красной и золотой плитки, снова ястреб. Вокруг были символы домов, что служили дому Эвраяд, провинций и северных болот. Газель, леопард, волк, лошадь — восток, запад, север, юг. А ниже — грифон. Это она не узнавала.

После церемоний прошел банкет, где она сидела среди важных лиц. Лин уже ощущала себя не в равновесии, словно могла потерять себя. Это было не вино. Оно заставляло забыть. Если бы она забыла, то и дальше притворялась бы во благо двора Тамриллина.

Или это было теорией. Лин криво улыбнулась и выпила. Она не перепутала прикосновение слуги, хотя он мог быть кастратом. Его послали служить ей или следить за ней? Это могло подавлять, но нет. Пропадут ли от него сны? Лин улыбнулась голубым глазам мужчины. Показала зубы.

Лин повернулась к Неду Альтерре, когда слуга ушел.

— Они так внимательны к нашим… нуждам.

Он растерянно сказал:

— Простите? О чем вы? — и она поняла, что он не заметил игры в прикосновения и пополнение ее кубка. Но Нед всегда замечал такие детали, он хорошо знал ее настроение и поведение, словно они были любовниками, и это удивило Лин.

— Нет, — она потянула его за рукав.

Он отвернулся от едва тронутой еды. Он терзал кусок хлеба, но не ел, прекратил, словно не знал, что делает это, пока она не позвала его.

— Да? Миледи.

— Ты что-то хочешь мне рассказать?

Стол был длинным, звенела утварь, и они могли говорить без опасений. Напротив Тарик ибн Мор смотрел со слабым интересом. Может, он мог слышать их магией.

Нед взглянул на короля и королеву. Он выглядел жалко.

— Я доложу о прогрессе, — сухо сказал он. — Но пока знайте, что я следую вашим указаниям.

Она не сразу поняла. А потом спокойствие от вина пропало.

— Нед, я сказала «стать другом», а не…

Он холодно прервал ее:

— Я знаю. Вы так сказали. Я буду жить с тем, что сделаю. Вы раскроете меня, если я сделаю это для вас?

Это ранило ее сильнее, чем она думала. Они оба думали о Рианне. Он был прав. Она пыталась отрицать, но сама толкнула его, взвалила на него бремя. Он заслужил лучшего.

— Я так не сделаю, — сказала она. — Ты важен для меня, Нед, — она многое бы сделала для него. Но не сказала этого. Это его смутило бы.

Может, он увидел это на ее лице. Он кивнул, отвернулся. Взял кусок хлеба и опустил в инжирный соус на тарелке. Он откусил кусочек так, словно принял яд.

Она подумала на Валанира, как злилась на него годами за то, что он тянул за нити, принимал решения. Теперь она хотела ему сказать, что понимает. Наверное.

Голубоглазый слуга вернулся, принес ей свиток. Красная восковая печать была с грифоном. Вот, что это было. Она прочла и подняла голову, поймала взгляд Захира Алкавара.

— Благодарю, — сказал он, — что согласились встретиться с такой час, — они стояли во дворе у винтовой лестницы.

Лин пожала плечами. Вино пело в ее крови.

— Мне не спится, — она прошла несколько дворов по пути. Этот был возле ее спальни, там цвели апельсиновые деревья с сильным запахом, их лепестки были нежным белым ковром. В этом дворе в центре был фонтан, вокруг которого вились лозы цветок, похожих на звезды, которые часы назад были бутонами. Они открылись под луной.

— Эти цветы похожи на вас, — Захир повел ее к лестнице.

Она сказала:

— Вы популярны в ночных садах, милорд, — и он рассмеялся.

Лин догадывалась, что было на поверхности, они поднимались, и она насчитала не меньше сотни ступеней.

— Вы в порядке? — сказал Захир Алкавар, протянув ей руку, пока они шли в свете лампы и тени.

Она холодно взглянула на него.

— Не хуже вас, маг.

Сверху была комната в небе. Лин задержала дыхание, но не от подъема. Вид был просторным. Говорили, Юсуф Эвраяд построил Башню стекла как ответ известной Обсерватории Рамадуса. Ее строили магией, хоть это и могли выдумать. Лин думала, что подъем будет дольше. Может, и тут была магия.

Слухи ходили об этой башне. Центр Захры, как трон. Или больше?

Места хватило бы на небольшой город. Это было невозможно, это могла быть иллюзия магии Рамадуса. Свет был отовсюду и из ниоткуда, не было видно факелы, но комната сияла, словно светом луны. Лин посмотрела наверх, проходы поднимались в три уровня вдоль стен, туда можно было пройти по лестницам с позолотой. Стены были из стекла, словно из воздуха, и вдоль проходов горели звезды.

Сверху была арка потолка, словно второе небо, украшенная звездами и сферами. На фоне черного кристалла камни были созвездиями. Лин их знала: Большое дерево, Воин, Ведьма и другие. Они сияли, будто изнутри. Среди них разместились небесные сферы из больших камней разных цветов. В Эйваре их звали как и в Кахиши: красный Махаз, в честь войны и кровопролития, синяя Мая, в честь морей и навигации, бриллиант Визии, плодородия, янтарь Шеола, лорда преисподней. Захир тихо сказал:

— Купол показывает порядок на небесах в начале.

— Начале?

— При создании мира.

Лин старалась скрыть потрясение, опустила взгляд на Захира. А он задумчиво смотрел наверх. Свет смягчал его лицо.

— Там семь небес, — сказал он. — Это над нами, то, что мы видим, самое низкое из них. Дальше — другие высоты. Положение звезд и сфер — врата, проводники высшей силы. И пророчества, если подумать, это послания, написанные сверху. Послания, что читают лишь посвященные.

— Другие высоты? — сказала она. — Там небеса, что мы не видим?

Он улыбнулся.

— Мы мало знаем. Но эта мудрость, знание грядущего, безграничны. Потому бог во всем, что мы делаем в Башне стекла. Наша работа во имя Алфина, — он поманил ее. — Идите сюда.

Созвездия были в мозаике на полу. Они были золотом и зеленью Великого древа, серебром Колеса. Требовалось время, чтобы пройти их. В тишине Лин слышала вдали музыку, что совпадала с мерцанием звезд.

Они добрались до лестницы, на этой позолоты было больше, чем на других, она была узкой, для одного человека за раз. Она поднималась по спирали, как дым, и конца не было видно, и Лин ощущала, как кружится голова. Огни кружились: от камней сверху, от звезд снаружи.

Они добрались до вершины, и она задыхалась. Лин боялась, переводя дыхание, пока сердце колотилось, что душа вылетит из нее, как и предсказал волшебник. Но ее дыхание замедлилось, кровь вернулась к лицу. Захир смотрел на нее, молчал. Она видела, что он хотел помочь, но сдерживался, зная, что ей не понравится. Она не знала, как поняла это по взгляду.

— Я в порядке, — сказала она. Они стояли на платформе из стекла. Она была в форме квадрата, перила — из золота. Лин посмотрела на высоту под ними сквозь стекло.

Она подняла голову и увидела, что над платформой стеклянный купол. Наверное, это была обсерватория. Неподалеку стояла длинная медная труба на треноге — инструмент для наблюдений, и большая позолоченная сфера с серебряными символами и кольцами золота и серебра. Это была астролябия.

Захир Алкавар ждал ее слов. Он изменился в ее глазах, он был тут как дома. Свет без источника словно исходил и от него, и от окружения. Его глаза стали мягче, но их было сложнее читать.

Лин обрела голос.

— Отсюда это видно… Тень.

— Отчасти, — сказал он спокойно, словно пытался расслабить ее. — Мы можем предсказать катастрофы как засуха, война или болезнь. Это тайна, иначе это свело бы людей с ума. И это знания короля. Мы служим ему во имя бога тысячи имен.

— Но люди знают, что что-то происходит, — сказала Лин.

— Они знают о битвах на севере. О стычках. Они не знают о магии. Но будут ходить слухи о странности, если уже не ходят. И больше людей пойдет на север, подпитывая слухи, — он тряхнул головой. — И со всем этим нам нужно разобраться. Я хотел показать вам работу здесь. Это не как в Академии, где тайны важнее. Звезды рассказывают истории, — он провел рукой, указывая на купол. — Мы умеем читать их, знаем расчеты. Так делают пророчества, — он указал на стол с пергаментом, на котором были нарисованы пересекающиеся линии и символы. Не так Лин представляла пророчества. — Есть споры, конечно. Но основа непоколебима. После расчетов мы можем действовать, даже порой искать через порталы. Как и вся магия, в этом есть риск. В прошлых поисках на севере мы… чуть не потеряли мага. Он долго болел.

— Было так плохо?

Он был серьезен.

— Леди, из-за меньшего я бы не звал вас.

— Думаю, вы позвали меня, — сказала она, — потому что подозреваете одного из магов. Может… — она смотрела на его бесстрастное лицо, — кого-то конкретного.

— Да, — сказал он. — Но у меня нет доказательств, личная вражда могла затмить мое суждение. Я не могу действовать, пока не уверен. И тут вы поможете, миледи. Если согласитесь.

— Я согласилась, прибыв сюда, — сказала она. Внизу под стеклом было видно стены Майдары у берега реки в свете дозорных вышек. Она увидела мост над рекой Гадлан, похожий на заколку с камнями. — Это не вопрос. Вопрос, что вы от меня ждете.

— Мы поговорим об этом, — сказал он. — Не здесь. Тут я хочу поговорить о другом, — он сменил тон, но она не повернулась. Небо из камней было красивым, и она не знала, как долго смотрела туда. Захир сказал. — Леди, в ночь встречи вы обвинили меня в отстраненности от опасности. От жизни.

— Да? — она думала, был ли жемчуг света на горизонте на востоке, ярче звезд, Визией.

Его тон стал эмоциональнее.

— Что вы делали, — сказал он с акцентом, зловеще похожим на ее, — в своей башне над миром?

Она улыбнулась и повернулась.

— Думаю, я рассказала это.

— В чем-то, да, — сказал Захир. — То, что вы пережили, — больше, чем многие маги видят за жизнь. И я держусь в стороне. Вы увидели больше, чем поняли, сказав это.

Она склонила голову, изучая его.

— Вы не говорили о жене, — она подумала о Неде, что сейчас мог быть с королевой. Он холодно говорил, что делал это ради нее.

— Маги не женятся, — сказал Захир. — У некоторых бывают любовницы.

— А у вас?

Он скрывал эмоции.

— Я… осторожен с женщинами. После Весперии я не хочу ребенка с моей кровью, — он поднял руку. — Но я не собирался тут говорить о себе. Вы правы, я далек от жизни и испытаний. А вы много видели. Но если это удерживает вас от того, что вы хотите?

— От чего же?

Это звучало как вызов с долей насмешки, но он не заметил, или это не было важно. На его лице был тот же взгляд, что у Гарона Сенна, пока он застегивал браслет на ее запястье — понимание и доля нежности.

— Валанир Окун много раз говорил, что дело в музыке, — сказал он. — Думаю… так и у вас.

Она хотела ответить, но потом не помнила, что сказала бы. Она услышала тяжелое дыхание все ближе. Кто-то поднимался. Они повернулись на звук.

— Ты привел ее сюда, — Тарик ибн Мор с глазами как темное стекло стоял на вершине лестницы. Его серебряный плащ блестел.

— Она пришла на помощь, должна увидеть, как мы работаем, — сказал Захир, словно не замечал, что другой, хоть скрывал, но кипел. — Ты пришел следить?

— Да. Получил слово? — говорил Тарик, словно Лин тут не было, глядя на первого мага. Захир покачал головой.

— Эта ночь была тихой, — он сжал ладони у груди. — Молитвы с принцем.

Это был ритуал, потому что Тарик повторил жест и сухо сказал:

— Молитвы с принцем.

Позже они были во дворе на земле, спуск, казалось, длился вечность. Небо осталось позади. Лин ощущала это как потерю. Но ничего не изменилось. Вода бурлила среди ночных цветов, как раньше.

— Тут мы разделимся, — сказала она, потянув руки над головой с вздохом. Она подумала о комнате, где будет спать, ароматной и тихой. Одиночество поднялось волной. Даже красивый слуга-шпион это не прогонит, она знала. Ее мысли об игре за ужином были самообманом. — Спокойной ночи, — сказала она.

— Еще рано, — сказал Захир Алкавар. Глаза блестели, как у кота. — Ночь еще не закончилась.

Путь к ней провел его по дворцу ночью, роскошь выглядела не так, как в ярком свете заката. Корабль короля высадил их перед сумерками. Дальше они ехали по дороге, что вилась по изгибам горы мимо террас с фруктовыми деревьями и стен с изящной резьбой, похожей на паутину. Нед поразился фойе с плиткой из порфира, комнаты были с позолотой, как шкатулки. Сады сплетались с комнатами на всех этажах дворца, дикие, с цветами, похожими на вспышки огня, и цветущими деревьями. Он знал, что видел лишь долю. И слухи оказались правдой.

Ночью краски потускнели. Догорающие угли в жаровнях бросали круги света на стены, остальное было во тьме. По пути Нед пришел во двор, где худые, как березы, колонны окружали квадратный пруд, отражающий луну.

Будь он поэтом, он бы тут задержался. Но Нед не собирался долго быть в этом месте. У него было задание, его мысли не имели значения. Он был скрытым ножом в рукаве придворного поэта. Он покинул двор, но луна в воде задержалась в его голове.

Он показал слуге у двери кольцо с жемчугом, и его впустили без слов, провели мимо шелковых штор с вышивкой, что мерцала в свете огня. Шаги слуги были без звука, а Неду казалось, что его ноги громко шаркают. Всем сразу было ясно, что он не на месте. И все же он смыл пыль дороги, надел лучшую свою одежду, в том числе — синий пиджак, который любила Рианна. Он побрился и нанес ароматные масла, стараясь не смотреть себе в глаза.

Он не нанес запах, что дали ему в красивом медном сосуде. Он подавил желание бросить им в бесстрастного слугу, принесшего это. Это могло быть подарком для почетных гостей. Запахи смешивали в Захре, некоторые ценились в медицине. Некоторые помогли бы разбогатеть торговцам в Тамриллине. Он научился чему-то в путешествиях. Казалось, они были давно.

Слуга в наряде почти как у короля без эмоций махнул Неду Альтерре входить. Не дав себе подумать — хотя часть его все еще была со спокойным прудом с луной — Нед отодвинул штору, ведущую к ней.

Она сидела за столом, окруженным красными свечами на медных подставках, у каждой внизу были четыре лапы с когтями. Она сменила странное платье за вечером на простое желтое одеяние с золотой нитью. Из-под одеяния выглядывала туфелька из мягкого сатина с золотыми бусами. Ее волосы были заплетены лишь отчасти, ниспадали вокруг ее лица.

— Заходите, — сказала она. — Садитесь. Хотите вина? — женщина у ее локтя держала графин и кубки из флирора с позолотой. Нед вспомнил, что верующие в Алфина не могли пить из металлической посуды.

Он устроился за столом. А потом увидел стол впервые. Нед нахмурился. Он посмотрел на королеву и обратно на стол.

— Вина, — согласился он, взял кубок и сушил. Он увидел, что королева следит с улыбкой.

Это дало ему шанс.

— Вижу, вы любите игры.

— Потому я позвала вас сюда, — она опустила подбородок на пальцы, выглядя игриво. — Вы злитесь?

— Нет, — Нед рассмеялся бы, но это выглядело бы дико. Он сдержался. Когда он заговорил, голос был спокойным. — Но у меня есть вопросы. И первый: почему вы говорили о моем выступлении?

Она рассмеялась. Но, когда она посмотрела на стол, где стояли рядами черные и белые фигурки на клетках, ее взгляд был не веселым.

— Меня интересует игра, лорд Альтерра. И я редко могу найти достойного врага. Никто не хочет победить свою королеву, — она надула губы. — Или они считают это моей прихотью, как новая пудра, так что толком не задумываются над игрой. Это скучно, побеждать того, кто не борется.

— Что это за игра? — он прищурился, глядя на доску. Новое задание. Его колени ослабели от облегчения, но при этом он не был готов. И он старался не смотреть пристально.

Она улыбалась, словно они уже подружились, словно его согласие сыграть радовало ее.

— Вы не знаете? Это Игра королей.

— Я слышал о ней, — может, играл пару раз. В детстве.

Но он бы запомнил такую доску. Клетки черного и белого мрамора чередовались, белый был с красными прожилками. Фигурки были из мрамора, их маленькие лица застыли с важным видом. На каждой стороне были король и королева, у белых в тиарах были бриллианты, у черных — рубины. Он заметил фигурки бородатых мужчин в длинных мантиях и с копьями из камней, как на коронах.

— Маги, — сказала Рихаб Бет-Сорр, заметив его взгляд. — Думаю, в Тамриллине они были бы придворными поэтами. С каждой стороны двор, как видите. Игра… только игра важна, да? — она взяла короля на своей стороне, черной. Ее тонкие пальцы с яркими ногтями гладили его чувственно, как думал Нед. Но ее взгляд был далеким. — Короли удерживают трон, пока королевы — их королевы — играют. Как увидите, король мало делает сам, его сдерживают традиции и церемонии. Это давит на него, как корона. Королева умелая и хитрая. Но окружена врагами. От нее многое зависит в бою.

— То есть, — сказал он, — королева — самая сильная фигура?

Она кивнула.

— Она может ходить так, так и так, чтобы поймать фигуру, — она показала своей королевой, сбила одного из пехотинцев Неда в первом ряду. — У магов есть сила, но они слушаются ее. Если поймать королеву, — сказала она, глядя на доску, — игра, скорее всего, будет выиграна.

— Звучит… прямо, — сказал Нед, глядя на фигуры. Он задумался, где был бы на такой доске. Он не был магом. Он посмотрел на солдат в первом ряду, от которых легко избавлялись. Они были вырезаны не так хорошо, как остальные, лица были грубыми копиями друг друга. Но были и другие фигуры. Были головы лошадей, не такие слабые, как пехотинцы, наверное. Но верные. Готовые умереть в конце за короля или королеву.

Рихаб заговорила:

— Звучит просто, но вы увидите сложности. Порой у силы своя цена.

— О чем вы?

Она улыбнулась, хоть и натянуто, словно занавес на лампе.

— Это я скрою, — сказала она, — ведь хочу одолеть вас.

Они следовали за мелодией по лесу. Одинокая свирель. Или Лин она казалась одинокой. Лира была другой: струны были вместе, и звук был эфемерным, а не мольбой. Меланхоличным, но это было другое.

Может, Валанир Окун не согласился бы с ней, она смотрела на Захира Алкавара впереди нее с золотым поясом. Было несколько фактов об их искусстве, это было ясно, ее мысли часто не совпадали с Академией. Словно на пути она вобрала много другого, как колючки на плаще путника в лесу.

Она шла за ним в сером полумраке лунного света глубже в деревья, где пахло апельсинами. Ветер приносил песнь соловья. Они были в саду, который было видно из тронного зала. Даже на закате Лин заметила, что им нет конца. Захир вошел, послушал мгновение и сказал:

— А! — когда стало слышно свирель. И улыбнулся. А потом поманил ее за собой по тропе в саду, свернул с дорожки в деревья. Он не объяснил ни музыку, ни сад, ни причину визита.

Не важно. Иначе тишина комнаты и сон. Она согласилась бы почти на все.

Она шепнула, схватив его за рукав.

— Я словно… была здесь, — сильный запах был знакомым, хотя воспоминания были не ее. Как и строение этого сада: линии дразнили, но вызывали один вывод — сад был другим. С каждого угла все менялось. Но сходство и искусство можно было легко узнать.

Захир остановился. Он склонил голову, словно она сказала ему что-то тревожное.

— Эдриен Летрелл играл при дворе Рамадуса, — сказал он. — Был гостем здесь. Юсуф Эвраяд хотел, чтобы его дворец напоминал тот двор, — свирель притихла на миг, но вскоре заиграла вновь.

— Думаете, он смог? — спросила Лин, вспомнив, что Захир был в Рамадусе какое-то время.

Он задумался и сказал:

— В какой-то степени. Но Захра — не копия. Что бы ни хотел Юсуф, этот замок уникален, — свирель стала дикой. Ни радостная, ни печальная, а все сразу. Для Захира это словно был сигнал. Он протянул руку. — Идемте.

Через миг она взяла его за руку. Ладонь была грубой, сжимала крепко. Он был воином. Она носила перчатки на тренировках, чтобы ладони были гладкими, как у придворного поэта и леди Амаристот. Они шли вместе. Тепло его ладони после дней без контакта, в одиночестве. Это и свирель сдавили ее, пока они шли по траве, она глубоко вдыхала запахи сада, чтобы очистить мысли. Забыть все, кроме этого момента, раз ничего нельзя было изменить.

Вскоре они услышали не только соловья и свирель, но и шум падающей воды. Она не удивилась, когда они вышли на поляну и увидели, что луна сияет на водопаде и ручье. Она была сильнее удивлена, когда узнала мужчину, что играл у воды. Он сидел, скрестив ноги, на одеяле на траве. Ивы впивались корнями в берег, их ветви изгибами опадали в воду, словно леди в реверансе.

Они подошли, и Лин отцепилась от первого мага. Она поклонилась мужчине у ручья, он перестал играть, удивленный.

— Не стоит этого, — сказал Элдакар. — Присядьте с нами.

— Я этом саду формальностей нет?

Элдакар мило улыбнулся, но с печалью.

— Мы тут становимся собой.

Захир опустился на колени на траву, а потом растянулся во весь рост рядом с королем, подложив руки под голову. Он выдохнул и закрыл глаза, словно успокоился, наконец. Король рассеянно сжал плечо мужчины. Захир приподнялся на локте.

— Долгий день, — он посмотрел на Элдакара. — Как ты?

— Я дома, — сказал Элдакар. — Все мы — дома. Этого хватит, — он посмотрел на Лин. — Устраивайтесь удобнее, миледи, — сказал он, указывая на одеяло. — Я буду вести себя, как подобает другу.

Она улыбнулась.

— Поспешное обещание, — сказала она, — если даже половина того, что я слышала об этом месте, правда. Но я слышала вашу игру. Я не знала, что вы тоже музыкант.

— Это презирал мой отец, — сказал Элдакар. — Мою любовь к музыке. К поэзии. О, это он одобрял при дворе, хотел прославиться этим. Кахиши, до его прибытия, был истерзан войнами, и места искусству и музыке не было. Он гордился этими плодами мира. Но не от меня. Не от своего сына.

Захир коснулся колена друга.

— Его ничто не радовало, — горечь звучала в его горле. — Ты стоишь десяти таких.

— Но я не воин, — сказал Элдакар. — Тут он был прав. Мансуру стоило забрать трон. Я бы его отдал, если бы мог.

Лин скрыла шок, повезло, что было темно. Король так не говорил, но этот так сделал. Она подумала об Элдакаре на золотом троне, озаренном солнцем. С важным видом. Он знал, как и она, что короли говорили, а что нет.

Так что она могла спросить:

— Почему тогда вы его не отдали?

Он улыбнулся без веселья.

— Есть поверье среди народа, если наследник — старший сын — не наследует трон, то земля проклята. Посевы погибнут, дождей не будет. Редкие в это верят в городах, но я не могу допустить панику — не сейчас. Хоть народ презирает меня на троне, считая слабым, они не видят там другого. Они примут Мансура королем только при одном условии, — тишина, ему не нужно было объяснять. Сверчок стрекотал в ивах, другой ответил. Лин подумала о легенде из дома, севера Эйвара, о времени, когда Эйвара еще не было. О случаях, когда земли были неплодородными, просили кровь вместо дождя. Кровь короля.

Она представила Элдакара с черной улыбкой на горле, бледным лицом и поежилась.

Король сказал:

— Выбора нет. Если так…

Он замолк. Захир покачал головой. Он смотрел на лицо Элдакара, словно мог читать, как звезды. Взгляд был тяжелее слов.

— Мрачные мысли. Зачем они?

Ветерок подлетел к ним. Розы, которые Лин видела раньше. Запах смешивался с другими, которые она не могла определить. В саду она заметила лилии, ирисы, нарциссы и другие цветы.

Элдакар улыбнулся, и Лин теперь была уверена, что с печалью.

— Мансур — хороший брат, — сказал он. — Знаю, он заботится обо мне. Но если он станет королем… если не он убьет меня тихо, то другой из его поддержки. И мы терпим. Танцуем. И я пытаюсь спасти место, что я люблю. Мансур любит войну… он мало думает о Захре. Для меня это место — дом. В других местах я — изгой.

Лин опустилась на траву.

— Элдакар, — сказала она. — Вы почтили меня сегодня доверием.

Он кивнул.

— Захир сказал, тебе можно доверять, — сказал он. — А ему я доверил бы душу.

Она вспомнила себя в холмах севернее Тамриллина в обществе двух людей. До кошмаров. Она ощущала Дариена Элдемура и Хассена Стира рядом с собой. Не как призраков, но и не совсем воспоминаниями. Она их ощущала. Почти могла представить, как держит за руки, но эта мысль быстро испарилась.

Лин села удобнее на траве.

— Как вы подружились?

Они переглянулись с одинаковыми хитрыми лицами. Захир рассмеялся.

— Думаю, вы слышали слухи.

— Я…

— Оставь ее, рамадянец, — Элдакар стукнул его по плечу.

— Это не мое дело, — серьезно сказала Лин.

— Для некоторых дел бывает время, — сказал Захир Алкавар. Он посерьезнел. — И потом пути расходятся. Теперь Элдакар принадлежит Рихаб Бет-Сорр. Но некоторые вещи не изменились: мы встречаемся тут порой ночами для музыки, а днем — на тренировочном дворе. И порой…

— В городе, — сказал Элдакар. — Хотя это… большой риск. Если узнают принца — это игра. Короля… это уже другое.

— А королева? — спросила Лин. — Она не хочет посмотреть Майдару?

— Может, хочет, — улыбнулся Элдакар. — Но она все знает. Королева — сокровище, что охраняют. Иначе ее репутация будет запятнана навеки. Думаю, она понимает.

— Рихаб? — Захир покачал головой. — Она все понимает. Больше, чем мы можем представить, — он увидел удивленный взгляд Лин и добавил. — Может, вы не слышали, но Рихаб и Элдакар встретились здесь.

— Здесь? — она указала вокруг на водопад и ивы. Она вспомнила историю Неда, как король пришел на пение рабыни, которую он услышал от стражи. Было сложно сейчас это представить.

— Здесь, — он повернулся к Элдакару, тот в смущении отвел взгляд. — Наш король — тогда принц — искал рифму, но с чашкой. Он не мог закончить поэму. И вдруг из-за деревьев запела девушка. Поэма теперь стала популярной при дворе.

Лин вскинула бровь.

— Запела.

— Она умела скрываться, — сказал Элдакар.

— И сейчас умеет, уверен, — Захир рассмеялся, когда друг скривился.

— Хватит, — сказал Элдакар. — Ты не посмеешь, учитывая, что я знаю о тебе.

— Точно, — сказал Захир.

Они уже не напоминали ей Дариена и Хассена. Но присутствие друзей было с ней, словно они лежали на траве. Им бы понравилось это место, они бы сочинили тут песни.

Как сказал Захир, пути разошлись. Все изменилось.

— Я бы послушала еще вашу мелодию, — сказала она, обняв колени у груди. — Если можно.

Они сидели какое-то время. Элдакар взял свирель, закрыл глаза. Мелодия все еще звучала для нее одиноко, словно даже любящий Элдакар был хоть немного печален. Время шло, и Захир запел, без слов, меланхолично. Они склонились друг к другу. Она читала историю в их движениях: приключения в городе, страсть, планы завяли, как розы, когда появились требования монархии. И кусочек этой истории заставил ее ощутить сладкую боль, ей захотелось открыть голос этому, выпустить боль. Но она молчала. Соловей запел против музыки, соединяясь с мужским голосом у воды.

Лин хотела бы задержать этот миг, чтобы время не тронуло их троих.

Красные свечи догорали, она победила его три раза. Вин сменили чашки кофе, горького и насыщенного. Это отгоняло усталость. Нед хмуро смотрел на доску. Рихаб Бет-Сорр напротив него сидела, скрестив ноги, одна ступня поверх другой. Приоткрыв губы, она смотрела на сад, который было лучше видно, уже светлело. Нед часто поднимал голову и видел ее в той же позе, не меняющуюся, словно она забыла об игре. Но это не помогало ему. Она каждый раз побеждала его.

Она не радовалась, но и не думала, ее лицо было уставшим. Когда Нед Альтерра понял, что ее фигуры снова собрались поймать его короля, обратного пути уже не было.

— Как вы не устаете? — сказал он, потирая глаза. Они мало говорили ночью. Нед втянулся в соревнование. А ей, похоже, разговор не требовался.

Она пожала плечами.

— Вижу, ты устал. Нет стыда в поражении, Нед Альтерра. Со временем ты станешь лучше.

— Как давно вы… в этом?

— В игре? Несколько месяцев. Или недель. Не помню.

Он тихо выругался. Он думал, у нее большой опыт.

— Простите, миледи, — опомнился он.

Она рассеянно улыбнулась, словно мыслями была далеко.

— Ты умный, — сказала она. — Не сомневайся в себе. Приятно видеть, как быстро ты учишься, по сравнению с остальными, с кем я играла. Я обещаю.

Он не знал, злиться или быть тронутым от таких слов. Бальзам на мужскую гордость. Зависело от его усталости.

Девушка, что принесла им кофе — новая, ведь та, с вином, ушла спать — подошла к локтю королевы. Она сказала на кахишском:

— Он тут, моя королева.

За ней пришел в шелковом халате и тенях под глазами Элдакар. Он прислонился к спинке ее стула, прижал ладони к ее плечам, не взглянув на Неда. Она прислонила голову к его руке и закрыла глаза.

— Почему ты еще здесь, сердце мое? — сказал Элдакар. Тон был игривым и уставшим, словно так было часто. — Идем.

Она пробормотала, не открывая глаза. Мужчины склонились, чтобы услышать:

— Игра, — сказала она, — не закончилась.

— Король приказал закончить, — шутливо сказал Элдакар и поцеловал ее за ухом. Она издала тихий звук горлом. Нед поспешил встать.

— Мне… пора, господа. Спокойной вам ночи, — или утра, добавил он мысленно. Рианна будет смеяться, если узнает, какой была его ночь. Мысль принесла боль.

— Погоди, — Рихаб встала. Она протянула руку. — Сыграем еще. Завтра?

— Как прикажет королева, — Нед поклонился лишь с каплей насмешки, что не навредило. Элдакар был отвлечен поцелуями, касался ее шеи. Когда Нед Альтерра вышел из комнаты в длинный мраморный коридор, он не сразу понял, где он. Все казалось незнакомым. Но новый слуга с плавными движениями показал ему выход.

Нед размышлял на обратном пути. Он пришел к королеве со смесью страха и желания, последнее было подавлено часами битвы умов. Но прибытие Элдакара напомнило, что Нед сам ожидал сделать, и он ощутил жар, вспомнив звук, какой издала Рихаб Бет-Сорр, когда он поцеловал ее за ухом. Но он не мог забыть кое-что важное, хоть тело протестовало. Когда он уходил, Нед поймал взгляд королевы. Он увидел, уходя, ту же фатальную неизбежность, с какой она двигала фигуры на доске. Расставляла ловушку.

Ночь бодрствования закончилась для Дорна Аррина и других певцов тем, что тело архимастера Мира отнесли к воде. Их пение было ниже, без слов. Под угасающими звездами они опустили мертвое тело на лодку из терна. Бледный, как его одеяние, высший мастер выглядел строже и страшнее, чем при жизни. Его руки были скрещены на груди, колько сверкало под небом. Бриллиант в сером рассвете.

Девять оставшихся архимастеров принесли факелы к одру и подожгли пропитанную маслом ткань. Ритуальная лодка плыла от берега в дыму, архимастера с процессией отвернулись и не оглядывались. От их ночной работы барьер меж мирами был тоньше, рассеивался. Они отпускали высшего мастера из этой жизни через портал огня. Лодка быстро загорится, вспыхнет на воде. Но смотреть на темное царство было запрещено. И потому они уходили, а за спинами звучал треск и поднимался дым, а потом это пропало, и на острове стало тихо.

Дорн вернулся в свою комнату уставшим. Хоть было тихо, он помнил музыку и слившиеся голоса. На кровати рядом Этерелл Лир лежал на спине, раскинув руки, приоткрыв рот. Дорн ощутил в тот миг агонию, подавил боль, что рвалась из сердца. Ночь так с ним сделала. Порезала его, открыла рану воздуху. Он ненавидел это. Его привычный гнев причинял боль, но его было терпеть проще, чем это.

Он рухнул на кровать, а потом в комнате уже стало светло, его конечности свисали с кровати. Во рту был вкус пыли. Похоже, было за полдень. Соседняя кровать была пустой и в бардаке, конечно. Этерелл не слушался правил о чистоте. Он даже в беду не попадал.

Дорн хотел есть. Он с усилием встал и оделся как можно быстрее. Он замер, чтобы застелить их постели. Он думал не о правилах, просто в мастерской отца не любили беспорядок. А еще порядок утешал.

Он успел на обед, как оказалось. Дорн спустился по винтовой лестнице на главный этаж и услышал голоса в столовой. Если бы он думал яснее, он бы понял, что обед прошел, и должно быть поздно, но он устал и не думал, а еще был голоден. И когда Дорн ступил в столовую, он тут же застыл. Ученики были там, как и архимастера, а еще мужчина за высоким столом, которого Дорн не знал, и который обращался к собравшимся. Рядом с ним сидела фигура поменьше, в плаще и капюшоне синего цвета.

Мужчина был высоким, широкоплечим и очень красивым. Вместо мантии он был в простой тунике и штанах, что показывали его подтянутое тело. Он был непохож на архимастеров, что сидели с ним за столом. Дорн сел рядом с Этереллом, а мужчина говорил:

— Будет честью занять место здесь, где я когда-то изучал искусство, как вы. Я много путешествовал по миру, видел чудеса, которым многие не поверят, но я всегда хотел вернуться домой.

Дорн схватил булочку и стал терзать ее. Ему было все равно, кто этот напыщенный мужчина, Дорн мог съесть сейчас даже стол с щепками.

Этерелл склонился и шепнул Дорну на ухо.

— Прибыл утром. Он тут, чтобы их было десять.

— Он — Пророк? — буркнул Дорн, глядя на новоприбывшего, пока жевал. Он увидел напротив них Валанира Окуна. Почему его не выбрали? Может, Валаниру предложили, и он отказался. Но он подходил на роль архимастера.

Этерелл кивнул.

— Он не так молод, как выглядит. Говорит, он одного возраста с Валаниром Окуном, — сказал он. — Его зовут Элиссан Диар.

Дорн посмотрел снова и заметил Марика Антрелла за столом. Товарищ Дорна по песне ночью, Марик выглядел ужасно, осунувшийся и серого цвета. Он раскачивал рукой чашку. Эта рука сломала палец Дорна, как печенье, и он не мог неделями играть на лире.

— Я расскажу кое-что еще, ведь вы голодны, — сказал новый архимастер. — Подойди, любимая, — фигура в капюшоне рядом с ним встала. Робкое движение, и капюшон опустился. Стало видно лицо девушки. Ее волосы были цвета осени, обрамляли изящное лицо. Ее платье подчеркивало тело. Ее голова напоминала подсолнух на стебле. Она опустила ресницы и сжала ладони. Дорну казалось, что все вокруг вдохнули. Он оглянулся на Этерелла Лира, он разглядывал новенькую. Его друг напрягся, хотя обычно был безмятежен. Его веки отяжелели, и Дорн не понимал это. Может, такое уже видели девушки. — Моя дочь Сендара годами изучала со мной искусство, — сказал архимастер Диар. — Пора ей занять свое место. Она будет Пророком.

Напряженная тишина в комнате затянулась. Казалось, воздух замер. Этерелл смотрел на девушку на возвышении. Он разглядывал незнакомые черты, напоминая Дорну волка.

Дорну нужно было отвести взгляд, и он поймал взгляд Валанира Окуна. Пророк смотрел на них. Дорн Аррин посмотрел ему в глаза, Пророк слабо улыбнулся, словно в комнате их было только трое.

Остров изменился с прошлой ночи. Нужно было многое обдумать и исследовать. Было опасно искать такие глубокие чары, но он обещал. Как мог он, Валанир Окун, не сдержать обещание? В свете нового дня и утренних ритуалов он ощущал новую силу. Был собой. Вес горя, что омрачил его путешествия, стал туманом, сгорел на солнце.

Ему требовалась сила и ум в эти дни. События развивались быстро. Прибытие Элиссана сразу после смерти архимастера Мира было подозрительным, его бы не успели вызвать, но никто не переживал. Архимастер Лиан и другие были уверены, пока придворный поэт была в Кахиши. И по другим причинам, если он найдет их. Если было время. Через пару дней Мартен Лиан станет новым высшим мастером. И Валанир слышал, что Вассилиан поддержит его избрание.

Валанир был убежден, что Лиан был инструментом Элиссана Диара. Он вернулся теперь из-за границы и мог знать любую магию. Валанир догадывался, какую.

Все еще было светло. Он стоял в заброшенном саду на крыше, поросшем папоротником и плющом. Статуя лежала на земле, покрытая трещинами, и черты на ней давно пропали. Никто не знал, кем была когда-то эта фигура — человеком или богом.

Порой Валанир Окун приходил на эту крышу подумать, ведь ключ был только у него. Конечно, и у него не должно быть ключа. Но если бы Валанир Окун слушался законов. Никон Геррард еще правил бы в Тамриллине, если бы от него что-то осталось. Тем летом, когда все изменилось, Валанир ощутил в Дариене Элдемуре отражение его духа, хоть и юного. Очень юного.

Валанир давно украл ключ в этот сад. Они с Никоном Геррардом придумали это вместе. Было странно вспоминать, как они бродили по коридорам и лестницам с его близким другом. С Ником. Даже после их ритуалов с кровью на деревьях, после разрыва между ними. Порой он словно шел по этим коридорам за руку с призраком. Или этот призрак прислонялся к стене, скрестив руки, ехидно ухмыляясь. Таким всегда был Ник. Он не сожалел. Но его ум развлекал Валанира. Может, слишком развлекал, чтобы видеть правду.

Валанир упустил много шансов сбросить Никона Геррарда с этой крыши. Он был бы наказан за это, но поступил бы правильно.

Даже заросший лес был понятнее, чем путь Валанира Окуна в жизни, правильным он был или нет.

Он видел с вершины башни озеро, сияющее на солнце. Стена гор, а за ней море, полоска черно-зеленого континента. Он видел это во все времена года и дня, он любил этот вид. Где бы ни был.

Метка архимастера Мира потемнела, словно выгорела.

«Не будь уверен, Окун», — отругал себя Валанир. Идея зарождалась в голове, пугала его, если подумать. Метка Пророка.

Он знал Элиссана Диара со времен учебы. Даже Ник боялся его. Это запомнилось. Ему нужно быть настороже. На ночь он будет запирать дверь множеством способов. Их можно было взломать. У него была лишь игра с одной оставшейся картой. Тени точно выйдут вперед для танца.

Той ночью, когда Джулиен пошла бродить, она не знала причину, лишь не могла уснуть, день не давал покоя. Песни архимастеру Миру мешали спать прошлой ночью. Она проснулась до рассвета, словно после боя: задыхалась, кровь стучала в запястьях. Из окна она увидела деревья у озера и дым. Она уперлась локтями в подоконник и смотрела с сухими глазами, зная, что это. Ветер подхватил ее волосы. Она услышала пение вдали, но ей могло показаться.

Прощай. Джулиен хотела бы выразить словами холод, сдавивший ее грудь. Куплеты, что поэты пели веками, собрались в ее голове, уверенные и сладкозвучные, но она хотела что-то свое. Как-то придать облик такому важному моменту. Какой будет Академия без архимастера Мира?

Это было началом дня. А потом появился новый архимастер и его дочь. Она видела реакцию, когда Сендара Диар показала себя столовой, сияя, как новый медяк.

Эту девушку нельзя было не заметить. Джулиен ощущала за столом недовольство девушек. Они притихли. Джулиен было их жаль. Она мало ожидала для себя, но знала, как тяжело будет Мири и Цирилле с таким ударом по их значимости.

Позже они пошли в свои комнаты — те девушки жили в одной — Цирилла сказала, опустив голову:

— Я хочу домой, — и Мири обвила рукой ее плечи.

— Нам нужно уйти, — сказала она. — Это жуткое место.

Место не ценило их, не помогало им развиться. Может, они были правы. Джулиен раньше не смотрела на это под таким углом. Она привыкла быть невидимой. Но не Цирилла Пиллен с ее косами и соловьиным голосом. Не Мири Кэрн с ее талантом к рисованию и хитрыми глазами. Джулиен стыдилась, что она видела их как певчих птиц, безобидных и неприступных, а не как будущих жен. Она тоже преуменьшала их.

Джулиен думала в своей комнате той ночью, что ей было сложно не из-за реакции в столовой. Но было что-то другое: то, как отец Сендары Диар — слишком красивый, сияющий не хуже солнца днем — смотрел на свою дочь. Он гордо заявлял, что она будет Пророком.

Зависть змеей ела сердце. В сказках героини были красивыми и любимыми, а их враги — одинокими и завистливыми женщинами. Джулиен Имара не была героиней. Тогда она была на задворках чьей-то истории? Было еще рано решать это.

Через пару лет она закончит Академию, отправится в мир. И там все решится.

Джулиен расхаживала по комнате. Мимо лиры на кровати. Она была дешевой, из дерева и олова. Ее звучание было плохим, как и сам инструмент.

Из олова не была хорошая музыка.

Она замерла. Мысль была ясной. Она поняла правду, что определяла ее жизнь. Если инструмент был с изъяном, такой была и музыка. Это не изменить. Если инструмент с изъяном…

Если она останется в этой тесной комнате с этим жутким осознанием, она задохнется. От этого не сбежать. Но из комнаты она выйти могла.

Джулиен прошла в зал. Казалось, глупо было переживать из-за Марика Антрелла, он не замечал ее раньше. Она наблюдала за ним, за его поведением среди учеников его года. В столовой сегодня он был сам не свой, бледный, неживой. Пока не показалась Сендара Диар. И тогда он оживился, как все, словно те волосы были маяком.

У нее не было свечи, а луна светила слабо, но Джулиен привыкла так искать путь. Со светом ее могли заметить. Она представила себя на дне винтовой лестницы со сломанной шеей, и это потрясало, но не пугало. Она шла осторожно и тихо по лестнице.

В фойе было светлее, чем на лестнице, свет падал из трех длинных окон над главными дверями. Колонны бросали диагональные тени на пол. Потолок был резным, почти угрожающим ночью, местами висела паутина в озерах тьмы, куда не добирался свет. Джулиен держалась теней колонн, прошла мимо арки входа в церковь к другой арке, там были фигуры богини по бокам. Она замерла у статуй на миг, они представляли Киару. Одна изображала богиню, как ее видели поэты: покровительницу музыки. В руках она держала дудочку, прижав ее к губам, на голове была корона из лилий.

Напротив статуя была совсем другой: та Киара судила. Ее лицо было едва заметным под капюшоном, длинные волосы развевались, как от ветра. Ладонь с длинными пальцами была поднята, отгоняя зло, этот знак она показывала при создании. Отгоняла зло от людей. В другой руке она сжимала длинный жуткий нож.

Для грешников. Джулиен подумала о своих грехах, надеясь, что они не считаются.

Поежившись, она прошла через арку мимо ножа. Она старалась шагать тихо, туфельки были беззвучными на камне. И она увидела свет. Она пришла в Зал лир. Серебряная ветвь в конце зала напоминала кусочек луны. Она светила вечно. В комнате стояли пьедесталы с лирами умерших Пророков. Некоторые были с вырезанными куплетами под их именами.

Джулиен пришла не ради лир сегодня. Она не знала, почему пришла, но ей хотелось посмотреть на резьбу на стенах. Было что-то несчастное в этих лирах, почти все они были золотыми, остались от людей, что извлекали из них музыку.

Хоть это было не так. Пророки оставили после себя песни. В молодости архимастер Мир дал Академии отличные работы. Теперь его лира стояла на пьедестале. Добавленная недавно. Еще даже не успели вырезать его имя.

У пьедестала архимастера Мира, что был ближе всего к входу, были знакомые силуэты на стене. Рыцарь, женщина, танцор. Она смотрела в свете Серебряной ветви на изображения, и они казались почти живыми.

Она уловила движение краем глаза.

Джулиен прыгнула за пьедестал и присела в его тени.

— Не нужно прятаться, — сказал голос. — Можешь выходить, — не Марик Антрелл, а девушка. Джулиен встала, раз ее уже заметили. Рядом с Серебряной ветвью стояла в ее сиянии Сендара Диар.

Джулиен сглотнула.

— Ты расскажешь отцу?

Девушка заинтересовалась.

— Зачем?

Они говорили слишком громко, и Джулиен приблизилась. Их действия были слишком опасными. Для Джулиен, по крайней мере. Дочь архимастера не боялась правил Академии.

Она не могла придумать хороший ответ. Она не могла сказать, что не знает ее. Она беспомощно пожала плечами и сказала:

— А зачем люди совершают поступки? — между ними осталась пара футов, холодно светила Ветвь.

— Ты мне не доверяешь, — сказала Сендара Диар. Она не была против, ее интерес все еще был высоким. Джулиен увидела ямочки на ее щеках вблизи, у нее были серьги с камнями, похожими на капли засохшей крови. Гранаты. Ее глаза были глубоко посаженными и голубыми, как у ее отца.

Джулиен шагнула ближе. Она боялась, ведь ее поймали, но и ощущала что-то еще. Она позже поймет, что это была тоска. Она заставила себя посмотреть в глаза Сендаре Диар. Не понимая причину своего поведения, Джулиен сказала:

— Сердца мужчин темные, их тайны не сосчитать.

Глаза другой девушки сверкнули, как от удивления. Она сказала:

— Но я поверну уставшую голову, куда ведет сердце, и сделаю шаг.

Мелодия повисла между ними.

— Тебе нравится Лакарн, — сказала Сендара Диар через миг.

— Да, — сказала Джулиен, хотя «нравится» было неправильным словом. Поэт веками назад писал об изоляции. Жизнь блуждающего поэта подходила Кейлу Лакарну, но приносила ему горе. И это отразилось в его искусстве.

— Мне он тоже нравится, — сказала спокойно Сендара. — Хотя он не идеален. Эмоции сырые.

— Ты все знаешь, — прозвучало сухо. — Ведь твой отец — Пророк.

— Не все, — Сендара пожала плечами. Она огляделась и сказала. — Я не ожидала, что встречу кого-нибудь. Я хотела увидеть Ветви. Хотела… побыть с ней наедине. Хоть это звучит глупо.

— Нет, — сказала Джулиен. Теперь она была удивлена. — Нет. Порой я тут одна и, кажется, слышу музыку.

— Поэтому ты пришла сегодня?

Джулиен молчала. Она не знала, как ответить. И она не доверяла этой девушке.

Сендара сказала:

— Покажешь мне завтра замок? Я никого тут не знаю.

«Ты не знаешь меня», — хотела сказать Джулиен, но вежливость оказалась сильнее.

— Да, — сказала она. — Если хочешь этого… от меня. Твой отец знает куда больше.

— Да, но он будет завтра занят, готовясь к становлению архимастером, — сказала Сендара Диар. Она скованно улыбнулась, ее взгляд был воплощением радости. Она протянула руку. — Пойдем вместе. Как тебя зовут?

Джулиен Имара без слов взяла девушку за руку. Она была прохладной. Она плохо помнила, что говорила, помнила лишь ощущения. Начало, словно весной.

Она удивилась, когда они дошли до арки, и она оглянулась на силуэты на стене. В руках танцора уже были не факелы.

В одной руке вместо факела был длинный изогнутый меч.

— Найди это для меня.

Архимастер Хендин посмотрел на Валанира Окуна из кресла у камина, его лицо было румяным от сияния. Он грел руки. Они были в комнате Валанира, простой комнате со свитками и книгами, лира блестела в свете огня. Было за полночь. Снаружи моросил дождь.

— Это скрыто, — сказал Хендин.

— Знаю. Потому и прошу тебя.

— Ты веришь… что его убили?

Валанир покачал головой.

— Тебе безопаснее знать меньше, — сказал он. — Просто найди, что я попросил.

Архимастер Хендин уставился на него.

— Я не знал, что ты так умеешь говорить.

Валанир молчал. Дождь снаружи тихо стучал по дереву.

— Времена бывают разные, — сказал он и коснулся плеча Хендина. Его друга потрепали годы. Его кольцо было с лазуритом. Верное сердце, дающее жизнь, как вода. Кай Хендин все отдал этому месту. Академия дарила знания и силу, но куда больше она… забирала.

Хендин посмотрел на огонь.

— Это место было моим домом… из-за Серавана Мира, — сказал он. — Знаю, он был строг с тобой. Со мной он был другим. Я бы не стал архимастером без его доброты. Я не считал себя достойным, — он склонил голову. — Теперь он умер, и у меня нет места. Я должен был понимать, что такое грядет. Стелл Кервин колол всякий раз при разговоре. Гордился собой, связью с Мартеном Лианом и Элиссаном Диаром. Он думал, это придавало ему важности. Мы ведь сами не пускали его к делам, Валанир. Так и было.

— Мы не пускали, потому что он мешал, — сказал Валанир. — Ты точно помнишь. Он рассказал, когда мы с Ником ушли в ту ночь. Мир выпорол нас колючими розгами, — он скривился, вспомнив это. Высший мастер, архимастер Сарн в то время, был мягким мужчиной, прощал мальчикам шалости. Но не Сераван Мир, мрачный архимастер, любивший дисциплину.

— Стелл так делал, потому что мог влиять на тех, кто был выше него. На вас двоих, — сказал Хендин. — Но… ты прав. Ты не виноват в том, каким он стал. Или лучше сказать, в кого он превратился. Но мысли, на которые ты натолкнул меня, Валанир… ужасают меня.

— Я могу ошибаться, — Валанир знал, что это неубедительно.

— Вы с Ником, — сказал Хендин. Он отвернулся от огня и посмотрел на Валанира. Его глаза сияли. — Я понимаю мотив Стелла, в какой-то степени. Вы оба. Он завидовал. Ты всегда был добр ко мне… Ник — нет, но ты был добр. Но я знал, что нашу дружбу не сравнить. Но ты был добр.

Валанир тряхнул головой.

— Нет, — сказал он. — Признаю… я недооценил тебя, Кай. Я был мальчишкой… Я ценил не то, что следовало. Но ты знаешь, с Ником была печь, что обжигает. Меня часто обжигало, или я становился таким, каким мне быть не нравилось. Ты был ближе всего к укрытию. К дому. Иначе я бы потерял себя. Как сделал Никон.

Огонь треснул. В комнате стало теплее, хоть в трещины задувал ветер.

Архимастер Хендин долго молчал, а потом сказал:

— То, о чем ты просишь, можно выполнить… нарушив правила, — он покачал головой и почти улыбнулся. — Это почти как в старые времена.

Крики начались в ночи. Дорн попался в тиски кошмара. Огонь смыкался, он ощущал дым. Сначала он подумал, что крики его. Но они звучали в Академии: пронзительный крик боли без конца.

Он моргнул, проснувшись. В комнате было темно. Этерелл уже был одетым и у двери. Крик доносился с этажей ниже.

— Где…?

Его друг обернулся.

— Я проверю, что там. Вдруг нужна помощь.

— Стой, — Дорн свесил ноги с кровати. — Я иду.

Он ожидал затишья, но крик продолжался. Крик боли бил по его нервам. Они побежали. Звук доносился снизу. Двери открывались в замке, ученики выбегали в коридоры. Когда Дорн и Этерелл добрались до источника крика, они были с другими учениками, многие были в пижамах и напуганы, особенно младшие. Звуки к этому времени изменились, стали кашлем, что было хуже. Они доносились из одной из комнат учеников. Юноши столпились у порога. Их прогнал архимастер Лиан, мрачный страж на пороге. Дорн понял, что это была комната Марика Антрелла и его друга, крупного юноши с жестокой улыбкой, что зажимал руки Дорна в день, когда Марик Антрелл сломал ему палец. Как его звали?

— Гаред Дексан, — сказал Этерелл. — Наверное. На Марика не похоже, — они увидели Марика Антрелла рядом с архимастером Лианом. Он был хмурым. Его кудри спутались, он напоминал заносчивого ребенка лорда. Дорн знал, что он был красивым, блеск придавал роскоши жестокости.

Другие отступили от архимастера, глаза их были круглыми от страха и потрясения. Этерелл шагнул вперед.

— Что случилось? Ему плохо?

Бледные глаза архимастера Лиана были холодными и похожими на рыбьи. Но ему пришлось кричать, чтобы его было слышно за воплями Гареда. Ему было не по себе.

— Это не твое дело, Этерелл Лир. И не твое, Дорн Аррин. Уходите в комнаты, и остальных это касается. Подайте им пример.

Схватив Марика за руку и втащив его в комнату, архимастер закрыл дверь. Но Дорн увидел кровать, где Гаред Дексан извивался, отбросив одеяла. Его лицо было багровым, а вокруг рта — белым. Вены выступили на его шее и лбу ужасно четко, словно могли порваться. Но хуже всего были его глаза, они закатились так, что видно было только белки. Возможно, он умирал.

Но это было не самым странным. У его кровати, подняв руки, стоял новый архимастер: Элиссан Диар.

— Это чары, да? — сказал Дорн в их комнате, дверь закрылась за ними. Крики прекратились, но судьба Гареда была неизвестной. — Все знают, что Диар добрался до своего «избранного».

Этерелл улыбнулся.

— Завидуешь?

Дорн покачал головой, он не мог выразить потрясение от этих слов. Он разулся и упал на кровать в одежде. Может, удастся поспать. Если он мог спать. Он был на взводе, теперь из-за безразличия Этерелла к чарам и опасности от них. Никто не мог этого отрицать после этой ночи. Когда Элиссан Диар выбрал учеников — тех, кому он поведает тайны чар — Дорн был рад, что не оказался в их числе. Но ему было страшно, ведь на встречах ночью могло происходить что угодно. Слухи разносились, как листья с ветром: огни ночью в лесу, странные звуки из запертой комнаты в Башне Ветров. Истории начались задолго до прибытия Элиссана Диара — Марик Антрелл и его товарищи якобы в тайне изучали чары — но теперь архимастер занимался этим, и все изменилось. Академия словно разделилась на два мира — в одном учились Дорн и Этерелл, а в тайном некоторые другие.

От чар добра не будет, Дорн был убежден в этом. И было что-то в новом архимастере, что вызывало недоверие с первого дня, когда Элиссан Диар встал, сияя, под окном в столовой. Его белые зубы напоминали хищника.

Отвернувшись к стене, Дорн кое-что придумал. Развернулся. Этерелл лежал на спине в одежде, смотрел лениво на потолок, размышляя о чем-то. Дорн умел узнавать, когда Этерелл Лир думал о чем-то, а когда лежал без мыслей. Но он не мог объяснить, как понимал это.

Ночь стала снова тихой. Было слышно только ветер и воду. Дорн приподнялся на локте.

— Ты хочешь к ним, да?

Этерелл смотрел на потолок, пустой и в трещинах от времени.

— Это ведь приключение.

— Приключение? — Дорн хмурился. — Это опасная магия. Ты видел, что было с Дексаном, — его друг не дрогнул, не изменил выражения лица. Дорн почти боялся продолжать, его голос мог выдать многое. Друг мог посчитать его трусом, каким он и был, раз боялся говорить. Он с трудом продолжил. — Ты… никогда не хотел силу. Не как другие, — типа Марика Антрелла. Но он задумался, сказав это. Для Этерелла искусство поэтов было игрой, чтобы скоротать время, пока он не вырастет для наследия. Музыка не влекла его, как Дорна, и он не понимал, почему Дорн презирал чары, что, как он думал, все исказили.

Словно подтверждая страхи Дорна, Этерелл не смотрел на него. Его тон был холодным.

— Честно говоря, — твердо отчеканил он, — я мало чего хочу. Я не… желаю, Дорн Аррин.

Он отвернулся к стене и уснул. Дорн не спал, не понимая, как перевернулось все, что было важным для него.

Осенью он получит кольцо. Уйдет из Академии, оставив ее с новым управлением, слухами и безумными учениками. Только дорога и он, а все дорогое ему будет в тумане на острове и в его памяти.

Академия становилась странной, она знала, и это она заметила еще до того, как Гаред Дексан разбудил замок криками. Он пропал в следующий день, говорили, архимастер отправил его на континент, домой. Это уже потрясало, но не было одним случаем: она с сожалением попрощалась с Мири и Цириллой, они ушли. Джулиен Имара не могла толком думать об этих событиях, которые должны были тревожить ее. Но даже отбытие девушек слабо беспокоило ее. Она была слишком счастлива.

— Лучше бы тебе повторить за нами, — заявила Цирилла в день своего отбытия. Они были в ее комнате, Джулиен сидела на кровати и смотрела, как девушка собирала вещи в сундук. Кровать Мири уже была пустой. — Серьезно. Это не место для тебя. Ты вряд ли станешь поэтом, если тебя никто не обучит. Лучше научиться полезным умениям, получить так место.

Место. Джулиен не могла думать об этом. Но порой эта мысль была невыносимой. Но она не могла так сказать Цирилле. Она выдавила смешок.

— Я не очень полезна, — сказала она. — И я желаю тебе удачи.

Девушка пожала плечами. Она казалась старше в плаще с меховым подбоем, волосы были убраны под капюшон. Она была изящной, словно уже вернулась в тот мир. Она будет с семьей, выполнять дела, посещать балы и другие дома в Тамриллине. Они будут искать ей жениха, а потом у нее будет брак и дети. Она уже была похожа на женщину в этот миг. Ее взгляд вдруг пронзил Джулиен, и той стало не по себе.

— Сендара Диар до добра не доведет, — сказала Цирилла. — Не знаю, почему я так думаю. Но мне так кажется.

Джулиен отвела взгляд. Девушкам не нравилась быстрая дружба между Джулиен и Сендарой. Связь между ними появилась сразу, в ту ночь в Зале лир. Даже теперь Джулиен казалось, что она выполняет долг, провожая Цириллу, ведь ей не хотелось быть здесь. Но с тем же чувством долга — какой был у всех Имара — Джулиен стояла на берегу озера, пока лодка Цириллы Пиллен не стала точкой на горизонте. Она с уколом вины ощутила облегчение, повернулась к замку. Солнце начало подниматься, пробиваясь среди деревьев.

Она успела на завтрак, но с трудом. В столовой она, как обычно, была переполнена ощущениями, видя комнату шумных парней. Они не замечали ее, как обычно, и это даже радовало. Она ушла к концу стола, где ей махала Сендара Диар. Огонь загорелся в Джулиен. Она парила остаток пути, словно на облаке. Корзинки хлеба и кувшины компота были сегодня на столе. А еще яблоки, может, потому что между островом и континентом. Но Джулиен опоздала, хлеба уже не было.

— Я тебе приберегла кусочек, — сказала Сендара, передавая булочку в салфетке. Ее волосы были заплетены на голове в корону из кос, открывая ее тонкую шею. — Мальчишки уничтожают все, что видят.

Джулиен впилась в булочку, что была лучше, чем обычно в Академии. А на ней еще был и слой варенья из ягод, и было еще вкуснее.

— Я проводила Цириллу.

Сендара пожала плечами.

— Остаются истинные, — сказала она. — Так говорит отец.

Истинные.

— Как его избранные?

Сендара улыбнулась.

— Как мы с тобой.

Джулиен опустила взгляд, смутившись. Радость подступала к горлу, не умещалась в ней.

С ночи в Зале лир они почти не разлучались. На уроках у Джулиен была напарница, которая знала почти все ответы, говорила, привлекая внимание к девушкам в конце комнаты. Джулиен уже не было тяжело догонять учеников, что были на год впереди нее. Сендара показала ей, как лучше двигать пальцами, чтобы играть было проще, и чтобы ладони потом реже сводило судорогой. И Джулиен Имара нашла ту, что разделяла ее любовь к песням, говорила с ней и понимала ее. Джулиен понимала, что ее взгляды не были сформированы полностью. Она слушала больше, чем говорила. Она не всегда хотела делиться своим мнением, как страстью к песням Лакарна, но она знала, что ей нужно больше учиться. Сендара Диар не только дружила, но и была окном в мир.

Окном, а то и дверью. Порой один из избранных Элиссана Диара приходил к Сендаре с призывом от архимастера. Что бы Сендара ни делала, о чем бы они ни говорили, она тут же убегала в башню к архимастеру Диару. Она помогала ему с работой, как она объяснила Джулиен. Он никому не мог доверить те дела.

Сендара была уверенной на уроках. Это было ее правом по рождению — говорить и быть услышанной. Джулиен привыкла быть сзади, тихо слушать. Сендара все изменила.

На уроке истории у архимастера Лиана, вскоре после прибытия Сендары, он рассказывал о королевстве Рамадус. Джулиен почти ничего не знала об этой империи. Но теперь придворный поэт была по делу в Кахиши, и архимастера решили, что нужно знать больше о востоке. Он стоял у их столов, задрав нос, словно говорил с воздухом.

— Когда-то, — сказал он, — в Кахиши не было магии. Там были люди, что поклонялись Троим, как мы, ими правил совет лордов в великом городе Алмирия. Но потом прибыли те, кто верил в бога Алфина, и завоевали страну. Земля разделилась на провинции, что постоянно воевали.

Он хотел продолжить, но Сендара заговорила. Джулиен ощутила, а не увидела шок, что ученица говорила без разрешения. Еще и девушка. Она сказала:

— Дом Эвраяд хотел забрать трон Рамадуса. Они не справились, король убил семью. Кроме младшего. Юсуф сбежал. Он пришел в Кахиши и воссоединил провинции.

Лиан кашлянул, пытаясь завладеть властью на уроке.

— Вы знаете о Рамадусе, — сказал он. Другого ученика он мог бы выпороть — Лиан для этого хранил березовый прут.

Но это была дочь архимастера.

— Я была там, — Сендара улыбнулась. — Из всех дворов, что я видела, в Сендаре — самый роскошный. Магия во всем. В садах серебряные и золотые деревья, где поют птицы из драгоценных камней.

Парни сидели неподвижно, не оборачиваясь.

Похожее произошло на уроке о поэтах Эпохи похвалы — периоде, когда поэты Эйвара писали, чтобы добиться расположения, длинные оды монархии. В это время искусство могло процветать, ведь короли платили поэтам, но лесть заполняла те произведения. Чары давно пропали тогда, и сила Академии иссякала.

Архимастер Хендин вел урок. Весь тот год он рассказывал об эпохах поэтов. Он вел себя скромно. Он ходил с усилием, горбясь, после смерти архимастера Мира. Он расхаживал, пока говорил:

— Есть вопросы о песнях Эпохи похвалы, — сказал он. — Были ли они вершиной искусства, если льстили королям?

Вдруг заговорила Сендара:

— Отец говорит, что нет, — сказала она. — Он верит, что поэт, склонивший колено, — не человек. Только истинный человек может создавать изо всех сил.

Это был вызов всей комнате.

Чувства Джулиен в таких случаях были сложными. Она гордилась, что эта умная девушка была ее подругой. Но она ощущала и другое. Сендара потом рассказала о своем визите в Рамадус, где восхищенный принц заказал ее портрет. Картина теперь висела в позолоченной галерее двора Рамадуса. Или даже в покоях принца.

Джулиен вспоминала тогда, что было важнее слушать, а не поддаваться чувствам, что помешали Мири и Цирилле. Слушать и учиться. Сендара легко делилась с Джулиен историями о путешествиях и учебе. Джулиен знала, что ей повезло получить доступ к таким знаниям. Быть избранной этой девушкой.

Опорой мира Сендары был ее отец. Казалось, в дружбе с Сендарой Диар важно было понимать, что Элиссан Диар превыше всего. Он был самым красивым, его голос был самым богатым, и он все знал. Было несложно запомнить это — и у Джулиен не было повода сомневаться. Она редко видела архимастера Диара в деле, он учил старших учеников. Она думала, что Этерелл Лир был красивее архимастера, но скорее умерла бы, чем признала это.

Она могла принять, что Элиссан Диар, побывавший в мире, знающий много чар, по словам Сендары, был выше других Пророков. Сендара настаивала, что Академии он был нужен, а не иначе. В это можно было поверить, Джулиен вспомнила подслушанный разговор между архимастером Кервином и Пиетом Абардой, казалось, та ночь была очень давно. Если Сендара была права, влияние Элиссана Диара станет решающим. Хотя Джулиен не совсем это понимала. Мир архимастеров и их политики был сложным для нее.

Она были удивлена, что архимастер Диар, хоть и умелый, не смог помешать произошедшему с Гаредом Дексаном.

В тот день, все еще думая об отбытии Цириллы, Джулиен подняла тему впервые. Они говорили в лесу, как делали часто, когда погода была хорошей. Прошлой ночью шел дождь, пахло гниющими листьями. День был жарким даже под покровом листьев. Сендара срывала полевые цветы, на ее губах была улыбка, которую Джулиен увидела впервые. Ее разум был не здесь. Они с отцом были почетными гостями при дворах мира, видели горы и моря на юге и востоке. Ее жизнь не была заключена в комнату с треснувшим зеркалом и оливковые рощи, как и не была в рамках этого маленького дождливого острова.

Когда Джулиен упомянула Гареда Дексана, Сендара пришла в себя. Она сказала почти ехидно:

— Он был слабым, — склоняясь к подснежнику. От этого ее юбки затрепетали. — И грубым. Отец избавился от него.

— Так почему он был избран? — удивилась ответу Джулиен. Может, потому что Сендара была нежной и изящной, а говорила как пострадавшая. Джулиен не сомневалась, что Гаред Дексан мог творить гадости, и она была рада, что он ушел.

Встав с подснежником в руке, Сендара пожала плечами.

— Отец не действует без причины. Может, Дексан должен был стать… временно полезным.

Это звучало по-взрослому. Временно полезный. Словно Элиссан Диар был с ними, улыбался среди полевых цветов.

— Знаешь, куда их избирают? — сказала Джулиен. В свете солнца это казалось просто любопытством.

Сендара перебирала цветы, изящно шагая при этом через корни и камни. Ее платье было с кружевами, дорогое, но она не переживала, что испачкает его.

— Это секрет.

— Но ты знаешь? — почему-то это казалось важным.

Сендара уже выглядела раздраженной.

— Нет. Это секрет. Но, — она тряхнула головой, — однажды я узнаю.

На обратном пути в замок Сендара вдруг подняла голову.

— Вот! Готово, — в ее руках была цепочка из сплетенных цветов, белых, желтых и розовых. — Замри на миг.

Джулиен послушалась. Сендара связала цепочку в венок и надела на голову Джулиен.

— Вот так, — сказала Сендара. В свете солнца ее волосы в косах сверкали искрами огня. Ее взгляд был бесстрастным, она разглядывала свою работу, как товар на прилавке. — У тебя красивые глаза, — сказала она. — От венка они стали ярче, — она потянулась к волосам Джулиен и развязала ленту, растрепала кудри, пока они не рассыпались по плечам Джулиен. Сендара отошла и удовлетворенно кивнула. — Идеально.

Джулиен не знала, куда смотреть. Сендара улыбалась и будто не видела.

— У меня хватит цветов на еще один, — сказала она. — Будем носить их дома. Почему нет? Мы однажды будем Пророками. Пророчицами. Нас можно короновать, — было сложно понять, серьезна ли она. Она легко миновала корни и камни, ее пальцы уже плели следующий венок.

— Пророчицы, — сказала Джулиен, пробуя слово. Ей было удивительно легко. — Никто так не говорит.

— Заговорят, — сказала Сендара Диар. — Идем. Когда мы вернемся, все будут смотреть, но они не посмеют сказать ни слова. Вот увидишь.

Так она почти признала свое положение среди учеников. Они не посмеют. Сендара подняла руки и опустила корону из цветов на косы. Она хитро взглянула на Джулиен. Она напоминала Джулиен лесную нимфу. Может, это и очаровало принца Рамадуса.

— Есть идея, — сказала Сендара. — Мы споем вместе. На Манайя.

Джулиен не успела уточнить, они добрались до замка. Они едва пересекли порог, и ученик столкнулся с ними. Джулиен узнала одного из младших, третий год, почти их возраста. Но он еще был сыном лорда и… одним из избранных.

— Леди Диар, я вас искал, — он задыхался. — Ваш отец зовет вас.

— У нас урок, — напомнила Джулиен, Сендара отмахнулась.

— Это важнее. Я оставила в классе лиру. Присмотришь за ней?

Джулиен кивнула. А потом поняла, что от нее ждали ответа.

— Конечно.

Сендара убежала. Мальчик, что принес сообщение, плелся за ней, как брошенный пес. Джулиен увидела на миг его глазами, представила на миг, как красный пояс Сендары привлекает его внимание к тонкой талии над широкими бедрами. Джулиен осталась одна в фойе.

На пути в класс она миновала группу старших учеников в коридоре. Она спешила, считая себя невидимой, но увидела краем глаза, как один парень ткнул локтем другого. Они хихикали.

Джулиен побледнела, вспомнив о венке. Она сорвала его. От этого они засмеялись сильнее. За ней сказал знакомый голос:

— Смеетесь над ребенком? Пытайтесь быть мужчинами, — голос был едким. Она увидела высокого Дорна Аррина, он хмурился, возвышаясь над другими учениками.

«Я не ребенок». Она почти плакала. Но он хотя бы помог. Она поспешила в класс, опустив голову, ни на кого не глядя. День вдруг стал хмурым. Это была ее вина. Она хотела, что все приведет к разочарованию. Так ей говорила Элисса.

Она скучала по сестре, ее прямолинейной любви и карим, как у самой Джулиен, глазам.

Она первой пришла в класс. Лира Сендары Диар была под их партой с ее лирой. Инструмент Джулиен был оловом. У Сендары это была ива и золото — работа известного мастера Тамриллина. Этот мастер делал лиры некоторым великим Пророком, включая Валанира Окуна и, конечно, отца Сендары.

Джулиен взяла свою лиру и опустила на парту. Рядом она положила венок. Лепестки уже засыхали, темнея на краях.

Зависть — змея.

Джулиен отчаялась, разочаровалась в себе. Она потеряет все, если будет дальше так думать. С ней произошло важное событие — Сендара Диар открыла окно в ее жизни, впустив свет, идеи, обучение. Может, впервые.

Она это не упустит.

Джулиен посмотрела на лиру Сендары и заметила кое-что странное. Меж струн была сложенная записка. Могла попасть сюда случайно. Джулиен коснулась пергамента, он упал на пол. И раскрылся.

«Солнце всего мира в твоих волосах. Свет луны в твоих глазах».

У него был ответ на два вопроса — один жизни, другой смерти. Смерть была возможной. Он не знал, но на его плечах была ответственность. Двойная.

Валанир Окун, казалось, понял, как умер высший мастер.

О таком он думал ночью после кошмара с Дексаном, когда Хендин принес ответ. Он сжал губы и с напряженными плечами рассказывал историю раньше, чем за ними закрылась дверь Валанира. А потом он подтвердил подозрения Валанира — Хендин сказал, глядя в окно:

— Не знаю, стоит ли спрашивать, что ты будешь с этим делать. Что это значит для тебя.

Валанир Окун был мягок с другом. Он все чаще вспоминал их жизнь учеников. Теперь их жизни близились к концу, и он оглядывался на начало. Хендин был простым даже тогда, был верным и добрым. Эти качества выдержали годы… и Валанир ценил их. Доверие было редким, было просто отмахнуться.

— Похоже, ты догадался.

Хендин покачал головой.

— Я не знаю, — но он звучал испуганно.

— Кай, ты думал… — начал Валанир. Он задумался на миг. Было важно учесть гордость мужчины. — Ты думал, что весна расцветет на землях твоей юности в это время года? У тебя еще ведь остался брат? Он не примет тебя… на время?

Хендин застыл и холодно сказал:

— Я не убегу, — другим голосом, разворачиваясь, архимастер Хендин сказал. — Надеюсь, информация поможет тебе, какой бы ни была твоя цель. Я пойду горевать по другу, это двенадцатый день без него.

С печалью и долей тревоги Валанир закрыл дверь за другом. Он знал, что Хендин уйдет в церковь исполнять ритуалы скорби по высшему мастеру. Один. Лучше всех тут.

Он просил Хендина поискать в архивах, что были заперты, куда мог пройти только архимастер. Он просил найти свитки с Пророками, особенно получившими метку недавно. Валанир Окун был в этом списке, ведь сделал Лин Амаристот Пророком. Он тогда исполнил ритуал.

Он много просил от Хендина, это было опасно, ему пришлось искать поздними ночами, чтобы никто не заметил. Свитки были разбросаны, что усложняло задачу. Когда Хендин нашел свиток с Пророками, созданными архимастером Миром, список оказался длинным. Но он знал, что искать, и пришел к Валаниру с нужным именем: Элиссаном Диаром.

Валаниру нужно было идти, хоть было поздно и опасно. Он покинул комнату со свечой в руке, озираясь. Вверх по одному пролету лестницы, по другому. Замок был тихим, не слышался шепот встречи избранных, поэты не писали ночью в Башне Ветров. Словно случай с Гаредом Дексаном все потушил, хоть и на время.

Черная метка Пророка.

Лин Амаристот говорила, что они связаны, в его последний визит в Тамриллин. Связь между Пророком и создателем была неисследованной, многое было утеряно.

Связь архимастера Мира с конкретным Пророком стоила ему жизни.

Элиссан стал Пророком по традиции, когда ему было за тридцать пять. Были проверки, поэт должен был представить выдающуюся работу. Архимастера решали, быть ли ему Пророком. Понятно, что архимастер Мир, что был высшим мастером во время создания Элиссана, исполнял ритуал.

Валанир Окун думал об избранных Элиссана, о мальчике со сломанным разумом, которого отправили прочь. Источник Валанира не смог узнать больше, чем знали остальные — Элиссан Диар хорошо оберегал секреты, даже когда творил их открыто. Встречи, напряжение прошлого года были частями узора. Элиссан задумал все издалека. Использовал людей типа Мартена Лиана и Марика Антрелла, чтобы добиться своего… и мог использовать их до сих пор. Особенно теперь, когда Мартин Лиан был высшим мастером, а Элиссан пробрался в Академию. И играл с избранными.

Об этом Валанир Окун узнал ночью. Но не только. Связь между Пророком и творцом работала в обе стороны. Если ею можно было убить… что еще она могла?

«Я отплачу за тебя», — он видел перед глазами темные глаза бледным утром. Смерть и жизнь. Если это возможно.

На вершине лестницы Валанир отпер дверь на крышу башни. Он запер ее за собой ради безопасности. Сорняки промокли, и его одежду пропитала вода, пока он шел по тропам. Свеча трепетала от его движений и ветра.

Он вспомнил кое-что еще: осенний день, когда он получил приглашение от Академии вернуться и быть Пророком. Он гостил в замке на юге, радовался урожаю винограда. Он проснулся и увидел записку на сундуке у кровати. Никто не знал, как приходили приглашения. Время было необычным. Валаниру еще не было тридцати. Он был юным для Пророка. Но он сразу согласился. Он не знал унижений в то время, Валанир скривился, вспоминая это. Он прибыл на остров, гордясь собой, и узнал, что и Никона Геррарда пригласили в то время. Архимастер Сарн решил, что пора им стать Пророками, хоть они и были юными.

Решение было удивительным. Валанир часто думал об этом и удивлялся. Наверное, до острова дошли слухи или сигналы, что Ник связался с темной магией. Может, так Ника хотели вернуть к истокам. Пока он не пропал. В другое время Академия наказала бы его своими силами. Даже казнила бы. Но Академия тогда была слаба, и они могли лишь предложить присоединиться. И они позвали Валанира, ведь их считали равными.

Валанир и Ник увидели друг друга тогда впервые за годы, той осенью, когда их позвали на остров. Они были в своих комнатах, мало говорили. Они были открытыми соперниками, если не врагами.

Когда Элиссан Диар узнал об этом, он был в ярости. Его гордость была задета. Валанир Окун и Никон Геррард стали Пророками раньше тридцати лет, а он — нет. Он посылал письма на остров, выражая недовольство.

Архимастер Мир положил этому конец. Он даже ответил письмом, заявив, что если мастер Диар хотел стать Пророком, ему стоило больше времени проводить в Эйваре, где делают Пророков, работая с поэтами. Блуждания Диара по землям не впечатляли Мира, ведь тот больше соблазнял иностранных принцесс, чем писал песни. На этом спор унялся. Элиссан получил приглашение годы спустя. Но Валанир подозревал, что тот ничего не забыл. Что он затаился. Элиссан Диар затаил обиду на архимастера Мира и растил ее, выжидая момента.

В ту ночь на крыше было ветрено. Небо было в тучах. Валанир подумал о Лин Амаристот в Башне стекла, о ночном небе и звездах. Он представил ее тут, она любила устраиваться на чем-то, ведь была маленькой. Она была бы в старом плаще Леандра Кейена, и она рассказывала бы ему о своих открытиях в Кахиши. Об их магии, об их традициях. Ему бы хотелось послушать.

Валанир мог представить и другое, хоть было поздно, и он многое узнал ночью, и он покачал головой. Он пошел сквозь сорняки к сгустку тьмы, где в центре сада лежала поваленная статуя. Она была выше, чем он понял.

Это он сразу заметил.

Луна выглянула из-за туч. Она убывала, но он видел, что статуя не лежала на боку. Она стояла. Он подумал о ключе. Кто-то был здесь? Он поднял свечу к груди статуи и увидел больше. С помощью луны и огня Валанир увидел детали в камне: плащ на широких плечах с брошью с драгоценным камнем, меч на боку, ножны были украшены листьями и львами. Лицо уже не было куском камня, там был гордый принц.

Ночь была тихой. Луна ушла за тучи, а он шел среди сорняков, сжимая нож. Он разглядывал тропы сада. Вскоре он убедился, что на крыше никого нет. Но Валанир Окун подумал, что тут была музыка, как и всюду в Академии, даже если ее не слышало ухо. Барьеры были открыты, и они не закроются снова.

Комната Элиссана Диара была яркой, когда они пришли к нему, словно приветствовала. Окна тут были больше, чем в других комнатах, туда проникал свежий ветер. Сендара прошла к отцу, тот встал из-за стола, улыбаясь ей, а его мускулистое тело, как у горного льва, было неуместным в этой комнате. Ему словно тут было тесно.

Отец и дочь стояли вместе, они посмотрели на Джулиен Имару с удивительной синхронностью. Они все больше напоминали хищников. Он был изумлен, словно смотрел на зверька.

— Кто твоя подруга?

— Это Джулиен Имара, — сказала Сендара с улыбкой, глядя, как он, словно шутя.

— Вижу, ей нравится стоять на пороге, — сказал Элиссан Диар, и его дочь вздохнула, словно он выделил самую раздражающую черту. — Входите, госпожа Имара, — продолжил он. — Закройте дверь.

Джулиен вошла, но не пошла дальше. Она видела со своего места высокий книжный шкаф с окнами по бокам, в нем были книги, свитки и диковинки. Некоторые тома были в кожаном переплете. Наверху была тонкая фигурка головой женщины с длинными волосами из белого нефрита или слоновьей кости, рядом была бутылка из янтаря с пробкой и золотой перочинный нож.

На стене напротив стола висел гобелен, и Джулиен таких еще не видела: она привыкла видеть сцены охоты, сцены из мифов или богов. Тут был узор красок и силуэтов, неживых, но они словно корчились, не давали понять их. Искусство дальних земель оказалось тут, на краю мира.

Она не знала, видели ли Сендара и Элиссан Диар в гобелене что-то другое. Может, они понимали эти конвульсии красок. Они ведь много видели и знали. Ей стало интересно, каково было видеть в этом хаосе красоту.

Порой было сложно поверить, что они с Сендарой так отличались, что та была далеко впереди, как на вершине горы. Но в таких случаях и на уроках это было очевидно. В другие времена дружба все уравновешивала. Как прошлой ночью, когда они убежали в лес, подавляя смех, избежав мастеров, что патрулировали ночью коридоры. А если бы их поймали?

— Они ничего не сделают, — сказала уверенно Сендара. Луна скрылась, и они знали путь. Они добрались до холма, где не было деревьев, и где мох был мягким, как перышко. Они сидели и ели там пирожки, украденные с кухни, пили вино из бузины, неизвестно где взятое. Сендара говорила лишь, что это прерогатива архимастера.

Вино согревало Джулиен в прохладе ночи. Она была такой взволнованной, что с трудом удерживала себя в руках. Но старалась. Было важно скрывать чувства.

Эмоции были сырыми, как сказала Сендара о куплетах Лакарна.

Они поели и напились, девушки легли спинами на мох бок о бок. Тучи закрывали луну.

— Та, — Джулиен указала, — похожа на леди, — она видела изящный профиль, звезды были украшением в волосах, которые растрепал ветер.

Сендара согласилась.

— Богиня, — сказала она. — Не Киара или Эстарра. Одна из древних богинь. Визия.

— Визия, — повторила Джулиен, имя было странным, но приятным.

Они вернулись в замок. Они шли тихо, но и в коридорах было тихо. Джулиен довела Сендару до ее комнаты и впервые смогла увидеть ее. Она была на другом этаже, в крыле архимастеров. Архимастер Диар хотел роскоши для дочери в новом доме. Комната была в кружевах и бархате, кружева были даже на кровати. Все было белым. Ее золотая лира стояла на окне. На полке было немного книг в кожаных обложках с золотом — сокровища. Рядом с ними стояла резная деревянная шкатулка, наверное, для украшений. Там были и другие вещи: танцовщица из белого камня, юбки замерли, взметнувшись. Кинжал с камнем в рукояти. И Джулиен увидела не все, ведь пялиться было невежливо.

— Останься, — сказала Сендара, когда Джулиен развернулась. — Так мы сможем говорить, пока не уснем.

Джулиен разделась и забралась в кровать. Она была широкой, подходила для двоих. Сендара была в кружевной ночной рубашке и одолжила Джулиен простое платье, что подошло, хоть и было длинным и тесным в талии. Они лежали и долго болтали. Сендара первой уснула, ее губы расслабились во сне. Джулиен поняла, впервые ощутила, что могла думать о чувствах, была наедине с мыслями, но скорее она поддалась сну. Та ночь казалась нереальной. Или она боялась, что ночь окажется сном. Она посмотрела на облака за окном Сендары и уснула.

Утро было другим: Сендара расчесывала волосы, попросила Джулиен одеться и идти к себе, пока их не раскрыли. Джулиен старалась не расстраиваться, вспоминая тайны, которыми они делились в темноте. И, конечно, позже в тот день она смогла побывать в комнатах архимастера Диара, ее впервые пригласили. Многое случалось впервые, и ей казалось, что все происходило сразу.

Теперь архимастер и его дочь стояли вместе, Джулиен не знала, забыли ли они, что она была там. Он обратился к Сендаре, словно они были одни:

— Я хотел, чтобы ты посмотрела этот отрывок, — сказал он. Хоть он говорил тихо, Джулиен слышала напряжение. — Он доказывает, что идею обсуждали раньше, чем мы думали. Смотри, — он указал на свиток на столе. Пергамент обтрепался по краям, он удерживал его на месте пальцем. Его кольцо было с голубым камнем с белой вспышкой в центре. Звездный сапфир. Она не помнила его значения, но он был редким.

Сендара склонилась и читала, волосы упали вперед. Она посмотрела на отца с восторгом.

— Это оригинал?

— Конечно, нет, — рассмеялся он. — Посмотри на состояние — ему всего пару лет. Это копия, но редкая.

Сендара отбросила волосы в сторону и посмотрела на него.

— Правление Пророков, — сказала она. — Такое возможно?

Он был серьезен, но это казалось маской, скрывающей радость. Он переплел пальцы с ее. Окно словно обрамляло их, озаряя солнцем.

Они сияли. Джулиен подумала о записке, что была в бумагах Сендары сегодня. Девушки отвернулись от парты и болтали, а когда повернулись, записка была там. Сендара выдала потрясение лишь тем, что быстро убрала волосы и развернула пергамент. Она показала его Джулиен. «За дар твоего света я жизнь бы отдал».

Рифма была неуклюжей, и это звучало не оригинально, как думала Джулиен, но Сендара покраснела, сжала губы в довольной улыбке. Она не была удивлена, хоть и не знала, кто оставил записку. Она воспринимала как должное, что у нее был поклонник.

Это была четвертая записка за эти дни. Они не становились красивее, но отчаяние в них росло. Джулиен понимала, что такие мысли были жестокими. Они с Сендарой ходили вместе по коридорам, скрыто поглядывали по сторонам, но было сложно выделить этого поклонника. Многие ученики не смотрели на Сендару Диар, как на солнце. Они не осмеливались, как говорила Сендара. Только Марик Антрелл, лидер избранных Элиссана Диара, порой бесстрашно встречал ее взгляды, и Сендара в смятении отворачивалась. Он был слишком бледен, кожа натянулась на скулах, и он ужасно исхудал. От этого его взгляд был голодным. Его трепет к ней был пугающим.

Он мог написать те записки. Но они не обсуждали такой вариант. Марик Антрелл был красивым, был сыном лорда и радовал Элиссана Диара. Но девушкам от него было не по себе.

Теперь Элиссан сказал, отпустив руку дочери:

— Так скажи, — его тон стал игривым, — что привело вас сюда?

Сендара выпрямилась, словно хотела прочесть наизусть. Вдохнув, она сказала:

— Я думала о Манайе. Я хотела бы спеть, но мне нужен напарник.

— Манайя. Конечно, — Элиссан Диар взглянул на Джулиен. — Я не думал об этом, но ты права. Тебе стоит спеть, и, конечно, госпожа Имара может присоединиться.

Джулиен заговорила:

— Могу я узнать, — начала она, ощущая на себе взгляды, — что мы будем петь?

Сендара удивилась.

— Ты не знаешь о Манайе? Каждую весну на острове проходит этот фестиваль. Песни там для состязания.

— Состязания, — Джулиен сглотнула. — С другими учениками?

Сендара вскинула брови.

— А с кем еще? Мы должны написать и исполнить песню вместе. Но, отец, — сказала она, — пока у нас не было уроков в Башне ветров. Как нам писать?

— Башня только для старших учеников, — сказал решительно Элиссан Диар. Он взглянул в окно. — Что-то еще? Я хотел продолжить работу со свитком до полудня. Валанир Окун уехал, и мне нужно встретиться с архимастером Лианом и понять, что за задания перепали мне.

— Валанир Окун ушел? — пискнула Джулиен, зажав рот рукой. — Простите. Он в порядке?

Элиссан Диар, казалось, вежливо улыбнулся.

— Думаю, да, — сказал он. — Он оставил нам кучу работы и ушел без предупреждения. Убежал в ночи, полагаю. Нам нужен новый связной с Тамриллином.

Что-то в Джулиен клокотало от слов. Она вспомнила разговор с Валаниром Окуном после смерти архимастера Мира. Он переживал за нее, хоть и был занят важными делами.

— Ему нельзя доверять, — сказала Сендара.

— Так всегда было, — сказал ее отец. — Но мне нужно работать.

— Хорошо, — сказала Сендара. — Увидимся позже, Джулиен.

И Джулиен оказалась в тишине коридора, дверь закрылась за ней.

После света комнаты лестница была темной. Она словно закрыла дверь на чем-то очень ценном. Каждый шаг вниз по ступеням уводил ее от ясности.

Джулиен напомнила себе, что они с Сендарой Диар будут вместе соревноваться. Она была частью чего-то, она узнает больше, и это станет правдой. Она не всегда будет мяться на порогах.

Эти мысли подозрительно напоминали хвастовство, но она спускалась, скользя пальцами по холодным камням. Шум первого этажа, парни бегали и смеялись по коридорам, призрак звука. Наверх идти долго. По пути туда утром они говорили о матерях. Она не помнила теперь, как это началось.

— Я не видела свою с десяти лет, — сказала Сендара. Холодок был в ее словах. Странно, что они добрались до этой темы, учитывая, что Сендара не хотела говорить об этом. Она поднималась перед Джулиен, юбки изящно двигались вокруг ее ног. — Не важно. Она не понимает… всего. Отец увез меня смотреть мир, учиться всему, а она не могла вынести этого.

Джулиен ощутила родство с Сендарой, чья жизнь в остальном отличалась от ее.

— Думаю, я тебя понимаю, — сказала она и заговорила о своей матери, хоть вкратце и с болью. Почему-то ей все еще было больно.

Сендара прервала ее.

— Это разное, — холод в ее голосе усилился. — Моя мать — Хаверен Дир. Самая красивая женщина в Эйваре. Благородная и красивая. Поместьям Дир сотни лет. До того, как отец завоевал ее, у нее было двадцать ухажеров, и каждый благороднее предыдущего. Песни писали в ее честь.

— Хорошо, — Джулиен была ошеломлена. Ее мать была благородной крови, но не Хаверен Дир. Что бы это ни значило. Она была всю жизнь под ветвями оливы. Она ничего не знала о власти или политике.

Мать Джулиен нельзя было назвать красивой. И ее родители не были особенными. Имары были крепкими и выносливыми, так можно было сказать. В их честь не писали песен и не будут.

Джулиен пришла на главный этаж, ученики уже разошлись по урокам. Она опаздывала на урок истории архимастера Лиана. Может, лучше было не идти вовсе. Она могла побродить по лесу. Вдали послушно пели в классе. Мелодия поднималась все выше, а потом начиналась снова с низов.

Она вспомнила свет на вершине лестницы, странное искусство, книги. Книги. Инстинкт мешал ей пересечь порог той комнаты. Кто-то ее происхождения мог надеяться на окно в большой мир. Не на дверь.

— Что ты знаешь о любви? — донеслось до Дорна Аррина, он читал древний текст для следующего урока. Он тряхнул головой, словно отгонял муху.

— Ничего, — сказал он. — А что?

Этерелл Лир улыбнулся. Он должен был учиться, как Дорн, но сидел на окне в свете утра и строгал кусочек дерева. Его длинные пальцы работали отлично.

— Ничего.

— Это ты оставлял записки дочери Диара, — сказал Дорн. — Представляю эти банальные фразы.

— Да, стоило попросить твоей помощи с этим, — Этерелл рассмеялся. — Но я бы не хотел… повышать планку. Она увидит, что у меня есть другие таланты, кроме поэзии.

— Твоих знаний о любви хватит нам двоим, — Дорн перевернул страницу. Он пытался решительно читать текст, но буквы убегали от него. Тишина между ними не была натянутой, Этерелл напевал, дерево падало завитками, похожими на дым.

Наконец, Дорн заговорил снова:

— Надеешься стать сыном архимастера?

Его друг пожал плечами.

— Я так далеко не заглядывал. Но, Дорн, ты видел что-то прекраснее?

— Что-то?

— Ты знаешь, о чем я.

— Ей едва шестнадцать, — сказал Дорн.

— Там, откуда я, в этом возрасте женятся, — сказал Этерелл. — Не будь ханжой, Дорн. Это утомляет.

— Я постараюсь не утомлять, — Дорн поднял книгу, закрывая лицо.

Стул скрипнул по полу, книгу опустили. Этерелл сжимал края книги.

— Прости, — сказал он, уже не улыбаясь. — Я не хотел. Правда.

— Ты говоришь то, чего не хочешь? — Дорн отвел взгляд, боясь смотреть на него. Но он видел потрясенный взгляд друга, хотел запомнить его.

Он услышал, а не увидел улыбку Этерелла.

— Все время. Это важно во время роста джентльмена, — он отпустил книгу Дорна и выпрямился.

— Не удивительно, — сказал Дорн и кашлянул. — Ладно. Как джентльмен, что ты сделаешь дальше?

— Что я хочу? — Этерелл взмахнул руками, словно выступающий актер. Он вскочил на стул в луч солнца. Он оказался в золоте. — Я хочу завоевать сердце красавицы. Исполнять рядом с тобой на Манайе. И… я хочу заслужить кольцо и выпуститься.

— Вот так речь. Мне похлопать? — едко сказал Дорн. — Твои планы поражают, учитывая, что тут творится. Я удивлюсь, если мы выпустимся. С внезапной смертью архимастера Мира и уходом Валанира Окуна… все происходит удобно, как по мне.

Этерелл покачал головой с насмешливой печалью. Он слез со стула ловким прыжком.

— Вздорность любителя книг. Стоит написать поэму об этом.

— Напасть золотых лордов, — сказал Дорн. — А это поэма в честь тебя.

— Натрави напасть на Марика Антрелла, моего соперника за внимание Сендары Диар, — сказал Этерелл. — Он, похоже, умирает от голода, но что-то медленно.

— Это так… в обоих случаях, — сказал Дорн. Но ему стало тяжело. — Правда, Этерелл… ты не хочешь узнать, что случилось с Валаниром Окуном? Вряд ли он ушел бы, не попрощавшись… даже не произнеся речь, как тут все делают.

— Он не архимастер, — отметил Этерелл.

— Хорошо… без речи. Но с песней. Хоть с чем-то.

Взгляд Этерелла стал напряженным.

— Что ты предлагаешь?

— Ты должен понимать, — сказал Дорн. — Не хочу говорить. Мне нравится Валанир Окун. Я хотел быть им почти всю жизнь. И после всего случившегося… я в раздумьях.

— Столько тревог, — Этерелл покачал головой. — Как ты спишь?

— Я вру себе, — теперь он говорил то, что не хотел. Если бы Дорн хорошо врал себе, то и спал бы лучше.

Но его тон был убедительным, его друг улыбнулся и продолжил резать дерево. Завитки падали на пол. Этерелл был расслаблен, словно это отвлекало от мыслей. Из дерева появлялся тонкий длинный силуэт, но Дорн пока видел лишь это.

Дорн Аррин стал снова читать, но думал о будущем при этом. Он видел себя и друга в столовой вечером, Этерелл решительно пойдет по ряду к столу, где была красавица, подарит ей то, что делал. И Сендара Диар поймет, кто писал записки, хвалящие ее красоту, и она будет впечатлена. Должна понять. До этого, когда Этерелл Лир стоял на стуле в свете, раскинув руки, Дорн понял, что проиграл, но не он один.

Он видел башни в тумане. Это было первым. Они были белыми, позолоченными рассветом и с золотыми зубами. В нем звучало шепотом имя, приглушенное, как туманом. Он приближался, опускаясь, как птица, увидел горы, зеленую стену. Где-то в глубине были огни. Он знал. Он их видел. Они добрались до него ночью. Он горел, кричал в агонии.

Боль заставляла его помнить: он сжимал меч в призрачной руке. Он резал, словно кости были маслом. Так просто. Груды конечностей падали у его ног, как разбитые в детском гневе куклы. Люди были за туманом, их черты были неясными, они не казались людьми вовсе. Их кровь была рекой, но не пачкала его, он был чистым.

Все это было игрой, пока не прибыл огонь.

Голос мужчины гремел в ушах. Снова то имя. Теперь он его слышал. Алмирия.

И другой голос, мелодичный, звучал следом за ним.

— Будь единым с землей. Покойся.

Он знал последним слепящую боль. И умирающий шепот в ушах. Алмирия. И башни в огне.

На рассвете то, что было Гаредом Дексаном, закрыли в пещере на северном берегу острова — заброшенном, куда не ходили люди. Туда было сложно войти. Его плоть быстро пропадала с костей, остались ошеломленные глаза без век. Серая волна ревела, пока они работали, ветры севера били снова и снова, словно весна не настала.

Годами Намир Хазан видела горы. Последний поход Мансура Эвраяда увел их из Кахиши на юг к островам Пилланкария, осада длилась три года. Юсуф приказал сыну захватить там крепость, что была на хорошем месте у моря. Годами в армии Намир привыкла к соленым ветрам, постоянному солнцу и жизни в осаде.

То, что они обнаружили на северных болотах в Кахиши, было другим. Намир даже не верила, что они справятся. Но даже она, заместитель Мансура, не могла ему это сказать. И он знал, что она не рада ситуации. Они столкнулись с врагом, что мог атаковать без предупреждения, словно из ниоткуда, который проходил барьеры, словно они были из воздуха. Жители говорили, что обнаруживали мародеров в стенах, но не было следов подкопов или веревок. Они поджигали дома, убивали и насиловали, а утром пропадали так же быстро, как появлялись. Не оставляя ни следа для умелых ищеек Мансура. Те, кто умирал на поле боя, оставались, остальные пропадали со светом солнца.

Другая странность: мертвые врага быстро разлагались, словно пропадали. Плоть мгновениями таяла на костях, и это выглядело жутко на поле боя, где ужасы были обычным явлением. Некоторые люди Мансура из-за запаха и вида не могли удержать рвоту.

Это была магия, и им приходилось полагаться на советы из Башни стекла. Мансур часто думал о магах, он слышал предупреждения об атаках на деревни или города, чтобы успеть направить туда людей. Но стратегия была с изъянами, и даже маги короля не видели всего. Только бог знал все, но он не вмешивался в сражения людей, насколько Намир видела.

Намир все еще молилась Ему, Безымянному, хоть годами служила в Кахиши. Она хранила эту тайну, как и ее пол, ото всех, кроме Мансура.

Она обнаружила его одного в сторожевой вышке. Ему нравилось там быть, словно ветер и высота давали ему передохнуть. Но этим утром он выглядел так, словно увидел джинна.

Она села рядом с ним на выступе.

— Какие-то новости?

— Прошлой ночью, — сказал он и взглянул на нее. Намир никогда еще не видела его таким уставшим, лицо осунулось. Она все равно считала его красивым, — я получил депешу от Захира Алкавара. Брат приказал визирю Миувьяху отправить людей сюда как подкрепление. Хоть это принесет политические проблемы. Миувьях требует землю в компенсацию. И придется дать ему командовать.

— Что происходит?

— Они перестали трогать деревни, — лицо Мансура было маской усталости. — В этот раз они хотят награду.

Она закрыла глаза. Это было ожидаемо с начала рейдов.

— Алмирия, — гордый город севера. Он так и не сдался королю Юсуфу, но платил дань золотом и воинами. Город когда-то давно, до того, как верующие в Бога с тысячей имен пришли в Кахиши, был столицей.

Намир как-то раз его видела. Его квадратные башни и серые здания. Алмирия была строже Майдары на юге. Но в замке и храме, что был посвящен раньше странным богам, были склады богатства и искусства. Говорили, некоторые сокровища были зачарованными, дарами Алмирии от богов. Среди воинов Намир любили историю о золотом мече, что мог резать камень. Она в это не верила. Девочкой она побывала в храме Алмирии, увидела алтарь, где раньше в ритуале жертвовали животными ради давно забытых богов. Намир Хазан интересовало, на что люди были готовы ради бога. Это определяло курс ее жизни.

— Даже не знаю, что их задержало, — сказал Мансур. — Стены им не мешали.

— Город — это вызов, — отметила она. — До этого они атаковали деревни армией из сотни воинов. У лорда Феррана воинов больше.

— Думаешь, они не отправят в этот раз отряд больше? — он покачал головой. — Это хуже всего — мы не знаем, на что они способны.

— Ваша светлость, может… — она сглотнула.

— Говори, Хазан.

— Может, до этого они… тренировались?

Слово оставило горечь во рту. Она ясно помнила разграбленные дома, семьи в крови, куски тел. Это было бессмысленной пыткой — ничто не забирали. Даже зверей на фермах убивали. Для тренировки? Намир понимала, что Мансур думал об этом, а потом он сказал:

— Ужасная мысль. Ты можешь быть правой. Или… — он посмотрел с края деревянной башни. Отсюда было видно горы, зеленые весной, за лугами полевых цветов. В это время дня поверхность Харии, самой высокой горы, была в тени и свете, как ограненный кристалл. Говорили о пещерах в глубинах той коры. Там были реки золота, короны и кубки, по слухам. Существа, что исполняли желания смертных, глупо бросивших судьбу в руки магии. Эти истории сочиняли много лет, и никто не знал, с чего все началось.

— Я мало знаю о танцующих с огнем, Хазан, но… думаю, — сказал Мансур, — что что-то могло случиться и сделать их увереннее. Или сильнее.

Спускаясь с вышки, Намир ощущала нечто, что не могла определить. Командир лучше понял бы это. Некоторыми ночами у костров в осаде Мансур читал свои стихотворения. Многие были о войне, он сравнивал занятия любовью с пылом боя, рощу кедров с копьями, а рябь на реке с сиянием брони. Другие творения были нежнее, о садах в цветах, пока он был в осаде на камнях у моря далеко от дома.

Теми ночами она сидела среди мужчин, пока Мансур Эвраяд замысловато сплетал слова. Намир было не по себе, словно она была с кинжалом, на своих двоих против отряда воинов с копьями.

Намир Хазан многое скрывала от мира, но не была сложной. Так она думала. Она хотела в жизни лишь две вещи. Одна была невозможной, другую можно было исполнить, скрываясь. Женщин в армии не терпели, еще и галицийку. Мансур понял годы назад, и она раскрыла тайну, вскинув голову. Он рассмеялся. Когда он был моложе и часто побеждал, он много смеялся.

— Хазан, я не против того, что ты без бороды и поклоняешься не тому богу, — сказал он. — У тебя есть нужный мне огонь и разум. Ты не одолеешь крупного противника с двусторонним топором, но… ты можешь перехитрить его. Так что не страшно. Оставайся рядом.

И она так делала, за годы стала заместителем. Она стояла рядом с принцем Мансуром в день, когда он женился на дочери визиря, милой девушке по имени Алёка. Визирь был взбалмошным, думал о независимости, и Юсуф хотел приковать его. Союз через брак помог тут, и Элдакар остался в Рамадусе. То было несколько лет назад. Алёка жила с родителями. Она родила дочь, принцессу, которую Мансур лишь раз держал на руках. Порой ночью он пел о домашнем очаге, о нежности жены и милой дочери. Те песни казались Намир не искренними. Она подозревала, что они рождались из вины, а не тоски. Или от одиночества сумерек, но это пропадало с рассветом.

Мансур слишком сильно любил сражения.

Почти все его время, и Намир, было занято боем. Как заместителя принца, ее хорошо награждали. Недавно она заказала меч и ножи, что вызвали бы зависть у нее в юности. Девушкой она переживала, что не сможет скрываться. Но бог был милосерден, сделал Намир высокой, широкоплечей и с плоской грудью. Она сказала, что ее отец был без бороды, и шутки со временем пропали за уважением. Она научилась кататься верхом, получила своего скакуна. Все, чего хотел воин, кроме титула и земли, но и это она могла получить, если выживет.

Но случилось неминуемое. Это было ожидаемо, она знала. Мансур был образцом мужчины. И она кое-что скрывала от него.

Намир умела скрывать. Она рано осиротела от рейда и выжила, смогла стать заместителем. Она могла быть крепкой, даже когда орда врагов была на горизонте.

Такие мысли были бы песней, если бы она могла сочинять строки, как Мансур. Намир помнила из детства, как ее отец пел у алтаря Безымянного бога. Музыка и слова, даже запретные, могли быть талисманом.

Маллин смотрел, как Намир спускается с вышки. Она криво улыбнулась, он явно нашел повод попасть сюда. Светловолосый юный наемник с квадратной челюстью, бывший раб с востока, смотрел на Намир чаще всех. Она сама взялась за его тренировку. У него были задатки лидера.

При виде нее он покачал головой.

— Итак. Депеша?

Она огляделась, но неподалеку никого не было.

— Алмирия, — сказала она.

Он присвистнул.

— Наконец-то.

— Ты не удивлен.

— А зачем им деревни? Конечно, они шли туда, — заявил Маллин. — Я не слышал о такой магии, командир. Там, откуда я, есть проклятия и амулеты. Мертвые восстают и пьют кровь девиц на закате. Но это? Что за танцующие с огнем?

— Монстры, — сказала она. — Может, не всегда такими были. Но магия могла сделать их такими.

В тот день Намир отвечала за приготовления к отбытию в Алмирию. Они собирались выйти с первым светом. Силы визиря встретятся с ними на границе с Иберрой. Она разглядывала ряды людей Мансура. Их вызвали сюда в спешке, не дав отдохнуть. И эти мужчины должны были ужасно устать после всего, что видели. Даже такие закаленные воины, как эти, не хотели бы смотреть на разрезанного ребенка на дороге. Было сложно, но они держались. А время поджимало. Их задачей было защитить деревни, и результаты пока были смешанными.

Но Намир знала, что сострадание к их слабости нарушит дисциплину, приведет к ошибкам. И она заставила мужчин готовить броню и оружие к величайшему бою. Им придется использовать все, что у них есть.

Если бы Намир позволила себе долго думать о таком враге, ее сковало бы льдом. Как они могли победить? Но как можно проиграть? Они не имели права сдаться.

Слишком много было непонятным.

Если только Изменник, самопровозглашенный король севера, не мстил сыновьям Юсуфа Эвраяда за предательство их отца. Бывший король обещал Изменнику земли на юге, если он поможет. Тогда танцующие с огнем сражались на стороне Юсуфа в боях от Мероза и до Белграва. Но, когда они вернулись, что-то пошло не так. Изменник забрал отряды и вернулся в горную крепость. Им не дали земли, и танцующие с огнем веками жили как изгои на окраине Кахиши. Их танец был запрещен в стране, за него грозили смертью.

Теперь они обладали новой жуткой магией и искали мести.

В сумерках увидели человека в белом. Закат угасал, и над Харией заискрились звезды. Но стражи лагеря заметили чужака. Он шел странно, прихрамывая, несколько часов вдали. Когда к нему поехали всадники из лагеря, мужчина в белом встал, подбоченясь, и смотрел, как они едут.

Так сказали Мансуру Эвраяду и Намир Хазан. Принц приказал привести чужака.

Его глаза будут являться ей во снах. Об этом подумала Намир, увидев мужчину в белом. Он был в мантии, без брони или видимого оружия. Угрозы не было. Только глаза заставили ее замереть. Зрачки были такими большими, что радужки почти не было видно, глаза были черными и безумными. Его щеки впали от голода, огрубели от солнца и ветра. Его лицо было покрыто седой щетиной.

Шестеро привели чужака в палатку Мансура. Они держали руки за его спиной, заставили его сесть на скамейку у стола. Свет факелов бросал пляшущие тени на лицо мужчины в белом. Он рассмеялся. Когда он заговорил, она заметила сломанные зубы.

— Я пришел с ключом к вашим жизням, — сказал он. — Или смертям.

Мансур теребил рукоять меча.

— Лучше не упоминай смерть так просто.

Мужчина в белом снова рассмеялся.

— Принц хочет состязаться словами, раз мечи подводят? Тогда слушайте. Я знаю источник силы вашего врага, принц. И как это прекратить.

Намир посмотрела на Мансура, он прищурился.

— Знаешь? Почему я должен тебе верить?

— Можно верить или нет, только выслушав историю, — сказал мужчина в белом. — Взамен я хочу лошадь и мешок золота. Я устал от этих земель и танца.

Мансур стукнул кулаком по столу.

— Решил торговаться? Я сам решу, стоит ли твоя история этого.

— Стоит, — улыбнулся широко мужчина. — Она касается королевы.

Намир было не по себе в ту ночь. Она расхаживала в своей палатке. Ей не нравилось, что Мансур приказал ей и стражам оставить его наедине с мужчиной в белом, как только была упомянута королева. Это было на него не похоже. Это было риском для его безопасности. Кто знал, что за уловки были у танцующих с огнем? О них и их силах было мало известно.

Она подумала о Рихаб Бет-Сорр, выданной за Элдакара меньше года назад. Намир избегала мыслей о ней. При последнем визите в Захру она видела глаза Мансура, когда королева была близко. В эти мгновения его открытость даже трогала. И Намир Хазан печалилась так, как ей не нравилось.

Эти чувства с его стороны были ожидаемыми — Рихаб впечатляла. Элдакар ради нее поставил под угрозу хрупкий мир с Рамадусом.

Касается королевы. Мансур побелел от этих слов. Он приказал всем уйти из палатки и едва сдерживал гнев, но Намир заметила и ужас в его глазах.

Она должна была ошибаться — Мансур Эвраяд ничего не боялся. Это была его сила и слабость. Намир глубоко дышала, успокаивая нервы, этому трюку ее научил командир. Что бы ни случилось, она узнает завтра. Ее долгом было отдохнуть до первого света. Она сжалась на одеялах, чтобы уснуть.

Тьма окружала Намир. Голоса мужчин сплелись в песне без слов. Тьма стала проясняться, сначала засиял огонь. Свет огня усиливался, пламя трепетало и сливалось языками в одну шипящую стену. Жар давил на ее щеки.

Голоса стали выше, словно с огнем. Мужчина стоял к ней спиной, смотрел на них. Он повернулся и увидел ее. Он был бледнокожим, его волосы напоминали гриву льва. В его руках был золотой инструмент со струнами.

— На звездах, — сказал он, сияя улыбкой. — Это написано.

Он изменился. Перед ней был другой человек, другое лицо в свете огня — старше, с белой бородой. Его рот был раскрыт в беззвучном крике. У правого глаза был сложный символ, его плоть стала таять. Она услышала его, и крики боли пронзали ее голову.

Намир резко проснулась. Еще была ночь. В палатке звучало лишь ее дыхание. Снаружи бормотали стражи, звенела броня, пока они расхаживали. Ничего лишнего.

Но она выбралась из одеял и стала одеваться. Она не знала, почему. На броню времени не было, она выбрала кожаную тунику, пояс и кинжал. Она заметила отстраненно, что дрожит. Может, потому что ночь холодила ее голые ноги, пока она натягивала штаны. Может.

Намир вышла из палатки, стражи снаружи остановили ее, но были удивлены.

— Прогуляться, — сказала она и пошла. Ноги вели ее быстрее мыслей. Конечно, она шла туда. Не зачем. А куда.

Факелы вели ее во тьме. Мужчины отступали, когда она проходила, затихали. Несколько сторожили, остальные спали. Ночь была удивительно мирной, учитывая, что они тут делали. Лагерь был под елями, что раскинулись на фоне темного неба, озаренные факелами. Из зарослей пели сверчки, словно боли и войны не было.

Ночи бывали обманчивыми.

Мужчины сторожили палатку Мансура, что была больше остальных. Знамя его династии красно-золотого цвета склонилось к земле. Намир сказала:

— У меня приказ. Дайте пройти, — мужчины расступились.

Факела пылали там, и вид, что встретил Намир, навеки остался в ее разуме, озаренный золотом. Мансур обмяк у стола, подбородок уперся в грудь, глаза были закрыты. Словно он спал. Но сцена не была мирной, ведь все было красным.

Она потрясла его и шлепнула по лицу.

— Мой принц, — она шлепнула еще раз. — Мой принц!

Он дрогнул. Она успела кое-что рассмотреть. Кровь была каплями на его лице, от скулы до лба. И хотя туника спереди была пропитана до пояса, раны видно не было.

— Мой принц, — прошептала она.

Он словно только проснулся. Его сонные карие глаза были растерянными.

— Хазан, что такое? Твой бой… не со мной.

— Почему вы в крови:

Его глаза расширились. Так он напомнил ей мальчишку.

— Не знаю, Намир, — он посмотрел на свою одежду. — Я не знаю, что случилось.

Она сжала его плечо.

— Мансур, — сказала она. — Вы можете рассказать мне все, вы знаете.

Он кивнул. Опустил по-детски взгляд.

— Знаю. Знаю, — она ждала, но он молчал. Он поднял руки к глазам и смотрел. Они были красными.

Ее голос остался ровным.

— Где пленник?

Она бежала. На ее тунике теперь была кровь, как и на руках, и мужчины глазели. Она побежала в палатку, где под стражей держали пленника. Но стражей у палатки не было. Гадкий запах ударил по ней. Намир пересекла порог, и в темноте не было ничего. Лишь она и труп.

Мужчина в белом лежал на полу в растекающейся луже крови. Она схватила его за шею и подняла голову. Рана была на горле, порез был таким глубоким, что голова едва держалась. Его лицо уже гнило, отваливались черные куски.

Ушел в ад. Она бросила тело и села на пятки. Запах гнили был врагом.

Она вспомнила последние слова этого мужчины при жизни. Центр истории, что могла объяснить им источник магии танцующих с огнем.

Королева.

Голоса звенели в гневе, и Лин не это ожидала услышать утром у двери. Если было утро. Она не знала, когда Захир увел ее из императорского сада. Но свет падал в окно у ее кровати слабо, не палил, как было в полдень. В ее дверь безумно стучали, она схватила нож с тумбочки и встала, кутаясь в платье. Она успела понять, что было не так, — слуга должен был сообщить о прибывшем. Она открыла дверь и увидела своих людей, они стояли перед ней и быстро дышали. Нед Альтерра был в ярости. Гарон Сенн выглядел собранно, но насторожено.

— Что такое? — Лин отпрянула.

— Нам нужно поговорить, — сказал Нед.

Дверь закрыли, Нед посмотрел на Гарона Сенна, словно пытался сжечь его.

— Скажи ей.

Ее военачальник скривился. Он посмотрел на Лин почти соблазнительно, словно просил у нее уверенности. У них была близость — танец клинков. Может, он считал ее уязвимой.

— Лучше расскажи, в чем дело, — сказала Лин решительным тоном. — Я еще не видела лорда Альтерру в такой ярости.

— Он — мальчишка.

— Нет, — холодно сказала Лин. — Он — моя правая рука. Запомни это, если хочешь дальше служить мне. Ясно?

— У Неда другие планы на меня, — он развел руками.

— Скажи ей, — сказал Нед.

Гарон Сенн покачал головой.

— Это не радость. Миледи, вы же знаете, что воин, как я, не чужак в Кахиши. Тут я набрался умений и опыта, чтобы служить вам.

— Он служил Юсуфу Эвраяду годы назад, — сказал Нед. — Его тут знают. Стражи узнали его. Потому ты избегал их в пути, — сказал он Гарону Сенну. — Ты прятался.

Лин уставилась.

— Это так?

— Я ничего не скрываю, — прорычал ее военачальник. — Я избегал тех, кто мог, узнав меня, причинить вред миледи. Да, я служил королю Юсуфу. Я помогал ему завоевать эту землю. Был с ним в осаде крепости танцующих с огнем. Я служил и другим лордам, что платили лучше. Порой бывали стычки. Наверное, от зависти, — его зубы сверкнули. Лин это восхитило, но и заставило поежиться. Кого она привела в свой лагерь? В нем привлекало то, что было и в ней. Она не понимала этого раньше. Она похолодела. Сила была в том, чтобы знать, кому можно доверять.

Нед вспылил.

— Зависть, — он повернулся к Лин. — У него даже есть кличка среди стражей. Зевек. Знаешь, что это значит?

Она посмотрела на Гарона Сенна, пока говорила. Его глаза были без эмоций.

— Скажи, Нед.

— Шакал, — Нед вдохнул, пытаясь говорить спокойно. — У него репутация хищника, какой нет у обычных воинов. Будем честны, он наемник. Его поступки на поле были такими жуткими, что даже лорды, что нанимали его, держались подальше. И он вернулся в Эйвар, где платили меньше, но еще была работа. Так он добрался до тебя.

— И теперь мое имя будет связано с этим, — она отвернулась от них, открывая спину. Нож был в ее руке. Она растянулась на диване. Не глядя на них, она крутила сверкающее лезвие. Проверяла острый край пальцем.

— Миледи, — сказал Гарон Сенн. — То было давно. Я был другим. В пылу боя…

— Тихо, — она злилась на себя. Знаки были заметны давно. Она не хотела их видеть. — Я могу убить тебя, — сказала она. — Хотя, похоже, стражи сделают это за меня, если я перестану защищать тебя.

Его улыбка стала хищной.

— Вы бы убили меня?

То, что она увидела в его глазах, потрясло бы ее, будь она другой. Она видела глаза брата.

— Если бы я сказала да, — сказала она, — ты бы изнасиловал и убил бы меня прямо тут, да? Или попытался бы. Двое против одного, Гарон Сенн. И тебе придется бежать. Хоть для тебя это и не в новинку, но… — она оскалилась. — Ты неплохо у меня прижился. Пока удача тебя не подвела. Хорошо жилось в замке Тамриллина, да?

Гарон Сенн зашипел. Нед схватил его ведущую руку. Лин поднялась перед военачальником с ножом в руке. Он сжимал рукоять меча, но не вытаскивал его. Иначе придет конец, он знал это. Она знала, что ему хватало ума ждать, чтобы выслушать ее.

Лин сказала:

— Ты еще можешь пригодиться. Пора доказать себя, Гарон Сенн. Мне нужны сведения. Если поможешь, я дам тебе жить. И я тебя вознагражу. Земли и титул, если ты принесешь то, что мне нужно. Как ты всегда и хотел.

Гарон Сенн склонил голову, но не поклонился, его все еще удерживал Нед.

— Я продолжу верно служить миледи. Как и было.

— Лин, — сказал Нед с болью. — Они говорили…

Она покачала головой.

— Нед, я знаю…

— О детях, — в его глазах была агония.

Слова ударили ее по сердцу. Они подумали об одном — девочке в Тамриллине с глазами Рианны. Но…

— Нед, отпусти его, — мягко сказала она. Гарону Сенну она приказала уходить, ждать ее в своей комнате и ни с кем не говорить. Она попросит помощи Элдакара, чтобы защитить его от желающих отомстить.

Когда она осталась наедине с Недом, стояла перед ним, она поняла, как плохо прикрыта, учитывая ее ранг. Она устала.

— Милый, — сказала она. — Мне так жаль.

Он почти плакал. Но его голос был сухим.

— Я не стану рассказывать подробно, — сказал он. — Тебе и не нужно знать. Ты, полагаю, служишь на благо королевству.

Лин сама чуть не плакала. Она была бы одна без Неда, но его уносило от нее потоком.

— Справедливость была бы сладкой, — сказала она, — но не вернула бы ничьи жизни. Я не могу объяснить, почему считаю это необходимым, но… это инстинкт. Я должна доверять ему, Нед.

Он смотрел и не говорил. Лин заметила, что он был растрепан, одежда сидела на нем криво, он напоминал себя, когда еще неловко ухаживал за Рианной Гелван. Его волосы торчали на лбу, их стоило подравнять. Но его взгляд не был неловким, он не был мальчиком, что бы ни говорил Гарон Сенн. Он долго не ложился спать из-за ее задания. И рано встал из-за нее. Она успела подумать об этом, а он сказал:

— Инстинкт, говоришь, — сказал Нед Альтерра. — Но я не знаю, чему верить. Когда я вижу тебя, порой мне кажется, что это не ты, Лин. Словно что-то тебя захватило.

— Порой со мной сложно, — сказала она. — Мне не нужно тебе это говорить.

Он прищурился.

— Сложно, да, — сказал он. — Такой ты всегда была, даже если не знала. Но это не все.

— Мне жаль, — сказала она. Раньше она не так часто извинялась, но теперь она так скрывала слова, что не хотела говорить. Правда его расстроила бы, ничего не изменив.

Нед пожал плечами, сжимая губы. Глядя на окно. Он не хотел иметь с ней дело, но должен был.

Лин села на диван и поманила его сесть рядом. Диван был из красного шелка, роскошный, как все в этой комнате. Тут не стоило принимать посетителей, но она поздно это поняла. Кровать не была заправлена после сна. Придворная поэтесса не должна была принимать так людей. Но он пришел в гневе, не думая о приличиях. Она это понимала.

— Готов отчитаться? — сказала она. — Что было прошлой ночью?

— Прошлой ночью… — Нед смотрел вперед, скривив губы. — Она хотела…

— Да?

Он покачал головой.

— Сыграть со мной в шахматы.

— В шахматы, — повторила она. — Это не… эвфемизм.

— Нет, — сказал он. — Мы играли в шахматы. Я проиграл все разы. Мы играли часами, пока не пришел Элдакар почти на рассвете, чтобы соблазнить ее.

— Ясно, — но она не сразу поняла. — О, — она представила сцену. — Ой.

— Именно, — он посмотрел ей в глаза. Они замерли, пытаясь подобрать слова. Они сдались. А потом он рассмеялся, и она следом.

В этот раз она заговорила с ним за игрой. Был день, они пили чай, словно Нед Альтерра нанес визит, хоть он и не знал, как это называлось.

— У тебя жена, — сказала она, они успели сделать несколько ходов в игре. Она поймала пару его фигур. Она посмотрела на него. — Ты изменил ей со мной. Зная, что обо мне говорят, ты пошел на поводу моей игры.

Если она хотела его потрясти, она смогла. Но Нед привык к шоку в этой комнате. Днем она пугала меньше, тени не придавали ей опасного вида, она была просто девушкой. Но очень умной. Он уже узнал достаточно об игре, чтобы понимать, что ее хитрые стратегии разгадать было сложно. Только когда она ловила его короля, он вспоминал игру и понимал, как она шла к цели. Он был рыбой в неводе, извивался безуспешно до конца.

Он медлил с ответом. Он существовал тут для ее развлечения. Но он не мог оступиться. Он сказал:

— Измены для нас с Рианной измеряются иначе.

— Вы интересные, — она вскинула брови. Он подумал с учащенным биением сердца, обзовет ли она это ложью. Но она опустила взгляд и сказала. — Смотри, — с радостью. Она подняла его фигурку мага с победой. Бриллиант сиял на посохе на солнце, что лилось из окон вместе с ветром.

— Отлично, — он хотел что-то крепче чая с бергамотом. Ему нужно было ходить, но не только в игре. Она открыла дверь для вопросов. Нед вспоминал балы, на которых был в Тамриллине, заигрывания, что проходили там от скуки или из других побуждений. Он следил, а не участвовал, но теперь исполнял долг перед Придворной поэтессой. — Может, расскажете, почему вы играете именно в эту игру? — сказал Нед с мягкой насмешкой. — Только не раньте меня.

Казалось, на миг ее ресницы затрепетали, это было ходом в другой игре.

— Мне она нравится, — сказала она. — Тебя это удивляет?

— Признаюсь, да, — он пристально смотрел на нее. — Не то, что она вам нравится, — сказал он, — а то, что вы не спите ночью, играя, когда все уже спят, а потом продолжаете днем. Поймите, это необычно. Хотя ваш муж так явно не думает.

— Это не все, — сказала она без следа флирта или улыбки. — В библиотеке есть много книг об игре. Некоторые очень старые. Я могу часами сидеть с ними, Нед. А то и днями.

— Одержимость, — сказал он, сделал жалкий ход. Его рыцарь был близко к ее королеве.

Она смотрела на доску. Он сделал ход, она фыркнула, и он не знал, было это от глупости его хода или из-за его слов до этого.

— Ты отдаешь мне рыцаря, но, Нед, если бы ты подумал о плане, мог бы использовать шанс. Жертва рыцаря может быть частью стратегии. Часто в этой игре один ход делается ради череды следующих, — он смотрел, выражение ее лица сменилось. Она заговорила уже о его словах до этого. Она не первый раз так делала, возвращалась к вопросу или словам, когда была готова, словно все, что он сказал, хранилось в ее разуме. Он был бы польщен, если бы не подозревал, что так она играет со всеми. — Можно звать это одержимостью, — сказала она. Нед подумал, что ошибся насчет эффекта дневного света на ней, теней хватало, чтобы отвлекать его, вокруг глаз и ниже горла. — Или… я ищу способ изменить игру. Выход из этих сложных стратегий. Просчета ходов и жертв, — она жестоко схватила его рыцаря и бросила на стол. — Это не работает. Я много читала, применяла столько стратегий, — она посмотрела на него, впервые открыв свою боль. — Выхода нет, Нед. Игра не меняется.

Утро пришло в долину, пока Лин шла по горе. Солнце озарило долину, и туман стал золотым. Майдара была шахматами красных крыш из черепицы и белых куполов среди тумана. Река обвивала их, как серебряная диадема, этим утром. Лин вышла из боковых ворот садов, направилась по лестнице к террасам. Замок и сады были в три уровня, усиливая роскошный эффект. Сотни каменных ступеней разделяли уровни, вели все ниже и ниже к главной дороге. Они вились мимо ухоженных кустов и деревьев. Лин миновала ароматные стены роз, а потом арку сирени, легионы кипариса, что стояли, как в дозоре, пока спускалась. На это ушло почти все утро.

Захир Алкавар помнил, что она бегло упоминала желание пойти в город одной. Он не спрашивал, зачем. Но утром Лин нашла письмо от Первого мага у двери на подносе с драгоценными камнями. Карта там показывала путь к скрытой двери, и там был ключ, что открывал ее — железный, с узором из листьев. Она видела, помня пророчества в Башне стекла, что он нарисовал карту сам, теми же уверенными чертами. Дверь была скрыта за бархатной шторой в заброшенном зале, вела к садам кухни. Она миновала грядки капусты и моркови, чтобы дойти до главной дороги.

Лин ожидала, что разговор с Захиром и Элдакаром в саду повлияет на ее вид, но от карты, найденной утром, она улыбалась. И она ценила, что он не спрашивал, понимая, что у нее есть свои дела.

Она спускалась по садам и думала о разговоре с Гароном Сенном. Она пришла к нему, готовая идти в город в мужской рубашке и штанах. Ее волосы были заплетены у головы и скрыты капюшоном. Если присмотреться, пол был понятен, но никто не будет вглядываться. А вот женщина одна на улицах Майдары привлекла бы внимание.

Он принял ее в своей комнате без враждебности. Он был политиком. Может, он не врал, что стал другим. Он не творил жестокость теперь без причины. Дворец и удобства, наверное, со временем повлияли на него. Но он все еще владел мечом.

Глядя на него за мраморным столом, Лин думала о Неде, что играл в шахматы с королевой, и она поняла, что эта ситуация схожа.

— Я хочу, чтобы ты рассказал все, что знаешь, — сказала она. — Все об этом месте, народе, все полезное. Но начнем со Второго мага.

— Тарик, — сказал он.

— Ты его знаешь?

Кивок.

— Мы боролись бок о бок. Он был… благоразумен, не стал раскрывать меня.

— Почему же?

Гарон яростно улыбнулся.

— Мы были товарищами по оружию. Я много раз спас ему жизнь. И он мою. Мы вместе вели сражения в провинциях.

Лин отклонилась задумчиво на стуле, подавляя раздражение, что он скрыл это от нее.

— Тарик в очереди на становление Первым магом, когда предыдущий умрет. Кашак Сабак был старым, все ждали, что Тарик будет следующим. С Тариком дружить было выгодно, и я дружил.

— Гарон, — она выдохнула. — Это хорошие новости. Ты сам понимаешь. Тарик ибн Мор проявлял лишь враждебность ко мне. Он хочет, чтобы мы ушли. Почему же?

Он пожал плечами.

— Разве не очевидно? Он злится, что Первым стал не он, а Захир Алкавар, что моложе него. Захир вызывал действия против танцующих с огнем, и Тарик отпрянул. Я не знаю, насколько.

— Нед думает, что Тарик заодно с Рамадусом.

Гарон не отреагировал на упоминание Неда.

— Логично. Он может ждать, пока Элдакар не ослабнет от северных атак.

— Я хочу, чтобы ты узнал, — Лин смотрела ему в глаза. — Возроди дружбу с Тариком ибн Мором. Будет сложно, ведь ты — мой человек. Тогда скажи ему, что ты… ищешь другой союз, — она улыбнулась. Твоя антипатия ко мне будет искренней. Будь честным. Если можешь.

— Другой союз, — Гарон разглядывал Лин, словно она была весами.

— Помни это, Гарон Сенн, — сказала она. — Я перебью все, что он тебе предложит. Назовешь, что он обещает, и я дам больше. Ему меньше выгоды от твоих знаний, ведь зачем ему я? Я — Придворная поэтесса Эйвара, места, что он презирает, — она встала. — Но если ты предашь меня, я приду за тобой со всей своей силой. Магией и не только.

— Понимаю, — он не был потрясен. Она мало могла поделать, лишь попросить Неда, чтобы за ним следили. Гарон был слишком полезным, чтобы сразу убить его.

Если бы разговор был окончен. Лин Амаристот была бы рада утру, и день задался бы сразу. Игра была опасной, она не могла доверять Гарону Сенну, но, может, могла доверять его алчности.

Разговор, впрочем, на этом не закончился.

Поздним утром Лин добралась до стен города. Майдара был городом семи врат, и врата у замка назывались Вратами ястребов. Статуи этих птиц с расправленными крыльями были по краям. Они были вдвое больше человека, с позолотой. Они были бы безвкусными, но на них были вырезаны перья с аккуратностью, и они поражали. Она миновала соколов и вышла на площадь, замерла. Такой роскоши не было даже в Тамриллине.

Два фонтана были на площади. Один был сделан по дизайну Тарика ибн Мора. Вокруг него шумел рынок. Там был лабиринт сотен палаток, и на поход среди них ушли бы дни. Лин шагала, сжимая нож на бедру, направляясь по тропе на рынке. Она была голодна. Специи били по ее носу: корица, кардамон, кориандр, перец. Запахи потрясали.

Она выбралась из палаток с миской ягненка, пожаренного в меду и специях. Лин подошла к фонтану Тарика ибн Мора. В этой части мира воды было меньше, и искусство с водой слились, усиленные магией. Умения Тарика подняли его в ранге, и его навыки помогали в бою и дипломатии.

Этот фонтан был в форме горы с камнями и деревьями. На вершине кругом стояли звери провинций. Они смотрели свысока на площадь, словно видели дальше. Они были на одном уровне — волк, газель, лошадь и леопард стояли кругом, глядя наружу. Это значило, что провинции равны. Над ними возвышался, расправив крылья и открыв клюв, грифон, символ Башни стекла.

Смысл был ясен.

Вокруг мраморных зверей парила арками вода, достигая высоты дерева, падая в чашу, где влезла бы вся комната Лин в замке. Солнце пронзало воду.

Люди задерживались у фонтана. Их одежда была свободной, светлой, с множеством слоев от солнца. Некоторые, как она, ели то, что купили на рынке. Она подхватывала кусочки мяса деревянными палочками, глядя на торжествующую арку воды наверху.

Она думала, жуя и наслаждаясь вкусом и специями, что Тарик ибн Мор — вдохновляющий противник.

Императорские сады были сделаны по подобию Рамадуса. Лин ощутила в себе ностальгию, сидя у фонтана. Она встала и осмотрелась. В палатках лежали на коврах товары, пахло потом и специями, слышались крики, дальше были темные арки, что вели в глубины города.

Адрес, что дал Валанир, был спрятан в кошельке. Но с помощью Эдриена, его воспоминаний, она знала, как туда попасть. Майдару завоевывали за годы между временем Эдриена Летрелла и этим, но улицы остались прежними.

Даже рынок был тут годами.

Площадь пересекать было долго, и ее ноги устали. Продавцы и нищие звали Лин. Одному она отдала чистую миску. Но у арки, что вела в темный прохладный туннель, шум площади стал утихать. Улица называлась Путем воды. Улица была узкой, извивалась как ручей. Арки придавали тень. Она выходила из-под них, смотрела на окна, где на ветру раскачивалось разноцветное белье. И она снова ныряла в туннель, где капала вода, где сильно воняло мочой.

Она пришла в дворик со статуей воина на коне в центре. Он был окружен окнами с бельем. Деревья шелестели на ветру. Лин вроде бы уловила новый запах — гниющей рыбы. Она была близко.

Путь воды вел к гавани.

Лин пришла к концу улицы у воды, тут было выше, виднелась река Гадлан и лодки рыбаков. В утесе были вырезаны ступени, что вели отсюда к воде. Чайки сидели на стене и кружили сверху с воплями. Тут, перед хижинами, пара стариков с бородой почти до колен играли в игру с доской и костями. Неподалеку растянулась большая собака, голова лежала на лапах. Мужчины не посмотрели на нее, собака не двигалась, ленясь на солнце. Лин ощутила, что такая сцена была на этой улице во все годы. Игра мужчин, табла, была родом из далеких земель юга и за морем, где правила раньше империя.

Та империя стала пеплом, его раздули ветры над тихими могилами. Когда она уже рушилась, но еще поражала, Эдриен Летрелл побывал там. Если бы Лин подумала об этом, то вспомнила бы храм с чистыми прудами и мрамором, узкую лодку на озере перед бронзовыми вратами. Принцесса в золотом кресле — девушка любила музыку. И поэтов. На время. У Эдриена все это было временным.

Дело Лин было не у воды. Она повернула на другую улицу, гавань осталась за спиной. Улица вела вверх. Она улыбнулась виду. Солнце поднялось высоко, крики чаек смешивались с воплями торговцев.

Перед витринами книги и свитки лежали в кучах или на полках — работы ценнее были внутри. Путь книготорговцев был одним из самых длинных в городе, вед от Площади справедливости к гавани. Наверху, у площади, были хорошие магазины с богатыми клиентами, посылающими слуг. Там продавали лучшие манускрипты и книги мира на всех языках. Улица уводила к реке и там менялась. Магазины становились затхлыми, темными и с барахлом. Тут можно было получить почти любую написанную работу, но за цену. Редкие работы приводили путников со всего света.

Лин знала, там были и запретные тексты. Это было другой стороной Пути книготорговцев, магазины у реки меньше поддавались законам. Но она шла не туда.

Поднимаясь по улице, Лин подумала о последней части разговора с Гароном Сенном. В тепле полуденного солнца в городе было не так жутко, но страх не пропадал.

Она склонилась над столом и сказала:

— Расскажи мне о Юсуфе Эвраяде.

Гарон улыбнулся, сжимая губы.

— Он должен был умереть. Рамаданцы убили его семью, когда им не заплатили за помощь. Казалось, это был конец дома Эвраяд. Юсуф был младшим сыном, его знали как слабого. Но он как-то сбежал и добрался сюда.

— А если о недавних событиях? — сказала она. — Элдакар думает, что танцующие с огнем обижены на Юсуфа. Что он сделал?

— Это просто, — сказал Гарон Сенн. — Следуя договору, Юсуф позвал Изменника биться рядом с собой в обмен на земли. Он не сдержал обещание.

— Ты хорошо знал Юсуфа, да? — спросил Лин. — Ты попал под его управление вскоре после его прибытия из Рамадуса.

Гарон отвел взгляд. Он впервые выдал чувства, но она не могла понять, какие.

— Да, — сказал он. — Я вел батальоны его людей, хорошо его узнал Достаточно, чтобы понять это, — он сжал губы и притих.

Лин склонилась, когда он не ответил.

— Узнал… что?

Гарон вдруг выпалил:

— Они не были людьми.

— То есть…

— Это была магия, — сказал он. — Не знаю, чем они были. Я не спрашивал. Я взял деньги, вел его отряды завоевать провинции. Этого хватило.

Сердце Лин забилось быстрее от воспоминания. Она хотела бы, чтобы Валанир Окун не был так далеко. Он знал Юсуфа, они дружили. Может, он объяснил бы это.

Лин добралась до нужного места. У двери магазина были книги на аккуратных полках. Дверь была красной, закрытой. Окно магазина было закрытым и тоже красным. Лин на миг испугалась, что зря пришла. Но дверь легко открылась, и запах старой бумаги встретило ее, как друг. В дальней части магазина у полок стояла худая женщина в красном плаще. Она подняла голову, когда Лин вошла, услышав колокольчик. Место казалось пустым.

— Здравствуйте, — сказала Лин. Она не ожидала, что торговка будет такой красивой. Но она не ждала меньшего от друга Валанира Окуна. Ее внешность при этом была почти бесцветной: почти белые волосы, кожа сочеталась с ними. Ее глаза были странными, янтарными, как у ворона.

— Добрый день, — она не улыбнулась. — Ищите книгу?

Лин шагнула ближе, дверь за ней закрылась. Запах бумаги успокаивал, она сожалела, что не могла задержаться тут или на этой улице. Может, позже. Если у нее будет шанс.

— Не совсем, — сказала она, глядя на лицо торговки. — Меня послал Пророк Валанир Окун.

Женщина прищурилась, желтые глаза обрамляли бледные ресницы.

— Вот как.

— Это про танцующих с огнем.

Она явно напряглась.

— А что они?

Лин еще шагнула вперед.

— Валанир сказал, вы можете помочь мне. Это про атаки на севере.

Женщина прикусила губу, а потом:

— Запри дверь, — она указала на штору, где был проход в смежную комнату. — Идем. Нельзя, чтобы нас услышали.

Комната за книжным магазином была маленькой и тускло озаренной, но там был огонь для чайника и мягкие подушки на полу. Было уютно. Лин видела, почему торговка тут искала уединение — одно окно было приоткрыто у потолка, впуская полоску света и немного шума с улицы. Слышался смех детей, словно из-под воды. Лин представила, как читает тут в свете лампы. В своем мире, но и как часть города.

Конечно, это была фантазия. Хозяйке магазина хватало хаоса обычной жизни.

Она смотрела на Лин.

— Кто вы?

— Вы слышали о Валанире Окуне?

Женщина отвела взгляд.

— Я… следила за событиями в Эйваре. И вы — Придворный поэт.

— Неплохо, — Лин устроилась на подушке. Ее ноги могли отдохнуть. — А вы?

— Меня зовут Алейра, — сказала торговка. — Алейра Сюзен.

— Сюзен, — Лин смотрела, как женщина достала две изящные чашечки. — Имя… галицийское.

Женщина пожала плечами.

— Если это проблема, дверь там.

Лин удивленно улыбнулась.

— Проблемы нет.

— Хорошо, — сказала торговка. — Можешь звать меня Алейра. Раз ты — друг Валанира Окуна. Как он?

— Неплохо, надеюсь, — Лин подавила страх, что трепетал в ней. — Времена не лучшие.

— Так всегда, — сказала женщина и передала Лин горячую чашку. Запах был крепким и темным, с ноткой мяты. Алейра села на вторую подушку, Лин смогла лучше ее рассмотреть. Морщины были у нее на лбу и в уголках глаз — на лице отражался опыт. Седина сияла на светлых волосах, золото и серебро сливались. Лин могла представить, что было между этой женщиной и Пророком. Валанир говорил, что знал женщину, когда ему было тридцать. Двадцать лет назад.

Словно читая мысли Лин, Алейра Сюзен сказала:

— Валанир Окун рассказывал обо мне?

— Нет. У меня было лишь имя. И… это было давно.

— Да, — женщина сделала глоток чая. — Давно. Так у поэтов, — она слабо улыбнулась. Но мы разошлись без ссоры.

— Почему он послал меня к вам?

— Так он ничего не рассказал, — Алейра сжала губы. — Валанир спас мне жизнь, — что-то появилось на лице Лин, Алейра позабавилась. — Удивлены? Он мало раскрывает почему-то. Да, когда я была младше… и бегала… я забрела в лагерь танцующих с огнем. Я не ценила тогда свою жизнь. Я слышала, что они убивают чужаков ножом в горло, и голову насаживают на шест, как послание… но мне было все равно.

— И что случилось?

Взгляд женщины был далеким. Ей было приятно вспоминать, она явно давно не делилась этой историей.

— Тогда Валанир был в гостях у короля Сикаро.

— Изменник.

Алейра пожала плечами.

— Так его зовут здесь. Или он был в долгу перед Пророком, или Валанир уговорил Сикаро… не знаю. Я потеряла много крови. Я думала, мне конец. Но Валанир остановил их. Меня оставили. Я помогала с делами в крепости, прожила там пару лет. Я не ожидала, что найду там дом. На время.

Лин молчала. Она замечала ужасы за словами женщины. Ей уже не хотелось улыбаться от того, что было между Алейрой и Валаниром. Она надеялась, что девушкой Алейра нашла хоть немного умиротворения.

Тишина затянулась, Лин не хотела нарушать ее. Из окна слышалась просьба нищего: он снова и снова повторял незнакомое слово. Двое мужчин вопили, к ним присоединился третий. Ребенок верещал, а потом притих. Жизнь города. Лин сказала:

— Атаки на севере.

Изменение было мгновенным. Спокойствие Алейры стало напряженным.

— Это ложь.

— Что?

— Танец. Его используют не так, — торговка в волнении вскочила на ноги. Она стала расхаживать. — Я не говорю, что джитана выше жестокости. Разве такие есть? Юсуф забрал их землю на севере по кусочку, что не забрали лорды Алмирии. Джитана были там раньше всех. Конечно, они хотят вернуть то, что могут.

— Изменник, говорят, яростен в бою.

Алейра встала в полоске света и улыбнулась.

— Потому никто не нападет на его крепость. И потому Юсуф Эвраяд пытался союзничать с ним.

— Вы верны им, — сказала Лин. — Это понятно. Но их магия не могла… измениться? Валанир послал меня, веря, что вы поможете. И начать нужно с правды.

— Правда, — Алейра покачала головой с печальным видом. — Ты знаешь историю джитана?

— Я ничего о них не знаю.

— Давным-давно, когда империя Мизраям еще правила на юге, два принца воевали за трон. Младший, принц Камбиас, увидел во сне, что богиня луны избрала его, но только если он покинет их земли навеки. Она вела его и его последователей на север за море. Они прибыли в Кахиши, когда там была пустошь, хижины и стада скота, — Алейра говорила с насмешкой. Она выпрямилась в полоске света. — Танец — одна из загадок, данных богиней Камбиасу. Он для поклонения. Он проводится в определенное время года. В некоторые ночи.

Лин прищурилась, глядя на женщину.

— Вы так делали. Да?

Алейра вскинула голову.

— Меня позвали раз. Лишь раз. Танец действует только на танцующего. У него нет другой… силы… как думают люди, — ее ресницы прикрыли глаза. — И тот раз… всегда со мной.

— Я знаю, как меняет магия, — сказала мягко Лин со своего места. Все в этой встрече удивляло ее. — Я хочу вам верить. Но пророчество указывает, что тень появится с севера, от джитана.

— Покажите пророчество, — Алейра уперла руки в бока перед Лин. — О, это запрещено. Обычный народ не может знать дела магов. За альманах магов могут посадить, а то и убить. Только король и его Семерка могут знать, что поведали звезды. Но тут, в Пути книготорговца, найти можно все, — она стояла возле Лин, говорила шепотом. — Поймите меня. Я всю жизнь изучала магию. Я умею читать пророчества.

— Вы думаете, мне соврали, — мысль пугала. Даже больше. Лин вспомнила ночь в Башне и поняла, что во всем этом ночь была для нее якорем.

Мог ли Захир соврать?

— Я принесу пророчество, — она говорила тяжело. Почему доверие было так тяжело получить?

— Спасибо, — сказала Алейра Сюзен. Она сцепила руки у бедер в формальном жесте. — Клянусь действовать во благо.

Лин медленно встала с новым грузом на сердце.

— Благодарю.

— Не уходите, — голос Алейры стал хриплым, словно она подавляла эмоции. — Вам нужно кое-что увидеть, — Лин ждала, что женщина пойдет за чем-то в магазине или груде манускриптов на столе в углу. Но Алейра повернулась спиной к Лин и убрала красный плащ. Он упал, окружив ее.

Тишина. Лин ждала. Алейра расстегивала перед платья. Нищий притих снаружи. Тишина воцарилась на улице. Жарким днем многие отдыхали. Чаек было слышно лучше, горестно вопил ястреб.

Алейра вытащила руку из платья. Отодвинула занавес волос.

— Смотрите.

Лин подошла, но не вплотную. Момент был странным, неожиданная близость с незнакомкой. Что-то сверкнуло на лопатке Алейры. Золото. Лин прищурилась и увидела форму. Птица, клюв напоминал крюк.

— Ибис, — Алейра вернула платье на место.

— Метка танцующих с огнем?

Алейра скрыла волосами плечи.

— Танец оставляет метку, — она повернулась к Лин лицом. — Этот ибис — метка.

В конце дня она хотела кое-что показать ему. Он сбился со счета игр, своих проигрышей. Он будто и не присутствовал там, был прибором с желанием. Он ее не интересовал после утра, когда она спросила о жене.

Сумерки проникли в углы комнаты, бросили вуаль на сады, когда она закончила с игрой и повела его в смежную комнату. Нед так устал, что ноги напоминали желе, когда он встал. Он почти не спал ночью, рано встал, а потом играл весь день. Они даже не обедали. Только пили много кофе, и он ощущал эффект. Он еще и не нашел сведения для Лин. Он пытался спросить Рихаб о ней, о замке, и она становилась раздраженной. Ей была важна игра. Она уже не собиралась отвлекаться, и он не знал, возникнет ли такой момент.

Нед скривился.

— Что вы хотите показать? — они стояли на пороге комнаты, похожей на остальные в замке — с изящной мебелью, с запахом свежих роз. Он смотрел на бархатный диван, где свернулся бы, не разуваясь.

— Это, — сказала Рихаб. В углу было что-то ростом с мужчину, скрытое желтым шелком. Она убрала ткань, и он увидел платье на подставке.

Он так устал.

— Платье, — он не понимал, зачем ему это показывать. Ему было все равно.

Рихаб не замечала его усталость.

— Тебя интересовали наши традиции, — сказала она. — Через две недели — Пир Нитзан. Так, думаю, он называется на твоем языке.

— Нитзан?

— Праздник весны, — она закружилась, волосы двигались свободной тенью. — Видишь? Это наряд королевы. Так было всегда. Королева в этом платье и этой маске. Она рядом с королем. Так всегда было в Рамадусе, и Юсуф Эвраяд перенес традицию сюда.

Нед видел, что упустил из-за усталости — платье было широким и роскошным, пугая этим, в пышную юбку уместилось бы несколько худых Рихаб. Ткань была тяжелой, украшенной золотыми нитями и жемчугом. Нижняя юбка была красной и в рубинах, узор повторялся на корсете: пояс рубинов, камни в центре корсета и на груди. И головной убор с золотой парчой и жемчугом, с красными камнями.

— Вот это да, — сказал Нед.

Рихаб схватила маску из золота и жемчуга.

— А это на лицо, — сказала она. — Во время пира король играет роль бога, а королева — земля. Но она — богиня, древняя богиня Визия, но за такие слова могут убить, — она вдруг захихикала. — Теперь праздник серьезный. Церемонии… изменились.

— А какими они были?

В ее глазах были изумление и что-то еще.

— Было время, — сказала она, — когда Элдакару пришлось бы любить меня на глазах всего города. Брать меня, пока я в этом платье. И я бы стояла спиной к нему. Или… как я захотела бы. Кто знает?* — ее улыбка была такой, какую он еще не видел, довольной. — И, конечно, моя радость была бы важнее всего. Радость богини.

Неду было невыносимо отвечать. Он ощущал гнев. Она точно знала… знала, что делает с ним. Рихаб Бет-Сорр была очень умной.

Он ответил безразлично:

— Интересно, — вскинув брови. — Так теперь явно не делают.

Ее улыбка стала одобрительной. Ее глаза говорили, что он учился игре, или там было желание?

— Нынче все довольно спокойно, — согласилась она. — Королева и король уединяются в палатке после церемонии. Говорят, они просто едят. Но церемония и символизм их слияния — это ритуал плодородия. В Майдаре такого не было несколько лет.

— Что ж, — сказал он, — я, конечно, рад узнать о ваших обычаях. Вы так добры, — он скрывал сарказм, как мог.

Ее улыбка стала детской.

— Нед, это единственный день, когда королеву выпускают из дворца, — сказала она. — Весь год после этого я могу бродить по садам, комнатам, но не могу выйти. Но скоро это изменится. Может, на пару мгновений, но я почувствую… свободу.

— Нужна помощь, — сказала Лин, Нед Альтерра выглядел страдальчески.

— Конечно, — сказал он. — К твоим услугам, — она поздно вспомнила, что он не спал всю ночь и рано поднялся. Но времени не было.

Когда это закончится, она найдет способ одарить его и Рианну. Деньги — пустяки, у них это было. Им не была важна роскошь, земли, титулы. Но подарок был необходим. После всего этого.

Ее указания были простыми — он отвлечет Захира Алкавара за ужином, проследит за его движениями. Нужно было следить за всеми магами, если один из них решит уйти из-за стола в Башню. Лин на ужине не будет, якобы из-за головной боли. План казался лучшим: только за ужином все собирались в одном месте. Но если что-то пойдет не так, ей нужно было, чтобы Нед следил. Чтобы попробовал задержать мага.

Идея, что Захир затевал нечто против, была слоем льда на ее костях. Она не могла поверить в это. Но знала, что не могла позволить себе верить лишь в то, что хотела.

Было рано делать выводы. Он мог врать и Элдакару, или король был вовлечен в обман с атаками. Но зачем? Она не видела смысла такого плана, выгоды Первому магу, а, тем более, Элдакару. Но это означало, что у нее еще не было всей нужной информации.

С помощью Алейры она узнает больше.

Во дворе было тихо, кроме фонтана, цветы уже показывали светлые лепестки с приближением ночи.

Звезды кружились без конца, так она спешила. Лин забыла, как от них кружилась голова. Но она думала, добравшись, задыхаясь, до вершины, что присутствие Первого мага влияло в первый раз. Это было его место, его магия была в его основе.

Может, без него было некое сопротивление. Она не должна была находиться здесь.

Лин вышла на платформу, тут же посмотрела на звездное небо на потолке. Место было большим и тихим, но с отзвуком музыки. Созвездия сияли, и свет был из ниоткуда и отовсюду. Она задержала дыхание. Казалось, она оскверняет место, придя без проводника. Без разрешения.

Она подумала об Алфине и Киаре и прошептала молитве тем, кто слышал.

Звезды холодно искрились.

Лин прошла дальше в Башню, пытаясь продумать стратегию. Ей нужно было найти лестницу в Обсерваторию — где она? Она помнила, путь был долгим, и этого она боялась: когда она будет идти открыто по просторному полу. Как олень на лугу. Но выбора не было. Она вспомнила Захира Алкавара, он прижимал пальцем пергамент с пророчеством к столу. Она могла лишь надеяться, что оно еще там.

Она видела вдали поворот, ряд дверей в форме арок. Там было больше этажей, коридоров. Двери, двери и двери, как в месте, что снилось ей после смерти Дариена. Слабый свет доносился из каждой, но видно, что внутри, не было. И все же любопытство овладело ею. Она пересекла порог и склонилась, заглядывая внутрь. Она увидела восьмиугольную комнату с серебряными зеркалами. Если встать перед ними, отражений было бы очень много. В центре стояла плоская мраморная миска на пьедестале, и в ней плясало бесконечно серебро. Ртуть?

Она пошла дальше. Заглянула в другую дверь, ощущая себя немного глупо, как ребенок. Эта комната была полна деревьев в горшках. Она прищурилась, решив, что ей кажется, но листья были золотыми. Красные камни размером с кулак свисали с ветвей одного, гроздья аметистов — с другого. Лин поразилась этому, учитывая, что в Башне были сотни комнат. Зачем тут эти вещи?

Захир говорил, у магии был порядок. У каждой комнаты тут было предназначение.

Звук напоминал песню, но с механическим звучанием. Она огляделась. На ветке дерева сидела медная птица, пела. Запела другая. Они были не настоящими, но куда более живыми, чем механические птицы, и это пугало. Лин поспешила прочь, решив больше не заглядывать в комнаты.

Со временем стало видно лестницу Обсерватории, парящую спираль. Путь оказался дольше, чем она думала. У первой ступеньки что-то изменилось. Она вдруг оказалась не одна.

Захир стоял у лестницы, преграждая путь.

— Так я вовремя, — сказал он, выглядя мрачно.

— Как ты сюда попал?

Он покачал головой.

— Ты знаешь, что я маг, так о чем ты думала? Это было глупо, миледи. Все, кто поднимется по лестнице без разрешения, умрут мгновенно.

Лин отпрянула на шаг.

— Нед…

— Следил за мной весь вечер. Теперь ясно, почему, — его руки дрожали, он удивленно посмотрел на них. Опустил по бокам. — Зачем ты это сделала? Я думал, мы могли говорить свободно.

— Я говорила кое с кем в городе сегодня, — сказала она. Говорила уверенно, хоть этого не ощущала. — Мне нужно… пророчество. Чтобы тот человек его увидел.

— Конечно, — сказал он сразу. — Только в тайне. Закон запрещает его видеть. Но ты… можешь делать то, что попросишь. Ты не знаешь этого?

Она привыкла к остроумному Захиру с искрой в глазах, но этого, с дрожащими руками и бледным лицом, она не знала.

— Это место, — сказала она, — странное. Я ни в чем не уверена, — и ни в ком, но этого она не сказала. По его уязвленному виду было ясно, что он догадался об этом.

— Вижу, я еще не доказал себя, — сказал он. — Возьми, — он отдал ей цилиндр в коже с позолотой на концах. — Это копия. Если хочешь, можешь сверить с тем, что наверху. Теперь ты приглашена, опасности нет.

— Зачем проблемы? — сказала она, взяв цилиндр. — Доказывать себя, — ее голос перестал быть властным под звездами. — Какая разница, что я думаю? — она взмахнула руками, чтобы выразить то, что не могла словами. — Времени все равно так мало.

Захир сжал ее руку. В этом была ярость, но она не дрогнула. Она словно парила от ощущения. Будто смотрела со стороны на свои ощущения. Он сказал:

— Времени всегда мало.

Лин приросла к месту. Маг отпустил ее руку. Он потер лоб пальцами, словно голова болела.

— Ты меня напугала, Пророчица, — он выдавил улыбку. — Если бы что-то случилось, Валанир убил бы меня.

— Я не буду больше занимать время, гвир Алкавар, — она скованно кивнула.

— Что? Нет! — он расслабился, словно они вернулись в сад. — Лин… я понимаю, почему ты не могла довериться мне. Любой на твоем месте… ты не можешь слепо доверять тем, кого только встретила. Я хочу, чтобы ты сначала сверила пророчество в твоих руках с тем, что в Обсерватории.

— А… потом?

Он улыбнулся.

— Придя сюда, ты помогла мне. Я пытался сказать тебе прошлой ночью, пока не пришел Тарик, что у меня кое-что есть. Теперь я могу показать тебе без помех.

Они пересекали просторный пол в плитке. Их шаги были тихими, тени скользили по весам, изображенным на полу голубым и золотым. Он шел к лестнице на другой этаж.

— Снова лестницы, — виновато сказал он, она фыркнула:

— Я умираю, а не старая, маг.

Смех Захира Алкавара был резким.

— О, мирьян.

— Что?

Он замер на ступеньке.

— Мирьян. Цветы во дворе внизу.

— Потому что я не сплю?

Захир не улыбался.

— Люди проходят их, пока не наступает их время.

— А потом?

— Тьма выделает их красоту, — он отвернулся и поспешил по лестнице, опустив голову, словно вдруг смутившись.

Они были на втором этаже. Если посмотреть отсюда, пол Башни был океаном мозаики, тянулся вдаль. А небо только начало темнеть сверху.

Как и на первом этаже, тут было много дверей с тусклым светом. Они проходили их. Лин вела рукой по поручню, глядя то на потолок, то на пол, то на небо сбоку. Захир замер у закрытой двери. Она отличалась от тех, что Лин видела в Захре, хоть она не сразу поняла, почему. Все в этом месте было новым, блестящим, часто позолоченным, а эта дверь была из старого дуба, усиленная железом. Она увидела символ на двери. Узел лабиринта, как вокруг глаза Лин, и этот символ было видно только в свете луны.

Ее голос был слабым:

— Захир, что это?

Он с поклоном открыл дверь. Свеча появилась в его руке, хоть раньше ее не было. Медная простая подставка. Снова не как украшения в замке. Он отдал свечу ей.

— Я внутрь не пойду, — сказал он. — Это место… твое. Сколько ты хочешь.

Лин пошла по кругу в комнате со свечой в руке. Комната в башне. Стены из камня. Она понюхала воздух. Море?

Ее глаза привыкли, и она увидела просторное место. Стены были во множестве окон. Рядом с каждым был куб из камня, словно из сердца горы.

Она уже была тут. Раз.

Лин подошла к окну. Сумерки снаружи были в облаках. Она видела воду среди камней внизу. Небо обрамляло край горы. Она узнала запах влажных листьев и хвои, гниения. Все это было из времени, что прошло быстро, но осталось в ней с болью. Она вспомнила тепло узкой кровати, запах дождя, лиру и золотой голос, что пел ей на ночь.

Дыхание Лин застряло в горле.

— Невозможно.

— У тебя есть вопросы, — сказал Захир. Он стоял на пороге между мирами. — Конечно. Но тебе не нужно знать, как это сделано. Это — Башня ветров. Не копия.

— А тут не должны быть… другие люди? — она дико озиралась. — Кто-то может войти?

— Место застряло во времени. Ни прошлое. Ни будущее. Только настоящее. Разве не прекрасное место, чтобы сочинять, Лин? Твое прошлое… тяжелое. Как и будущее. Этот миг важен. И это место, что отказало тебе. Музыка, которую ты могла сделать… не должна быть утрачена.

Она прижала руки ко рту. Она гордилась своей отчужденной манерой, пока не привыкла к ней. Она опустила руки.

— Это слишком, — сказала она. — Это слишком большой подарок.

Он отводил взгляд, словно позволял ей выражать эмоции.

— Твоя метка, — сказал он, проведя пальцем по веку. — Она засияла, когда мы вошли, — он вытащил из-за пояса и протянул ей простой железный ключ размером с его ладонь. Простой, но с меткой Пророка на рукояти. — Когда вернешься в комнату ночью, — сказал Захир, — ты увидишь дверь в стене у кровати там, где ее не было. Только ты можешь ее открыть этим ключом. Она ведет сюда. Никто не может войти в это место, пока я не сниму чары. Ни маги. Ни даже я.

Лин закрыла глаза.

— Откуда… ты знал? Что я хотела этого?

Луна с острова Академии придавала Захиру мраморный вид.

— Я ощутил это, как только тебя увидел, — сказал он. — Твое желание… обожгло меня. Ты несешь с собой две вещи — тень и огонь.

Он был один в тот день в комнате, как и много дней до этого. Дорн пытался радоваться этому, говорил, что больше не нужно делиться местом ни с кем, пока он пытался работать. Что Этерелл Лир больше не отвлекал его. Но тишина удушала. Дорн раньше не был против, когда знал, что его друг на континенте соблазняет девицу из таверны. Может, разница была в том, что это было не просто соблазнение, а Сендара Диар была дочерью архимастера, а не девицей из таверны.

Его отвлекало воспоминание о том разе, когда он шел в их комнату, хотел открыть дверь, но услышал голос Сендары. В их комнате, логове Дорна. Он ощутил гнев, рука замерла на ручке. Он не знал, нужно ли стучать. Она сказала со смешком:

— Я… не люблю прикосновения.

Этерелл шелково сказал:

— Уверена?

Тишина. Дорн дрожал. Он знал, что стоит отойти от двери, но хотел услышать еще голос, раньше Этерелл так еще не звучал. Даже если он был в отчаянии, он хотел услышать. Но Этерелл молчал. Дорн услышал тихое оханье, явно женское.

— Вот так, — голос Этерелла был лаской. — Кусай меня, если нужно, милая. Все хорошо.

Дорн понял, что задержался. Он побежал.

День не задался. Дорн бродил по коридорам без цели, ощущая себя изгоем. Теперь его мучило нечто новое. «Все хорошо».

Этерелл пришел на следующий урок с опозданием, растрепанный. Дорн игнорировал его весь день и вечером, когда они готовились спать. Казалось, в комнате был лишний запах, смесь сирени и мускуса. Ему было холодно.

Наконец, Этерелл сказал:

— Это не повторится.

— Что?

— Ты посмотришь на меня?

Дорн с неохотой оторвал взгляд от сцепленных пальцев. Этерелл сидел на кровати напротив него. — Я понимаю, почему ты злишься, — сказал он. — Мы будем… в другом месте в будущем. Комната была удобной, но… это нечестно по отношению к тебе.

— У нее нет комнаты?

Этерелл покачал головой.

— Она близко к архимастерам, нас могут увидеть. Скоро я сделаю официальное предложение ее отцу. Но он должен сперва узнать меня. Увидеть, какой я.

Он звучал как юный лорд сильнее, чем за все годы вместе. Официальное предложение.

— Поэтому ты хочешь быть его избранным? Доказать свои силы.

Этерелл пожал плечами.

— Теперь ты понимаешь.

Больше слов не было. Но его друг сдержал слово, он редко бывал в комнате. Дорн узнал это пыльное тесное место лучше за эти недели, чем за шесть лет. Теперь оно принадлежало ему. Хотя Этерелл Лир еще учился, он уже пропал. Он даже не ходил на уроки. Всю энергию он направил на Сендару Диар и доказательства ее отцу.

Так что он не удивился, когда друг перестал ночевать в комнате. Дорн ждал увидеть его хоть тогда и за едой. Но одной ночью его там не было. Не было и утром. Дорн не переживал, архимастер Диар и его избранные творили дела ночью. И Этерелл Лир нашелся за завтраком, уставший, но довольный, румяный и со спутавшимися волосами. Он ел скромную кашу и хлеб жадно, как пес объедки. Но не от этого Дорн Аррин замер у стола.

Между кусками еды Этерелл Лир разговаривал с Мариком Антреллом. Любимец Элиссана Диара сидел рядом с Этереллом на месте Дорна. Когда Дорн оказался на другом месте за столом, друг даже не взглянул на него. Они склонились, золотые и рыжие пряди почти сливались, и не замечали никого в столовой. Дорн увидел девушек дальше за столом. Маленькая и кудрявая почти не ела, гоняла кашу ложкой по тарелке, а Сендара Диар поглядывала в их сторону. Она отводила взгляд, стоило ей пересечься с кем-то взглядами. Но даже отсюда Дорн видел то, что не хотел: голод до всего, что пошлет в ее сторону Этерелл Лир.

Дорн видел там жуткое зеркало и был рад отвернуться.

«Что со мной случилось?» — задумался он, пока ходил между уроками и едой, и расстояние казалось бесконечным. Коридоры были тихими и широкими, даже когда там было полно учеников. Он хотел посвятить себя становлению поэтом, идти по этой священной тропе. Но он терял хватку, цели день ото дня. Политика этого места и его слабости разбивали его.

Он еще верил, что вернется. Осталось протянуть месяцы. Он не мог даже горевать. Он сделает это потом, вдали. Он был ужасно одинок все время, но не настолько.

Порой он встречал Этерелла Лира в их комнате в странное время. Он мог проснуться ночью и увидеть его в центре комнаты без движения.

— Спи, — шепнул ему раз Этерелл так властно, что Дорн послушался, хотя и хотел спросить, где был его друг. В другой раз Этерелл напугал его, придя днем, когда Дорн репетировал новую песню. Он все еще хотел сыграть на Манайе, будет с ним Этерелл или нет.

В этот раз в свете солнца Дорн увидел перемены в Этерелле Лире за последние недели. Его друг осунулся, щетина была на щеках. Под глазами пролегли тени.

— Ты выглядишь как Марик, — отметил Дорн. — Ты сможешь и дальше так продолжать?

— Я должен доказать себя, — рявкнул его друг. Он прошел к рукомойнику с лезвием в руке. Шлепнув масло на лицо, он начал бриться. Вскоре он снова стал идеальным лордом, и это раздражало Дорна. Ему нужно было лишь умыться и побриться.

Но Дорн не отступал:

— Что об этом думает Сендара Диар?

Этерелл пожал плечами, двигая лезвием по челюсти, напрягая там мышцы.

— Она знает, что я делаю это ради ее отца. Она рада, что я с ним. Если я смогу показать столько умений, как Марик Антрелл, архимастер Диар согласится на мое предложение.

— Какие умения?

Этерелл стал умываться. Он поднял голову через пару мгновений, темные пряди прилипли к его лбу. Его глаза были больше и ярче обычного.

— Те, что тебе не нравятся, Дорн Аррин. Но ты знал еще до вопроса.

Еще один избранный покинул остров, но не так, как Гаред Дексан. Криков ночью не было. Просто пустота за столом утром. Шептали, что Сим Олир сломался на встрече избранных, и его отправили домой восстанавливаться. Дорн был в ужасе. Что делал Элиссан Диар, раз так терял последователей? Или… мысль напугала его еще сильнее… что он делал, если такие потери были приемлемы?

Он подумал об Ордене Красного ножа, его сердце забилось быстрее. Амбициозный Элиссан Диар с холодными глазами был способен на многое. Но Этерелл не участвовал бы в кровавом гадании… точно. Там было что-то еще. Дорн пожалел, что не мог поговорить с Валаниром Окуном. Пророк не был доступен, и когда был рядом, но с его отбытия архимастера решили, что можно делать, как им хочется. Глаз Короны уже не смотрел на них.

Может, пропажа Сима Олира — бодрого паренька, что был популярнее Гареда Дексана — привлекла бы больше внимания, если бы не последовали странные события. Одним утром трех учеников второго года, четырнадцатилетних, отправили за хворостом в лес. Это был обычай — это дело было ниже продвинутых учеников. Но они не вернулись. Никто из них не был непослушным, но день кончался, а они так и не пришли. Два дня замок был в панике, архимастера устроили поиски, архимастер Лиан был в ярости. Два мальчика были благородной крови. Им нельзя было вредить.

На третий день парни пришли к вратам замка. Они дрожали от усталости, их одежда была лохмотьями, словно они побывали в зарослях с шипами. Но их история, которую должны были узнать только архимастера, но она разнеслась по Академии, была куда страннее их вида. Дорн услышал все за ужином в тот день, серьезный четверокурсник верил, что ему нужно всем это сообщить.

На обратном пути в замок парни срезали по знакомой тропе, отмеченной одним из самых больших дубов на Острове. Они миновали дерево, что старело. А потом проснулись на горе, на камне, и вокруг не было зелени, а их терзал зимний ветер.

После долгого пути по склону они к вечеру добрались до пещеры, где сидела у костра женщина. Голос рассказчика стал благоговейным:

— И они говорят, она была милее боярышника весной, — сказал худой парень, потирая нос.

— Уверен, — сказал Дорн. Но если они врали, то их фантазии впечатляли.

Женщина была в золоте, и силуэт ее тела было плохо видно. Ее черные волосы сияли, как оникс, косы с золотыми нитями были на плече, ниспадали ниже ее талии. Ее глаза… тут он замолчал. Видимо, они были неописуемыми.

— Представляю, что было дальше, — сказал Дорн.

Парень покачал головой с возмущением.

— Не так все было, — сказал он и продолжил тихо и с благоговением. Она взмахнула рукой, и появился стол с едой на глазах у парней. На стульях лежала аккуратно чистая одежда, мягкая, яркая. Позже они искупались в роскошном горячем источнике ниже пещеры, и оказалось, что одежда идеально сидит на них. У них были и новые сапоги, плащи с меховым подбоем от холода. Они взялись за еду: мягкие буханки хлеба пахли так, словно только испеклись, мясо было сочным, а сладкие фрукты — необычными. Золотые кубки вина оставались полными, сколько бы они ни пили.

Женщина не ела и не пила. Она смотрела на них. Когда они доели, в ее руках появилась лира, и она запела. И голосом она захватила их сердца.

Она заявила, что отдастся тому, кто выполнит три задания, и каждое поражало сильнее предыдущего. Им нужно было построить корабль своими руками из дерева, что они найдут на горе, плыть на запад семь дней, пока они не найдут землю великана, и его, конечно, нужно было убить. Во втором задании им нужно было найти ожерелье, что великан украл у нее, амулет из золота, принадлежащий ее народу. Они взялись за дело, связанные общей целью, но соперничая, ведь победить мог лишь один. И желание вело их с невероятной силой. Ради нее они были готовы умирать и убивать много раз.

Парень затих. Он оглядел слушателей, многие были младше него. Он заерзал. Ужин давно закончился, еду уже проглотили. В столовой воцарилась тишина, порой слышались тихие голоса. Наконец, один из парней спросил:

— Что случилось?

Парень сглотнул.

— Говорят… они годами бродили по заданиям леди. Один думает, что восемь лет, другой — что десять, а третий — пятнадцать. Они больше не говорят, только… что они не справились, и их отправили домой.

Они вернулись в одежде, что была на них изначально. Они не постарели. На них не было следов другого мира.

Годы? Дорн хотел рассмеяться, но не мог. Он вспомнил о ночи скорби по высшему мастеру, когда показалось, что открылись двери мира. И он с обвинением сказал:

— Это все, что они рассказали?

Парень посмотрел на Дорна с тревогой.

— Это все. И… они покончили с музыкой. Они уже не могут познать радости, ведь утратили леди.

— Какие слова, — фыркнул ученик и шлепнул рассказчика по руке. — У них материала на годы ночей в Башне, — это вызвало смех, ученики страдали в Башне ветров, могли сидеть часами, смотреть на свечу или море и искать слова.

Это стало шуткой. Но той ночью одного из тех парней нашли висящим в петле в кладовой кухни. Он повесился на своем поясе. Повезло, что повар вовремя побывал в кладовой. Мальчика освободили, он выжил. Архимастера отослали его прочь.

Двое других замкнулись в себе, не реагировали на интерес учеников, неохотно слушались архимастеров. Дорн пару раз встречал их взгляды и был поражен пустотой в их глазах. Вскоре и они отбыли, о них больше не слышали.

Была ли история правдой, не знал никто, но у большого дуба в лесу точно что-то случилось.

Джулиен думала, что навсегда запомнит вечер, когда это началось. Она догадалась о происходящем раньше Сендары. Она увидела, как Этерелл Лир направляется к ним, с уважением опустив взгляд, и поняла, что будет. Может, страх был предвидением.

Когда Этерелл подошел, и Сендара Диар заметила его, он неуверенно улыбнулся. При всей столовой он подарил ей фигурку из дерева: тонкую, изящную, странную. Джулиен Имара не видела еще такое создание с головой коня и телом змеи. Сендара покрутила фигурку в руках.

— Морской конек, — сказала она. Ее дыхание невольно дрогнуло. — Хорошая работа.

— Похоже на тебя, — глаза Этерелла цвета воды были серьезными. — Редкая изящная красота среди тьмы.

— О, — сказала Сендара. Ее щеки покраснели.

Они пошли по столовой вместе. Сендара опускала ресницы, все еще краснея. Она была в белом кружевном платье с красным поясом. Вырез воротника показывал нежную белую кожу и впадинку грудей. Этерелл не смотрел туда, а как джентльмен смотрел на ее лицо. Он говорил заботливо, как показалось Джулиен, словно поймал неприрученную птичку.

Но он еще не держал ее. Нет.

Джулиен Имара бродила той ночью. Последний раз был недели назад, когда она встретила Сендару Диар в Зале лир. С тех пор необходимости не было. Она крепко спала ночами, успокоившись, словно в детстве, не слыша вой ветров острова. Утром она вскакивала с кровати с предвкушением дня. Каждый разговор, прогулка в лес были важными, эти семена могли прорасти и расцвести новым пониманием, открытием. Комната Элиссана Диара, полная света, книг и иностранного искусства, казалась маяком вдали, воплощением всего, что могло быть. Когда-то она будет идти на равных рядом с Сендарой Диар, или почти на равных, и они разделят знания, силу, связь. Не такую связь, как у нее была с Элис, а напряженную и глубокую

Может, лучше было не надеяться, так она думала, когда тень в коридоре скрыла ее. Она пыталась прыгнуть выше головы. Когда она увидела их вместе, то поняла. Его красота и ее красота. Они привлекали своим светом. Она глупо думала, что могла быть так близко, что могла так касаться.

На первом этаже было тихо. Лица скалились со стен. Шут скалился так, словно обращался к ней. Плакальщик почти рыдал. А другие — Поэт, Король — казались далекими. Было глупо думать, что она станет поэтом.

Джулиен нырнула в Зал лир, не дав себе подумать. Едва замечая нож Киары по пути. Никого этой ночью тут не было, хоть она была настороже, ожидая избранных. Они не были в Зале, насколько она знала. Порой она просыпалась ночью и слышала хор голосов на ветру. Она знала, что это Элиссан Диар и его избранные в лесу, и от этого ей снились странные сны.

Ее беспокоило с той ночи в Зале, когда она встретила Сендару, что танцовщик изменился. В свете дня Джулиен пришла туда и убедилась, что теперь у него в руке был меч, а в другой — факел. И меч был опасно изогнут. Но Джулиен стала сомневаться в своей памяти. А вдруг так и было?

Серебряный свет Ветви вел Джулиен по Залу лир. Она искала знакомые силуэты. И один попался ее взгляду: рыцарь ехал к своей гибели от зубов монстра. Джулиен моргнула. Она уже видела не зубы монстра вокруг рыцаря. И он не ехал. Изображение менялось на глазах, лошадь пропала. Одинокий мужчина пешком, лира на боку — поэт. И вокруг него был огонь.

Она не дышала. Джулиен поискала еще силуэты. Но она заметила не знакомый, а новый: трое мужчин стояли в ряд, меч был на их шеях. Их лица опустели от печали. В правом верхнем углу был символ — петля, словно какие-то чары. А в левом нижнем углу — лира.

Что это значило?

— И все же, — сказал голос за ней. Джулиен обернулась. Валанир Окун не смотрел на нее, он глядел на резьбу за ее головой, — ты не заметила то, что тревожит меня сильнее всего.

— Валанир, — прошептала она и быстро исправилась. — Пророк Окун.

Он прижал палец к губам. Хоть его губы улыбались, он выглядел печально.

— Смотри, — сказал он тихим чудесным голосом и указал. Там была вырезана женщина, и Джулиен вспомнила ее. Ее меч пронзал лиру. Ее движения были яростными, словно она злилась, и это было видно даже в простых линиях. Но теперь Джулиен казалось, что картина меняется в бледном свете. Лира удлинилась, изменила облик. Стала другой женщиной, и меч пронзал ее сердце.

Джулиен заметила кое-что еще. Линии женщин были одинаковыми. Одна и та же женщина дважды. Одна пронзала другую мечом.

— Что это значит? — осмелилась спросить Джулиен. Она хотела многое спросить, но это было не важно. Тут был Валанир Окун. Он не пропал. Но хотел, чтобы Академия думала, что он ушел.

Он не смотрел на нее. Он сказал:

— Я послал ее в опасность и не рассказал всего. И теперь я думаю… знал ли я, что делал? Все ли сказал?

— Леди Амаристот.

Он молчал. Джулиен дала. Валанир Окун разглядывал резьбу.

— Вы пропали ради нее? — сказала она. — Или… — она подумала об Элиссане Диаре за столом, спокойно говорящим об отсутствии Валанира. — Или вы в опасности?

— Я жду, — сказал он. — Читаю знаки и жду. У меня будет лишь один шанс, как видишь. И да, тут на меня другие планы у некоторых.

Тишина пугала ее. Если кто-то придет… но он не переживал.

— Чего вы ждете, Валанир Окун? — она подавила оханье, ведь произошло кое-что странное: Пророк Валанир Окун встал перед ней на колено. Его глаза теперь были ближе, сияли, как зеленое стекло.

— Я прошу об одолжении, Джулиен Имара, — сказал он. — Но я боюсь, что наврежу тебе.

— Это… для Придворного поэта?

Он кивнул.

— Шанс будет лишь один. Ты видела сегодня, что врата открываются на Острове. Это началось, когда Дариен Элдемур восстановил чары, а теперь с каждым нашим поступком… это чудесно или ужасно, не знаю… Я не знаю, к чему все приведет. Мы потеряли столько знаний. Я не знаю, как Пророки справлялись в прошлом. Мы все в опасности, Джулиен Имара, и с каждым днем все больше. Если бы я был таким, каким мне нравится быть, я бы отправил тебя домой.

— Я лучше умру, чем отправлюсь домой.

Он тихо рассмеялся.

— Это не правда. Тут у тебя так мало всего. Никто не учит тебя так, как должен. И твоя подруга… это другая история.

Она посмотрела на его мозолистые пальцы, длинные чистые ногти. Его кольцо с лунным опалом сияло само по себе. Она не знала, что сказать ему. У нее не было дома. Это было честно. А потом она поняла, что он сказал о Сендаре Диар.

— Другая история?

Он покачал головой. Он впервые вспомнил, что их могли найти, посмотрел на дверь. Он зло нахмурился.

— Они возвращаются. Были снаружи… у озера. Они готовились к этой ночи долго. И… — его голос изменился. — Еще один. Они потеряли еще одного. В этот раз — Сима Олира, — Валанир закрыл глаза руками. — Он был бы хорошим мужчиной. Он был таким.

— Потеряли, — Джулиен смотрела на него. — Но я думала… — она замолкла. Говорили, Гареда Дексана отправили домой. Так сказали. Джулиен уперлась ногами в пол, словно перед боем. Она произнесла слова, что изменят ее жизнь, что уже перевернулась с ее прибытием на остров.

— Скажите, как я могу помочь.

Он оставил ее одну в Башне Ветров первой ночью. Дверь Башни стекла закрылась за ним, и Лин смотрела, как доски двери мерцают, словно под водой. И дверь пропала, остались камни в стене. Выходом была только вторая дверь, что вела в ее комнату.

Захир Алкавар успел сказать кое-что напоследок:

— Не благодарите меня, леди Амаристот, — сказал он. — Мы такие, какие есть. Вы — Придворная поэтесса Эйвара, а я — первый маг Майдары. Я дал вам шанс намеренно. Вы так и не смогли проверить свои чары. Теперь можете.

— И, возможно, смогу помочь тебе, — сказала она. Они стояли близко, даже ближе, чем нужно. Она замерла.

Он склонил голову.

— Есть шанс. Валанир Окун верит, что у вас большой потенциал, он мне это говорил, и я не сомневаюсь.

— Я даже не знаю, чего ищу.

— Я знаю. Я помогу, как смогу. Но пока что позволь себе быть тут. Ты берешь свое. И так начнутся открытия. И что-то говорит мне, что ты найдешь то, что я упустил в Захре. Кусочек головоломки от нашей тени.

Она сидела в каменном кубе, одном из многих в Башне. Свеча была у ее локтя, озаряла бумагу перед ней, и все. Волны бились снаружи. Весна была на острове. Она была тут лишь раз до этого — осенью.

А еще Валанир приводил ее туда и сделал Пророком. Но, как и подарок Захира Алкавара, то воспоминание было вне времени и пространства.

Пустая бумага дразнила ее, как неприступная гора. Эти насмешки могли стать темой для стихотворений. Страх был понятен: мелочь отличала великие, хорошие и посредственные песни — и этот элемент нельзя было вызвать приказом. Как и с горой, ей нужно было пробовать, попытки будут проваливаться. Но если отвернуться, она до конца дней будет думать о том, что могла бы сделать.

Было поздно. И на острове тоже. Как могла подняться луна, если место застыло во времени? Нужно спросить у Захира. Но так он вытащит карты и записи, чтобы объяснить ей, и она поняла, что лучше не знать, как это работает. Не важно. Она была тут, с музыкой ветра и моря, с реальностью чернил и бумаги. Тут она могла ночью отыскать слова.

Алейра Сюзен нахмурилась, глядя на пророчество, что Захир изобразил своей изящной рукой. Она сидела за столом в комнате за магазином, ее волосы были заколоты, открывали длинные серьги из красных и синих бусин, что звякали, когда она поворачивала голову. Лин не могла сесть, волнуясь, она переминалась с ноги на ногу, расхаживала по комнате, пока торговка работала. Она сверила копию с оригиналом. Все было в порядке.

Было утро, Лин почти не спала. Она вышла из темного прохода Башни Ветров почти на рассвете, вскоре ее разбудил гонг храма. Она прекрасно помнила, даже во сне, о страницах, что оставила на столе в Башне. Она словно оставила там кусочек себя. Ничто не случилось за ночь, чары не проступили, лишь несколько слов, словно она ждала все время только их.

Она писала ночами в Тамриллине, чтобы не спать. Но это было другим. На нее всегда давил груз обязанностей — рядом с королем в зале совета, на встрече с политиками. Она лишилась кое-чего важного, что было даже у низких поэтов: шанса сочинять в Башне ветров. Если чары придут к ней через искусство, то именно там.

Он хотел ей помочь. Она не могла ощущать себя обязанной Захиру. Такое отношение между ними было неприемлемо. Он сам это понимал.

Алейра издала раздраженный звук.

— Что такое?

Торговка покачала головой. Она была недовольна.

— Все, как ты сказала, — сказала она. — И как говорили маги. Угроза с севера, — она сжалась, подперла челюсть руками. — Не понимаю.

Лин ощутила облегчение, но Алейра не захотела бы видеть это. Она убрала радость с лица.

— Уверена, тому есть объяснение. Может, джитана нашли новую силу.

Женщина подняла голову, ее глаза пылали.

— Объяснение есть… да. Осталось его найти. Север велик, леди Амаристот. Не только джитана могут быть угрозой, — она снова посмотрела на пророчество. — Я хочу внимательнее изучить его. Оставите его мне?

— Конечно, — быстро сказала Лин, радуясь покончить с тревогой. Она вздохнула и опустилась на подушку. — Скажите, — сказала она, — почему вы зовете их джитана? Я не слышала, чтобы кто-то еще их так называл.

Алейра села прямо, опустила пророчество на стол. Она вдохнула и медленно выдохнула.

— Кто дает народу имена? — сказала она. — Джитана всегда так назывались. Но те, кто изгнал их на край земли, назвали их танцующими с огнем, услышав истории путников. Так и с галицийцами.

— Я не знала.

— Редкие знают, — сказала Алейра Сюзен. — На востоке когда-то давно, еще до власти Рамадуса, был город. То был великий город Галиции, и многие из моего народа укрылись там. Вы же знаете, как мы там оказались?

Лин опустила взгляд, впервые затрудняясь ответить.

— Я слышала… там было… проклятие.

— Наш дом был на острове. Но посреди осени океаны забрали его. Многие люди погибли. Те, кто сбежал на кораблях… эллениканцы и алфиняне презирали тех, кто верил в Безымянного бога. И остров был доказательством, что они прокляты, и океан хотел проглотить их. Так навсегда и запомнили. Что нас прозвали галицийцами в честь не нашего города, и вскоре нас изгнали из Галиции, выдумав причину. Говорили, нам суждено вечно бродить без дома, и это было напоминанием, что всем правит Бог с тысячью имен. А для изгоев нет места.

— Это большая ошибка, — сказала Лин. — Я бы исправила ее, если бы могла. Как назывался ваш народ?

Алейра покачала головой.

— Это утрачено. Воды поглотили все, все записи. И это было очень давно.

Лин заметила гнев женщины в разговоре. Она не упоминала семью. Никто не горевал бы, если бы джитана перерезали ей горло. Лин знала, что галицийцев постоянно убивали, особенно во время войн между провинциями. Она стыдилась, что не знала больше.

— Я рада узнать то, что вы рассказали, — сказала она. — Хоть это и больно. Но теперь я знаю.

— Вы — женщина высокого положения, — сказала Алейра. Ее лицо смягчилось. — Важно, чтобы вы знали все, что происходит в мире. Однажды от этого может зависеть жизнь.

Лин смутилась, но не понимала, почему. Было неприятно знать, что кто-то может зависеть от ее знания или неведения.

— У меня есть еще вопрос, — сказала она. — Я недавно говорила кое с кем и… это странно. Он заявляет, что отряды, что помогали Юсуфу Эвраяду в завоевании Кахиши, были… — она замолчала, думая, как это звучало. Но Алейра терпеливо ждала, и Лин продолжила. — Он сказал: «Они не были людьми». Он не сказал больше… но вы знаете о магии. Уверена, знаете больше меня.

— Они не были людьми, — Алейра склонила голову, словно ее звали. Она напоминала птицу. — Так он сказал? Но они напоминали людей, да? Иначе в отчетах было бы что-то упомянуто. Значит, солдаты выглядели как люди, но не были ими, — Алейра покраснела. — История будет выглядеть иначе, если это так. Ученые отдали бы глаза ради доказательств.

— О чем вы?

— Как думаете? — щеки торговки пылали. — Значит, Юсуф Эвраяд, великий завоеватель, объединивший провинции Кахиши, был черным магом, или такой работал на него.

Она шла по Проходу Книготорговцев к реке, позволяя себе задерживаться у полок с книгами снаружи. Многие книги были не на ее языке, даже не на языке Кахиши, но вид все равно восхищал и вызывал сожаление — еще столько можно было изучить, даже с богатой жизнью. У нее не было смысла возвращаться к книгам, к новым знаниям. Но она не могла прекратить.

По пути она заметила, как торговцы развешивают цветные фонарики. В гавани их было еще больше — фонари украшали путь к реке. Это напоминало ей ночь Маскарада середины лета в Тамриллине — один из важных моментов ее жизни.

Она увидела, как мужчины собирали доски, изящно вырезанные, украшенный золотом. То, что они построили, было размером с небольшую баржу, но не могло плыть по воде. И тут она вспомнила слов Захира Алкавара, он бегло упоминал Пир Нитзан.

Лин повернула на Путь воды в сторону площади у Ворот соколов. Путь был долгим, может, было бы мудрее добраться на транспорте, но она радовалась независимости. И она хотела убедиться, что сущность Алейры скрыта. Политика двора была опасностью, которая не должна была задеть Алейру, невинную торговку.

Хотя невинная было не лучшим словом — румянец Алейры Сюзен, пока она думала о королевском скандале, был близок к похоти. Она ненавидела Юсуфа Эвраяда из-за джитана. Может, и по своей причине? Лин не знала, что случилось, что Алейра сиротой оказалась в крепости Изменника. Она и не думала спрашивать.

То была ее тень. Но Лин не знала, были ли это ее мысли.

Тень. Райен сбросил ее с лестницы под музыку смеха их матери. Его кулак летел в ее челюсть. Он медленно резал охотничьим ножом кожу ее ладони. И последний день, когда она видела его, когда он связал ее и вырезал на груди знак кровью для магии.

Этой тьмой нельзя было делиться с миром. От этого такая тьма не рассеется. Она была с ней.

— Есть история, — сказала негромко Алейра, копаясь среди книг. — Да, — она вытащила том в потертой кожаной обложке и нашла страницу. Лин опустила взгляд, но не знала этот язык. Она посмотрела на торговку с новым восхищением. Лин знала только свой язык и могла читать на кахишском. — Самарянская история, — сказала Алейра, глядя на текст. — Мужчина хотел отомстить королю за смерть сына. Мальчика несправедливо приговорили к смерти. Мужчина, Салман, знал, что против короля идти можно только с армией. Конечно, он ее собрать не мог, он был простым ремесленником. Но были чары… и тут становится неясно, — Алейра поджала губы. — Нет подробностей, как Салман призвал армию. Мне нужно еще поискать.

— Буду благодарна.

— Не стоит, — Алейра громко закрыла книгу. — Если так Юсуф все завоевал, я хочу знать.

Башня манила ее вернуться тем вечером. Так ощущалось, и она ответила на зов. Сумерки опустились на остров за окном, Лин обмакнула ручку в чернила и с зарождающейся мелодией в голове начала писать.

День был полон дел. После похода в город она встретилась с Гароном Сенном, который доложил о кое-чем интересном. Похоже, днем, угощаясь финиками, инжиром и оливковым хлебом, Тарик ибн Мор встретился за закрытыми дверями с послом Рамадуса. Лин заметила мужчину при дворе: худого, с узким умным лицом, его звали Бакхор Бар-Гиора. Светлые волосы — галицийские, наверное. Они были на многих важных постах в Рамадусе.

— И? — сказала она Гарону. — О чем они говорили?

Они снова были в комнате Гарона, в этот раз горели свечи, близился вечер. Только что прошел совет с Элдакаром, магами и разными придворными, представлявшими визирей; пока не было новостей из Алмирии, но атаку ожидали в любой момент. Мансур Эвраяд ждал подкрепления от визиря Мивияха в ближайшее время. Но Захир пылко говорил, что это не поможет, судя по тому, что он видел в Башне Стекла. Эта атака будет куда страшнее предыдущих. Элдакар согласился, что для защиты Алмирии нужно больше людей. Хотя Тарик не поднимал в этот раз дело Рамадуса, судьбоносная ошибка Элдакара ощущалась в комнате. Без поддержки воинами только позорная капитуляция могла привлечь помощь Рамадуса. А у Майдары была гордость.

И Лин покинула комнату, ощущая груз дел Кахиши на плечах. Проблемы Эйвара были мелкими, по сравнению с этим, тут дела были ужасно запутанными. От происходящего возникло напряжение.

И теперь, по словам Гарона, прошла тайная встреча Тарика и посла Рамадуса.

— Откуда мне знать, о чем они говорили? — он был возмущен. — Но сама встреча важна. Я узнал, только потому что следил за его комнатами — о ней не сообщали. И Бар-Гиора вошел в боковую дверь. Встреча явно была личной.

— Хорошо, — сказала Лин. — Молодец. Но мне нужно знать, что они говорили друг другу.

— Рамаданские комнаты под сильной охраной, — сказал Гарон. — Но, думаю, я мог бы узнать что-то из бумаг Тарика. Вряд ли они часто встречаются. Должна быть некая переписка.

— Хочешь сказать, что его покои без охраны?

— Они заперты, — сказал Гарон. — Охрана? Только когда он там. Для трона важен маг, а не его вещи. И скоро пир Нитзан.

— И?

— Это время, когда маги будут не в городе во время ритуалов, — объяснил Гарон удивительно терпеливо. — Хорошее время для моего хода. Я попробую поискать. Я подружусь с Тариком… может, узнаю, где он прячет письма, — его улыбка напомнила, какой он. — Замки меня не остановят, миледи.

— Не удивлена, — сказала она, скрывая отвращение. — Хорошо. Таков план. Ты обыщешь его комнаты во время Нитзана.

За столом в Башне эти тревоги — о войне в Алмирии, интригах Гарона Сенна — утихли. Если честно, ей было плевать на них. Это не было важно. С каждым днем она была ближе к бездне, она знала это; так что могло быть для нее важным? Днем она старалась исполнить долг, ночью… Ее ночи стали важнее всего.

Она пошла дальше любимых тем поэтов. Она начала с красивых куплетов о садах Захры, но они ей не понравились; и она перешла к давно проверенному мотиву — поэт в дороге думает о доме. Но и это не привлекало ее, может, потому что она не тосковала по дому. Где вообще был дом последней из Амаристотов, поэтессы, женщины на пороге смерти? Вассилиан был холодным замком без ее души. Тамриллин она любила, но там ей требовались броня и маска. Домом для нее были ночи пения у костра с Дариеном и Хассеном, когда они еще надеялись; или когда Валанир пел ей в комнате с видом на гавань, и она позволяла себе забыть на миг, что скоро они будут разделены, и что он любил многих женщин. Эти пылающие мгновения были ей домом.

Что их объединяет? Какая нить связывает?

Что принадлежало ей, а не Пророку в ее душе?

Прижав ручку к бумаге, Лин думала о песне, что манила ее, ведь скоро был конец. Песня принадлежала ей так, как Эдриен Летрелл не смог ухватить. Период ее жизни.

Лин Амаристот не знала, что случилось в ту ночь — мир в первый раз пропал. Она была за столом, тщательно сочиняла куплет, зачеркивала строки, вставляла новые, начинала заново. В следующий миг она стояла в коридоре. Она хорошо его знала. Двери тянулись вдаль, словно отражались в зеркалах, им не было конца. Детали место постоянно менялись, не запоминались. Тут бывали мрамор и позолота, бывали паутина и побелка, а потом мягкие тени, и так далее. Это было несколько мест в одном.

«Киара, сохрани меня», — подумала она, но с горечью: богиня ее толком не защищала.

Путь был один. Лин открыла ближайшую дверь. Она увидела комнату в Академии и сразу ее узнала. Горел огонь, пахло листьями, промокшими от дождя; в окно светила луна. У огня сидели двое мужчин, один был спиной к ней и в капюшоне из-за сквозняка. Лицом к ней, с мерцающей меткой у глаза, сидел тот, кого она хорошо знала.

— Девочка прикроет меня, — сказал Валанир Окун мужчине напротив. — Элементарное задание, почти не опасное. Она сильнее, чем думает. Я хочу, чтобы ты приглядывал за ней, если… что-то случится.

Другой мужчина склонился вперед. Его голос был юным и сладкозвучным.

— Похоже, вы ждете опасность.

Валанир заерзал на стуле.

— Я этого не жду. Но к этому стоит готовиться. Потому ты мне нужен там. Я знаю, у тебя есть свой долг. Ты должен найти повод уйти.

Другой мужчина потянулся. Его движения даже сзади были изящными, уверенными, как и его голос.

— Конечно. У меня есть способы. Но мне интересно знать, что вы будете делать ночью.

— Ясное дело, — едко сказал Валанир. — Но мы не зря встретились в этой заброшенной башне, хоть тут и ужасно дует, несмотря на огонь. Мне нужно держать свои дела в тайне.

— Даже от меня? — мужчина звучал шутливо.

Валанир покачал головой.

— Это не моя тайна, — сказал он. — Я могу лишь сказать… это будет одна из самых опасных моих затей. Манайя — время, когда порталы тонкие, тоньше, чем сейчас. И в это время у меня есть шанс.

— И вы сделаете это за другого.

Валанир улыбнулся.

— Когда-то ты поймешь, мальчик. Даже если сейчас так не думаешь, — его улыбка увяла, он выглядел грустно. — Можно сказать, что в Манайю я буду делать так ради… любви. Боги, помогите.

— Любви! — сказал юноша. — Тогда нужна помощь богов, конечно.

Они рассмеялись. Тьма закрыла глаза Лин, словно кто-то набросил на ее голову мешок. Резкий рывок, и комната пропала. Лин оказалась в коридоре. Она дернула дверь, и там было заперто.

Страх охватил ее. Валанир рисковал. Ради любви. Она говорила себе, что сама была в опасности, а Валанир был в порядке. Но это было не так.

Тишина коридора давила. Лин знала, что выхода нет, пока Путь не повлияет на нее. Она со страхом схватила ручку другой двери, толкнула.

Ее поприветствовала теплая и ярко освещенная сцена, напоминая картины богачей. Хотя такую тему там не нарисовали бы. В доме женщина качала ребенка, рядом с ней был мужчина.

Похожий дом Лин видела на картинах, но не в жизни: маленький, уютный, тепло сияющий. Скромный, но удобный. Дом скромного торговца, возможно, в начале карьеры. В камине горел огонь, там были ковер и кресла. Это место позволяло отдохнуть от шума рынка.

Она не сразу узнала мужчину. Он был в дальнем углу, светлые волосы наполовину скрывали его лицо, он склонился над плечом женщины и смотрел на ребенка. Лин узнала его, когда он тихо запел. Его ладонь коснулась женщины, она сжала его пальцы. Он повернул голову, и Лин лучше разглядела его лицо, лучше услышала его голос.

Сияние дома было и в нем. Алинделл Ренн пел, и Лин видела, что его мелодия разносилась с сиянием в доме. Этот свет был любовью.

Первый мужчина и, может, единственный, которого она любила всем сердцем. Который бросил ее беременную, когда брак перестал нести выгоду золота и титула.

Лин думала, что он неспособен любить. Она закрыла глаза. Так думать было легче.

Она открыла глаза. Они играли с ребенком, кулачки сжимали по пальцу. Она увидела милую кудрявую женщину с нежными чертами.

Она увидела, как Алин склонился к женщине и поцеловал ее волосы. Закрыл глаза, словно упивался ею и новой жизнью, что она дала ему.

Лин оказалась за столом в Башне ветров. Воздух кипел перед ней, хотя глаза были сухими. Может, умереть будет даже хорошо, но она ненавидела себя за такие мысли.

Она посмотрела на стол. Ручка была в ее руке. Перед ней на столе была страница куплетов. Они были написаны ее рукой. Но это были не ее ранние попытки, осторожные, зачеркнутые местами и переписанные. Эти слова были изображены плавно и без исправлений. Лин взяла страницу.

Я пришла в место, залитое светом,

И он пронзил мое сердце.

Огонь в камине сладок и силен,

И сладок голос, что когда-то

Дышал мне в волосы и звал по имени.

Те дни прошли.

Период ее жизни был изображен тут, ее утрата. Ложь, что окружала ее сердце, стала ножом в руке, защищала от правды, что ранила. Лин сжала голову руками. Так она сидела, пока на острове воцарилась ночь, ветер поднимал воды и приносил запах дождя и моря.

Она нашла их в садах, хоть и не так, как ожидалась. Рихаб Бет-Сорр тоже была там, стояла с Элдакаром у водопада. Лин не знала, как узнала королеву в темноте — может, по гордой осанке, тонкому телу, похожему на иву на берегу. И Захир был там, стоял в стороне, словно позволял паре уединиться. Его-то Лин и искала.

Она подошла и увидела, что Элдакар и королева стоят не рядом друг с другом.

— Ты не слушаешь, — сказала Рихаб.

Элдакар коснулся ее щеки.

— Все твои слова ценны для меня, — сказал он. — Мне больно видеть твое несчастье, больнее, чем ты думаешь. Но это мой дом, Рихаб. Мой долг здесь. Что мне делать?

— Я не говорю уехать навсегда, — сказала она. — Но… на время. Пока напряжение в городе не утихнет.

— Город — моя ответственность, — сказал Элдакар.

Королева покачала головой.

— Любить тебя так тяжело, — она резко отвернулась и пропала за деревьями.

— Иди к ней, — сказал Захир.

— Нет, — Элдакар был горюющей статуей у воды. — Мои слова не успокоят ее. И поступки. Она будет играть. Только это ее отвлекает. Ее разум, — он звучал устало, — что всегда работает, даже когда мы занимаемся любовью.

— Это не обязательно плохо, — мягко сказал Захир, его друг рассмеялся, но все равно прикрыл глаза руками.

— Я не могу сделать ее счастливой, — сказал Элдакар.

Лин шагнула вперед, ощущая вину за вмешательство. Они подняли головы.

— Лин, — мягко сказал Захир, тем же тоном он говорил с другом.

— Я должна поговорить с тобой.

— Конечно, — он протянул руку. — Объясни, почему ты такая грустная.

Слуга привел Неда в место, где они встречались, и это выглядело официально. Они долго бродили по садам в темноте, только лампа слуги озаряла путь. Он ожидал, что они снова будут играть в шахматы, но когда они пришли в беседку из бледного дерева, окруженную кустами роз, Нед увидел, что на столе нет доски. Там был графин вина, королева сидела рядом с выражением, которое он не мог прочесть в свете лампы.

— Оставь нас, — приказала она слуге, тот низко поклонился, ниже, чем требовалось, и Нед понял, что этот слуга — крупный и мрачного вида мужчина, который не говорил — мог быть немым — был самым верным у королевы. Встреча проходила вдали от глаз слуг, и это было непривычно. Он знал, что в их законах была брешь, но они от этого были в опасности.

Она указала на место рядом с собой на скамье с подушками. Скамья была удивительно длинной, широкой, подходила для любых занятий. Нед сглотнул.

— Думаю, я сяду здесь, — он занял стул напротив нее. Принял решение. Он не станет заходить так далеко для Лин. И если эта женщина соблазнит его, то Нед знал, что он сдастся не из-за верности Лин и Тамриллину. Цель будет только его. Он не мог так поступить.

— Ты непредсказуем, Нед Альтерра, — сказала королева, и ему от ее голоса захотелось медленно вдохнуть, пока он опускался на стул.

— Вы меня плохо знаете, — сказал он. — У меня простые принципы, — он налил себе вина, не дожидаясь ее предложения. Формальности успели пропасть между ними.

— Жаль, — сказала она. — Он оставил лампу, потому что я хотела лучше разглядеть тебя.

Нед проглотил вино. Он дал себе насладиться теплом напитка в себе. Тепло было опасным, но… успокаивало его

— Миледи, — сказал он, — буду честен, ведь в какой-то степени я узнал вас за эти дни, — она молчала, но смотрела на него непонятным взглядом, и он продолжил. — Вы хотите не меня. Вы чего-то боитесь, но почему-то не можете сказать Элдакару. И используете меня. Хотите использовать. Как отвлечение, — его дыхание дрогнуло, но он совладал с собой, словно выровнял корабль в море. — Если это так, миледи, — сказал он вежливо, — я в это играть не буду.

Долгая пауза. Он смотрел на нее, не выдавал, как она влияла на него. Ее глаза были озерами тьмы.

А потом она сказала:

— Я люблю Элдакара. Веришь? — она уперлась, как ребенок, локтями в стол, поддерживала подбородок ладонями. — Нед, я так устала.

— Знаю, — сказал он. — Вы говорили, что игра не меняется. Можете уточнить?

— Я люблю его, но не могу защитить, — сказала она вялым тоном. — Я пытаюсь, но не могу понять, откуда опасность. Хуже всего… меня используют против него, Нед. Паутина поймает нас обоих. Я это вижу. Элдакар… он видит лишь то, что хочет видеть.

— Что вы имеете в виду под… паутиной?

Она склонилась над столом.

— Подумай. Я — рабыня, на которой он женился. Он не заключил политический союз, что мог спасти его. Всех нас. И теперь это используют против него.

Он кивнул. Он не мог с этим спорить.

Она смотрела вдаль, на сад в ночи. Запел сверчок. Ее лицо расслабилось.

— Больше и больше, — сказала она, — я думаю о доме. Об отце, чьим товаром я была. Он ценил мой разум. А теперь я застряла в этом замке — украшение, хуже — оружие против любимого. Все пошло не так. Я искала способ исправить, но… его нет. Это не исправить, — слезы были на ее лице, и Нед отвернулся. Он хорошо себя знал. Если он не будет осторожен, ее боль заманит его так, как не смогло простое очарование. — У меня есть план на Нитзан, — сказала она, Нед поднял голову. Она говорила решительно, резко произносила слова. Как командир на поле боя. — Нед, я могу сделать почти все одна, кроме одной мелочи. Сделаешь это для меня?

Он словно оказался на утесе, смотрел вниз и слышал просьбу прыгнуть. Он думал, что власть у него. Думал, что он сам выбирает направление, как на корабле. Он был дураком.

Он спросил:

— Что за мелочь? — и этим он начал события вне сладкой ночи, песни сверчков и звезд.

Лин не могла уснуть. Она и не пыталась. С ключом Захира Алкавара она вернулась в Башню Ветров. Было так поздно, что это была не совсем ночь, ближе к утру. Небо снаружи было пустым, звезды пропали, а солнце еще не взошло. Это подходило ее настроению.

Она сидела в каменной кабинке, где на столе лежали ее бумаги. Лин не смотрела на слова, что написала в прошлый раз, это напомнило бы, что привело к ним. Она резко схватила тот листок и спрятала на дно стопки. Взяв чистый лист, она обмакнула ручку в чернила и опустила кончик на бумагу, задумавшись.

Мысли тут не работали, в это месте. Ручка двигалась сама, хотя она знала, что направляла ее с яростью. С отчаянием. Она хотела сбежать от себя.

Она оказалась в коридоре дверей и не удивилась. Снова. Путь между дверями, бесконечный коридор, был тихим. Пространство между мирами. Тут ничего не происходило.

Так она думала. Но в этот раз с коридором произошло нечто странное. Воздух трепетал впереди, словно искрился. Желто-зеленая искра зажигалась и гасла, покачиваясь волнами, словно играя с собой. Или с ней. Лин шагнула туда. Странный огонек полетел вперед, словно ждал ее движений, отвечал на них. Она замерла, замер и огонек. Она с тревогой — хоть и ожидала тут странности — пошла дальше. И искра полетела вперед.

Впервые с пребывания в Башне она услышала шепот Эдриена Летрелла. Предупреждение. Что-то было знакомым ему, и он насторожился.

Свет вдруг замер. Как и Лин. Она смотрела, а он направился к дверной ручке, закружился там. Одна искра стала множеством огоньков, окруживших ручку. Приглашение было понятным. Это напоминало игру. Ей нужно было войти. Она не слушала Эдриена.

Комната, куда она вошла, была роскошной и узнаваемой. Шелковые балдахины, ковры с запахами охоты — это была ее комната в Захре. Она была в замке.

Игривые искры пропали. Она стояла на пороге этой комнаты, не зная, почему. Но она уже открыла дверь. Лин пересекла порог.

На кровати лежал мужчина. Нет. Женщина в красивом платье и золотой короне с камнями. А потом снова мужчина, его лицо искажала боль. Его одежда была богатой, но запястья — скованы. Цепи были золотыми, но Лин понимала откуда-то, что они крепкие, как железо.

И страннее было то, что от цепей поднимался дым.

Эдриен зашипел.

Запах ударил по носу Лин, привыкшему к ароматам Захры. Запах гари и гнилых яиц. Сера. Тошнота подступила к горлу.

Глаза мужчины открылись. Его лицо снова изменилось, хотя его тело не двигалось, а улыбка была женской.

— Освободи меня, — сказал он. Голосов было много, словно легион людей, мужчин и женщин, говорил одновременно его ртом. — Освободи, будешь вознаграждена.

Шипение Эдриена стало яростным, словно дикий кот собирался напасть. Она обратилась к нему, он бормотал: «Создание ада, прочь. Создание ада, тут правлю я. Прочь».

Лицо мужчины на кровати стало безумным. Он снова стал женщиной в короне. Голоса стали выше.

— Освободи меня.

Эдриен заговорил с ней.

«Ты думаешь, ты — в аду. Нет. А это существо отправит тебя туда».

Она застыла и смотрела. Она увидела вместо женщины на кровати зеленый огонь в форме человека. Услышала вой боли. Но лишь на миг, и там снова возник мужчина, тяжело дышащий на кровати, оковы на запястьях дымились.

Лин попятилась и закрыла дверь. Она быстро пошла по коридору. Вскоре она оказалась в Башне. Но, хоть она говорила себе, что в порядке, она помнила комнату. Окно было с видом на двор, что она знала, там цвели желтые деревья. Фонтан было видно, его озаряли утренние лучи.

Она была до этого в других местах, пока сидела в Башне ветров. Но это место было здесь, в ее времени и пространстве. Где-то неподалеку была эта фигура. В плену.

Кто держал такого пленника?

«Ты можешь найти то, что я упустил», — говорил Захир, давая ей ключ.

Лин спала то время, что оставалось до утра.

Огни Манайи близились, горы веток тянулись к небу. Днями ученики собирали хворост во дворе, делая две горы с коридором между ними. Сендара Диар и Джулиен Имара медленно обходили горы, разглядывая их. В ночь фестиваля они будут пылать, как столбы пламени. Было сложно представить это днем после дождя, туман пальцами призрака проник во двор. Но Джулиен немного знала от Сендары, что будет той ночью. Фестиваль будет длиться два дня, Джулиен ощущала от его приближения напряжение в животе, она словно могла сломаться пополам. Она, Джулиен Имара, теперь хранила тайну, а до этого скрывала лишь свое одиночество.

Они убью Валанира Окуна, если найдут. Он не сказал того, но было понятно по его поведению. Но больше всего Джулиен потрясло не то, что он нашелся, а что он выбрал ее для помощи Придворной поэтессе. Такое могло произойти в Академии.

После их встречи в Зале лир той ночью он привел ее в заброшенную башню, она укуталась в плащ от ветра. Они сидели у маленького огня, он объяснил, что нужно.

— Опасности нет, — сказал он. — Для тебя. Но если тебя обнаружат со мной…

— Я рискну, — сказала она, когда увидела, что ему сложно продолжить. Ему было больно рисковать ее безопасностью, она понимала. Потому она доверяла ему.

— Мой союзник будет охранять нас, — сказал Валанир. — Когда все закончится, не показывай никому, что знаешь его, иначе люди будут удивляться. Его имя не должно быть связано с моим. Для его защиты, — он замолчал. Огонь очерчивал его лицо, метку на глазу. — Будет темная ночь. Свечи в замке запрещены, когда горят огни праздника. Тьма поможет нам.

Теперь она шла по двору рядом с Сендарой и думала, что они шли по одной, если Сендара могла быть одинока с ее отношениями с отцом и Этереллом Лиром. Но они были как отрезаны друг от друга.

Джулиен думала, что будет гордиться тайной. Радоваться новой важности. Когда они с Сендарой шли во двор проверять хворост, девушка шагала, склонив голову с румяными щеками, мыслями была далеко. Было несложно понять, о ком она думала. Она как-то сказала в ответ на нечто безобидное:

— Ты еще многого не знаешь, Джулиен.

Джулиен не смогла ответить. Это было правдой.

В тот миг она тянулась к своим знаниям, к встречам с Валаниром Окуном, своей важной работе. Все было как паутина. Джулиен не выделялась так, чтобы Валанир Окун выбрал ее, ее просто никогда не замечали. Потому она могла легко проникнуть в нужные коридоры Академии. Она хотела помочь Пророку, помочь Придворной поэтессе, но тайна лишь была грузом в ее животе.

Ей хотелось бы признаться Сендаре. Было странно, что они шли рядом, когда Сендара была замкнута в себе. Недавно в лесу Сендара сказала с презрением:

— Тебя хоть раз целовали? — и Джулиен задумалась, когда девушка, с которой они пили вино в лесу… с которой она делилась переживаниями сердца… стала жестокой.

— Никто меня не хочет, и ты это знаешь, — сказала тогда Джулиен с нажимом в тишине леса. Она села на камень. — Почему бы тебе не пойти вперед? — сказала она, хотя уже темнело.

— Не будь ребенком, — Сендара с нетерпением и презрением скривила губы. Джулиен потрясенно смотрела на ее лицо. Искала следы тепла. Того, что у них было. Воспоминание о ночи под звездами казалось шуткой. Глаза Сендары были льдом.

Джулиен скрестила руки и посмотрела вперед, на случайную точку в лесу. Надеясь, что не заплачет. Она изо всех сил старалась сохранять безразличный вид.

— Ты явно завидуешь, — сказала Сендара. Краем глаза Джулиен увидела, как она пожала плечами. — Я пойду обратно. Глупо тут оставаться.

Она ушла. Джулиен долго ждала, сидела на том камне, пока не поняла, что Сендара ушла. Но она не могла позволить себе плакать — ее могли увидеть тут, красные глаза могли заметить за ужином, как заметили венок. Она сглотнула. Печаль застряла камнем в горле. Она встала и пошла к замку, пришла в сумерках. Архимастер Кервин отругал ее на входе в зал, ведь она опоздала на ужин. Сендара Диар не заметила, когда Джулиен пришла, она смотрела на Этерелла Лира напротив, взволнованно и встревожено. Он взглянул на нее случайно, сдерживался на людях. Как-то восхищение Сендары заставляло его сиять ярче обычного, хоть он похудел и выглядел усталым, как все избранные. Марик Антрелл, тоже красивый, сидел рядом с ним, как рыжеволосый скелет. Под взглядом Сендары Этерелл чаще смеялся, шутил, но Джулиен едва слышала его в конце стола. Его друг, высокий и молчаливый Дариен Аррин, замкнулся. Ушел глубоко в себя. Иногда она ловила его взгляд, думала о его мыслях. Может, он страдал, хоть и не говорил.

Она думала, что между ней и дочерью Элиссана Диара все кончено после каждого такого случая. Но они часто шли бок о бок. Джулиен не понимала, почему. Может, потому что на уроках только с Сендарой можно было говорить, а после уроков Этерелл Лир был занят с избранными своими делами. Валанир Окун намекнул, что они заняты чем-то неправильным, и Джулиен было больно думать, что Этерелл там, как и другие ученики, которых она считала довольно талантливыми, пока на остров не пришел Элиссан Диар.

Она вспомнила другие слова Валанира Окуна. Среди шума учеников за ужином, смехом избранных Джулиен подумала о той ночи в комнате башни со сквозняком.

— Манайя будет другой в этом году, — сказал Пророк, глядя на нее, под конец их беседы, словно хотел, чтобы она запомнила. — Чары вернулись. Я не хочу тебя там. Не подходи к огням.

— Я буду петь с Сендарой, — сказала Джулиен. Это тоже связывало девушек, песня была написана вместе. Но Сендара переделала ее до неузнаваемости, сделала своей. Джулиен не смогла переубедить ее, ей нужно было еще многому учиться. Она знала, что ее творение было не лучшим. Они порой встречались и репетировали, голос Сендары был сладким соперником тихому голосу Джулиен. Сендара говорила, что и голос унаследовала от матери, Хаверен Дир, и этот голос с красотой очаровывал лордов и королей. — Я соревнуюсь, — сказала Джулиен Валаниру, хоть это звучало как ложь.

— Не советую, — Пророк склонился. — Слушай, Джулиен Имара. Когда-то фестиваль был просто песнями у огня, ради веселья. Мы знали, что он был связан с древними ритуалами весны, так что относились к его проведению серьезно, но только это. В этот раз будет иначе.

— Что иначе?

Он отодвинулся в тень высокой спинки стула. Его глаза были в тени.

— Оглядись, и ты поймешь, что происходит, — сказал он. — Сказки стали реальными.

Дорн Аррин расхаживал по комнате. Этим утром он столкнулся с другом — если Этерелл еще был его другом.

— Сим Олир? — сказал Дорн в спину Этереллу. Его друг сидел за их столом, что-то писал. Дорн не знал, и ему было все равно — записка это для Сендары Диар или письмо домой. — Одно дело с Гаредом Дексаном, — продолжил он. — Сим был… не таким. Это тебя не волнует?

Этерелл писал.

— А почему должно? Он поправится.

Дорн выругался.

— Глупо так думать. Ты не такой, каким я тебя знал. И я не верю этому.

Этерелл хотя бы повернул голову.

— Во что ты веришь, Дорн Аррин? — сказал он с долей насмешки.

— Я думаю, он мертв, — сказал Дорн. Слова упали дровами на пол. Комната стала очень тихой. Дорн заговорил едва слышно. — И Гаред тоже. Я говорил с поварихой. Она не понимала, когда парней переправили на континент — лодок ни разу не было. Она просыпается раньше всех. Я думаю, они умерли. Их тела где-то сожгли или зарыли.

Этерелл присвистнул и отвернулся к столу.

— Драматично. Из тебя выйдет хороший поэт.

— Хватит, — Дорн пытался не звучать умоляюще. — Что с тобой? Ты ведь не думаешь, что за Элиссаном Диаром… или Мариком… стоит следовать?

Миг. Ему показалось, что ладонь Этерелла сжалась на столе.

— Я ни за кем не следую, Дорн Аррин, — его ледяной тон Дорн ощутил спиной. — Следи за языком. Ночью в лес не ходи, — Этерелл сложил листок, на котором писал, и встал. Его лицо сочеталось с тоном голоса. — Я больше не могу тебя защищать.

Дорн не помнил, что ответил, он злился, но и ощущал себя брошенным.

Теперь он сидел на кровати, смотрел на озеро и ощущал себя удивительно пустым. Словно он уже готовился к этому мгновению. Может, он готовился к нему с того дня, как Этерелл вырезал морского конька. Стоял в свете солнца. Дорн смотрел, как деревья на берегу раскачивает ветер, как невидимая рука струны лиры. Их мелодия доносилась до него.

Ты не думал о приключении? Так говорил друг об избранных. А потом говорил, что не хочет такого.

Еще неделю назад щеки его друга не были впавшими. И глаза не блестели лихорадочно, как у Марика Антрелла. Это было от чар, что убивало избранных одного за другим.

«Я больше не могу тебя защищать», — слова мужчине. Хоть и простому по происхождению. Его уязвили эти слова, заставили ощутить себя маленьким.

Общение с высшими кругами заставило Этерелла Лира стыдиться дружбы с Дорном? Или было что-то еще?

А если он знал? И хотел защитить Дорна?

В любом случае, Этерелл с пониманием рисковал собой по своим причинам.

Дорн хотел, чтобы это было правдой. Он напомнил себе о других неопровержимых фактах про его друга и себя. Он не мог допустить желаниям скрыть правду. Это было для людей, что жили в рамках истории. Дорн сочинял истории и пел их, а не жил в одной из них. Его мысли должны оставаться ясными, без туч самообмана. Он верил, что это означало быть поэтом. Не работать с магией. Видеть и плести куплеты из жизни. Даже если правда жизни ранила.

Так почти всегда и было.

«Я ни за кем не следую, Дорн Аррин», — сказал Этерелл. Дорн еще не видел в нем такой жестокости. Ее вытащило то, что сжигало его плоть.

Было странно, что Этерелл хотел учиться у архимастера Диара. Казалось, его друг невольно увядал от его власти. Хоть изображал послушание.

Было что-то еще. Дорн обнаружил, что бренчит на лире, песня зазвучала по привычке. Старая песня о славном бое, которую учили на первом курсе. Дорн сжал инструмент крепче. Так он ощущал себя собой.

Его правда была открыта. Что бы ни чувствовал к нему Этерелл Лир, Дорн не мог допустить его смерти. Он не знал, мог ли остановить это, но для него было важно попробовать. Он играл песню о кровопролитии и победе, пытаясь призвать силы, хотя сам невольно ощущал иронию. Он мог погибнуть, если опасность была такой, как он думал. Это будет его песне в мире. В мрачном мире, где его дом рассыпался, а ним и его искусство и человек, которого он любил.

Дорн закрыл глаза и напевал тихо слова, чтобы его не подслушали.

В тот алый день бок о бок они пали в кровь.

Но встали, став еще сильнее,

Ведь не пришло еще их время.

— В этом году будет иначе.

— О чем ты?

Они стояли перед зеркалом в комнате Сендары. Оно было большим, отражало их обеих по пояс. Рама была из алебастра с узорами в виде лесов и садов. Джулиен смотрела на раму, на силуэты птиц и цветов, фонтанов и деревьев, а не на свое отражение. На раме зеркала висел подарок Этерелла — странное существо под названием морской конек.

Сендара расчесывала волосы перед ужином. Они падали огненными волнами на ее спину. Ее губы дрогнули, и ямочки появились на щеках, но она не показала зубы. Она смотрела на эффект в зеркале.

— Лотерея, — сказала она. Улыбка стала ухмылкой. — Лучше не ходи в ту ночь.

— Что за лотерея? — Джулиен не нравилось задавать вопросы, особенно когда Сендара ухмылялась, но это было лучше неведения. Сендара Диар опустила гребень и вздохнула.

— Я забываю, как мало ты знаешь. Каждый раз на Манайе есть случайная жертва. Старый ритуал. Веками он был без значения. Но теперь…

— Чары вернулись.

В глазах Сендары было удивление или подозрение.

— Так ты была внимательна.

— Да, — сказала Джулиен и добавила смелее. — Я заметила, что избранные твоего отца заболевают от одного.

Но реакции не было. Сендара лишь пожала плечами. Она продолжила расчесывать волосы. Сжимая пряди посередине, она сильнее, чем стоило, чесала концы. Она хмурилась от усилий.

— Не все люди могут выдержать требования силы.

— А мы? — сказала Джулиен. — Нам ни на что не хватит сил.

— Ясное дело, это образно.

Так мог сказать ее отец. Но такое заявление было бы провокативным. Но Джулиен все же спросила:

— А Этереллу… хватает сил? Ты не переживаешь за него?

— Во многом ему сил хватает, — сказала Сендара. — Но ты не захочешь слушать про это.

— Почему ты хочешь, чтобы я держалась подальше от Манайи? — было важно не забывать о тебе. Ей нужны были знания Сендары, чтобы понять, что происходит, и она была готова терпеть боль. Хотя теперь, раз Сендара говорила ей не ходить на фестиваль, девушка явно решила, что они не будут петь вместе.

— Я так сказала? — Сендара повернулась к Джулиен. Ее лицо было нечитаемым. — Может, тебе стоит прийти. Давным-давно они приносили в жертву откормленную отцу. Или теленка, — Сендара посмотрела на живот Джулиен. — Ты бы подошла для этого.

Джулиен застыла. Она ожидала разное после вспышек враждебности Сендары, но не это. Это было нереальным, как ночь под звездами, но в противоположном значении. Джулиен спросила:

— Это из-за моих слов… об избранных?

— Нет, Джулиен, — Сендара поджала губы. Она держалась как королева, выносящая приговор. — Я начинаю понимать, что мне нужна… более образованная компания. Твое неведение и бедность… начинают надоедать. У меня важный момент образования. Я не могу отставать. А из-за тебя мне приходиться замирать, ты не можешь вынести мой успех. Ты смотришь… как тень.

Джулиен отпрянула на шаг, другой. Она ошибалась насчет Сендары Диар, но и насчет себя. Она думала, что подойдет к вопросу о Манайе, об избранных, как к головоломке. Отрешенно. Но она не была отстраненной. Она встала на пути, и ее словно пронзило холодным тонким ножом в грудь.

Бедность. Все силы шли на то, чтобы сдержаться. Но рана кровоточила. Было глупо скрывать то, что было ясно: ее не хватало.

Как тень.

Джулиен потянулась к ручке двери, желая придумать, что сказать. Чтобы выглядеть гордо, достойно. Но идей не было. Ее сердце было птицей со сломанными крыльями, ходило по кругу. Коридор без окон словно манил ее, она принадлежала его полумраку.

Она обернулась у двери. Сендара смотрела с опаской, словно Джулиен могла укусить. Но она все еще держалась гордо, вскинув голову, словно ей было все равно.

Джулиен сказала с дрожью, которую презирала:

— Я не вернусь, — и закрыла дверь.

— Я хочу домой, — сказала она в ту ночь Валаниру Окуну в комнате в башне. Она куталась в одеяло, но все еще дрожала. — Когда это кончится. Я не могу тут оставаться.

— Джулиен, сядь, — он звучал нежно, и ей хотелось плакать. Нет, она плакала. Джулиен с ужасом поняла, что слезы катились по ее щекам. Стул был твердым под ней. Она сжалась в одеяле, но не могла согреться. — Это место жестоко с тобой, — сказал Валанир Окун. Сострадание в его словах было таким неожиданным, что повернуло нож в ее груди. Слез полилось больше. Она закрыла лицо, смущаясь. Эмоции были раной. Она кровоточила. Ее понимала даже тут, что была жалким подобием поэта. — Хотел бы я утешить, — сказал Пророк. — Я знаю, ты хочешь учиться тут. Я не знаю, как тебе это дать.

— Вы не могли бы учить меня? — она подняла голову. Временно забыла о слезах.

— Джулиен, я… — его лицо расплылось от неуверенности или ее слез. — Я кое-чего не сказал. Я… только не пугайся.

— Не могу обещать.

Он рассмеялся.

— Верно. Но попробуй, — его глаза сияли, как огни. Но за этим Джулиен видела тяжесть. — Чары, что я попробую завтра… я не знаю, что будет. Они убивали… это я знаю. Использование связи между Пророком и тем, кто его сделал. Я хочу использовать завтра связь… но иначе, — он замолчал. Огонек трещал в камине, посылая в воздух рубины искр. Звук должен быть веселым, но Джулиен ощущала холод еще сильнее, чем раньше.

— Иначе, — прошептала она. — Вы… — она продолжила с надеждой. — Хотите дать жизнь?

Он рассмеялся.

— Это похоже на мою ученицу.

— Но… дать жизнь…

— Да, — сказал он. — Сложнее, чем убить. Я не знаю, что нужно, чтобы дать. Прошу, пойми, я делаю это по своей воле. Наша леди заплатила достаточно. В основном, из-за меня, — он слабо улыбнулся. — Я не говорил союзнику… не знаю, как он отреагирует. Я убедился, чтобы он уберег тебя. Но… если так пойдет, я не смогу тебя обучить, Джулиен. Тогда мудрее будет отправиться домой. Когда Придворная поэтесса вернется, встреться с ней в Тамриллине. Она… хоть и не всегда такой кажется, добрая.

— Как? — сказала Джулиен. Кулак сжимал ее грудь. Он не знал, что придется отдать. — Как вы остаетесь таким… спокойным?

Он пожал плечами.

— Есть шанс, что этого не будет, — сказал он. — Может, с меня не возьмут плату. Или… я подведу ее и не справлюсь. Надеюсь, нет. Пойми, Джулиен… я беру ответственность за свои действия. И все.

— Нет, — она сжала его руку, удивив себя. Он был теплым, хоть кольцо с лунным опалом было прохладным. — Это не все. И весь Эйвар будет горевать.

— Ты слишком юна для этого, — сказал он, но неясно, о чем. Он убрал нежно руку и опустил на свое колено. Лунный опал сиял разными цветами в глубинах. — Не старь себя раньше времени, Джулиен Имара. У тебя еще многое впереди. Иди домой, когда все кончится, и живи. Это правильно. Обещаю.

Цветущие ветви рябины торчали всюду, как сугробы. Они лежали на каминах, обвивали статую Киары в Зале лир, переплетались вокруг колонн. Первокурсники, чьим заданием было все украсить, постарались на славу. Столовая была полна цветов, наполняющих комнату ароматом; Джулиен несколько раз думала, что чихнет. На завтрак было особое овсяное печенье с медом, как было заведено на Манайю.

Она сидела возле Сендары Диар в конце стола. Девушки игнорировали друг друга. Она не знала, собиралась ли Сендара петь на состязании вечером, одна. Все равно это была песня Сендары. От вклада Джулиен в ней почти ничего не осталось.

Некоторые избранные Элиссана Диара носили венки рябины на головах, будто в шутку; Этерелл был одним из них. Они с Мариком Антреллом были украшены и ревели, как пьяные принцы, закинув руки на плечи друг другу. Они пили воду из чашек, будто это было вино, произносили тосты за здоровье друг друга с размахом. Когда это им надоело, они начали произносить тосты за тех учеников, что смотрели на них. Вскоре Этерелл заявил, подняв чашку:

— За Дорна Аррина, чей хмурый вид может заморозить ворону в полете, — и он выпил.

Дорн смотрел отрешенно, словно ожидал этот спектакль, вытянув перед собой длинные ноги. Джулиен думала, что он ждал.

— О, точно, — сказал Марик. — За лорда Создателя книг, любящего, как мне кажется, не девушек.

Дорн словно проснулся. Он вскинул бровь.

— Готовы признать желание ко мне, лорд Антрелл? — сказал он. Его тихий голос все равно разносился над столом. Многие парни подняли головы. — Или у вас… другие чувства?

Юноши дрожали на местах от радости и страха, ведь никто не знал, что сделает Марик, а он убрал руку с Этерелла, качнулся вперед и оказался в дюймах от Дорна. Рыжеволосый сын лорда сжимал нож на поясе, нависая над Дорном.

— Этой ночью, — прошипел он, — я заставлю тебя молить. Не сомневайся. Ты будешь молить, пока мы не покончим с тобой.

— Этой ночью, — Дорн вскинул бровь, — и посмотрим.

— Он идиот, — сказал Этерелл, возникая за Мариком и хватая его за плечо. — Идем, идиот.

Марик Антрелл рассмеялся.

— У тебя мягкое сердце, Лир, — сказал он. — Об этом лорду лучше не знать.

— Точно, — сказал Этерелл, широко улыбаясь. Его глаза блестели под венком, который вдруг перестал казаться глупым. Он усадил Марика на место, пока он хохотал. Этерелл скрыл эмоции. — Еще один тост, — сказал он с поклоном, — за наших прекрасных архимастеров, — он взмахнул чашкой в сторону высокого стола, где сидели архимастера в черных нарядах с серебряными поясами в честь фестиваля вместо серых мантий. Они общались между собой. Высший мастер Лиан из-за праздника был в белом.

Джулиен не знала, видел ли Этерелл Лир кого-то из этих людей, которые казались молодыми, хотя были одного возраста с Валаниром Окуном, которые были в черном и серебряном как лорды. Может, он видел только Элиссана Диара, на которого словно падал свет, хотя день выдался туманным. Этой ночью он будет там. Но не он будет в белой, как цветы рябины, мантии, и не он будет вести церемонию Манайи. И все же Элиссан Диар будет следить.

Все их имена оказались в корзине. В конце завтрака высший мастер назвал имя каждого ученика, и второкурсник записал их на бумаге. Ученик передал затем листок высшему мастеру, и он бросил его в корзину, что стояла на высоком столе. Дорн часто видел эту церемонию, каждый год весной. Когда имена учеников были названы, архимастер Лиан стал называть архимастеров. Элиссан Диар улыбнулся, когда прозвучало его имя.

Это было традицией. Позже ночью, после конкурса песен, высший мастер вытянет имя. Тот, кого вызовут, станет объектом подшучиваний, и это всегда заканчивалось тем, что он должен был встать почти между кострами, так близко, что мог опалить себе волосы. Говорили, раньше «победитель» должен был пробежать между огнями, мог сгореть. Животная жертва, как это описывали оптимисты, чтобы отогнать тьму, что могла проникнуть в ритуал.

Теперь это была пьяная игра, отсылка к прошлому Эйвара, когда не было городов, когда ходили племена и их короли среди холмов со скотом.

Марик Антрелл говорил об этой ночи. И Дорн вспомнил слова Этерелла: «Я не могу защитить тебя».

Дорн посмотрел на них: Марик шептал товарищу на ухо, глядя вперед. Марик напоминал придворного, что решил поиграть в советника лорда; и Этерелл Лир в венке из рябины выглядел величаво, реагировал на шепот, немного склоняя голову.

Дорн хотел предупредить его. Марик Антрелл не будет долго слугой. Если Этерелл не признает его статус, это плохо обернется. Если с ним не покончат раньше чары, что изводили избранных. Дорн видел, как его друг беспечно ходил меж двух опасностей, что нависали по бокам, как огни Манайи.

В комнате зазвучали аплодисменты. Архимастер Лиан поклонился перед ними, его имя прозвучало последним и попало в корзину на столе. Он первый раз участвовал в церемонии, столько лет это делал Мир.

Этой ночью. Дорн смотрел на пол. У него был лишь один возможный план.

* * *

Они стояли перед Серебряной ветвью. Цветы рябины окружали ее на пьедестале. Был вечер, снаружи начались песни Манайи. Пение доносилось до Зала лир, словно с ветром, одиноко ночи. Голоса отвечали, затихали, сливаясь с ветром. Они были едины, как казалось Джулиен Имаре. Песня, ветер, остров. Тьма окружала башни огня, что лизали небо.

Она пыталась стоять спокойно с руками по бокам, но все равно дрожала. С тех пор, как он сказал ей, что от нее хотел, она чувствовала себя соучастницей в чем-то ужасном. Он был в официальном наряде: черная мантия Пророка с серебряным поясом. Джулиен подумала об архимастере Мире, наряженном в последний путь.

«Это для спасения Придворной поэтессы», — напомнила она себе в сотый раз, с тех пор как он поведал ей о своем выборе.

В сумерках они пришли по темным коридорам в Зал лир; огни в замке были потушены, даже свеча вызвала бы гнев. Джулиен хорошо знала путь в темноте, так что у нее проблем не было, да и Валанир Окун, как оказалось, знал ночные коридоры. Они скользнули мимо статуй Киары, коронованной белыми цветами. А потом они закрыли тяжелые двери Зала лир.

Его уверенность в ночных коридорах напомнила Джулиен, что у Валанира точно были истории о своем времен в Академии. Теперь было поздно спрашивать.

Валанир ждал напротив нее, что-то слушая. Они услышали трель птицы, что прозвучала в Зале слишком громко, чтоб донестись снаружи. Казалось, звук раздался за дверью.

Валанир расслабился.

— Мой страж тут. Теперь, если повезет, нас никто не побеспокоит.

Он шагнул к Джулиен и протянул руки. Она обхватила его ладони. Ранее на одной из встреч он связывался с ней чарами. Так он сказал, ведь она ничего не ощутила; а теперь он мог ее силой прикрывать то, что задумал этой ночью. Иначе чары мог заметить кто-то, вроде Элиссана Диара, и их раскрыли бы, остановили бы раньше, чем он закончил бы работу. Но он не заставлял Джулиен саму колдовать. Он не рисковал ею.

Она знала, его тяготили жизни, что были утрачены или искалечены от его поступков. Хоть он и верил, что был прав.

— Для этой работы я должен писать о ней, — сказал Валанир Окун. В свете Ветви его лицо смягчилось. В глазах блестел смех. — Не говори ей, Джулиен. Я не верю в лесть.

Его песня началась тихо. Джулиен пыталась унять дрожь коленей. Пророк Валанир Окун пел, и эту песню никто никогда не слышал и не услышит. Это будет историей всей ее жизни, если это была бы просто песня. Но эта песня взывала к чарам, могла убить Пророка; как тогда ей рассказывать об этом?

Его голос без помощи лиры заполнял Зал, меняя тишину этого места. Он начал, как часто бывает в песнях, с истории. Джулиен видела перед глазами сияющий Тамриллин, где она никогда не была. Время Ярмарки середины лета. Пророк собирал людей в его песне: все были в масках для Ярмарки, каждый был со своей песней. Со временем маски упадут, песни изменятся. И посреди этого была женщина, что желала музыку, хоть и не надеялась. Джулиен поняла, что перестала дышать.

История развернулась. Джулиен открыла глаза и посмотрела на Пророка. Его взгляд был далеким, она не могла прочесть его лицо.

Эту историю все знали, в Эйваре и за пределами; но Джулиен еще не слышала, чтобы историю рассказывали так. Эта песня была не о жертве Дариена Элдемура, не о страданиях Хассена Стира. Даже не о предательстве Марлена Хамбрелэя. Лис, гончая, змей — такую историю все знали.

Песня была о другой жертве — интимной, о которой песни молчали. Кровь сердца на лугу в лесу; позолоченные комнаты, искажающие искусство Пророка, на службе глупому королю. И… очень скоро смерть. Джулиен вспомнила на стене женщину, пронзающую мечом сердце другой женщины; такой же — себя. Ноты меланхолии собирались как тучи, наполнялись напряжением, яростью; глаза Пророка пылали. Ярость сдавила его голос, сделала его низким. Жертв было слишком много; он злился из-за них, как люди из мифа, что отвернулись от богов. Лицо Валанира стало проясняться, словно солнце выходило из-за туч после дождя. Он что-то вспоминал.

Огонь сделал из тебя

Яркий стальной клинок, золотую цепь

И ослепительный свет.

Валанир Окун впервые посмотрел на Джулиен, слабо улыбнулся. Ветвь озаряла половину его лица, остальное было во тьме. Нежность вернулась, и он озвучил последние слова.

Тебе нужно идти в лучах света,

А не становиться им.

Песня Манайи снаружи стала громче, выше, словно хотела пробить небеса; и Джулиен увидела узнавание на лице Валанира, осознание.

— Это не Манайя, — сказал он. — Они работают над чем-то другим, я не вижу результат. Но этому придется подождать. Я должен найти Лин.

Глаза Пророка вдруг стали рассеянными, напоминали окна заброшенного дома; и он ушел в другое место, а она осталась одна, хоть и сжимала его руки; а жуткая песня становилась громче, терзала ночь, как те башни огня, двигаясь к концу, которого не знал даже великий Пророк.

Ночь окутала бойницы, и Намир Хазан была в дозоре. Алмирия расположилась на горе, крепость была как корона на вершине. Если смотреть с этой высоты вниз, улицы растягивались от нее, словно лапша. Намир ранее этим днем ходила по этим улицам, и ее ноги болели от подъема по горе. Было сложно понять, где кончается гора, а где начинаются улицы. Алмирию не просто так называли неприступной. Пять лордов сохраняли тут относительную независимость ценой этой изоляции. Ферран, первый из этих лордов, выглядел так, словно его вырезали из камня. Его короткая борода была с сединой, а вид был мрачным и властным. Он не был рад, что пришлось укрыть армию с юга в его стенах. Недоверие было раной в золотом древнем зале, где провели совет пятеро лордов и Мансур.

Намир одобряла это недоверие, видела смысл. Она была впечатлена властным поведением лорда Феррана, хоть им и было от этого неудобно, зато за таким человеком можно было идти в бою. История часто показывала, что ошибкой была сила снаружи, впущенная в город, даже если сила предлагала помощь. Армия тут была большой, отряд визиря прибыл. Они часами обсуждали условия с Ферраном, пока стояли у ворот под палящим солнцем. Когда людям Мансура разрешили войти, улицы оказались пустыми. Жители укрылись внутри, смотрели с верхних этажей.

Внутри переговоры продолжились в крепости. Мансур все еще вел отряды один, ему помогала Намир, а визирь Миувьях, что неожиданно, не прибыл со своими людьми. Она этого не сказала, но для Намир это было зловещим знаком — визирь бросил отряд. Он заявил, что занят свадьбой старшего сына и иностранной принцессы, так что не может уехать. Намир сомневалась, что дело в этом. Она видела, что Мансур думал так же, хоть и сказал:

— Нам лучше идти. Миувьях жаловался бы, если бы его чистый плащ порвался.

Она не знала, успокаивал ли Мансур себя словами. Она знала кое-что еще. Мужчина мог умереть с мечом в руке, отдав дыхание ради славы. Но славы в ночных рейдах не было, зато оставались следы магии, безнадежности.

Ночью улицы сияли. Это придумала Намир. Это было рискованно, но внезапное нападение танцующих с огнем было куда опаснее. Лорд Ферран и Мансур согласились. Такие случаи им еще не попадались, и они не знали, как будет поступить мудрее.

Перед ее дозором лорд Ферран подошел к Намир. Она впервые увидела его вблизи, он оказался не выше нее, хоть его присутствие и приковывало внимание.

— Мы вряд ли выживем, — сказал он. — Но я лучше умру тут, в месте своих предков, чем убегу в нору, как крыса, оставив народ умирать. Это понятно, Намир Хазан?

Она смогла посмотреть ему в глаза с уверенностью.

— Так я живу всю жизнь, лорд Ферран.

— Я так и думал, — он пристально смотрел на нее. — Я много о тебе слышал, Намир Хазан. Достаточно, чтобы понять, что принцу Эвраяду повезло, может, сильнее, чем он заслуживает. Если выживем, предлагаю тебе поработать на меня. До этих бед я смотрел на земли на востоке отсюда. Мне нужен умелый командир, чтобы захватить их. Можешь сама назвать цену.

— Что обо мне говорят? — не сдержалась Намир. Ее миром было поле боя, а хитрости и интриги она оставляла другим. Она хотела знать.

Он все еще прямо смотрел на нее.

— Что ты женщина. И, может, дитя морей. О, да, так мы зовем их на севере. Когда-то в Алмирии было много детей морей, но их убили, а храмы сожгли. Черный день. Может, за него мы и расплачиваемся.

Она выдохнула, задержав дыхание на женщине.

— Но вы готовы поставить меня во главе ваших мужчин.

Лорд Ферран отмахнулся, словно ему подали холодное блюдо.

— Кому ныне до этого есть дело?

Она чуть не рассмеялась, а потом вспомнила, что ждала нападения, и позволила себе лишь мысленно улыбнуться. Только лорд Ферран, роскошный и властный, мог представить, что такая ненависть увяла. Он ей нравился за это.

Ночь была прохладной, ветер почти не дул. Улицы Алмирии были украшены сиренью, запах доносился даже сюда. Намир дала себе на миг представить другую жизнь: в которой она служила этому месту, и оно было для нее домом.

— Вот ты где.

Она тут же выпрямилась.

— Да, милорд Эвраяд?

— Намир.

— Я в дозоре, — она вдруг ощутила усталость. Было проще не смотреть на принца, а глядеть вперед, вниз, на сияющие улицы. Луны не было видно, ее скрывали облака.

— Я ждал разговора, — сказал он. — Я не мог застать тебя одну.

— То, что между вами и Рихаб Бет-Сорр — не мое дело, — сказала она. — Пока мы не погибли из-за этого, — она напряглась, хоть и просила себя держаться. — Мне важно, чтобы вы не погибли… но это все не мое дело.

— Думаешь, я предал бы брата? — он звучал обиженно, а не гневно. — Между мной и Рихаб ничего нет, Хазан. Клянусь, это правда. Тот мужчина ничего не говорил мне о королеве, когда мы остались одни. Я не помню его слова. Помню, как ты меня нашла. И кровь на моих руках.

Звучало слишком мягко, учитывая, как он вел, когда она его нашла.

— Я могу вам поверить, — сказала она. — Но не я одна видела тот разговор. Люди будут говорить, говорили. Это дойдет до вашего брата. И не будет важно, делали вы это или нет, милорд. Люди будут подозревать худшее в ней и в вас. Конечно, преступление спишут на нее.

— Думаешь, танцующие с огнем действуют против королевы? — это был не совсем вопрос, он звучал как внезапное открытие.

Она поразилась тому, как логично это звучало, когда он произнес это вслух.

— Возможно, — он хотел заговорить снова, но она подняла руку. — Погодите, — она увидела движение на одной из улиц. Что-то темное мелькнуло. Может, птица, но…

— Что там?

— Не знаю, — она впервые поняла, что ночь очень тихая. Комендантский час загнал жителей в дома, и в этой тишине должны были звучать птицы и насекомые. Их не было. — Что-то не так, — сказала она Мансуру, глядя на улицы. Она пошла к лестнице, чтобы спуститься в крепость. — Они могут уже быть…

Он понял.

— Внутри.

Во дворе было темно, когда она спустилась. А не должно быть. Тут было светло раньше, она была уверена. Она не удивилась, увидев у лестницы лежащего лицом в землю Маллина. Кровь расплылась вокруг его головы. Годы тренировок и ее надежды тут же увяли.

Тут было больше людей. Намир щурилась в темноте, различила темные силуэты на земле. Не меньше пяти их воинов. Это произошло быстро и тихо.

Мансур спрыгнул рядом с ней с лестницы. Она не видела в темноте, были ли на него лице эмоции при виде Малина и других силуэтов во тьме. Сейчас они поднимут тревогу, побегут с мечами в крепость защищать то, что смогут. Это была ясная мысль, враг играл с ними, приходя по ночам, в кошки-мышки, и теперь она это понимала.

К утру история Алмирии будет у всех на языках. Эта история разлетится на юг, по реке Гадлан, доберется до столицы. О красных реках на улицах, о головах пяти лордов на пиках над бойницами крепости, о телах, что были искалечены на улицах. Лорд Ферран среди них будет главным, и он будет выглядеть строгим, даже когда птицы выклюют его глаза. Смерти того дня исчислялись тысячами. Говорили, даже века спустя город не отмоют от крови и призраков.

Глубоко в ночи Намир поскальзывалась на камнях, покрытых кровью, несла в руках раненого мужчину, рыдающего кровью. Она кричала, пробиваясь среди безликих воинов. Она увидела, когда на миг вышла луна, худое лицо мальчика в шрамах под капюшоном танцующих с огнем. Его глаза были большими, он выглядел почти невинно, словно резня вокруг его потрясала. Но он возвышался над ней, черты пропали под капюшоном, и его меч двигался, не показывая милосердия или страха.

Намир Хазан не знала, что так будет, когда только спустилась с бойницы и обнаружила своих людей мертвыми. Она побежала во тьму крепости. Юный принц следовал за ней.

Он боялся приходить сюда, хоть и не сказал Джулиен. Не потому, что мог отдать жизнь за Лин Амаристот. Мужчина должен был осознавать свою ценность и место в мире, собираясь умереть. В последний раз в Другом мире Валанир Окун видел отражение этого: он не знал, что тогда была правда.

Ритуал жертвы, который он делал ради любви, был еще и против этого изображения: о Пророке, которым он не хотел быть.

Кто ты, Лин Амаристот? Он хотел знать, думал о том, как в ней сменялись огонь и лед, но он хотел, чтобы она узнала этот ответ сама. Не раскрыла его так поздно, как сделал он.

Он был в коридоре, что тянулся бесконечно, он уже был тут раз. Он привел себя сюда песней. В этот раз он знал, куда попадет, ведь продумал этот путь: он найдет за одной из дверей Лин, которую сделал годы назад Пророком. Он не был уверен, знала ли она об его присутствии, и как это работало. Но Валанир Окун думал, что если чары вернулись, и Пророк мог так убить своего создателя, он мог и предложить жизнь. Ведь у всех чар был двойник — свет и тень.

Он принесет так свет. В этот раз.

Это была расплата за грехи.

Вот она.

Метка вокруг его глаза пылала, сияла сама по себе, не отражая свет луны.

Его потянуло вперед, его звало эхо песни, которую он создал. Мелодия, элегия о жизни Лин, какой он ее видел, которая отличалась от того, как сама Придворная поэтесса это видела. Он слышал ноты своей музыки, они вели его вперед, и когда он выбрал дверь, он ждал, что она будет на другой стороне.

Но Валанира Окуна встретил ледяной ветер, тишина, и песня резко пропала. Шок пронзил его, жертва была напрасной, а он не это планировал. Голос пропал, его искусство, слова и все остальное провалилось в воющую дыру боли.

Там ждала не Лин.

Она увидела перемену в его глазах, зрачки расплывались, как чернила на бумаге, и зеленое почти пропало. Его лицо стало белым, испугав ее. Джулиен кричала ему в лицо.

Его челюсть опустилась, звук, что вылетал из его рта, был жутким. С этим звуком трещала ветвь дерева, но звук продолжался, и он не должен был звучать изо рта человека. Его глаза все сильнее чернели, пропали уже и белки. Его глаза были дырами. И трещащий звук продолжался.

Она шептала его имя. Ее ужас был абсолютным, она смотрела на него лицо, и ей казалось, что резьба на стенах оживает по сторонам: драконы и женщины, поэты и рыцари раскрывали рты, насмехаясь над ужасом в этой комнате. Лиры замерли на местах.

Но хуже было, когда он ответил. Когда он произнес ее имя с этим хрипом. Он выдавил сквозь сжатые губы:

— Я провалился. Ты попробуешь сделать, что… я не смог?

— Валанир… как?

— Ты принимаешь это?

— Что…

— Ты принимаешь это?

Она смотрела в его глаза, задержав дыхание.

— Да.

Пророк схватил правой рукой Серебряную ветвь перед собой, охнул, словно она пронзила его светом. Серебро озарило его лицо, смягчившееся с жутким цветом. Его левая рука потянулась к Джулиен. Она пыталась схватить его за руку, но он тянулся вперед, мог вот-вот упасть. Но не упал. Он прижал ладонь к ее лбу. Его кожа была как высохшее дерево. Но Валанир Окун своим голосом произнес последние слова. Метка на его глазу вобрала в себя свет Серебряной ветви и пылала, как звезда.

— Все, что во мне… тебе, — он обмяк, рухнул на колени. — Боги. Простите меня.

Свет вокруг его глаза угас. Умер. Джулиен смотрела: метка Пророка пропала с лица Валанира.

Сначала она онемела. Мир застыл вокруг нее. Она видела, как Валанир Окун с серым лицом склоняется вперед, замирает в воздухе. Она ощущала сухую мертвую ладонь на своем лбу. А потом время снова пошло, и начались изменения, и она словно оказалась на склоне скалы, споткнулась и не могла остановить падение.

Он следовал за Этереллом весь день, но все пошло не по плану. Когда снаружи началось пение, Дорн подумал, что теперь Этерелл оставит свое место у Зала лир и займет место рядом с Элиссаном Диаром у костров, хоть цель и не была ясна. Планом Дорна было спасти друга от эффекта чар, даже если придется избить его на месте. Но Этерелл Лир расположился у двери — почему она была закрыта? — Зала лир и старался выглядеть спокойно. Дорн прятался на балконе выше и видел изменение. Ночью было темно, и коридор был залит луной. Дорн увидел, как друг осмотрелся с холодом, а потом расслабился. Принял скучающий вид.

Дорн знал его достаточно, чтобы понять, что он играет. Он не знал, зачем.

Время шло. Его друг расхаживал. Дорн чуть не задремал, где сидел. Он резко проснулся от раздраженного голоса внизу:

— Ради небес, Дорн, можешь выходить.

Он замешкался на миг. Но Этерелл смотрел на то место, где он был спрятан. Дорн склонился через перила балкона.

— Я мог бы тебе сказать, почему я тут, но тогда ответишь и ты, — сказал он, — и это станет детской игрой.

— Я знаю, почему ты здесь, — сказал Этерелл, отряхивая рукав. Дорн видел с высоты макушку друга, его волосы. — Ты следовал за мной. Я не знаю, зачем. Но догадка есть — ты хочешь спасти меня от меня же. Это трогательно. Но меня не нужно спасать.

— Хорошо, — сказал Дорн. — Ты знаешь, почему я тут. У тебя преимущество. Как обычно, — он сжал перила, перемахнул через них на середину лестницы, схватился за перила там и спрыгнул к другу у двери Зала лир. Он исполнял этот трюк много раз за годы, в этом замке было много углов и лестниц для такого, и он совершал открытия в ранние годы. Теперь все изменилось, он стал старше, ощущал себя серьезнее.

Этерелл наблюдал без эмоций

— Я не думал направлять тебя.

Его словно ударили.

— Молчи, — сказал Дорн. — Все не так. Я… хотел убедиться, что с тобой ничего не случится. Эти люди… не такие, какими кажутся.

— Я знаю, какие они.

— Тогда почему… — он замолк. Они услышали протяжный крик из Зала лир.

Этерелл ворвался в дверь и выхватил нож.

Дорн ярко запомнил сцену, что встретила их. Ужас ее не вязался со спокойствием Зала.

У Серебряной ветви Пророк Валанир Окун лежал на полу, скалясь, лицо было бескровным. Дорн ясно ощущал смерть в комнате. Рядом с Пророком сидела, упершись спиной в каменный пьедестал, Джулиен Имара. Она безжизненно смотрела в пустоту, раскрыв рот.

Лунный свет ясно показывал метку Пророка вокруг ее глаза.

Этерелл рычал ругательства. Его лицо побагровело.

— Чертов Пророк, — он опустился перед Джулиен, провел рукой перед ее глазами. Он сжал ее запястье, проверяя пульс. — Она жива. Он что-то с ней сделал…

Сердце Дорна колотилось.

— Она — Пророк, — метку нельзя было спутать.

Этерелл подошел к телу Валанира. Он потряс Пророка за плечи. Когда он повернулся, его гнев был таким сильным, что Дорн отпрянул.

— Он знал, — рявкнул Этерелл. — Знал, что умрет. Теперь ясно. Конечно, он не сказал. А теперь слишком поздно.

— Поздно?

— Отплатить ему долг, — Этерелл стиснул зубы. — Я ненавижу быть в долгу, — он взял себя в руки и указал на Джулиен. — Помоги с ней. Заберем ее в нашу комнату. Никто не должен видеть ее такой, иначе будут вопросы.

— Ты работаешь на Валанира Окуна?

Но Этерелл не смотрел на Дорна. Он смотрел в сторону, за плечи Дорна. Он скривил губы в улыбке, и Дорн видел, каких усилий она ему стоила.

— Его-то я и хотел увидеть, — сказал он. Дорн обернулся.

Марик стоял на пороге. Он в один прыжок оказался в зале, обвил рукой шею Дорна. Давление на шею было хитрым, еще движение, и Дорн лишился бы воздуха.

— Я догадывался, что ты тут, — сказал Марик. — Мастеру будет интересно.

Этерелл шагнул вперед.

— Конечно, будет. Или, — сказал он с теплом, — я уговорю тебя скрыть это между нами?

Марик рассмеялся.

— С чего бы?

— Без причины, — Этерелл взмахнул рукой, Марик охнул. Дорн ощутил, как хватка на шее ослабла, он вырвался и обернулся, а из горла Марика вырвалась красная струя. Дорн отпрянул, едва осознавая, как двигался. Юный сын лорда упал на колени. Лицо исказил шок. Он попытался закричать, но вышло лишь бульканье. Марик упал на бок, сжимая горло пальцами.

Этерелл посмотрел на нож в руке.

— Еще проблемы, — он скривился. — Может, тут удастся выкрутиться, — он отвернулся от Марика, булькающего на полу, и склонился у трупа Валанира Окуна. Он сжал мертвую руку Пророка на рукояти кожа. — Вот так. Готово. Они убили друг друга, — он встал и подошел к Джулиен, поднял ее на ноги. Она не реагировала. Линии метки вокруг ее глаза были красными, словно от лезвия. Кожа рядом с линиями была раздражена. Этерелл кивнул Дорну, чтобы тот помог нести ее. — Идем.

Наверху они уложили ее на кровати Этерелла и укрыли. Этерелл зажег свечу и поставил на столик возле ее головы. Она начала бормотать и задыхаться. Она ничего не видела, как в бреду.

— Тише, милая, — сказал Этерелл с натянутой нежностью. — Тише, — ее веки вскоре опустились, но не до конца, оставив жуткую полоску белого. Ее конечности перестали содрогаться и замерли. — Трава в свече помогает, — сказал Этерелл. — Я не спрашивал его, что в ней. Теперь и не узнаю.

Дорн сел на свою кровать. Он смотрел на юношу над девушкой без сознания… он мгновения назад быстро и беспечно убил. Кровь была на его рубашке, осталась на щеке. Дорн сказал:

— Кто ты?

Улыбка Этерелла снова была слишком широкой, словно терпения не хватало. Он преувеличенно поклонился до пола.

— Этерелл, наследник поместья Лир, если позволите.

— Нет.

— Что ты хочешь знать?

— Ты заставляешь меня спрашивать?

Этерелл встал, провел рукой по волосам. Он словно неохотно соглашался.

— Ладно, — он подошел к окну. Все это время было слышно странное пение со двора. Он увидел оранжевый огонь у лилового неба. Песни были не те, он знал это.

Все в этой ночи, это весне было не так.

Глядя вниз на что-то в темноте, Этерелл заговорил:

— Мне было десять, когда Валанир нашел меня. Тогда меня держали у лорда на севере. Не Амаристота, а их соседа западнее. Так мне сказали.

Дорн ждал, но Этерелл молчал.

— Держали? — спросил Дорн. Ответа не было. Дорн похолодел. — О, нет.

— С шести лет, вроде. Я не помню, когда меня забрали из дома, или где был дом. Я даже не знаю точно, сколько мне лет, — его профиль смягчал свет луны. Снаружи пение затихало, трещал огонь. — Когда я был мальчиком… Люди видели меня и хотели. И лорд держал меня своим любимцем, были балы, — он повернулся к Дорну с улыбкой. — Я многому научился за те годы. Узнал о людях, об их желаниях, о том, как они их осуществляют.

Слезы катились по щекам Дорна.

— Мне… так жаль.

— Больно? — улыбка Этерелла пропала, он смотрел на Дорна с вежливым интересом. — Наверное, — он отошел от окна, словно ему нужно было двигаться по комнате, и начал расхаживать у кровати, где лежала Джулиен, но не замечал ее. — Валанир Окун был на одном из балов, его купили развлекать их вечером. За развлечения платили много, чтобы выступающие забыли, что видели. А Валанир так не сделал. Он увидел меня и переменился. Я смотрел в его глаза и понимал, что он видел меня. Он знал, что я скрывал в сердце. Что я замышлял месть, когда вырасту… и я был в этом хорош. В плане, скрытности… и исполнения. Звучит странно, но он это все увидел. Мы связались тем взглядом в зале, пока мой лорд пил четвертый кубок вина. Позже, напоив его вином еще сильнее, Валанир поспорил с моим лордом и победил, — голос Этерелла зазвенел от гнева. — Он купил меня. Забрал, пока никто не понял, что случилось. Конечно, я знал, чего он хотел. Но нет. Валанир Окун хотел от меня другого. Он знал, что я быстро учусь. Он обучил меня поведению сына лорда — буквам, истории, музыке. Мечу. И он отправил меня в Академию своим шпионом. А я? Я бы отплатил ему долг, находясь тут. Никто больше меня не забирал.

— Куда… ты хотел пойти? Потом? — Дорн говорил с трудом.

Этерелл улыбнулся.

— Я думал навестить замок на севере. С кожами. И не спешить. Я не хочу, чтобы он умер медленно. Важно восстановить справедливость, согласен?

Дорн дрожал, хотя в комнате не было холодно. Он сжался, напрягся. Он не мог утешить, этого не желали. Он не мог говорить о любви. Он сказал лишь:

— То, что с тобой случилось…

— Забудь. Забудь, что случилось, — лицо Этерелла стало каменным, Дорн всегда этого боялся. — Хочешь помочь? Это достойно похвалы. Ты хочешь… и другого, я знаю.

Он двигался быстро, как с Мариком и ножом. Он поднял Дорна за плечи и повел спиной вперед, пока Дорн не оказался в ловушке, но все равно шагал из-за болезненной хватки. Это произошло слишком быстро. Лицо Этерелла было близко, дыхание согревало его губы, глаза были на одном уровне с его. Спина вжалась в стену. Этерелл прижал его, склонился. Шелковым голосом, каким он говорил с Сендарой Диар, он прошептал на ухо Дорну, и он согрелся и поежился:

— Я знаю, чего хотят люди. Я могу вызвать в тебе взрыв, который ты не забудешь, — он зашипел. — Но я ничего не почувствую.

Этерелл отпрянул и не смотрел на стыд Дорна, прижатого к стене. Слезы катились, к его унижению. Дорн ощущал ужасное унижение, горе и сотню других эмоций, которые не мог описать. Но он сказал:

— Это не… то, чего я хочу, — удивительно четко. Киара вернула ему голос, кусочек себя. Он закрыл глаза, прислонил голову к стене, предательское сердце колотилось.

Оно замедлилось, и он открыл глаза. Этерелл быстро двигался по комнате, переодеваясь. Он снял рубашку с себя, как ящерица, и бросил. Он склонился у чаши и смыл кровь с лица.

Когда тела Марка и Валанира Окуна найдут, подозревать будут тех, кого не было у огней.

Дорн понял это, осознал действия и последствия и смог двигаться.

Он подобрался к двери. Открыл ее.

— Куда ты? — Этерелл звучал раздраженно. Дорн закрыл за собой дверь. Она захлопнулась. Тишина. Он пошел, спотыкаясь, по коридорам, где ходил половину жизни. Он словно был выброшен из комнаты и не мог вернуть равновесие. Тьма проглотила его. Он упал во тьму. Дал себе пасть. Она открылась ему, стояла полная тишина. Даже не было музыки. Шумело лишь его сердце.

А потом раздался другой звук, откуда-то или внутри него — он не знал.

Дорн Аррин.

Его имя выдохнули в темноте. Словно с любовью, а, может, наоборот — он не знал разницы.

Впереди стало видно каменную колонну, на ней застыли вырезанные лица с насмешкой и горем. Черты были плавными, как рябь на воде. Лунный свет проникал со стороны лестницы.

Дорн Аррин.

Звучало снизу. Дорн сжал перила и осторожно пошел вниз. Казалось, важно сохранять осторожность, но он не знал, почему. Если он упадет, никто не расстроится, а ему было все равно.

Один шаг, другой. Камень был холодным под рукой. Дорн вспомнил, как сжимался раньше на ковре в мастерской отца с книгой, которую читал на ночь. Яркое воспоминание, отец отложил книгу, чтобы показать богатым клиентами, он получил ее у продавца редких книг, что проходил как-то через их город. Там были подвиги героев с рисунками. Мужчины с оружием, умные, уверенные и смелые, и их целью было только оставить след в мире. Смерть пришла за всеми, но некоторые сияли до сих пор в легендах.

В синих и красных плащах с золотыми листьями, сжимая мечи, мужчины легенд сияли со страницы. Там были бои, но не только, там были путешествия в Другой мир, простые, как шагнуть в ручей, стычки с гончими ада и Королем, что вел их — у всех были жуткие красные глаза. Король носил черный рогатый шлем. Его можно было обмануть, сдержать на время. Но не убить.

Дорн стоял у входа, он видел лунный свет на столбах и ступеньках, все было как из стекла.

Дорн Аррин.

Созданий Другого мира нельзя было убить. Смертные не могли даже пытаться. Они могли лишь прогнать их на время. Не навсегда. Но истории остались навеки, они озаряли имена, хоть истории и менялись с годами. Их суть заставляла запомнить шлем, впитывающий весь свет, зеленые холмы на границе реального.

Это он забрал с собой после часов чтения в мастерской отца. Он надеялся открыть это в себе в Башне ветров, когда остался ночью один со свечой, бумагой и пустотой, куда могли прийти слова. Только это требовалось поэту.

Но он каждый раз сам себе и мешал, был опасным чужаком на пути. Время и одиночество помогали Дорну совладать с гневом. Его песни появлялись из гнева, колесо продолжало крутиться. Он был завитком дыма, вихрем на воде. Его работа могла быть хорошей, ценной.

Она не отправляла его дальше. Не делала легендой.

Дорн Аррин.

Он повернул ручки больших дверей и прошел. Теперь был свет, огни поднимались к небу, и оно кровоточило. Вся Академия сидела на скамьях — архимастера и ученики. Огонь озарял их красками, но они выглядели плоско, как рисунки. Кожа сияла золотом и белизной. Медные волосы Диаров, отца и дочери, она была в красно-золотом платье с открытыми руками. На волосах был рябиновый венок. Рядом с ней Элиссан Диар был с серебряной короной.

Музыка звучала от них, ото всех тут, смешивалась с ревом огня. Они пели. Конечно, он слышал их. Все время.

Дорн Аррин.

Они звали его слаженным хором, серьезно, взволнованно и сдержанно. Они призывали его ступить в сферу света. Открыться.

Дорн Аррин.

Он так устал, свет манил, и, может, это он искал все эти годы, поглощающий свет. Оглушительная стена, что стала еще выше. Чары вернулись, и если Дорн не мог сбежать от них, тогда стоило поступить иначе. Сдаться.

Он видел, как белая мантия архимастера Лиана сияет золотом от света огня, он держал что-то, как знамя в бою. Листок бумаги.

Дорну не нужно было читать. Он знал, что там.

Дорн сделал еще шаг, а потом замер: они его увидели. Их глаза испугали бы его в другой раз. Он стоял и смотрел, как они идут. Ученики побежали, окружили его, схватили за руки и ноги, и его понесли, они бежали с ним все быстрее и быстрее. Они несли его, словно он был невесомым перышком, или это они стали сильнее. Его имя было их песней, их криком, их глаза сияли, как пустые зеркала. Жар ударял. Дым жалил глаза.

У огней они замерли. Стало тихо. Все застыло. Казалось, никто не дышал. И он полетел в огонь. Они пропели имя Дорна Аррина в последний раз, и он это услышал.

— Почему ты отпустил его? — она повернулась на бок. Этерелл лежал на спине на другой кровати, руки под головой, он выглядел задумчиво. Когда она заговорила, он не отреагировал сразу, он медленно приподнялся на локте. Он выглядел изумленно.

— Так ты это слышала?

— Я первая спросила, — Джулиен дрожала, но комната уже не кружилась.

Он рассмеялся.

— Точно. Думаю, ему нужно побыть вдали от меня. Наверное, он в библиотеке, своем любимом месте. Старые песни его утешат.

— Не думаю… — она с усилием стала подниматься.

Он задумался.

— Возможно. К сожалению, я должен остаться тут. Все думают, что у меня лихорадка, потому я и не на церемонии. Хоть это и не алиби, когда они найдут тела внизу… но Элиссан Диар не будет задавать много вопросов.

— Почему?

— Он увидит, что я могу быть полезным, а Марик… был непостоянным. Он стал бы проблемой.

Тела внизу. Кошмар вернулся. Чернеющие глаза Валанира. Он сказал, что не справился.

Чтобы отвлечься, Джулиен огляделась. Ее мысли путались. Она видела двойной слой значений, куда бы ни смотрела. Там было то, что она знала, как Джулиен Имара. Но добавилось еще одно измерение, не ее. Это запутало сильнее, когда она посмотрела на Этерелла Лира. Его красота была яркой, пронзала, как сосулька, она ощущала тоску при виде него. Но другой слой показал ей картинки, играя с ними, как с мотыльками. Мальчик с золотыми кудрями и большими голубыми глазами тренировался с мечом с решительным видом. Еще одно… но она отпрянула. Он был немного старше, весь в крови. И улыбался.

— Валанир дал тебе убить, — едва слышно сказала она.

— Порой это было необходимо, — сказал Этерелл Лир, выбравшись из кровати. — Но тебе они не понравились бы, милая. Ты получила это, видимо, с тем, что Валанир Окун сделал с тобой.

Она кивнула. Она снова ощущала головокружение, словно от двойного значения голова раскалывалась пополам.

— Ты не можешь мне помочь?

— Прости, я мало знаю о магии. Я пытался понять, что задумал Элиссан Диар, но лишь задел край. И все.

Джулиен притянула колени к груди. Ее волосы скрыли лицо, глаз болел.

— Что мне делать?

— Хороший вопрос. Не знаю. Если кто тебя увидит… после бардака внизу… будет беда, — он говорил как с ребенком или больным, успокаивающе и бодро. — Нам нужно отправить тебя домой. Хотя бы пока тут все не утихнет.

Все это. Джулиен закрыла лицо руками. Было сложно забыть, как выглядел и звучал Валанир Окун. Его глаза. Его сильное горе из-за поражения. Он оставил все ей, чтобы она нашла способ. Что он дал ей? Архимастера могли знать, но она не могла спросить. Она знала, что он сделал ее Пророком, самым младшим в истории. Это никому не понравится. Она ожидала, что ощутит что-то, вроде восторга или триумфа. Не этот страх, ощущение, что она одна и без якоря посреди бушующих волн.

Он хотел бы, чтобы она поговорила с Придворной поэтессой. Рассказала ей, что случилось. Это он бы от нее хотел.

Это были ее мысли. А потом мысли пропали. Джулиен ощутила рывок в глубине тела. Она ничего не видела, а потом вспыхнул свет.

Она оказалась на полу. Этерелл склонился над ней.

— Огонь, — прошептала она. — Подними меня. Подними.

Они сидели на полу, смотрели друг на друга. Она не забыла. Этерелл Лир, холодный и сдержанный раньше, выглядел растерянно, как и она.

— Что такое? — осведомился он.

— Дорн не пошел в библиотеку, — услышала она себя, говорила с трудом. — Он…

— Что?

— Жертва.

Его лицо не изменилось. Он вскочил и бросился к двери, а потом пропал.

Джулиен покачала головой. Даже если бежать отсюда во двор… Она ощутила еще один рывок. Старалась не позволить ему отключить ее. Она пыталась сосредоточиться на ощущении, и в голову пришла идея, словно кто-то за ней коснулся ее плеча. В ночь Манайи порталы были тонкими. И она уже так делала. Точнее, Валанир Окун, чей опыт теперь был в ней. Годы назад он перенес Лин Амаристот из замка Тамриллина в Башню ветров и обратно за одну ночь.

Она подумала об огнях, лице Дорна Аррина. Она вспомнила, как он заступился за нее, защитил от насмешек других учеников. Он был хорошим в этом месте с проснувшимися силами и распрями.

Она услышала, что голоса стали громче. Они скандировали одно имя.

Ветерок дернул ее за волосы. Джулиен открыла глаза. Она была во дворе. Перед огнями собрались юноши. Они несли человека, что казался черным силуэтом из-за света огней. Она побежала. Мимо скамей, где стояли серьезным рядом архимастера. Она заметила Сендару Диар рядом с ее отцом, ее красное платье было величественным.

Все происходило слишком быстро. Джулиен бежала к юношам, что держали Дорна. Вблизи она закричала изо всех сил. Хватит! Стойте! Жар прилип раскаленной маской к ее лицу, рев огней заглушал ее крики. Никто не посмотрел на нее. Вблизи их глаза были стеклянными, пустыми. Они ничего не ощущали. Ужас сдавил ее горло.

Она расталкивала учеников с дороги, пробивалась к Дорну, бросилась к его ноге. Она сжала его ногу руками, потянула изо всех сил, уперев пятки в землю. Его толкнули в туннель между огнями. Джулиен полетела с ним, цепляясь за его ногу. Она ничего не ощущала и не видела, они летели в брешь в мире, и ей не было конца.

Звучали флейты, рев напоминал море. Рев был от людей, тысячи вырвались из домов на улицы, на Площадь соколов. Толпа была такой плотной, что чудом люди умудрялись ходить и танцевать. Но они танцевали, ведь до этого Тарик ибн Мор показал свой подарок для фестиваля: фонтан, что он придумал, был не с водой, а с красным вином. Вино лилось струями по скульптурам. С высоты балкона над площадью фонтан напоминал кровоточащую рану. Лин это не нравилось.

Стражи стояли у фонтана, чтобы помешать мятежу, но люди могли приносить чашки и кубки. Не бочки, у сосудов был предел. Вино лилось с вершины горы, по крыльям грифона, собиралось в чаше и двигалось обратно. Башня стекла и провинции — весь Кахиши был единым.

Хоть было тесно, народ оживился от вина и радовался. На рынке выстроились палатки, продавали сладости из меда, миндаля и мака. Угощения и вино были и у аристократов, смотревших с балкона. Король и королева постились с утра по правилам Нитзана.

Хоть Лин следила за происходящим внизу, она не уделяла этому все внимание. Алейра Сюзен при последней встрече сказала достаточно, чтобы занять ее разум.

— Уверена? — спросила Алейра, когда Лин описала ей фигуру из зеленого огня на кровати, меняющийся облик и цепи. Запах серы. — Откуда ты знаешь, что это создание ада?

— Я не знаю точно, — Лин вспомнила, что это было от Эдриена. Алейре не стоило знать об этом. — Он молил, чтобы его освободили.

— Кто-то держит такое в Захре… как питомца? — Алейра покачала головой. Она опустила чашку едва тронутого чая на столик. Она добавила тихо. — Может, слухи о том месте были правдой.

— Что? Какие слухи?

Алейра замешкалась. А потом сказала:

— Когда армии Алфина завоевали эти земли век назад, они принесли своего бога. Но это не все. Тогда в Кахиши не знали магию. В Эйваре на западе были чары и поэты — то, что осталось от чар. Земли на востоке обладали своей магией, основанной на звездах. И были… существа… из других частей реальности.

— Семь небес, — подсказала Лин. — Семь земель.

— Да, это, — Алейра была удивлена. — Ты немного знаешь. Границы между этой реальностью и другими стали истончаться от магии. В Рамадусе так было давно — там полно этих… хотя они всюду. Люди носят амулеты, чтобы отогнать существ, хотя я сомневаюсь в их действенности. Они оставляют подношения — зерно и вино. Красят двери и ставни в цвета неба, чтобы защитить дома. И так далее. Когда пришли армии востока, они принесли это сюда. Теперь у нас тут джинн. В купальнях и подземных колодцах, в старых домах.

— Или во дворце? — Лин чего-то не хватало.

— Нет! То, что ты видела, было мерзостью. Поработить джинна запрещено высшими законами. Цена того не стоит, — она покачала головой с ошеломлением. — Чем сильнее создание, тем сильнее это отразится на маге, — сказала Алейра. — Судя по описанию, ты видела ифрита. Они не только сильные, но и аморальные, злые. Они хотят навредить людям всеми способами. Привязать такого… на управление им нужна редкая магия.

— Как у… мага Башни стекла, — мрачно сказала Лин. — Но… говоришь, за плен есть цена. Какая?

Алейра подняла чашку, задумчиво смотрела на пар, не видя комнату.

— Жизнь, — сказала она. — Никто не доживал после такого до старости. Эффект схож с увяданием от болезни. Каждый день, каждый год с ифритом забирает годы будущего, — она опустила чашку, не глядя в глаза Лин. — Есть ужасные истории о том, что случается с магами, пытающимися связать ифрита. Хуже смерти… пытка бесконечна. Чтобы выбрать такую судьбу… нужно быть безумной.

Лин вспомнила эти слова на балконе. Они не вязались с весельем внизу.

Алейра обещала исследовать пророчество, хотя Лин не просила ее об этом. Но Алейра тревожилась из-за того, что ей поведала. Кто-то в Захре мог быть готовым отдать жизнь, чтобы достичь цели. Рискнуть не только смертью, но и вечностью пыток.

Не таким она видела Тарика. Он был не из тех, кто жертвовал. У него были амбиции, да, но они были материальными. Оставался только один маг.

Скольким хватило бы сил удержать ифрита в плену?

Что ты делал в своей башне над миром? Лин сказала это Захиру Алкавару, шутя.

Но он не разозлился. Ей не хватало чего-то важного. Захир сблизился с ней. И она поняла, что он дал ей ключ к Башне. Словно знал, что она найдет. Словно хотел этого.

Прошло несколько дней с ее разговора с Алейрой, близился Нитзан. Лин избегала Башню ветров. Ключ был в мешочке на поясе. Ощущался как горячий уголек. Она затерялась в сложностях встреч при дворе Кахиши, в ночах в саду. Шла подготовка к Нитзану. Кухни были полны забот, им нужно было подавать праздничные блюда в Захре семь дней. В каждый день требовались свои блюда, рецепты передавались поколениями.

Во дворце стояли свечи на подставках, они были разного цвета, размер напоминал саженцы. Они будут гореть семь дней праздника, наполняя коридоры запахами мускуса и лаванды. Танцоры прибудут со всего мира, а еще певицы и поэты. Угощения, вино и развлечения были в это время каждый год при правлении Юсуфа Эвраяда. Элдакар мог теперь показать, что правление отца продолжилось с ним.

Ночи в саду изменились: порой к ним у воды присоединялась Рихаб Бет-Сорр. Она отдыхала рядом с Элдакаром, пока он играл на дудочке, она улыбалась, и между ними впервые воцарился мир. Порой ее голова лежала на его коленях, пока он играл. Захир тогда смотрел Лин в глаза с улыбкой, словно король и его жена были детьми под его опекой. А потом он пел, и Лин думала, что пение уносило его далеко из места, где они были. Эта песня была не отсюда.

Как-то Захир пришел в сад поздно. Его глаза были дикими.

— Простите, — он рухнул на землю. — Меня задержали, — он рассмеялся.

Элдакар тут же насторожился.

— Что случилось?

— Я решил навестить визиря Мюваяха, — сказал Захир. — И… возле его замка есть место, которое позволяет перенестись туда. Могила сильного мага. Не важно. Я отправился проверить, не может ли он дать больше помощи Мансуру. Он отправил мало отрядов, это неуважение. Я хотел уговорить его, — он помрачнел. — Нужно разобраться, когда мы закончим с тем, — сказал Захир. — Визиря нужно научить уважать дом Эвраяд.

Элдакар склонился к нему.

— Он пытался тебя убить?

— Не посмел бы. Но у стен меня встретили люди в масках. Может, их послал и не визирь, и то были бандиты. А то и танцующие с огнем! Не важно. Это было у могилы, магия там помогала мне. Я сбежал с синяками.

— Рука…

— Пустяки, — сказал Захир. Он подвинулся, рукав прикрыл его предплечье с синяками. Лин догадалась, что этой рукой он прикрылся от удара. — Они заплатят, когда это кончится, — сказал он. — Визирь возомнил себя лордом в последнее время.

Лин тихо слушала, впитывая это. Единство Кахиши, верность провинций она раньше воспринимала как правду.

В другую ночь Лин оказалась одна с Элдакаром. Проблемы севера тревожили все сильнее, и Захир с другими магами работали в Башне.

— Я ощущаю себя тут бесполезным, — сказал Элдакар Лин с обезоруживающей честностью. Она все еще не привыкла, что правитель так говорил. — Я вижу, как конфликт терзает моего друга, но не могу помочь. Я отправил больше людей на север, чтобы помочь, но что еще? Я могу отправиться сам, но… — он замолчал, и Лин понимала, что остановило его. Если при дворе был предатель, Элдакар не мог покинуть дворец. Так пало много королей в истории — они уходили в бой, и меч ударял их в спину. Но это было позорное признание в слабости.

Она огляделась. Никого вокруг не было. Деревья заливали траву тенями. Их все еще могли подслушивать.

Лин понизила голос.

— Элдакар, я могу кое-что попросить? — она склонилась к нему. Он заинтересовался, но казалось, что часть его мыслей в другом месте. Может, на севере с братом, или с Рихаб, которая всегда была в его мыслях. Лин попыталась поймать его взгляд. — Ты замечал, чтобы Захир… первый маг… — она лепетала, думая, как правильнее выразиться. Король терпеливо ждал.

Она сдалась.

— Ты замечал, чтобы он вел себя странно? Прости, — быстро добавила она. Это уже казалось плохой идеей, ведь они дружили. Но она не могла больше ни у кого спросить.

Она не могла прочесть его глаза.

— Ты была в своих чарах, да? — спокойно сказал он. — Ты ходишь там, где я не могу.

Лин молчала. Элдакар продолжил:

— И, может, так ты узнаешь о моем друге больше, чем могу узнать я. Хоть мы знакомы годы. Я ощущаю, что так будет. Когда я увидел тебя, понял, что вы двое сможете разделить то, что не можем мы с ним, — он улыбнулся. — Я немного завидовал.

— Не понимаю.

Его улыбка увяла.

— Прости. Ты задала вопрос… он заслуживает ответа, — пауза. Сверчки пели хором. Он сказал. — Порой мне кажется, что нет никого ближе нас с Захиром. Но иногда…

Она подумала о существе из зеленого огня. Оно кричало.

— Да? — спросила она.

Он не сразу заговорил, словно решался. А потом:

— Он держится отдаленно, — сказал Элдакар. — Я не знаю, почему. Но, думаю, это для моей защиты.

В день Нитзана Лин надела зеленое расшитое платье с золотом, которое передала ей с церемонией Рихаб Бет-Сорр. Когда королева увидела ее, она захлопала.

— Это твой цвет, — сказала шелково она, и Лин выдавила улыбку. Она так не думала.

Но ей нужно было носить то, что ей давали, ехать в паланкине по горе и ждать в замке с видом на Площадь соколов. Отсюда они будут смотреть на праздник. Ожидание занимало много времени, а с ним и разговоры. Лин лучше бы говорила о политике и войне в зале совета короля. День был ее слабостью, она поддавалась в это время мрачным мыслям. Если эти часы были пустыми, темная волна могла хлынуть через барьер, и каждый миг падал тяжелее песчинок в часах. Ночи в саду были лекарством, на которое она рассчитывала.

В тот день с ней не было ее помощника. Нед прислал весть ранним утром, что ему нездоровится. Что-то не переварилось за ужином, и он просил ее не беспокоиться. Он хорошо ее знал — она бы переживала. Но утро было занятым, она не успела навестить его. Доктора в Захре были лучшими, и он остался лежать до вечера, а потом она постарается проведать его. Она не могла пропустить праздник.

На балконе Захир Алкавар принес ей угощения, и она пыталась наслаждаться. Потом они смотрели, как чудо Тарика ибн Мора, его жуткий подарок на праздник, расцвел на площади внизу.

Вскоре она узнает, замышлял ли второй маг что-то против короля. Гарон Сенн в это время был в покоях мага — если все шло по плану. Он рассказывал о дружбе с Тариком, маг подходил к этому с опаской. Тарик вряд ли полностью доверял ему, но, как и Лин, видел пользу.

Свита короля и придворные вмешались в вежливый разговор, принеся угощения. Все вежливо шептались в восхищении, когда из фонтана полилось вино. Среди придворных Лин заметила Бакхора Бар-Гиора, посла короля Рамадуса. На миг она подумала, что он заговорит с ней, и она хотела так узнать намерения Рамадуса. Но он отошел и держался в стороне, хоть и не общался толком, изредка поддерживая беседу. Он многое узнавал, вино исчезало в кубках, слуги незаметно добавляли его. Лин пила мелкими глотками, не давала долить ей вина. Она редко доверяла тому, что может сказать — или Эдриен Летрелл может сказать через нее — когда она пьяна.

Внизу бушевал праздник. Женщины смогли забыть о скромности, юбки кружились, как лепестки. Музыка повторялась, манила и доносилась до балкона в ясном жаре утра.

— Я жду ночь, — сказал Захир Алкавар рядом с ней. Она молчала, он продолжил. — Такие дни… утомительны, хоть многим это нравится. Весь день будет парад, и люди приходят сюда увидеть это. А потом ритуал на закате, что отмечает высшую точку дня. Но ночью звучат песни, поэты читают перед королем. Может, ты узнаешь нескольких из Тамриллина. Прибыли лучшие, хоть не Валанир Окун. Он впервые не почтит нас своим выступлением на празднике.

— Он занят в Академии, — сказала Лин, сделав глоток вина.

— Ясно. Он намекнул, что там сложная ситуация, хоть я больше не знаю. Величайшего Пророка тут не будет. Может, нас порадует Придворная поэтесса Эйвара?

Он не шутил.

— Может, если я буду достаточно пьяна, — сказала она. — А что ты будешь делать?

— Первый маг должен быть готов помогать ритуалам Элдакара, — сказал он. — Но сегодня у меня будет шанс праздновать. И, может, ночью ты ко мне присоединишься?

Ее желудок сжался.

— Я была с тобой каждую ночь, если правильно помню.

— Да, — сказал он. — Но я о большем. Если ты против, мы продолжим, словно этого не было, обещаю. Как друзья.

У нее кружилась голова, но не от высоты балкона. Она смотрела на голубой стеклянный бокал на тонкой ножке.

— Я серьезно, — он звучал спокойно. — Думаю, ты знаешь или догадываешься, что я думаю о тебе. Я приму все, что ты предложишь, Лин Амаристот. Даже если это просто ночи музыки у воды.

— Твой подход интересен, — сказала она с улыбкой. — Ты не говоришь мне, что я должна успеть больше за время, что осталось. С умелым мужчиной это было бы интересно.

— Верно, — сказал он. — Никто не знает, сколько времени им осталось. Но если бы я догадывался, что твое время лучше провести со мной — это было бы ужасно, — он шагнул к ней. Он заговорил тихо, но она слышала его, словно вокруг не было шума, и они были одни. — Башня причинила тебе боль увиденным там, — сказал он. — Я не хотел причинить тебе еще боль, но сделал это. Я хочу лишь побыть с тобой наедине ночь, отдать тебе все, что есть во мне, чтобы ты забыла все. Да, я эгоист, и я хочу забыть это с тобой. Слиться с тобой так, чтобы забыть свое имя.

Она искала слова, а потом сказала:

— Но нам придется вернуться и вспомнить.

Его пальцы задели ее ладонь, рисовали линии, словно он знал их узор. И она ощущала, затаив дыхание, что он знал. Он сказал.

— Если согласишься, леди Амаристот, встретимся во дворе цветов мирьян после двух ударов гонга от полуночи. Я буду там. Если нет — мы продолжим как раньше. А теперь мне нужно идти к государю. Я буду думать о тебе, и ты должна уже знать, что ты часто посещаешь мои мысли.

«Я не знала», — но она сомневалась в этом. Сильным было ощущение, что она смотрела на все со стороны. Он ушел, и она ощутила пустоту. Она осталась одна на балконе с незнакомцами — придворные в яркой одежде смешивались, как краски на холсте. Начался праздник.

Платформа в золотом и алом прибыла на площадь, приблизилась к балкону. Она была большой, на ней стояли два десятки трубачей, их инструменты сверкали на солнце. За ними стояли лютнисты, а дальше — певицы в зеленом и золотом. Золотые шлиры вспыхивали в воздухе. Но внимание Лин привлекло то, что колеса платформы двигались будто сами по себе. Она знала, что механизмы так не могли.

Никто в Майдаре не был удивлен. Магия или механизм, но это была традиция. Она видела Захира внизу, он был нарядным, с золотым поясом. Он поклонился кому-то, и она увидела их: Элдакар в золотом с красном шагнул вперед, Рихаб Бет-Сорр была у его руки.

Шум толпы резко пропал, словно захлопнули дверь. Когда Рихаб стало видно, Лин поняла, почему. Платье королевы было роскошью. Оно было широким, заставляя Элдакара держаться на расстоянии, словно он был планетой у ее звезды. Они вместе забрались на платформу, встали спереди, музыка зазвучала торжественно. На площади люди Майдары кланялись на земле. Сжимая руки, король и королева наблюдали за подданными, солнце делало так, что они словно сияли.

А потом платформа снова поехала с неуклюжестью великана. Она несла их — короля, королеву, музыкантов и танцовщиц — по площади. Сияющими отрядами рядом шагали стражи со щитами со знаком сокола. Лин поняла, что это было не только для красоты, они не могли допустить, чтобы кто-то изменил судьбу одной стрелой. Большая платформа двигалась к арке, что вела к главной улице. Она собиралась объехать город.

Она ожидала шум, когда платформа пропадет на улице. Никто не говорил ей, что за этой платформой поедут остальные, и все они поражали. Никогда еще она не видела столько танцующих и поющих в одном месте. Они пришли со всего мира, но больше всего — из Эйвара, островов Пиллаканрии и южных земель. Лин была очарована платформой с поэтами Академии с лирами. С островов прибыли акробаты, которые кружились и прыгали в идеальной гармонии, пока двигалась платформа. Они словно летали. И золотые цепи на них подчеркивали каждое движение руками и ногами, вспыхивая, как сокровища.

— С севера никто не танцует в этом году, — Бакхор Бар-Гиора появился рядом с ней.

— Верно, — Лин скрыла удивление. — В этом году джитана танцуют другое. Что думаете?

— Думаю, — сказал посол, глядя на толпы внизу, — что город прекрасен. Жаль, что теперь всего не избежать.

Внизу была платформа танцовщиков, их музыка звучала незнакомо, их вид впечатлял: они были в белом, ткань трепетала, как облако, их кожа была темным бархатом. Они танцевали, кастаньеты на запястьях и лодыжка отстукивали ритм.

Лин придвинулась к послу, ее сердце колотилось.

— Ваш король такой мстительный? — прошептала она. — Он обижен на Элдакара за одну ошибку… до такой степени? — одна ошибка. Фраза сияющей женщины, что стояла на платформе рядом с Элдакаром, сжимая его руку.

Пауза. Она посмотрела на посла с оливковой кожей и бледными глазами. Эти глаза казались ей меланхоличными.

— Вовсе нет, — сказал он. — У моего короля свои условия, как и ожидалось от правящего империей. Он не может послать отряды в эту часть мира, хоть тут и красиво, не ожидая… перемен в отношениях. Элдакар медлит в этом вопросе.

— Вы подавите Кахиши, сделаете Майдару — городом-спутником.

Он сохранял терпение.

— Порой, чтобы выжить, приходиться поступать немыслимо. Порой судьба оказывается не такой ужасной, как мы представляли. Главное сохранить то, что любишь.

— Наверное, вы много знаете о выживании, — сказала она, думая о гневе Алейры.

— С рождения, — сказал он спокойно. — Но еще я знаю гордость.

Стук утих. На новой платформе танцевала дюжина женщин в платье разных цветов, сжимая веера из выкрашенных перьев, взмахивая ими в танце. Веера были украшены камнями, головные уборы сочетались с ними. Женщины напоминали фантастических птиц.

— Я жду новой встречи, леди Амаристот, — сказал посол. — Надеюсь, во время мира. Прошу простить, — он поклонился и ушел в толпу придворных.

Часы утекали быстро. День был чередой видений мест, где она никогда не была, а теперь и не побывает. Она увидела бы их возможности, другие миры, не будь ее судьба определена. Так Лин думала, глядя на выступления со всего мира, с их страной и милой музыкой, проезжающие под балконом.

Но она видела и Майдару во время Нитзана. Видела Башню стекла в ее великолепии и странности, а еще были сады Захры. Это были дары, хоть и маленькие, по сравнению с богатством, увиденным тут. Но даже те, кто жили долго, не надеялись все повидать.

Придворные ушли внутрь, где приготовили замысловатые блюда. Король и королева вернулись из города, заметно уставшие, но сияющие. Они сели во главе стола, словно только поженились, кормили друг друга со своих тарелок, смеялись. После поста все утро эта еда была ритуально важной, но они просто радовались друг другу. Кто-то мог бы смотреть с презрением, учитывая репутацию королевы, она воплощала собой ошибку дипломатии. Но Рихаб Бет-Сорр в украшениях затмевала этот шепот, как солнце. Это было не логично, как и решение короля жениться на ней.

Но Лин понимала нелогичное. Она часы проводила в башне на сквозняке, искала в себе. Даже когда было больно. В искусстве было мало логичного. Как и в любви.

Обед закончился, королева и король ушли в разные комнаты, как требовал закон. Ритуал близился к завершению. Сложный ритуал плодородия теперь стал проще, когда появился Бог с тысячью имен. Проведя его впервые со времени смерти его матери, Элдакар Эвраяд закрепил сделку. Они с королевой были женаты не только друг на друге, но и на Кахиши, горах, полях и реках.

К концу дня площадь была в желтой дымке. Крыши, купола и башни казались черными с балкона, а небо пылало. Солнце уже не сверкало на кровавом фонтане Тарика. Мягкий свет конца дня впитывался в красное вино, делая его темнее. Деньг угасал, утихала и толпа. Они устали. Или ощущали серьезность последнего ритуала, значение его для короля.

Королева вышла первой. Она легла на носилки, сложила руки на груди. Носилки понесли шестеро воинов в броне. Женщин там не было. Она выглядела хрупкой, платье свисало пышными складками на ковры на земле. Ее лицо ото лба до подбородка закрывала маска с жемчугом. Лин было не по себе — маска лишала Рихаб личных черт. Она была пассивным символом. Лин вспомнила свадьбу, на которой была годы назад, где невеста была испуганной, не хотела этого. Невеста была хрупкой, сжимала зубы, чтобы не плакать. Ее жених нависал над ней с угрозой, лорды и слуги окружали, словно сетью. Лин ушла с той свадьбы потрясенной, думала об этом и когда решила бежать из Вассилиана. Лучше умереть свободной, голодной, чем жить как зверь в плену.

Лин напомнила себе: было неправильно накладывать свой опыт на мир другого человека. Тень была личной. Рихаб не была жертвой на алтаре, ее не вынуждали. Наоборот. И хотя она выполняла долг, ритуал не лишал ее достоинства. Раньше король взял бы ее при всех, но не теперь. Ныне это было жутко. Он уберет маску, поднимет жену на ноги. Пара выпьет вина и прочтет молитву. Ритуал свелся до метафоры близости.

Бархатный диван в цветах ждал королеву: стражи уложили ее туда. На площади стало еще тише, словно все задержали дыхание. Закат озарял сцену и королеву красным.

Элдакар Эвраяд пошел вперед медленными шагами. Ковер вел его к ней. Он продвигался с ритмом спокойного барабана. Без музыки. Хоть он был в стороне, Лин он казался серьезным. Он держался скованно, шагал размеренно. Время словно замедлилось. Он ужасно долго добирался до дивана, где лежала королева в золоте, камнях и маске. За ним на уважительном расстоянии шел жрец в черной мантии, широкие рукава были расшиты золотыми звездами и серебряными полумесяцами. Он держал стеклянный бокал вина.

Элдакар опустился на колени у дивана. Ритм барабана звучал дальше, Лин дышала в такт с ним.

Элдакар склонился над королевой. Он схватил края маски руками и поднял ее. Она снялась легко. Возникла пауза. Элдакар застыл, маска упала. Ее стук по камням пугал в тишине. Он все еще не двигался.

Захир побежал к Элдакару. Они затрясли за плечи женщину на диване. Она не реагировала. Элдакар отодвинулся, все еще на коленях. В толпе поднимался шум, как утром. Но он отличался. Это была не радость. А тревога и смятение. Гнев.

Лин сжала перила балкона и склонилась, пытаясь увидеть. Ее сердце колотилось. Она мертва?

Весть двигалась медленно от придворного к придворному потрясенным шепотом, но и с долей радости. Сплетни и события при дворе редко были такими вкусными.

Лин услышала:

— Это не королева, — а потом с шоком. — Она пропала.

Он вел разговоры в голове с отцом. С Рианной. За дни до пира Нитзана Нед был освобожден почти ото всех дел. Он все еще сопровождал Лин Амаристот за обедом и ужином, направлял своих подчиненных, но в остальном — плыл по течению. Лин заметила его осунувшийся вид, но что она подумала? Он знал, что слуги ждали, если бы он попросил, чтобы нанести масла, искупать его, поухаживать за ногтями. Запахи вызывали у него ступор — видимо, Нед был чувствителен к ним.

Были другие способы продуктивно провести время. В Захре была известная библиотека текстов на всех языках. Юсуф Эвраяд хотел построить самую большую библиотеку на западе, но способы были не мирными. Кораблей и торговцев лишали книг, стоило им прибыть в Кахиши. Писари копировали тексты. Владельцы книг получали копии, почти всегда. Оригиналы оставались в Захре.

Он знал это от Алейры Сюзен, торговки книгами с золотым ибисом на лопатке. Он сам не видел метку, но Лин ему рассказала об этом и остальном. Лин хотела, чтобы он узнал, не было ли у Алейры новостей насчет пророчества, которое она изучала. Женщина показалась Неду милой, но и беспощадной. Она была с ним резкой, пока он не назвал имя своей жены. Гелваны были с востока, галицийцы, и яростная торговка сразу расслабилась. Она рассказала ему даже о роскошной библиотеке Юсуфа Эвраяда. Она завидовала, что Нед мог туда попасть, хоть и терпеть не могла того, кто ее создал.

Там он много времени проводил с мыслями. Длинная тропа вела с горы по садам на рассвете, ветерок трепал лепестки и листья. Он ощущал тепло в воздухе. Потом он поднимался, солнце пряталось за горой, и его ноги болели, а сердце горело предвкушением того, что он увидит в башне.

Диалоги в его голове начались в тот день, когда он долго шел по горе, через врата города и к Пути книготорговцев. А потом обратно. Они звучали с долгими паузами, когда сознание отвлекалось на шум листьев и лепестков на ветку. Ритм, тепло в волосах, без слов. Неду казалось, что он никогда еще не был таким одиноким. Даже годы назад, когда он думал, что потерял Рианну, а сам затерялся в море.

На то были причины. Он не озвучивал их. Но он знал, что изолировало его сильнее всего.

План для Нитзана.

Он смутно осознавал, что это значило. Знал лишь кусочек, свою жалкую роль. В жизни Рихаб Бет-Сорр у Неда была роль слуги, существующего с одной целью — он знал это. Видел их игры, разговоры в новом свете: она направляла его шаг за шагом с самого начала. Даже когда он думал, что управлял ситуацией. Но, хоть он не знал о плане, Нед вспоминал, как она сияла, показывая платье для Нитзана, и как ее глаза были темными озерами в беседке. Эти перепады настроения были связаны — две стороны монеты. Почти как… свобода.

Он вспомнил слишком много, знал оттенки настроения, что меняли лицо Рихаб и озаряли тьму ее глаз. Он был идиотом, у этого были последствия. Он знал это, но среди ветра и ароматных садов слышал разговоры с теми, кто был в его сердце, кто был ближе всех к нему в жизни.

Диалог с отцом был предсказуемым. С разочарованием. В другие времена Нед Альтерра говорил себе, что судьбой сыновей было разочаровывать отцов, так что он не отличался. Но даже это не было правдой, он не всегда разочаровывал отца. В прошлом году он поднялся при дворе, служил самой сильной фигуре Тамриллина — если не по имени. Нед вел поиски поэта, которого Лин хотела схватить, три ночи, он действовал как ее глаза и уши, как ее правая рука. Он гордился этой ролью — он помогал ей строить что-то, до этого двор основывался на убийстве, коррупции, а теперь Придворная поэтесса вела его с честью. Отец Неда впервые увидел сына в действии. Неловкость Неда пригодилась — при дураке люди говорили свободнее. Со временем он научился использовать свою неловкость, Нед ощущал, что набрался грации.

Может, он шел по тропе среди белых ароматных роз к гибели. Эта уверенность не была приятной.

Птицы пели в деревьях, приветствуя закат, Нед дошел до третьего уровня садов. Тут были апельсиновые деревья, сильная сладость. Такие запахи давили на эмоции Неда, он осознавал, где был он, а где — красота. Он уже представлял, что через годы запах апельсинов будет возвращать его в это время… это странное время в его жизни. И он будет горевать, словно раны — а он уже предвидел раны — были свежими.

Время без сомнений было странным.

Его разговор с Рианной был монологом. Он не понимал раньше, как много между ними было недосказанного. Их связь была сильнее от этого. Нед доказал себя действиями. Этого хватало. Но с той ночи в беседке все изменилось. В новом положении он хотел бы кое-что объяснить Рианне. Например, что она была маяком, на который он шел, из-за нее он противостоял соблазну темных глаз королевы. Годы назад она спасла его от прыжка на камни из-за ненависти к себе, и она продолжала спасать его каждый день.

Он не мог противостоять боли королевы, а не соблазну, это сгибало его внутри. Ее горе из-за жизни взаперти, из-за вреда Элдакару их браком. Нед не знал, что она придумала для Нитзана, но в одном был уверен. Она не просто так говорила, что скучает по отцу. Она хотела вернуться к своему народу. Пропасть из публичной жизни. Почти всех женщин он бы попытался отговорить. Улицы Майдары были не местом для девушки в бегах, еще и для непопулярной королевы.

Он не переживал за свободность Рихаб Бет-Сорр защититься.

Он все еще мог передумать. В кармане Неда был маленький зеленый флакон, который он получил от лекаря Захры. Старик смешивал зелья, лекарства и запахи, с подозрением смотрел на Неда.

— Я плохо сплю, — сказал Нед, как ему и наказали говорить. Впрочем, он и без подсказок плохо спал. Усталость стала привычной из-за шахмат по ночам и политики Кахиши. Конечно, Рихаб его усталость помогала, чтобы пробивать его защиту.

Мужчина смешал для Неда зелье из мяты, мака, валерианы… и чего-то еще. Нед не собирался пить ни капли.

Рианна сказала бы, что таким он был во всем. Она смеялась бы над его отвращением к запахам и массажам.

— Не нужно все время себя наказывать, — сказала она ему и улыбнулась. — Это могу сделать я.

Никто не знал его так хорошо, но она как-то любила его. Это поражало Неда до сих пор.

Он устал так, что не врал в этом травнику. Оставался шанс, хоть и маловероятный, что Нед поддастся искушению и сам выпьет зелье, чтобы уснуть. Так он бы пропустил план королевы и весь Нитзан.

Строго говоря, на рассвете Нитзана Нед впервые соврал. Он отправил Лин весть, что плохое самочувствие помешает ему присоединиться к празднику. Ему было плохо от того, что он впервые соврал ей. Но он держался пути. Другого выхода не было. Неду нужно было свободно ходить по замку утром, он не мог сделать это в наряде и в путешествии по городу.

За королевой следили, служанки постоянно проверяли ее вещи. Даже флакон нашли бы среди вещей, если бы Нед отдал его ей раньше времени.

Королеве было запрещено принимать такие вещества, когда все надежды возлагались на наследника. Задержка ее беременности была такой же опасной для Элдакара, как и неудачный брак.

Нед говорил себе, что помогает Элдакару, спасает его от фатальной ошибки. Еще ложь? Он не был уверен.

Он думал, что задержка беременности королевы не была случайной. Она ничего не упускала, он был убежден.

Коридоры замка были шумными от приготовлений. Слуги готовились к пиру ночью. Шла уборка, аппетитно пахло со стороны кухонь. Даже путь по двору к пруду, обычно тихий, был полон активности: садовники щелкали ножницами, подстригая кусты, слуги натирали мраморные статуи. Неду казалось, что его поход в покои королевы, когда-то одинокий ритуал, был испорчен. А к вечеру она пропадет.

Она, а не ее служанки, открыла дверь на его стук. Она смеялась из-за слов одной из женщин, едва узнала его сначала. А потом ее лицо замкнулось, улыбка изменилась. Ее лицо сделали белым, скулы подчеркнули румянами, а губы были темно-красными. Брови нарисовали дугами над глазами с густыми ресницами. Раз в году Рихаб выпустят в город, и она будет выглядеть не так, как обычно.

Она была в ритуальном платье, с золотом, камнями и пышными юбками. Золото было на ее шее, ушах. Блестело столько лишнего, по мнению Неда. Рихаб Бет-Сорр не нужны были украшения. У платья был низкий вырез, и он отводил взгляд. Он отдал ей флакон, и она сунула его у юбки быстрым жестом.

— Рада тебя видеть, — вежливо сказала она, словно предупреждала не поступать глупо. Он был мужчиной, было неприлично посещать ее сейчас. Но она тут же изменила свое поведение, попросив следующее. — Нед, — сказала она, — завяжешь мой пояс? Он развязался.

Широкая лента ткани была украшена спереди рубинами в форме цветка. С шелестом юбок она повернулась к нему спиной. Ее волосы были собраны на одном плече. Платье открывало ее лопатки. Нед потянулся к поясу в трансе. Он старался не смотреть, но все равно видел ее обнаженную спину. Заметил золотой отблеск. Не украшение.

Метка на коже.

Она повернулась к нему лицом.

— Я хотела, чтобы ты знал. Не знаю, почему.

Нед открыл рот. Слов не было.

Она выглядела нежной и печальной. Привстала на носочки и поцеловала его в лоб. Ее губы были прохладными и сухими.

— Прощай, — прошептала она. — Мой Рыцарь, — и он оказался в коридоре, дверь за ним закрылась. Он не знал, как оказался там. Она не толкала его, но отошла, и он оказался у закрытой двери. Нед попытался понять, что делать, стражи пришли и увели его от покоев королевы во двор с прудом.

Место было заброшенным. Слуги и садовники ушли. Никто не видел, как Нед Альтерра подошел к краю пруда и посмотрел туда. На него смотрело бледное отражение.

Фонтан вина прекратился. В напряжении придворных Лин едва заметила это. Все было в хаосе — улицы, комнаты, где собрались придворные. Элдакар ушел к магам. Он выглядел так, словно Захир нес его, постарел на много лет. Фрейлина, что была на месте Рихаб на церемонии, все еще была без сознания, лекарь короля решил, что в вино ей добавили сильное снотворное. Услышав это, Лин перестала думать, что это был ход против пары. Рихаб была в центре этого. Все, что сказал Нед, показывало женщину с умом и несчастной судьбой.

И Лин видела странные разговоры в саду. Странные слова с обвинением:

— Это стоило мне многого.

Рихаб молила Элдакара покинуть Захру. Он отказался, и она ушла сама. Предательство поражало, но в этом был смысл.

Лин не понимала только мотив. Она была раздражена из-за Неда. Он мог предвидеть это, иначе к чему эти игры? Он не мог узнать, что Рихаб имела в виду под теми словами королю? Чего ей стоила их любовь, кроме покинутой жизни рабыни?

Конечно, Нед мог полюбить королеву — как и любой мужчина — но он был верен долгу, и Лин думала, что только на это может полагаться. Это было ее опорой.

Недовольство не дало ей сразу заметить новые голоса, что проникли в комнату. Лин огляделась, пытаясь увидеть кого-то знакомого. Она обрадовалась, заметив Гарона Сенна в толпе. Он шел к ней. Улыбка была торжествующей.

— Я вас искал, — сказал он. — Утром отвлечение оказалось полезным. Готово.

— Что готово?

Он придвинулся и понизил голос:

— Я видел письма Тарика. Он переписывался с самим королем Рамадуса.

Она склонилась к нему.

— И?

— Как мы и думали, Тарик ищет поддержки у короля Рамадуса за спиной Элдакара. Обещает, что Захра слаба, и как только атаки на севере усилятся, страна будет без защиты. Только одно может помешать их планам.

Лин ждала.

— И?

Гарон огляделся. А потом сказал:

— Тарик верит, что во всем замешана магия. Темная магия. Не только с севера. Тут. Может, даже… — он огляделся снова. — Он говорит, что король ослеплен любовью.

— Королева?

— Похоже на то.

— И теперь она пропала. Унижение для уже слабого Элдакара, — Лин покачала головой. — Но Рихаб? Магия? Она была никем до королевы.

— Да, — сказал Гарон. — Уж слишком правдиво. О ней ничего не известно. Даже не ясно, где ее поймали. Она не говорит об этом. Конечно, Элдакар поддержал ее решение.

Они услышали новую волну шепота. Глаза Гарона расширились. Он сделал еще глоток вина.

— Слышите это?

— Фонтан остановился. И…?

Он посмотрел ей в глаза, его глаза сверкали от вечерних ламп.

— Фонтан был чарами Тарика.

— Ты же не думаешь…

Блеск в его глазах стал сильнее.

— Если Тарик пытался ослабить двор изнутри, что лучше побега королевы? Мы его вряд ли снова увидим.

Он был прав. Тарика ибн Мора не нашли. Вечер перешел в ночь, и разошелся слух, что второй маг помог королеве сбежать, что они убежали вместе. Что его презрение было игрой, прикрытием. Он использовал магию для немыслимой измены.

Зачем? Это даже не нужно было говорить. Все, кто видел Рихаб Бет-Сорр, знали, почему. Он был очарован.

Лин подумала о словах Гарона. Как друг — а то и Придворная поэтесса Эйвара — она должна была передать слова Элдакару. Что его второй маг общался с Рамадусом за его спиной. У нее были доказательства. Но эта ночь была не тем временем.

Пир оказался небольшим. Не из множества блюд, музыки и поэзии, как все представляли. Король и его маги отсутствовали. Не было и посла Рамадуса. Лин не замечала еду, хотя запах розмарина и шафрана в другое время был бы приятным. Она внимательно слушала разговоры вокруг. Хоть она тренировалась за эти недели, было сложно сосредоточиться на шепоте местных, не связанном с ней. Лин сильнее ощутила, что чужая тут. Она была чужой во время кризиса.

За Рихаб отправили поисковые отряды. Лин поежилась. Если королеву схватят… Лин не знала, как за такое накажут. Она знала, что Элдакар не хотел бы ее наказывать, даже если бы злился. У него не было выбора, она оскорбила трон.

Она думала об этом, вспомнила меланхолию дудочки, которую слышала в садах, и холод сотряс Лин. Она подавила вздох. А потом ледяная стена воды обрушилась на нее. Ее лоб стал липким. Она медленно встала, ощущая еще одну волну, выдавила улыбку, извинилась и старалась не бежать.

Двигаться медленно было сложнее всего. Она сжала ручку двери, изображая беспечность. Она сжала ее и ощутила новую волну. Она чуть не упала на колени.

«Я умираю, — подумала она. — Это случилось».

Она была в прихожей к обеденному залу, слуги носили подносы с едой. Они не заметили, как дрожат ее ноги при ходьбе к коридору. Нед помог бы ей тут. Хоть он ничего не мог сделать.

Он мог хотя бы поддержать ее за руку. Едкая мысль. Она пошатнулась, чуть не врезалась в колонну. Она могла бы умереть с его поддержкой.

Она чуть не рассмеялась от этой мысли. Будто было важно в смерти, держали ее за руку, или она упала на мозаику на полу одна.

«Я не попрощалась», — подумала она с новой волной льда. Но это было глупо. Так она думала, пока медленно дышала с трудом. Она ведь знала себя? Она ненавидела прощаться.

Она ненавидела шанс, что ее могли найти кучей на плитке пола, в платье, что ей не понравилось, далеко от дома. Она сама виновата. Валанир просил ее не ехать. Он мог предвидеть такое.

Лин сжала колонну, обвила ее и заметила новое ощущение. Жжение вокруг глаза. От странного оно переросло в агонию за мгновения. Метка Пророка пылала все сильнее, пока волны холода разбивались об нее. Она с силой прикусила губу и ощутила кровь.

Она стояла так. Лин сжимала колонну долго, обмякнув, а потом поняла, что новых волн нет. Жжение утихло. Она все еще дышала с хрипом, но это могло быть последствиями. Она боялась отпустить колонну и упасть на колени.

Прошло больше времени. Она услышала звуки ужина вдали: гул разговора, шум кухонь. Открылась дверь, донесся запах шафрана и розмарина, а еще шум из-за стола. Дверь закрылась. Все возвращалось к ней, подступало, хотя раньше отдалялось. Она слышала голоса людей. Стук вилок и ножей. Шаги слуги. Ее дыхание замедлилось. Она прижала ладонь к груди, сердце билось не так безумно. Лин отодвинулась от колонны и встала без поддержки. Приступ — чем бы он ни был — закончился.

Она разгладила зеленое платье, ладони еще плохо слушались, словно ей было холодно. Причина могла быть лишь одной. Отсвет судьбы, что она видела во снах.

Но голос в ней шептал с тревогой. Метка Пророка… пылала. Как метка была связана с чарами Дариена… или Эдриеном?

Лин не успела принять решение и пошла во двор к цветам в ночи. Она никого не встретила по пути. Она все еще дрожала, как ветка на ветру. Метка Пророка. Данная Валаниром Окуном. Они ведь были связаны? Она знала, когда он прибыл в Тамриллин.

Первый маг был уже во дворе, словно она призвала его. Он был без жизни. Такое лицо означало многое.

— Нет, — ее голова закружилась. Из-за другого.

— Валанир Окун и Алмирия, — сказал он. — За одну ночь, — он сжал голову руками, словно было больно. — Это не совпадение, да?

Его голос был далеким для Лин. В ушах ревело. Она рухнула на колени во дворе.

Ранее тем утром пир Нитзана был в разгаре. Нед Альтерра прошел по горе в Майдару. Он хотел найти королеву и остановить ее.

Сады были пустыми. Почти все обитатели замка уже были в городе. По пути Нед смог подумать, но не мог ухватить мысль надолго. Все рушилось быстрее, чем он думал. Как только он начал череду событий, все развивалось очень быстро. Теперь он это видел. Травник расскажет. А Рихаб… ее хоть так звали?

Она предупредила его. Она все делала намеками. Предупреждение было даже справедливым. Она давала ему подсказки, когда учила игре. Но Нед не видел этого, он думал, что она говорит о своей жизни. Не о нем.

Он мог оказаться таким человеком, каких презирал — тем, кто видит то, что хочет.

Нед добрался до толп в городе, погрузился в них. Было бесполезно пытаться остановить план Рихаб. Если раскрывать ее, придется рассказать, что он сделал. Нед верил в правосудие, но не хотел быть казненным на Площади правосудия в Майдаре. Он ценил жизнь, как не было годы назад, ведь с ним были связаны жизни.

Нед шел с толпой, как с течением в реке. Он делал вид, что он — безликий гость города, решивший насладиться праздником.

Инстинкт уводил его от Площади соколов, где будет церемония. Он шел к Пути воды, толпа вела его к пустому месту на пирсе. Запах жареного мяса и табака тут был сильнее. Шла игра, Нед видел гонку лодок. Победитель будет чемпионом, получит серебро. Зрителями были мужчины, знающие воду. Когда-то такие люди были товарищами Неда, и многие были из Кахиши. Он мог говорить на их диалекте почти без усилий. Среди них были нарядные мужчины, которые сделали ставки на результаты. Смешанная толпа вопила, когда их фавориты выбивались вперед или отставали. Нед стоял и смотрел. Он делал это, пока думал… или не думал.

Игры закончились в сумерках. Воздух стал прохладным. Вино и пиво передавали флягами, празднуя или утешая себя. Толпы стали рассеиваться, чтобы посмотреть последние церемонии на Площади соколов. Говорили, платье королевы было невероятным, что она затмила всех королев Майдары. В последний раз ее видели издалека на коронации. Любопытство вызывало разговоры, что подслушивал Нед. По слухам хитрая королева не осталась в стенах Захры, не сидела на горе, а убежала на улицы.

Солнце село, загорелись бумажные фонари в гавани, и Нед ощутил тревогу толпы. Что-то пошло не так во время ритуала. Нед слушал, но не мог узнать детали. Он спросил у полного мужчины с бородок, стоявшего неподалеку:

— Что за новости?

— Говорят, королева мертва, — сказал мужчина и рассмеялся, его двойной подбородок трясся. — Не верю. У этой ведьмы жизней, как у кошки.

— Что тогда случилось?

Он пожал плечами.

— Глупый король подставил нас, это я знаю. Когда женился на этой подстилке.

Нед остался у воды. Он купил жареное мясо в теплом хлебе у торговца. Настроение толпы изменилось, стало тревожным. Холод вечера усилился. Новостей было все больше: королева не умерла, а пропала. Она не была похищена. Она продумала побег, но никто не знал, как.

— Ведьма использовала Элдакара и бросила, — сказала старушка, — в канун Нитзана! Ересь.

\Ведьма.

Нед хотел бы винить магию в своей глупости. Она была Танцующей с огнем, но навыком Рихаб — с ним, по крайней мере — была не магия. Она управляла слабостями, что уже были при нем. И если обвинять ее, можно винить и его, лезвия поранят обоих.

Жертва рыцаря. Чтобы это случилось, рыцарь должен действовать по своей воле. И он так сделал. Он не мог это отрицать.

Стало темнее. Толпа не расходилась в свете фонарей. Нед понял причину — люди продолжали есть блюда праздника под звездами, фейерверки летели с барж на реке. Они сверкали в ночи.

Праздник продолжался. Звучала музыка, освободилось место для танцев. Женщины взмахивали объемными юбками, подражая танцовщицам, которых видели сегодня. Кольца на пальцах, ногах и в ушах сверкали при их танце. Мужчины хлопали и веселились.

Нед невольно принял решение, если его можно было назвать таким. Он мог погибнуть или нет. Мог служить Лин Амаристот или исчезнуть.

Было невыносимо, ведь люди, которых он любил, возненавидят его. Хуже было то, что они будут правы.

Он остался у воды, упираясь в перила. Он не двигался, когда прозвучали новости, что остановили музыку и танцы на улицах в ночь Нитзана. Но пауза была временной. Дни будут полны веселья на всех улицах и пьянящих запахов весны. Когда люди знают, что конец близко, некоторые замыкаются, а другие все равно танцуют.

Она пошла в Башню перед рассветом. Искры снова вели ее. Они привели ее к той же двери. В этот раз она присмотрелась к двери. Она заметила позолоту на ручке и поверхности. На уровне глаз была металлическая фигурка в форме лица с раскрытым ртом в крике. Он напоминал и человека, и существо. Его глаза были из красных камней.

Она открыла дверь.

Комнату озаряли красные свечи на медных подставках. Приглушенный теплый свет.

Захир был тут. Она не видела ифрита — кровать была пустой. Но первый маг был обнажен по пояс, плоть горела зеленым огнем. Его глаза были закрыты. Ему будто было больно. На его руках были метки, длинные и извилистые, как змеи. Он сжимал кулаки, змеи словно извивались на его коже. Она смотрела. Они двигались, ползли по его рукам, словно живые. Они были черными, золото вспыхивало зеленым по краям.

Лин приросла к месту. Она вспомнила шипение Эдриена Летрелла годы назад, когда Дариен призвал его. Сначала нужно потерять все.

Захир открыл глаза. Увидел ее. Она не двигалась. Он сказал:

— Ты нашла меня, — он выглядел утомленно. Зеленое сияние угасло. Змеи стали золотыми, а потом пропали на его медной коже. Его глаза казались зелеными, словно огонь остался в них. Он сказал. — Теперь мы можем поговорить.

Лин позволила Захиру Алкавару усадить ее на диван с видом на двор. Фонтан было слышно отсюда. Все остальное было тихим и темным. Она смотрела нару.

В ней была пустота, какой не было даже после смерти Дариена. Может, это было природой метки Пророка. Ее создатель умер, потеря осталась с ней. Она едва могла думать о том, что узнавала и видела в этой комнате. Это казалось не важным.

В ту ночь Валанир поднял ее осторожно, словно она была птицей. Воспоминание не было связано с меткой Пророка.

— Я устала, — сказала она. Ветерок снаружи раскачивал ветви деревьев.

Нужно все потерять, сказал Эдриен. Она была его послушной ученицей.

Захир сидел напротив нее. Он надел мантию Она заметила перед этим, что его тело было мускулистым. Не это ожидалось от мага. Судя по этому и мозолям на руках, он бывал в бою. Он был теперь чужаком, но закаленное тело и рефлексы были у них общими.

— Ты хочешь умереть юным, — сказала она. — Расскажешь, почему?

— Я не хочу этого, Лин, — сказал он, она вздрогнула. Он редко звал ее по имени. — Я люблю эту жизнь, — он звучал холодно. — Но порой нас зовут забыть о себе. Так было и со мной. И ночью на том холме лишь я выжил в разрушении моего города… и был избран для этого.

Она сжалась от его холода. Ночь была и без того тяжелой. Она хотела быть в своей комнате, в одиночестве горевать по Валаниру.

Его тон смягчился.

— Прости, — сказал он. — Он… был и моим другом. И не забывай, это твоя потеря, но тут… случившееся с Алмирией — кошмар. Теперь нас заставят воевать против неизвестного ужаса. Этот ужас стирает города.

— Снова, — тихо сказала она.

Он покачал головой.

— Так кажется, но… это не одно и то же. Когда я рассказал тебе о Весперии, я кое-что утаил. Есть правила в связи с ифритом, чтобы она держалась. Мне нельзя говорить о ней, пока не спросят. Я не знал, приведет ли тебя ключ к Башне ветров сюда. Я надеялся. И, надеюсь, ты простишь меня за это. Было сложно годами никому не говорить, — он молчал пару мгновений. Фонтан и ветер были тихой музыкой внизу. — Вот, что случилось. В ночь, когда Весперия была разрушена, я вернулся в развалины, — он сглотнул ком в горле. Продолжил. — Я днями искал среди камней. Рисковал быть раздавленным, но мне было плевать, умру ли я. Хотя я немного переживал. Но я хотел найти родителей. Не помню, как долго я рылся в развалинах нашего дома. Это было очень важно. Если тело открыто стихиям, страдает душа. В текстах говорится о демоне цвета черной смолы, у него хлыст из колючек и шипов. Он приходит на закате и ударяет им по незащищенной душе. Потому похороны алфинян проходят в часы смерти. Я должен был найти их, или их души не обрели бы покой. Я думал… о хлысте.

Захир прошел к окну, а потом от него.

— Я не буду вдаваться в подробности тех дней. Я сам их толком не помню. Но, как потом подтвердили другие, обыскавшие развалины, пока король не запретил контакт с развалинами Весперии, — он остановился перед ней, — в развалинах Весперии не было тел.

Лин села прямо.

— Никаких тел.

— Ни тогда, ни потом. Следов людей не нашли. Люди моего города пропали. И моя жизнь была решена, — он замер в свете свечей. Его лицо казалось юным то ли от света, то ли потому что он вспоминал себя раньше. — До этого я мечтал стать певцом. Ты можешь рассмеяться, но… мой голос мог собрать людей со всей улицы по вечерам. Я вставал на ящик и пел известные и не очень баллады, — он впервые улыбнулся. — Родители не радовались, но и не мешали мне. Они знали, я был безнадежен — сын матери. Они знали, что я подрасту и отправлюсь попытать удачи в столице, в магазинах вина и кофейнях. Не лучшее стремление, но было ясно, что я был рожден для этого. И они любили меня, — он кашлянул и посмотрел на пол. — Таким был план. Я не думал изучать магию. Это было для стариков, как я думал, если вообще думал об этом. Но после Весперии… Лин, что я мог? Что важнее семьи?

Лин не могла сразу ответить. Он не знал, откуда она. Она не рассказывала об этом. Она вспомнила себя в саду, Дариен и Хассен касались ее руками в холмах над Тамриллином.

— Ничего, — сказала она. — И ты стал магом.

— Это не так сложно, — он сел тяжело напротив нее. — Я не буду уточнять, как попал в Университет волшебных искусств в Рамадусе… это история. Я был юным, мне ничто не мешало. И никто. Я был не всегда хорошим. Я совершал странные поступки… даже ужасные. Я… завязал отношения с аристократом в городе, он был добрым. Я был с ним нечестен. Он думал, что я любил его, но нет. Хотя тогда я думал иначе. А потом понял, что просто скрывал правду, чтобы не презирать себя. Я все еще жалею об этом. Говоря себе, что это любовь, я использовал его для обучения в Университет. Сирота без денег мог получить статус только через связи. Меня приглашали на балы. Я научился умом и словами очаровывать окружающих. Я начал интересоваться тем, что было за рамками. Запретным.

Она выдохнула.

— Ифрит.

Свеча бросила тень на его лицо, но его глаза горели.

— Я поймал джинна. Я чуть не погиб при этом, и я знал… знал цену. Мне не дожить до старости, Лин. Если я смогу освободить души города, что моя жизнь? Я не знал, как мучителен путь. У ифритов время другое — они вечные. Для них годы пролетают за кашель. Я годами использовал джинна, чтобы пробить облаков вокруг Весперии. И я все еще не достиг цели, хоть и вижу ее. Я вижу ее, — он пожал плечами. — Когда я был младше, я этого не знал. Я был уверен, был среди правящего класса Рамадуса. Я думал, что могу все.

— Но ты пришел сюда.

Он кивнул.

— Пришел. Мне было двадцать три. Двор Юсуфа Эвраяда был шансом для новичка, как я. Его династия была юной, первый маг был стариком. Там власть мог захватить другой. В Рамадусе было поколение магов, что длилось сотни лет. Башня стекла тут была новой. Ей нужна была новая кровь.

— Но был и другой повод, — резко сказала Лин. Она устала, горевала, но это не притупило весь ее разум. — Ты занялся запретной магией. Ты пришел туда, где было меньше тех, кто заметит. Это ведь правда?

Его лицо было странным, словно он мог вот-вот рассмеяться.

— Я не отрицаю.

— И потом ты завоевал Юсуфа Эвраяда, и он сделал тебя первым магом, — продолжила она, — и это разозлило Тарика ибн Мора.

— Это было ошибкой, — сказал он. — Тарик стал думать тогда об измене, когда Юсуф не оценил его. А мне хватило бы места второго. Но, признаюсь, я знал, как очаровать Юсуфа. Я знал, что сказать. Я был амбициозен, Лин, хотя даже сейчас не знаю, зачем. Мне было все равно, первый я или второй. Но решать было не мне. Может, все определило мое выступление на поле боя. Это важно понимать в Юсуфе Эвраяде — в Элдакаре его злило то, что он видел в нем себя. В молодости Юсуф был чувствительным, любил поэзию, не войну. Был бесполезен. Когда семью Эвраяд убили, ему пришлось побороть это в себе. Так он поднял армию и захватил Кахиши. Но ему важнее было победить себя. И то, что его старший сын и наследник был таким, каким раньше был он… было ударом для него. А потом я пришел ко двору. Я не остался в Башне в те годы. На границах постоянно были беспорядки, на севере и юге. В провинциях нужно было подавить мятежи. Я отправился в бой с людьми Юсуфа. Вскоре я вел батальон. Юсуфу это нравилось. Тарик ибн Мор хорошо сражался, но я лучше командовал. На поле боя началось наше соперничество. Дело было не в магии. А в том, кого Юсуф брал в бой. Он хотел объединить королевство. Я помогал ему с этим, и он не забыл. Даже позже, когда увидел, что мы с Элдакаром любим друг друга.

— Тебя не тревожило, что Элдакар взял королеву?

Захир был удивлен.

— Тревожило! Наоборот. Я бы навредил его положению. Король должен быть женат. И… Элдакару нужно больше, чем я могу дать. Он заслужил больше. Я нашел в нем повод быть хорошим, а еще узнал, что я недостоин. Ты знаешь его, так что понимаешь меня, — он помрачнел. — Он не заслужил произошедшее сегодня. Я не верил в слухи о Рихаб Бет-Сорр… Теперь я не знаю, чему верить. Была она заодно с Тариком или вела свою игру? Я дал Элдакару зелье, чтобы он уснул. Но скоро его придется будить. Сообщить, что мы на грани войны, — он говорил о тревогах дня, и молодой вид пропадал. Он выглядел утомленно, постарел.

— Я понимаю, почему ты хотел отстраниться от него, — сказала она. — Чтобы пощадить его, — она смотрела на его лицо. — Когда ты предложил ночь со мной, о чем ты думал?

Он не мешкал.

— Я был эгоистом, — сказал он. — Не стоило приближаться к тебе. Не стоило сближаться с Элдакаром. Не с тьмой во мне. Но, Лин, — он почти улыбался. — Я все еще рад, что ты знаешь правду. Я рад, что это знаешь именно ты.

На следующий день Лин Амаристот дали два письма. Первое принес мальчик с гавани за монетку. Второе она нашла рядом с трупом в Майдаре.

Аккуратный почерк в первом она узнала.

Лин,

Теперь ты знаешь, как она сбежала. Если я вернусь к тебе, я мертв. Я заслужил это, но не хочу этого. Я найду ее для тебя. Скажи Рианне, что мне жаль.

У нее ибис. Если бы я знал, не помог бы ей, клянусь. Я могу лишь догадываться, что это значит, с чем она связана. Я постараюсь узнать больше.

Если я могу как-то загладить вину перед всеми, я постараюсь.

Н.

Второе письмо было от Алейры Сюзен. Новости об Алмирии и грядущей войне вызвали панику на улицах столицы. И в таких случаях сразу страдали кварталы Галиции и дела галицийцев.

Когда Лин прибыла, магазин Алейры был в хаосе. Книги и бумаги валялись на полу. В комнате за магазином, где женщины встречались, на стуле обмяк труп: мужчина с кинжалом, глубоко вонзенным в грудь. Кровь вокруг него почернела.

В столе торговки Лин нашла запечатанное письмо, подписанное «Пророк». Пятна на нем были темно-коричневыми. Она открыла его.

Пришлось убить мужчину ценной алфинянской крови, так что мне нужно скрыться. Город снова настроен против галицийцев.

Я изучила пророчество. То, что я нашла, не стоит рассказывать письмом, но выбора нет.

Тень придет с севера… да. Но посмотри, Пророчица. Она придет с севера и запада. С твоей земли. Лучше предупреди Валанира Окуна. Это точно не его друзья.

Удачи и здоровья, Придворная поэтесса.

Алейра.

— Он мертв?

Голос во тьме. Ветер выл вне башни, а внутри воздух был влажным, пахло дождем.

Улыбка в свете факела. Мужчина вышел из тени, сначала стало видно его широкие плечи. Волосы были яркими, как факел, он то появлялся из тени, то пропадал.

— Мой посыльный справился. Жаль, конечно. Но Валанир всегда был угрозой.

— Кто — посыльный? — стало видно фигуру, что спрашивала, хоть и неясно. По сравнению с другим мужчиной, он был небольшим и тощим. И в мантии высшего мастера.

Элиссан Диар покачал головой.

— Важно, что Алмирия разбита, силы Элдакара на севере, а двор сломлен изнутри. Наша цель близка.

— Элиссан, — сказал высший мастер. Он отчаянно хотел удержать власть. — Я понимаю, почему ты хочешь власть. Жертва Манайи — хоть и печальная — может, даст нам силы. Но этот разговор о Кахиши… никто не пытался раскинуть влияние так далеко. Майдара — союзники, — он облизнул губы. — Во что ты играешь?

Свет упал на лицо архимастера Диара, его скулы стали острыми. Он сверкнул улыбкой и бросил через плечо:

— Этерелл Лир, можешь выйти к нам?

Новый голос. Легкий, певучий.

— К вашим услугам, милорд Диар.

Хоть не такой широкий, как Элиссан Диар, Этерелл сиял в свете факела, выйдя вперед. Он шагал, покачиваясь. Элиссан хлопнул его по плечу.

— Мальчик, — сказал он, — я хочу назначить тебя своим заместителем. Марик Антрелл оказался не таким надежным, как я надеялся. А ты… — он склонил голову и пронзил глаза Этерелла жутким взглядом. — Думаю, у тебя есть талант к скрытности. И… другие.

Этерелл улыбнулся в ответ. Они словно делили секрет. Он поклонился.

— Будет честью для меня, милорд архимастер, — сказал он. — Что за задание?

Элиссан Диар повернулся к высшему мастеру с той улыбкой.

— Мартен Лиан, старый друг, — сказал он. — Ты не хотел бы править в Тамриллине?

Они склонились в лучах солнца: яркие волосы и глаза. Они смотрели на одно — на свиток на столе перед ними. Ее волосы упали на страницу. Она удивленно сказала:

— Правление Пророков. Такое возможно?

Он переплел пальцы с пальцами дочери. Они изящно танцевали мгновение, а потом он отпустил ее руку.

— Ты была рождена править. Уже скоро, любимая.

Слова звучали эхом в комнате, пока она угасала во тьме.

Уже скоро.

Его глаза стали тьмой, окнами конца света. От пустоты в них она была в ужасе. Он сжимал ее руки.

— Ты принимаешь это?

Страх сдавил ее горло, она знала, что будет. В этот раз, падая, она знала, что будет конец, но падению не было конца.

Джулиен охнула. Воздуха было мало. Она словно тонула. Но, открыв глаза, она увидела ночное небо и темные глаза, что смотрели в ее глаза.

Она задыхалась. Вдыхала снова и снова. Вскоре дыхание стало не таким отчаянным, постепенно она успокоилась. Она видела в глазах тревогу.

— Подай знак, что ты проснулась и видишь меня, — сказал Дорн. — Боги, я устал быть тут один.

Они были в месте, где ветер пригибал траву. Камни виднелись среди пейзажа, земля застыла волнами, как море в бурю. Они видели с места на утесе еловые рощи, березу в форме старушки, согнутой ветром. Деревьев было немного. Скопление там и там, ручьи быстро бежали по камням. Снизу доносился гул. Джулиен догадалась, что дальше водопад.

Они были без огня. Дорн вырос в городе и не умел ничего такого. Джулиен показала ему, как высечь искру, какие грибы и ягоды можно собрать и съесть. Она знала, какие безопасные, а какие ядовитые. Эти знания интересовали ее, но не требовались. Она любила книги по ботанике, прогулки в полях дома. Опыт теперь пригодился. Они будут голодны, и хотя она заметила зверька впереди, они не были охотниками, у них и оружия не было. Но хотя бы было много чистой воды.

Она не думала, что будет, если они тут надолго. Навеки? Дорн тоже не говорил об этом. Они должны поискать, были ли тут люди.

В первую холодную ночь они сидели спина к спине и грелись. Он сказал:

— Думаю, ты спасла меня. Я… двигался во тьму. Яма разверзлась. Я не знаю, была ли то смерть. Но… мне казалось, что это хуже смерти. Ты оттащила меня от края. Я словно завис, а потом меня потянуло в сторону. Сюда.

Она попыталась рассмеяться.

— Надеюсь, это на благо.

Он пожал плечами, как ей показалось. Или поежился.

— Я не мертв, — сказал он.

Вскоре Джулиен расскажет, что видела и слышала, пока не попала к нему сюда. Не сразу. Было сложно говорить. Кусочки жизни лежали вокруг нее обрывками, и их нужно было попытаться собрать, чтобы говорить. Джулиен Имара не знала, что будет из этих обрывков. Она даже не знала — особенно когда глаз стало жечь — кем или чем была.

Утром они были уставшими и мокрыми от росы. Джулиен мало спала. Ей хотелось сменить одежду. Она хотела сухую одежду из сундука у кровати в Академии. Платья и белье, сшитое ее сестрой.

Дорн озвучил ее мысли:

— Это была магия, как я и боялся, — сказал он, проглатывая свою долю крыжовника. — Вот так неудобство.

Она не знала, увидит ли сестру снова, и запретила себе думать об этом. Пока она могла отвлечь себя другими тревогами. Или целью.

— Думаю… нам нужно идти к водопаду, — сказала она. — Если я молчу… внутри… я будто слышу метку. И она говорит, что делать.

— Отлично, — сказал он. — Так от нее есть польза.

Они пошли по склону, скользя по влажной траве. Серая ежевика росла там, где не смогли деревья, соревнуясь с вереском. Джулиен старалась держаться камней, они были не такими скользкими, как трава.

— Ты не хочешь быть Пророком? — спросила она. — Я думала, все в Академии этого хотят.

— Да, — сказал он. — У меня всегда проблемы с тем, чего я хочу. Нет… я хотел уйти. Бродить по миру, как Лакарн. Не думать о делах Пророка или чарах.

— И я люблю Лакарна, — сказала она с запинкой. — Я… не думала о становлении Пророком. Я не считала это возможным. Для меня. Но Придворная поэтесса…

— Да, — он замер и смотрел вдаль. Джулиен проследила за его взглядом. За морем травы и камней было лишь небо. Солнце бледно сияло за облаками. Ветер бил их, влажный, пахнущий травой. Дорн сказал. — Я видел ее раз. Она была в Академии с Дариеном Элдемуром, когда еще не стала Придворной поэтессой. Я не могу забыть тот миг. Что-то в ней привлекало взгляд. Или меня.

Джулиен подошла к нему. Он затерялся в мыслях или все еще был потрясен из-за произошедшего. Она тоже это ощущала.

— Дорн, — сказала она. — Прежде чем попасть сюда, я… кое-что видела. Ты должен знать.

Его улыбка была кривой. Он раскинул руки, словно сдавался.

— Рассказывай.

Сначала она описала ему, что сделал и сделает Элиссан Диар. Но когда увидела его лицо, поняла, что нужно объяснить. Она описала сцену в башне, которую помнила в деталях, словно она была нарисована перед ее глазами. Она дошла до части, где Этерелл Лир становился заместителем Элиссана Диара и отвела взгляд от Дорна. Но он сказал.

— Он говорил мне, что был шпионом… это может быть связано, да?

— Я… не знаю, — она видела в голове беспечную улыбку Этерелла Лира. Она помнила его с кровью на лице и рука. — Он шпионил на Валанира Окуна. Который…

— Мертв, да. И ты говоришь, то тоже была работа Элиссана.

— Кто-то работает на него в Кахиши. Элиссан хочет разрушить их двор, словно так мастера Академии смогут править в Тамриллине. Не понимаю…

Дорн покачал головой, убирая волосы с лица.

— Могут. Кахиши — ближайший союзник. Если они падут, Тамриллин будет открыт. Почти без защиты, — он вздохнул. — Понимаешь? Такое бывает, когда у поэтов есть сила. Этого не должно было произойти.

Она опустила голову. История Дариена и Лин Амаристот, Другой мир… это все сияло для нее, как Серебряная ветвь в Зале лир. Валанир Окун посвятил этому жизнь, а теперь она носила его метку.

Дорн смотрел на нее. Она вспомнила, как впервые заметила его: высокого, гордого, он пел скорбную песнь для архимастера Мира. Его песня преследовала ее во снах.

— Я забыл, что у тебя есть идеалы, — сказал он. — Ты их не потеряешь, Джулиен. Не при мне.

Джулиен не знала, что сказать. Она не считала себя такой. Она даже не понимала, что это значит. Она хотела сказать: «Мне всего пятнадцать. Это все для меня в новинку. Я не должна быть Пророком».

Последнее было правдой. Если бы Сендара Диар ее сейчас увидела, она была бы в ярости. Она бы заявила, что Джулиен ничем не заслужила метку над глазом. И она ничего не могла поделать.

Ей нужно было так много узнать. Она знала теперь, что надеялась, что Валанир направит ее. Но он дал ей то, что ощущалось камнем на шее. Но это давало ей теперь цель.

Остаток дня она вела Дорна, и он следовал, и они добрались до водопада. Его гул сопровождал их спуск. Утки пролетели над ними, отбросив тени на траву. Она задумалась, нет ли рядом реки или моря.

— Как думаешь, где мы?

Он почти улыбнулся.

— Куда пошли те парни… что пропали у дуба?

Она больше не спрашивала.

Они ощутили водопад раньше, чем увидели: брызги осыпали их лица, вещи промокли. Ветер приносил им свежий запах мха. Они пришли туда и увидели стены воды, как стекла, падающие в пену и зелень. Камни были опасными, скользкими, Джулиен осторожно опускала ноги на выступы. Она что-то слышала за ревом водопада. Она замерла и слушала. Смотрела, как солнце плетет косы золота из водопада.

— Что там? — сказал Дорн.

Она повернулась и улыбнулась. Протянула руку.

— Идем.

Поэты порой думали об иронии. Она была одним из инструментов их историй во все времена, а теперь время героев прошло. Кто-то винил в этом Дариена Элдемура и Марлена Хамбрелэя, они повлияли, хоть у них было мало времени. Они заставили людей увидеть истории в другом свете.

Дорн не пользовался этим инструментом. Он думал, что его популярность объяснялась просто: было проще смеяться над героем, чем вести себя как он. Но ему было сложно писать о прямолинейных героях, он беспощадно отмечал изъяны даже у тех, кем восхищался. И все же он не мог жестоко лишать их достоинств, как стало модно. В Академии он был в стороне от моды, ему помогала отдаленность острова и Башни. Это он ценил больше всего, пока был там, но это и подавляло его.

Дорн знал, что столкнулся с одной из форм иронии. Он презирал чары… все формы магии искажали искусство. Он был в Другом мире, и его прибытие сюда могло спасти его в ночь Манайи. Чары спасли его жизнь. Но чары и подвергли его жизнь опасности.

Он проснулся ночью в поту от сна о той бездне. Она будто звала его. Дорн Аррин не знал, насколько боялся смерти, но пустота… была другим.

Он был тут. В месте меж миров.

Рассмеялся бы Этерелл Лир? Он любил иронию больше Дорна. С другой стороны Дорн не знал, сколько правды знал об Этерелле. Когда он задумывался об этом, то ощущал боль и стыд.

Но врали ему, он не должен был стыдиться. Почему тогда ощущал это? Он мог ругать себя за доверчивость, но Этерелл всех обманул. Если Элиссан Диар сделал его заместителем, но еще верил, что Этерелл говорил ему правду и был сыном аристократа.

Дорн мог много думать, пока они с Джулиен Имарой шли по склону почти весь день. Он был рад шагать за ней — метка Пророка на ее округлом юном лице пугала сильнее, чем он хотел показывать. Бедняжка. Он думал о том, что сделал Валанир Окун, и мысли не всегда были добрыми. И теперь она рассказала ему, что видела, и ответственности было больше, чем должно быть в ее возрасте. И вообще у людей.

— Нужно выбраться отсюда и рассказать Придворной поэтессе, — сказала она, когда он объяснил сложность ситуации. Он был тронут ужасом в ее глазах, пока она слушала о сложностях. Падение союзника, восхождение такого, как Элиссан Диар.

Явная опасность Придворной поэтессе.

Неровный склон был красивым. Так думал Дорн утром, когда солнце отбросило тени на волны травы. Изумрудная трава и тени повторялись до золотой полоски горизонта.

Он хотел бы разделить этот вид с Этереллом Лиром. Ему нужно было скорее перестать думать об этом. Это смущало.

Дорн склонил голову от ветра и думал, что понимал источник своего стыда (не смущения). Друг сказал, что люди хотели его, лунный свет озарял его профиль. Дорн ясно видел это и сейчас.

Люди видели свои желания в Этерелле Лире. Не его самого.

А если Дорн был не лучше, чем гости лорда, которые брали, что хотели? Говоря себе, что молчание — знак согласия, а навык — это чувственность. Ему стало плохо, когда он представил себя таким. Но… он был склонен к этому. Мысли заносили его к такому.

«Я ничего не почувствую».

Мысли путались, но все вели к стыду, и боль постоянно сдавливала его.

Он проиграл бой с этими мыслями, когда они дошли до водопада. Он смутно осознавал, что Джулиен идет по влажным камням, как рысь за добычей, и он не так себе представлял движения робкой девочки. Метка блестела серебром вокруг ее глаза. Он не знал, замечала ли она это.

— Идем, — сказала она, протянув руку с улыбкой, которая выглядела уверенно, словно у нее было чужое лицо. Она указывала на трещину в камне рядом с водопадом. Дорн присмотрелся и понял, что это не трещина. Она расширялась в глубине.

— Пещера, — понял он. — Почему…

— Не знаю. Идем.

В глубине пещеры кто-то пел. Слова были, но язык она не знала. Голос был печальным. Джулиен подошла ближе к Дорну, они шагали в темноте. Она хотела бы свечу или факел. Солнце снаружи падало на стены, и они напоминали сложенную ткань.

Она шепнула ему:

— Может, потому мы здесь, — он не ответил, словно задумался. Она старалась идти ровно по камням. Она вспомнила пропавших парней: они оказались в пещере с неземной женщиной. Женщина отправила их на задания. Но если они пришли сюда поэтому, то стоило проверить. Она хотя бы не могла трагично влюбиться в женщину, как и не мог, судя по всему, Дорн Аррин.

Вода собиралась на дне пещеры. Пройти, не намочив ботинки, не вышло бы. В воде были острые камни, что грозили пробить подошву. Джулиен чуть не упала, замедлила шаги и ступала осторожно. Дорн так не страдал, может, у него было лучше с равновесием.

Удивительно, но она будто оценивала его качества. Словно собиралась использовать его, воспользоваться его навыками. Это сделал бы Валанир Окун. (Он использовал ее? Джулиен не хотела думать об этом. Это казалось предательством его и себя. По разным причинам).

Пение вело ее. Музыка была странной, хаотичной, не такой, как они учили. Было бы невозможно воссоздать ее с лирой. Но она думала о доме, сестре, роще оливковых деревьев, что скрывали низкие окна. Листья шуршали на ветру. Их тихая песня укачивала ее всю жизнь. Она думала, что это не закончится, что вернется, даже если покинет место.

Она обходилась с детством как с куклой, которую можно поставить на полку и взять, когда пожелаешь. Но лист уже засох, когда она опустила его.

— Чувствуешь? — Дорн был рядом с ней. Его лицо было задумчивым. — Этот ветер.

Ветер трепал их волосы.

— И? — прозвучало резче, чем она думала. Она не знала, как избавиться от меланхолии. Песня передавала потерю, что не была ее, но ощущалась как своя.

— Не видишь? — сказал он. — Там никого нет. Никто не поет.

— Ты не любишь чары…

— Да, — сказал он. — Но я не дурак. Я могу принять, что мы в зачарованном месте. Но мы одни в этой пещере. Ты увидишь.

Они прошли в узкий коридор, свет с входа выделял неровности на стенах. Они шли глубже, свет угасал. Проход расширился, и они добрались до приемной. Снова стало светлее, вода под ними стала зеленой. Она увидела узкую трещину в потолке, откуда лился свет. Рядом от ветра дрожала паутина.

Ветер. Паутина двигалась под мелодию, словно крылья колибри.

Он был прав. Никто не пел — тут никого не было. Она завела их в тупик.

— Прости, — сказала она. Ее плечи опустились. — Ты был прав. Я… была упрямой.

— Не глупи, — он сжал ее плечо, словно она была его товарищем. — Тебя что-то вело, я уверен. То, что тут никого нет…

Она в тайне вытерла глаза, чтобы он не увидел. Ночь была долгой, время после — бесконечным.

— Ты добрый, — сказала она тихо, словно боясь помешать песне на ветру. Хоть она знала, что это, песня все равно влияла на нее. — И всегда был. Я думала о тебе раньше…

— О?

Она собиралась с силами. Может, ее ошибка не была ужасной. Тут была музыка.

— Ты сказал, что у меня есть идеалы, а у тебя нет, — сказала она. — Это не так. Ты хочешь посвятить жизнь музыке… без чар. Чтобы наградой была только работа. Дорн Аррин, — она посмотрела ему в глаза. Жаль, что он ей нравился. Это казалось бессмысленным. — У тебя тоже есть идеалы.

Он рассмеялся.

— Я боялся, что ты заметишь, — он склонил голову, проходя под камнями. Он спокойно сказал. — Редкие тебя замечают, да, Джулиен Имара? Твой ум… и твою смелость. Я могу хоть это. Ты ведь спасла мне жизнь, — он улыбнулся теплее, открыто, она еще таким его не видела. Казалось, свет стал ярче. Это было глупо. — Думаю, нужно вернуться, — сказал он. — Может, твоя метка приведет нас в другое место. Ты уверена, что она не хочет нашей смерти?

Она рассмеялась. Но лишь на миг, а потом увидела за его плечом блеск глаз.

— Дорн.

Он обернулся, не упав на камнях. Фигура вышла на свет, и она была тонкой. На лице была печаль. Женщина.

Джулиен могло показаться, но музыка изменилась. Что-то в ней теперь заставляло думать не о солнце или доме, а о другом. Сны, которые она забыла к утру, остались в ее костях.

Женщина заговорила.

— Я — ваш проводник, — голос был насыщенным. Как у певицы. Она была высокой и подтянутой. Она словно парила над водой и камнями.

Парящее движение показалось Джулиен неестественным. Она поежилась.

— Проводники Пути… не из живых, — прошептала она. Это был не вопрос.

Женщина просто посмотрела на нее бирюзовыми глазами.

— Думаю… мне пора домой, — сказала она.

Лин рассказала все Элдакару. Он знал о связях Тарика с Рамадусом, о метке на лопатке Рихаб. Знал о Неде. Их искали, и она не сможет защитить Неда, если его найдут. Элдакар не хотел убивать его, но на кону была честь. Честь короля нельзя было портить.

Никого из служанок королевы не допросили, и Лин не хотела думать, что это значит. Были способы получить информацию в Башне стекла. Без боли? Она надеялась. Служанка, с которой Рихаб поменялась местами, знала меньше всех. Когда она проснулась, и ей рассказали правду, она была в таком ужасе и панике, что ей пришлось снова дать зелье. Ее явно выбрали из-за поверхностного сходства в размере.

Лин молилась Киаре весь день, чтобы Нед был в пути туда, где укроется. Она сжалась от мысли — что сказать Рианне? Но этот исход был лучшим из возможных.

У нее не было времени думать о его поступке. Она злилась, но винила себя. При этом его поступки потрясли ее. Она думала, что он верен только ей. Но даже у Неда были слабости. Рихаб Бет-Сорр обманула короля, нашла и слабости Неда.

В свете дня комнаты Элдакара обычно сияли роскошью, как во всей Захре. Но сегодня было темно. Ставни закрывали солнце. Лин понимала. Хоть у него не было времени, король горевал. Не хотел видеть сады. Они с Элдакаром сидели на подушках на полу. Она проводила часто ладонью по мягкому ковру, словно успокаиваясь.

В его глазах не было злости или боли, будто его предал не ее человек. Он был таким, и от этого она стыдилась. Узнав о поступках Неда и рассказав Элдакару о них, она упала на колени. Она знала, что должна предложить возмещение. Он попросил отправить на поиски и нескольких ее стражей, скромная просьба, если подумать. От этого выглядело, что она поступала правильно. Он даже теперь думал, как сделать лучше для нее.

Конечно, Юсуфу Эвраяду было сложно со старшим сыном.

— Есть новости о брате? — спросила Лин.

— Никаких, — сказал он. — Может, он мертв. Маги пытаются узнать больше. А пока… близится то, чего я боялся больше всего. Мы собираем оставшихся людей на север. Мы будем открыты здесь, но я не вижу другого выхода.

— Есть другой выход. Для вас обоих.

Захир стоял над ними, словно всегда был там. Лин вздрогнула, но Элдакар не отреагировал. То ли он не мог сейчас удивляться, то ли привык к неожиданному появлению первого мага. Оба варианта были вероятными.

Захир сел на подушку напротив них. Он повернулся к Элдакару.

— Мы узнали важное от друга Лин. Теперь мы знаем — или можем верить — что напали не танцующие с огнем. Значит, тот, кто нападает на нас, может представлять опасность и для танцующих с огнем.

Лин быстро поняла, и Элдакар тоже.

— Союзники, — отметил он. — Если такое можно представить.

— Рихаб, наверное, была их шпионом, — сказал Захир и коснулся плеча друга. — Мне жаль. Она заботилась о тебе. Думаю, ей тоже было сложно.

— Мы не узнаем, — сказал Элдакар. Тон был подавленным. — Ты предлагаешь объединиться с танцующими с огнями… против тени на западе. Если мы сможем добраться до них. Никто еще не смог проникнуть в их лагерь и выйти живым.

Лин усиленно размышляла.

— Я не могу ехать домой, — поняла она. — Не без помощи. Эта магия явно из Академии, судя по расположению. От Пророков. Я попаду в западню, — Валанир знал, что что-то не так в Академии, хотел защитить ее. Последствия были обратными — теперь она столкнулась с чем-то неизвестным.

Но она ощущала лишь печаль, а не злость. Трогательно, что он пытался защитить ее. Хоть и не вышло.

Элдакар улыбнулся, губы безрадостно изогнулись.

— Я вижу, куда это ведет, — сказал он. — Вы хотите оставить меня.

— Собирайте отряды… медленно, — сказала Лин. — Это мое мнение. Делайте вид, что готовитесь к войне. А я в тайне отправлюсь на север. Поговорю с Изменником.

Он выглядел строго, словно она была глупой кузиной.

— Думаешь, у тебя выйдет то, что не смогли другие?

Лин улыбнулась. Эдриен помогал, хотя это знала только она.

— Я хорошо умею убеждать людей не убивать меня, — сказала она. — Если они убьют… вы ничего не потеряете.

— Это не так, — сказал Элдакар. — И вряд ли Захир пустит тебя одну.

— Кто-то должен представлять твои интересы, — сказал Захир Элдакару. — Тот, кто знает магию, кто может пережить их магию. И… у двоих шансы успеха выше.

— Если один умрет, — сказал король.

— Иди сюда, — Захир встал и протянул руку. Элдакар позволил поднять его на ноги. Они долго держались за руки. Элдакар был вялым, словно спал. Но его руки сжали плечи друга, а потом скользнули на его спину и сжались в кулаки. Он закрыл глаза, и Лин отвернулась.

Они расступились, и Захир заговорил хрипло:

— Ты знаешь, почему я должен идти.

— Знаю, — Элдакар огляделся. — Эти стены, гора… они будто защищают нас, но это не так. Наследие отца… может пропасть в одно мгновение.

Лин склонила голову. В этом была правда.

— Я постараюсь ради тебя, — сказал Захир. Он опустился на колени перед королем, словно просил благословения.

Король обвел пальцами лицо друга.

— Вернись ко мне, — он повернулся к Лин. — Вернитесь оба.

Пейзаж быстро изменился, словно они шагнули в картину. Это было невозможно, зелень не могла сразу смениться золотыми песками без растений. Небо янтарного цвета было без облаков. Солнце до этого было бледным над водопадом. А теперь оно стало белым и хищным.

Женщина скользила по пескам, ее ноги почти не двигались. Она не ощущала жар. Ее обвивало простое коричневое платье с голубым поясом. Золотые и красные скалы поднимались по бокам. Они сочетались с небом. Они были неровными, в тенях, острыми и темными из-за солнца.

Дорн сказал:

— Погодите, — он замешкался. Они еще не знали имя женщины. Он прикрыл глаза.

Она обернулась. Ждала, когда он заговорит.

— Мы не выживем, — сказал он. — Может, вам не нужна вода или тень, а нам нужна. У нас нет воды и особой одежды. Мы тут умрем.

Глаза Джулиен округлились. Она не подумала об этом.

Но женщина пожала плечами.

— Мы не идем обычным способом. Вы можете умереть, если нападут бандиты или джинны. Но не от жажды и голода, я не могу это позволить.

Страхи Джулиен не пропали. Дорн был недоволен.

— Так нам нужно опасаться этих… угроз без оружия для защиты. Отлично, — он звучал едко, словно говорил с однокурсником. — Может, хоть скажете, куда мы идем?

Женщина не дрогнула. Она заговорила с ними рассеянно, словно они были нереальными для нее, как она для них.

— У меня есть указания. Я буду пытаться избегать угроз, — она посмотрела за его плечо, мимо них. — Мы скоро будем в городе.

Пора было кормить его. Хоть Намир приходилось ползти по траве к его палатке, раненая нога волочилась за ней, она не давала больше никому это делать — хотя их осталось очень мало. Из тысяч, что пошли на север, осталось меньше сотни. Многие были ранены. Они двигались ужасно медленно по холмам, полагались на помощь жителей деревень с едой и водой. Люди выходили к ним с тем, что могли дать. Они хмурились. Они знали, что армия была на севере. Знали, что означало поражение.

Дым все еще поднимался на севере. Намир помогла разжечь погребальные костры с теми, кто мог выполнить задание. Это было против воли Алфина, но правила сейчас не считались. Они не могли похоронить такое количество.

На Алмирию больше не нападали. Пока что. Намир не знала, что это означает, знала лишь, что им с принцем нужно было попасть к лекарю. К нему домой.

Они узнали новости из Захры. Королева убежала, с ней — второй маг. Слухи в деревнях ходили разные. Демонесса… ведьма… шпионка Рамадуса.

От последнего Намир замерла. Рихаб Бет-Сорр могла быть из Рамадуса, но ей не приходило в голову, что она могла шпионить…

Танцующий с огнем говорил о королеве.

Они с Мансуром думали, что те мстят королеве. Может, так и было, и королева убежала от страха.

Или она была шпионкой, и Тарик как-то ее подстрекнул.

В этих теориях оставалось много необъясненного. Многого не хватало.

Лето рано прибыло в холмы, пришло из пустыни. Воздух был чистым, ветер не пускал дым с севера. Но запах оставался.

В горле Намир пересохло, она забралась в палатку на четвереньках.

— Милорд, — прохрипела она.

Он лежал на одеялах. Муха жужжала на ране на лбу. Другая кружила. Намир подавила страх.

— Милорд, — сказала она громче. Он издал слабый стон, показывая, что еще жив.

Она добралась до него, как делала каждый день с побега из Алмирии. Хоть первые дни были отчаянной борьбой, чтобы остановить кровотечение на лбу. Она знала, как зашить рану, иглу нужно было нагреть в огне, чтобы очистить. Врач-галициец научил ее этому трюку годы назад. Крики Мансура чуть не сломили ее, и требовалось больше сил, чтобы зашить его рану, чем в сражении.

Кровь уже не текла. Еще не было ясно, пострадал ли мозг. Она надеялась, что врачи в Захре помогут и все исправят. Она старалась не думать о других вариантах — новости могли быть и плохими.

С болью — было сложно стоять на одной ноге при этом — она приподняла его. А потом прислонила к стене и обеими руками приоткрыла его рот. Сначала влила воду по каплям и медленно. Если лить быстрее, он не успеет проглотить, и вода высохнет так же быстро, как желтая трава на холмах. Она делала так несколько раз в день.

Кормить было сложнее. Во фляге была жидкость и комки каши, и она вливала это ему в рот, как воду. Она помогала ему жевать, двигая его челюсти руками, и радовалась, когда он глотал.

Он не открывал глаза, не произнес ни слова после Алмирии. Бой был худшим. Она была то в одном сражении, то в другом — враги подступали — ее горло болело от криков. Она была уверена, что умрет в ту ночь, и собиралась забрать с собой как можно больше врагов. Она видела в стороне Мансура, его окружили трое. Она побежала к нему, пробивая путь. Но не успела. Она не увидела удар, что разбил его шлем, только как он лежал осколками в крови на земле. Она в гневе добралась до места, но не успела отбить удар. Она смутно помнила, ведь защищала тело у своих ног всеми силами.

Близился рассвет. Ей повезло, только поэтому она и остальные выжили. На рассвете живые танцующие с огнем пропали, оставив тела убитых. Как и раньше, они сгнили за мгновения, оставив вонь и белые плащи.

Воспоминания о поражении были в красном тумане. Она знала, что происходило, что они ворвались внезапно, и их было больше, чем они думали. Но она была слишком занята, когда все началось, чтобы обдумать это.

А потом было иначе. Когда они хромали по останкам золотого города. Пятна красного, черного, жуткого зеленого были на камнях и гнили.

Она увидела головы на бойницах и чуть не убежала. Она вспомнила достоинство лорда Феррана. Он хотел видеть ее во главе своей армии.

Она забралась на бойницы и сама срезала его голову и других лордов. Его тело она искала днями. Она следила за Мансуром и его жуткой раной при этом, он просыпался днями и ночами с криками.

Она пять лет служила принцу, шесть до этого — разным визирям и военачальникам, соврав о своем возрасте в двенадцать. Но детские воспоминания увяли, как засохшая кровь, и ничто не могло сравниться с этими самыми темными днями ее жизни.

Ее подколенное сухожилие все же не выдержало, шок притупил боль, но держаться было все сложнее. Она управляла одним из выживших, чтобы тот перевязал ей ногу. Все лошади были убиты, она взяла в деревне мула и ехала на нем, в телеге за ними ехал принц. О таком можно было петь элегии.

Она вспомнила, как Мансур пел у костра, подумала, как сложно было угадать, какие моменты окажутся самыми важными. Она всегда знала, что такие моменты в ее жизни важны, учитывая рискованную жизнь, но осознания было мало.

Мансур сам познакомил ее с элегиями. Намир не могла описать словами и музыкой потери, что делали ее собой. Сначала она была слишком занята, как сирота, пыталась уберечь себя, ведь на войне случалось разное. С принцем она увидела, как страсть боя сплетается с другими страстями.

Намир помнила мало слов из своего детства, но молилась ими в ночи. Небо было в дыму, Алмирия пылала красным под звездами. Она надеялась, что ее молитвы все же достигнут бога. Порой она даже молилась Алфину, хоть и не хотелось, но ей нужна была помощь. Разве бог алфинян не был впечатлен таким воином, как Мансур Эвраяд? И почему безымянный бог спас потомка людей, что убили так много его людей? Она отогнала воспоминание о лице отца, о свечах в запрещенном храме и помолилась богу-тирану.

Запах смерти доносился до них день за днем. Она надеялась, что он пропадет, но нет. Ярким днем они добрались до реки Гадлан, увидели мечети столицы в долине, а запах смерти оставался. Он добрался с ними до дома.

Дым цвета шафрана был перед глазами Лин, заставил ее моргнуть, пока она играла. Она прислонялась к подушке, лютня была в ее руках. Песне Захир научил ее ранее в этот день. Она лежала у его ног, словно опоенная. Он стоял, размахивая руками, и пел.

Ее голова была сонно отклонена, она смотрела сквозь дым на комнату из-под век. Хозяин дома потирал руки, глядя на Захира Алкавара. Неподалеку сидел его сын, выглядел вежливо, но замкнуто. Может, его не волновала музыка. Он был худым, не похожим на крупного отца.

Лин быстро прониклась людьми Весперии, которые вышли из толпы на пение Захира. Дружба между ним и Валаниром Окуном обрела новое измерение — они учили друг друга? Она не знала, помогал ли Валанир магу.

Хадар Зухалан и его сын Цвир были самыми богатыми в Майдаре. Но они с Захиром не потому были тут. Лин взглянула на Хадара, отца. Крупный мужчина был подтянут, явно умел управляться с дубиной, что стояла в углу. Он часто путешествовал по делам, в основном, для вложений. Он знал потому, как защищаться. Хотя бы основы.

Но его защита пала: желтый дым поднимался из длинной трубки, из которой он периодически затягивался, лицо было расслаблено. Время от времени он передавал трубку сыну. Но все его внимание было на песне.

Захир разошелся в выступлении. Его шелковая рубашка была широкой на запястьях, сапфиры свисали с серебряной цепочки на левом ухе. Хадар смотрел на первого мага, как на деликатес, который ему хотелось съесть.

Пока все шло по плану.

Лин презирала план. Обман она не одобряла. Она не знала, что ощущал Захир, обманывая человека. Но она подумала об Элдакаре, о происходящем в Академии, о Валанире, и потому она склонилась над инструментом и сжала губы, играя. Она была в шелковом платье с голыми плечами, лавандовом и с дешевым запахом. Ее волосы были завиты на голове и украшены золотыми цепями, что ниспадали на плечи и холодили щеки. Ее сандалии были взяты наспех, были велики и соскальзывали с ее ног. Это все ей тоже не нравилось. Она вспомнила, как была вещью Райена, которую можно было купить и продать. Но этой ночью так и должно быть. Она была певицей, ее ценили за музыкальные способности. Ее купил на ночь богач, чтобы выступать рядом с известным певцом. Она была такой этой ночью.

Ей ясно сказали, что не она в центре этим вечером. Ей стоило быть подальше от Захира. А сам Захир был сюрпризом. Он пел для очарованного аристократа, был выше первого мага, с широкими скулами и темными глазами.

Она наблюдала, как он меняется. Он предложил ей смотреть, чтобы не было сомнений, кто он. Вокруг было столько врагов, а еще предателей, как королева и второй маг, и даже Нед не оправдал ее доверия, так что это имело смысл.

С первыми лучами она пошла за Захиром Алкаваром в Башню стекла. Башня в это время дня была серой, ни темной, ни светлой. Он повел ее к комнате с множеством зеркал, где она увидела много своих копий, худых и с пустыми глазами, с разных углов. Ее голова выглядела склоненной, она сутулилась, словно сжималась, как увядающий лист. Она не ела после новостей о Валанире. В животе был ком, заполнял ее как плохой ужин. Теперь она видела, к чему привело все это, и обещала исправиться. Из-за горя она ослабела.

Зеркала были добрее с Захиром. Может, усталость или долгие часы разговора с Элдакаром помогли ей увидеть первого мага его глазами. Она не думала, что может смотреть на кого-то без критики. В ней было слишком много от Амаристотов.

Захир стоял в центре комнаты зеркал, широко раскинул руки. Он стал говорить на рамаданском, она его не понимала. Он откинул голову. В его тоне звенел приказ.

Его окутало зеленое сияние, и она поняла, что Захир притягивал не магию Башни стекла для изменения. Когда свет рассеялся, Лин смотрела на другого мужчину, выше, с темными глазами. Она покачала головой.

— Ты использовал… ту штуку… для этого.

Он улыбнулся. Его зубы были больше и белее.

— У джиннов долгая история изменения обликов. Это они отлично умеют. Стать красивой женщиной или мужчиной, чтобы заманить жертву или пожить среди смертных. Я делал так давно. Как еще я ходил бы по городу незаметно? Аристократы знают меня в лицо.

— Ты уверен, что в городе есть… убежище танцующих с огнем?

Захир предложил не идти сразу на север, а начать собирать информацию в городе. Тайное логово могло оказаться в городе, и они найдут его, если оно существует.

— Я не уверен, — сказал он. — Это может быть легенда. Но, думаю… Изменник считает себя королем, как и все. У короля должны быть шпионы.

— Как нам узнать, где… логово?

Захир повернулся к ней с новым лицом, оскалил белые зубы в улыбке.

— Я знаю человека, — его одежда иначе сидела на новом теле, он выглядел беспечно. Зеркала отражали его со всех углов. — Вот только он хочет услугу.

По пути по горе, пока туман рассеивался, он рассказал ей, какого мужчину они увидят, и чего он хочет. Они покинул Захру через скрытую дверь, в которую Лин проходила, направляясь в город. Она была в шлире из голубого шелка на голове и шее — прикрытие и защита от солнца — и вещей при ней было мало. Простая одежда. Ее ножи. Она оставила стражу под командованием Гарона Сенна, чтобы они служили Элдакару, сколько будет нужно. Гарон не был рад, он не любил оказываться в стороне, не зная, куда она идет. Ей было все равно. Он будет верно служить Элдакару, и это было в его же интересах.

Она оставила написанные песни в той Башне ветров, доступ к которой был только у нее. Ей хотелось сжечь их, но она не смогла. Они появились из боли, о которой она и не подозревала, и она ненавидела их, но не могла уничтожить. Это была ее тень.

Захир тоже не взял с собой много вещей. Рубашка и штаны, расшитая жилетка. Он выглядел богато, беспечно. Лютня висела на его спине, выглядела ухоженной, струны сияли, но были не новыми. Она подозревала, что инструмент принадлежал ему еще до прибытия в Кахиши.

В городе он повел ее по переулкам. Они были темными даже утром, узкими, полными зданий с темными окнами с полоской неба сверху. Сточные трубы в переулках не были чистыми, как в других места. Такие части города она хорошо знала в Тамриллине, пока еще была простым поэтом.

На такой улице они пришли в мастерскую. На вывеске были скрещенные ятаганы над круглым щитом. Мужчина был за рабочим столом. Мечи и кинжалы всех видов висели на стенах. Она окинула их взглядом: ничего примечательного. Инструменты были хорошими, но без украшений. Мужчина, что поприветствовал их, был железным на вид, как и его товар. Захир пошептался с ним и поманил Лин за собой. Мужчина не взглянул на них.

В задней комнате мастерской были бочки, тряпки, сундуки. Было тускло, свет проникал из самой мастерской, и было пыльно. Захир пошел к большому сундуку в углу. Он был почти размером с человека, черный и с железными скобами. Маг раскинул руки. Он произнес тихо и четко одно слово на кахишском:

— Дакхира.

Щелчок. Ничего не происходило мгновение, а потом крышка начала подниматься без звука. Хоть она была к этому готова, ей было не по себе. Захир отодвинул крышку, показывая, что внутри.

Лин подумала о слове для чар. Выбор был странным.

— Воспоминание?

— Это открытая дверь, — он криво улыбнулся. — Даже если мы не хотим.

Он забрался внутрь. Лин смотрела, как Захир спускается по деревянной лестнице, что вела в туннель, скрытый фальшивым дном сундука. Внизу она видела слабый намек на свет. Она обрадовалась, что была в штанах, и спустилась за ним.

По пути по горе Захир сказал:

— В столицу я хожу под другим лицом и именем. Я — музыкант. Я собираю истории со всего света, разные виды. И я слушаю. Слушаю больше, чем говорю или пою.

Они проходили кусты роз. Лин повернулась к красным. Их аромат был вздохом из мира предательства и смерти. Она вдохнула его с закрытыми глазами и сказала:

— А что еще ты делаешь?

Туннель под мастерской был чистым и в гладком камне по сторонам и на полу. Тут мог быть когда-то винный погреб. Она знала из-за Эдриена Летрелла, как расширился город за годы, сильно изменившись. Башни поднялись и пали.

Впереди был свет, что она заметила еще у лестницы. Теплое сияние ламп. Комната, куда они пришли, была почти пустой — стол, пара стульев, и на них сидели двое мужчин. Они сидели напряженно, на страже. Перед ними на столе лежала игра, но они не играли. Звуки со стороны сундука предупредили их, они смотрели на дверь с ножами в руках.

Захир бодро пожелал им хорошего утра. Их лица изменились, когда они увидели его, но они с подозрением посмотрели на Лин. Они были молодыми, крепкими, с широкими плечами. Ей не хотелось бы с ними биться.

Один осведомился:

— Новенькую привел, Харан? Без разрешения?

Захир подошел к столу, Лин поразилась дерзкой походке. Он сжимал пояс над бедрами.

— Шантар ведь не против, если я приведу леди? — он оглянулся на Лин и посмотрел на мужчин. — Мы побывали в половине мира, но ей мало. Она стала… беспокойной. Она пообещала, что если я покажу ей опасность… она наградит меня. Может, поиграет с ножом, если я все сделаю правильно. Понимаете?

Лин скрывала эмоции. Это не помогало, она сделала лицо каменным. Пока он рассказывал, что ожидать тут, он не упомянул это. Она думала, что это он придумал на ходу. Она не знала, смеяться или злиться.

Мужчины ухмылялись, не глядя на нее. Один из них сказал:

— Не знаю, Харан. Шантар хотел бы увидеть тебя, но он не в себе. За границей проблемы. Если он увидит, что ты привел ее, еще и без повязки на глазах, я не знаю, что он сделает.

Лин решила, что пора подойти к Захиру у стола. Она сняла шлир, когда они вошли в кладовую, ее волосы упали на плечи. Захир протянул руку, не оборачиваясь, она подошла и позволила ему обвить ее талию. Она хмуро смотрела на мужчин.

— Я не ябеда, — сказала она, сжала волосы Захира и потянула. Может, слишком сильно. Или нет. — Этот пищит больше меня.

— У нее акцент, — сказал один из мужчин, пытаясь не смеяться. — Она очень бледная.

— Из Эйвара, — кратко сказала она. — Харан пришел петь в мой город. А потом… я заставила его петь.

— Хорошо, — сказал мужчина. Может, он был младше, чем она подумала. — Давайте. Но потом, Харан, расскажи, как ты ее нашел. Если в Эйваре все такие, я бы посетил его.

Большая дверь с засовами вела в другую комнату. Это было убежищем. Ковры покрывали камни, подушки лежали у низких столиков. Свет мерцал в лампах на столах. Тут были мужчины, тихо общались, когда она вошла. Они посмотрели на них и продолжили свои разговоры, кроме мужчины с рыжими волосами и крупным телом.

— Козел! — он с воплем бросился на Захира. Огромные руки сжали мага. — Где ты прятался все это время? Ты привел даму? Лучше объясни все, друг. Или мне убить Самира и Кора за плохую работу?

Захир отпрянул, улыбаясь.

— Не стоит. Я сам виноват, уж очень хорошо дама меня уговаривает.

Лин посмотрела на крупного мужчину. Это был Шантар Нир. Он был грубым, но красивым, с выдающейся челюстью и сломанным носом. Его ореховые глаза пронзали. Она опасалась его.

— Гвир Нир, мы пришли попросить об услуге, — сказала она. — Харан дал мне понять, что у каждой услуги есть цена. А у меня есть возможность оплатить цену.

Любопытство было в ореховых глазах.

— Какие возможности?

— Я могу петь, как и Харан, — сказала она. — И не только, — она вытащила ножик и взмахнула рукой. На стене была доска в дротиках. Теперь там появился и ее нож, был почти в центре. Человеку на этом месте было бы плохо.

Шантар опустился на подушку. Он задумался. А потом пронзил Лин взглядом.

— И кто ты?

— Можете звать меня Мирьян, — сказала она.

— Один из наших цветков, ясно.

— А вы любите цветы, насколько я вижу, — сказала она.

Мужчина махнул рукой на комнату. Его толстые пальцы были в кольцах.

— Что-то я огрубел, — едко сказал он. — Добро пожаловать в «Убежище Нарцисса». Все знакомые этого парня — наши друзья. Давайте выпьем. Что за услугу вы хотите?

Они сели, мужчина принес графин и чашки. Он налил коричневое пиво. Захир склонился над столом, уперев локти. Он ждал, пока слуга уйдет. Затем он сказал:

— Мы ищем танцующих с огнем, Шантар. Знаешь, где они прячутся?

Рыжеволосый мужчина посмотрел на него.

— Я хочу знать, зачем это?

Захир улыбнулся, сделал глоток. Вытерев рот ладонью, он пожал плечами.

— Вряд ли.

— Хм, — Шантар сцепил руки, глядя на Захира. — Тебя не видно месяцами, был на западе, судя по акценту твоей подружки. А теперь такая просьба. Необычно.

— А я бываю обычным? — Захир слабо улыбался.

Другой мужчина вздохнул.

— Нет. Зараза, — Шантар сделал большой глоток из кружки. Лин впервые заметила, что он нервничал, хоть и пытался скрыть. Он бегал взглядом по комнате, но никто не слушал. Шантар все равно склонился и заговорил тише. — С Нитзана кое-что происходит в городе. Наши люди… начали пропадать.

— Пропадать?

— Уходят на миссии и не возвращаются. Прошлой ночью это был кое-кто важный… глава «Убежища Живокости». Старик Рейгар Шенк, если знаешь такого. Он был капитаном армии Юсуфа Эвраяда давным-давно. Не друг — были у нас разногласия — но все же. Братство на грани. И война грядет… все странно развивается, Харан. Ты не вовремя объявился. И говоришь о танцующих с огнем, когда мы вот-вот будем воевать с ними, — он смотрел на лицо Захира.

— Это один взгляд, — сказал Захир. — Но, напомню, хоть ты и сам знаешь: война никогда не мешала выгоде.

— Ты ищешь их для дела, — Шантара это удовлетворило. — Хорошо. Я знаю, как их найти. Они хорошо скрыты, но ты пришел в верное место. Танцующие держатся у себя, но не выше сделок с Братством воров, — он вытянул ноги на подушку и выдохнул. — Хорошо, что ты тут — у меня есть проблема, которую ты можешь помочь мне решить. Это если тебя интересует логово танцующих с огнем, — его лицо стало резким, неуверенность сменилась хитростью. — Я положил глаз на одного торговца. У него под замком редкие лекарства. У меня есть заинтересованный покупатель. Эту смесь сложно создать. И с творящимся в городе… нужно больше людей и ресурсов. Деньги нужны Братству в это время.

Захир пожал плечами.

— Будто для денег тебе нужен повод, — сказал он. — Ты послал шпионов?

— Мы все собрали. Планы дома, место, где он хранит лекарства. Но дальше мы вызвали бы подозрения. Нужен тот, кто подберется ближе к мужчине — Хадару Зулахану — и лучше вечером, когда он расслаблен. И, конечно, я подумал о тебе. Он любит красивых юношей — ты подходишь. И он почти каждую ночь заказывает домой музыкантов. Я могу представить вас людям, которые сообщат ему о новых талантах. Я могу впустить вас.

— Мне придется спать с ним? — спросил Захир, разглядывая ногти. — Это увеличит плату.

— Если такое случится, я заплачу больше. Хотя он нежные и, кхм, редко так активно участвует, — Шантар ухмыльнулся. — Ты можешь закрыть глаза и представить, что это твоя собачка.

— Ты так хочешь это лекарство, — сказал Захир, глядя на Шантара. — Ты заплатишь, что я прошу, и скажешь, где танцующие с огнем. Я хочу аванс, — он назвал сумму, и Лин подавила потрясенный взгляд. Она была уверена, что вор откажется.

Шантар выглядел смиренно.

— Братство держит слово, — сказал он. — Жестокая у тебя сделка, Харан.

— Мы получим, что хотим, — сказал Захир бархатным тоном, добившись своего.

Они поужинали с Шантаром Ниром и его людьми тем вечером. Мясо было вкусным, много вина. Братство воров тут процветало. Шантар оставил стол, и Захир объяснил ей, что даже стражи города сотрудничали с Братством. Организация жила веками, усилилась под правлением Юсуфа Эвраяда, когда торговля стала лучше. Когда-то в Майдаре было только три убежища Братства. Теперь их было шесть. «Убежище Нарцисса» было главным, и Шантар Нир был хозяином Братства.

— Он так не выглядит, — сказал Захир, — но повидал больше торговых и политических сделок, чем многие аристократы города. Он путает людей своим простым поведением.

— Но он легко поддался тебе, — сказала она. — Почему?

Темные глаза Захира были хмурыми.

— Он знает, что я выполню задание. Я рад — деньги пойдут Элдакару. Помогут с растратами на войну.

— Что еще ты для него делал?

Он улыбнулся.

— Это очень долгая история, миледи. Может, когда-то будет время.

Шантар вернулся и посмотрел на Лин. Он расслабился, может, из-за напитка, может, от уверенности, что Захир все сделает. И было поздно.

— Сколько знаю Харана, не думал, что он путешествует со спутницей, — сказал Шантар, глядя на Лин. — Всегда казался мне волком-одиночкой. Хоть мы годами знаем друг друга. Я был на одном из первых заданий, боялся. А музыкант явился и помог мне.

— Как он это сделал?

Улыбка вора была далекой.

— Мне нужно было вынести кое-что из дома во время бала. Я пришел в облике гостя. Я потом понял, что это проверка — если я справлюсь, меня повысят. Если нет… жизнь интересная, когда жить опасно. Братство делает ее такой. Можно потерять руку, голову… такая возможность висит над нами, дает нам жить, — он уже не улыбался. — Предмет хранился в комнате, куда я попал. В библиотеке. Я знал план дома, я продумывал задание месяцами. Но когда я прибыл, в книгах рылась женщина. Красивая. Я не мог работать, пока она смотрела. Времени было мало. И тут пришел Харан. Он посмотрел на нас, представился блуждающим певцом.

— Он очаровал ее, да? — сказала Лин. Захир заерзал рядом с ней от тревоги или гордости, она не знала точно.

— Конечно. Увел ее в сад. Я решил, что это совпадение — а почему нет? Она была красивой. Все любят красивых музыкантов. В том саду много уединенных мест, и я видел ее взгляд. Я был рад за него. Никто мне не помешал, и я смог завершить задание. Но потом… пока я не ушел, в мой карман залезла рука, — Шантар покачал головой. — Я вдвое больше этого гада, а он полез ко мне. Он сказал: «Я тебе помог. Теперь твоя очередь». Оказалось, он только прибыл в Майдару, хотел, чтобы его познакомили с главой Братства. Моим предшественником. Украденный кинжал — сокровище Алмирии с рубином — был у меня, а мы все еще были в доме его хозяина. Я не мог отказать. Хоть было опасно для Харана. Я мог обмануть его и завести в засаду.

— Я был тебе интересен, — хитро улыбнулся Захир. — Признай.

— Да, — Шантар сделал глоток. — Я хотел увидеть, что за глупец активно искал Братство. И я пожалел об этом.

— Ясное дело, — сказал Захир. — Еще кружка, и ты признаешься в любви.

— Может быть, — сказал Шантар. — Но твое сердце занято. Женщиной, чье имя ты не раскроешь.

Ах. Лин не реагировала. Как и Захир. Он сказал:

— Старик, тебе не надоело быть одному? И разве тебе не одиноко даже в окружении коллег и друзей? Тебе нужно постоянно скрываться при них, быть у власти.

— Мне еще хватит сил убить тебя на месте, — сказал вор, закатив глаза. — Помни это.

Захир рассмеялся. А потом посерьезнел.

— Я говорю лишь, что мы с моей леди нашли друг друга не зря. Мы были одиноки, устали. Устали скрывать ото всех, какие мы.

— И она умело обращается с ножом.

— А еще музыка, — Захир тоже расслабился от напитка. Лин была уверена, что он собирался описать ее умения, дополнив историю, что поведал страже. Она ждала этого с усталостью. Но Захир заговорил тоном, какой она слышала ночами в саду. Его взгляд стал далеким. — Музыка, нож. Это ведь важно для нас, Шантар? Для тех, кто держится тени. В центре наших жизней — нас делает живыми — танец крови. Жесткость музыки.

— Ты звучишь как танцующий с огнем, — сказал Шантар в кружку.

Лин улыбнулась с иронией.

— Или поэт.

Желтый дым, напиток, выступление Захира Алкавара в облике блуждающего музыканта Харана сработали. Отец и сын впали в транс. Особенно отец, это было важно. Хадар Зухалан притих от музыки, дым и эмоции сделали его голос хриплым. Он пригласил Харана сесть с ним.

Захир подошел с низким поклоном. Он сел за стол, и Лин заметила, что его нога рядом с ногой мужчины. Он выдерживал взгляд торговца, словно они давно знали друг друга. Его последняя песня была страстной, яростной, и она вспомнила его слова о жестокости музыки. Зухалан был очарован. Ей пора действовать.

Она села рядом с сыном, робко спросила, где можно отойти по делам. Она уже знала, куда ее отправят, где она сможет брызнуть на себя розовой водой и использовать гардероб — ей нужна была смежная комната. Она внимательно изучила план дома ночью, пока они не уснули. Убежище тянулось под землей, там были комнаты. В одной из них была большая мягкая кровать, где им с Захиром предложили провести ночь.

Под глупым платьем она прятала нож между грудями, другой был на лопатке. Не лучшее место, но в зоне досягаемости. При этом Лин осознавала скудность защиты. Если ее схватит, мужчина сможет позвать стража, который подавит ее мечом и копьем. Мужчина не мог хранить богатства в доме и товары без стражи. И семья Зухалан была осторожной. Потому Братству было сложно подступиться к их дому.

Но теперь этим занималась она. И она невольно доверяла Захиру Алкавару.

Двери смежной комнаты были тяжелыми. У нее был флакон масла, чтобы нанести на петли. Ее сердце колотилось, пока она так делала. Коридор был пустым, но любой мог пройти тут.

К счастью, масло сработало, и она бесшумно проникла внутрь. Она закрыла за собой двери. Она была в комнате, похожей на кабинет торговца — в центре был роскошный стол из вишни, где лежали стопки бумаг, стояли чернила и ручка. На стенах были полки с книгами. Она ощутила укол тревоги при виде окна с видом на улицу, куда могли заглянуть. Она прошла к окну, стараясь держаться незаметно, и задернула шторы.

На столе горела лампа, озаряя комнату для Лин. А не должна была. Это явно постарался один из людей Шантара, хоть она не знала, как. Может, один из слуг был на их стороне, или его подкупили.

Свет лампы отражался в медном зеркале, круглом и с бронзовой рамой. Оно висело на стене перед столом. Оно было древним, рама была с вырезанными сценами осады, напоминала о павших империях юга. Зухалан часто путешествовал, так что реликвия могла быть оттуда.

Лин подошла к зеркалу и ощупала его край с правой стороны. Она старалась не смотреть на свое лицо, хоть и заметила себя с ярким макияжем. Один из людей Шантара был экспертом, накрасил ее, как он думал, как проститутку. Ее глаза казались больше и раскосыми. Метку Пророка скрывала пудра.

Она нашла засов на боку дерева. Он подался. Зеркало отодвинулось от стены на скрытых петлях. За ним в стене была ниша, там стоял медный сосуд с пробкой. Его можно было скрыть в кармане, вшитом в ее юбках, как и было в плане. Она спрячет его там, вернется в комнату с желтым дымом и будет ждать, когда Захир и торговец доиграют.

Лин сжала сосуд и поежилась. Она обернулась. Там стоял Цвир Зухалан. За ним стояли вооруженные стражи. Они вошли бесшумно, ведь она смазала петли. Они были близко, перекрывали свет. Она видела блеск стали, куда бы ни смотрела.

— Свяжите ее двойными узлами, — сказал сын торговца. — Эти воры — как угри, что ускользают из хватки при малейшей ошибке. Я не потерплю ошибок, — они уже были там, вокруг нее, двое сжали ее руки, еще двое — ноги. Лин признала, что они были быстрыми и хорошо обученными. А она была ошеломлена и не могла ничего придумать.

— А ее товарищ? — спросил мужчина, что вел стражу.

Цвир оскалился.

— Скоро, — сказал он. — Сначала мой отец покончит с ним.

Они издевались над ней на пути в погреб. Золотое украшение упало с головы, ее юбки задрались. Она знала, что могло быть хуже. Ее грудь сжимали, лезли между ног, но было бы плохо, если бы им позволили делать, что они хотят. Этого не было. Цвир приказал стражам оставить ее целой до решения отца. Они отобрали ее ножи.

Они тащили ее по коридорам, сжимая, смеясь. Разум Лин был в другом месте. Она словно была над своим телом. Она знала место вне себя, она много раз уходила туда, даже в детстве, когда Райен ловил ее в уединенных частях Вассилиана. Сначала она отбивалась, а потом, когда его люди сжимали ее, и Райен делал, что хотел, она улетала. Ее тело могло ломаться, но она была в другом месте.

Она давно там была. Но вернуться было просто.

Теперь она лежала в путах на камнях. В комнате не было света. Она возвращалась в тело. Внутри и снаружи все болело. Это был глупый способ умереть. Лучше было чахнуть от чар Дариена, чем быть казненной, как вор. У первого варианта хоть было подобие чести.

Она все еще была Амаристот, и она скривилась, потому что не могла смеяться.

Она подумала о Захире, улыбки не было. То, что с ним происходило, длилось слишком долго.

Он мог уйти из себя, как она?

Она избегала мыслей о прошлой ночи, это путало ее. Они делили кровать в убежище. Хоть она считала его серьезным, она готовилась к пьяным ласкам. Она думала, что даже лучшие сдались бы от выпивки.

Но той ночью ее разбудил Дариен. Так бывало часто. Он плакал и был ближе к ней, чем раньше. Она могла коснуться его волос руками. Она не трогала их в жизни. Она жалела об этом. Лин прошептала ему:

— Не горюй. Я готова, — это была ложь. Но его боль терзала ее. Она вспомнила, просыпаясь, что и Валанир Окун был мертв.

Она проснулась, смаргивая слезы в тихой комнате. Она села. Захир пошевелился рядом с ней. В темноте под улицами Майдары она не видела его фальшивое лицо.

— Что тебя терзает? — сказал он. — Я ощутил это даже в своем сне, — он подвинулся на кровати. — Меня будто разбудил крик.

— Ты уже знаешь, — сказала она. — Я все тебе рассказала.

Он сглотнул. Пауза затянулась. Они лежали в темноте, она слышала только его дыхание. Она подумала, что он уснул, а он сказал:

— Я могу обнять тебя? Я сделаю только это.

Она хотела отказаться, но по щекам лились слезы. Она не знала, откуда они. Она уже привыкла к этому. Только это она знала.

— Хорошо, — прошептала она и легла спиной к нему. Его руки обвили ее. Они были теплыми, пахли им. Он не прижимался к ней. Он поднял руку и убрал слезу с ее щеки. — Попытайся отдохнуть, — сказал он. — Я забрал бы твою боль, если бы мог.

Казалось, Лин лежала в подвале часами, когда дверь открылась, и Захира толкнули внутрь. Он тоже был связан. Лин попыталась повернуться, чтобы лучше его видеть.

— Ты в порядке? — сказала она. — Он тебя ранил?

Он лежал спиной на камнях, смотрел вверх. Он, что удивительно, рассмеялся.

— Конечно, ты это спросила. Я ощущаю лишь ненависть к себе, ведь допустил этому случиться с тобой.

— Я в порядке, — сказала она. — Только синяки.

— Я знаю, что тут за мужчины. Ничего не в порядке. Это еще один грех на мне. А у меня их уже много.

Она решила не спрашивать, что было наверху с ним и Хадаром Зухаланом. Не сейчас. Она знала ненависть к себе, она не хотела ухудшать.

— Все равно, — сказала она. — Все мы не без греха. Теперь нужно придумать побег.

— Он выдаст нас суду с первыми лучами, — сказал Захир. — Он сказал. Я могу попробовать призвать ифрита на помощь, но на это нужно время и сосредоточенность. Я не знаю, сколько у нас есть тут времени. Они скоро придут за нами. Мне жаль. Не такой конец я хотел для тебя.

— Жизни твоего народа…

Он скривился.

— Я подвел и их.

— А если ты изменишь облик? — сказала она. — Раскроешь, что ты первый маг? Это последний вариант, но…

— На изменение нужно время, — сказал он. — И нужны руки.

Дверь открылась. Лин затаила дыхание. Они услышали шаги, но не тяжелые. Тень стала человеком. Он был один. Цвир Зухалан стоял над ними с факелом. Он осторожно вставил факел в кольцо в стене. Он сказал:

— Я развяжу вас. Если хоть один из вас пикнет, я зову стражу.

Они не собирались так делать. Даже когда он вытащил нож, от вида которого Лин невольно поежилась. Но он быстро убрал путы, начав с нее. Она с болью села, потирая запястья, и увидела, как Захир инстинктивно сжался, когда Цвир подошел, словно прикрываясь. Она ощущала горе, как во сне прошлой ночью. Горе от утраты.

Но Захир бесстрастно поднялся. Он даже попытался улыбнуться. Он уже догадался, в чем дело.

— Я быстро объясню, — сказал Цвир Зухалан деловым тоном. Он был дельцом, может, лучше отца. — Вас предали. Кто-то в городе работает против Братства воров и сказал нам быть готовыми. И мы были. Вы захотите проверить это. Но это не мои заботы, — он вытащил предмет из-под плаща. В свете факела блеснула медь. — Наши цели совпали. Отцу это лекарство нужно для жизни. А я не хочу этого. Так что я позволяю вам украсть его, избавляюсь от него и остаюсь вне подозрений. Вы сами выскользнули из пут, конечно. Мне придется казнить стражу, что связала вас. Грязно, но это мелкая цена за мое наследие и свободу, — он отдал сосуд Лин. — Держи, милая. Постарайся в этот раз не терять, — он оскалился. — Братству — мое почтение.

Они выбрались в переулок за домом торговца, скрылись в тени в часы перед рассветом, и Лин ощутила укоры совести. Хоть Захир и пострадал. Они не знали, что их миссия приведет к смерти человека. Она замешкалась, зная это. Но знала аргументы от таких колебаний. Они действовали ради тысяч жизней. И Хадар Зухалан оказался жестоким. И все же она ощущала себя грязной, хуже, чем простым вором. Это было плохо.

Она не сказала это Захиру. Они почти не говорили, покинув дом торговца. Он замкнулся в голове. Он лишь бормотал направление. Когда повернуть. Где замереть, пока мимо проходили стражи. Цвир вернул им оружие, желая успеха их миссии. Кража лекарства унесет его в глубины сети Братства, подальше от его отца. Они держались переулков, пока шли к убежищу.

Они вошли в мастерскую через заднюю дверь, спереди было закрыто на ночь. Они прошли к кладовой, и Захир тихо и тревожно заговорил:

— Ни слова Шантару обо… мне, — сказал он. — Его будет терзать вина. Ему нужно знать лишь о предательстве. Боюсь, он в опасности.

Они добрались до кладовой, и он издал придушенный звук. Лин не сразу поняла, почему. Она заглянула в темный угол комнаты и увидела, что сундук открыт.

Захир подбежал к сундуку и посмотрел вниз. Он склонил голову над проемом, словно слушал. Ничего.

Лин боялась говорить. Она вытащила нож, хоть он мешал спускаться по лестнице. Они молчали, двигались, как беззвучные змеи. Она — охотник, а он… когда-то бежал, спасая жизнь. Может, он сохранил это умение.

Молчать не нужно было. Они не нашли врагов в комнатах убежища. Только мертвых. Двое юношей, что поражались достоинствами Захира, лежали у перевернутого стола. Их глотки были перерезаны.

В соседней комнате они нашли Шантара Нира. Он точно боролся. Его тело было в ранах. Он рухнул, как спиленное дерево. Вокруг лежали его люди. Многим быстро и жестоко перерезали глотки.

Они проверили убежище и поняли, что одни с мертвыми, и Захир повернулся к Лин с мертвым лицом.

— Я знаю не этот город, — сказал он. — Он разваливается.

Той ночью ее снов не было. Она знала разницу, сон — плохой или хороший — принадлежал ей. Но она была не в своем теле, не своей улыбкой сверкала людям перед ней. Эдриен Летрелл держал лиру на сгибе руки. Он стоял перед людьми, наряженными как для фестиваля: мужчины в расшитых жилетах, женщины — в длинных ярких юбках и с цветами в распущенных волосах. Одна привлекла его взгляд — темноглазая красавица в желто-красном платье. Он долго выдерживал ее взгляд и повернулся к толпе.

— Почему не показать мне ритуальный танец? — спросил он. Тон был веселым. Он делал вид, что много выпил огненного ликера, что они ему дали, и это пьянило его. Это давало ему повод ошибаться в их обычаях. — Я изучаю такое для своей работы. Тебе ведь нравится моя работа?

Женщина подошла и прижала ладони к его бедрам.

— Мы восхищены твоей работой, Пророк. Но мы не выдадим свои тайны. Мы уже пустили тебя сюда. Помни это, — она была старше него, в волосах была седина, глаза пронзали. Она была в мужской рубашке и штанах, в нарядном жилете и поясе, за которым был кинжал в красных ножнах. Тонкая рубашка подчеркивала изгибы. Она была не такой красивой, как та женщина, что привлекла его интерес, но Эдриен начал думать, что и с этой женщиной можно с пользой провести время, если он уговорит ее. Судя по ее виду, будет непросто. Но и это было заманчиво.

Они стояли в просторном месте без окон, горели огни, источая запах благовоний. Пол был из белого мрамора, сиял, как стекло. Мраморными были и перила вокруг пруда в центре. Он был идеально круглым, но не отражал свет, как пол, вода была темной, как яма в земле.

Эдриен поклонился.

— Для меня честь быть в вашем тайном месте, — сказал он. — Я хотел увидеть чудеса, о которых слышал. В моей стране есть путники в горах, как и вы. И они тоже танцуют. Я долго изучал их, написал в их честь музыку. Так я хочу сделать и для вас, — он посерьезнел. — Музыка будет жить после меня. Я уверен в этом, как любой человек может быть уверен в своем искусстве. Ваши традиции будут звучать веками, сколько люди будут играть музыку и петь. И это разнесется по миру со мной и после меня.

Толпа у круга воды молчала. Море темных глаз смотрело на него. А потом раздался смех в комнате из камня.

Конечно, это была женщина. Уперев руки в бока, она откинула голову. Ее черно-серебряные волосы были длинными. Она была лет на двадцать старше Эдриена, но ее шея была гладкой под золотыми цепями.

— То, что ты узнал о тех людях, не научило тебя о нас, — сказала она. — Мы поклоняемся лунной богине, она меняет облик и фазу, и ее не интересует то, что на бумаге или камне. Все, у чего есть конечный облик — мертво.

— У вас нет книг, — сказал Эдриен. — Я знаю.

— Книг нет, — подтвердила она. — Песни не записаны. И движения танца — тоже. Наши танцы переменчивы, как огонь. Стоит их исполнить… и все.

— Как ваша жизнь, — сказал он.

Она кивнула.

— Как наши жизни.

Он улыбнулся, ощущая благодарность.

— Графиня Ситара, вы дали мне больше, чем знаете. И научили при этом.

Она улыбнулась. Женщины часто ему улыбались. Даже сильные, как эта.

— Я могу научить тебя большему, певец, — прошептала она, он затаил дыхание. Он не сомневался в этом. Эдриен Летрелл подошел к ней и заметил на стенах резьбу — крылатых лошадей. Напоминание о городе наверху, хоть под землей они поклонялись богине. Это место построили рамадане, правившие в столице. Крылатые лошади остались.

Эдриен думал об этом, а потом мысли испарились, он танцевал с графиней Ситарой, хоть ее вряд ли так называл ее народ. Кто-то играл на лютне. Другие тоже танцевали. Начало было размеренным, но собиралось развиться в нечто большее. Намного большее. Краешком сознания, пока он размышлял, чему научит его женщина, когда уведет в ароматные покои в стороне от этой комнаты, он думал, что всю жизнь искал только две вещи: славу себе и вечность своему искусству. Все было мимолетным, и у него была песня и об этом, и он верил, что музыка продержится долго. Он улыбнулся от таких мыслей, танцуя, позволяя женщине притянуть его ближе.

Лин проснулась, было еще темно. Они были в жалкой гостинице на краю города, где никто не нашел бы их, спали на грубой кровати с запахом множества тел. Захир решил, что после случившегося с Братством лучше отдалиться от старых связей. Им пришлось отступить в худшую часть города. Чудо, что они уснули, учитывая гадкий запах и ужасы, что они увидели, учитывая, как они пострадали. Захир спал беспокойно, ворочался и бормотал. Лин коснулась его руки, позвала его. Снова. Он медленно проснулся, словно всплыл из глубокого озера. Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

— Я был в темном сне. Ты спасла меня. Проницательность Пророка?

— Нет, — сказала она. — Танцующие с огнем. Похоже, я знаю, где они.

Присев у двери палаты, Намир услышала пение. За эти дни страдания ослабили ее, так что замереть на коленях было нормально. Она так долго направляла каждый вдох, каждый рывок вперед, чтобы добраться до замка. Принести принца в безопасное место. Теперь они были тут, им занимались королевские лекари. Но они ничего не могли сказать ей. Он был в плохом состоянии. Они могли лишь помогать ему и ждать.

Они сказали ей ждать. Ждать, проснется ли он.

Она уже не была его стражем. Ее сняли с этой должности, отстранили от всего — ей нужно было восстанавливаться и отдыхать. В церемонии, которую она едва помнила, Элдакар наградил ее поместьем у восточной границы за верную службу стране, его брату. Ей было все равно. Она останется и будет ждать. У его двери. Стражи у двери не смотрели на нее, чтобы не задеть гордость. Будто ей было до этого дело.

Теперь Элдакар пел внутри. Ночью. Песня звучала как колыбельная. Может, им это пели в детстве? Она не знала. Мансур не говорил о детстве. Ему это не было нужно. Важно было творить и достигать сейчас, побеждать. Детство осталось в прошлом.

Она знала, что Элдакар многое потерял недавно. Его королева бросила его и ужасно унизила. Потеря Алмирии ударила по его лидерству. Она ждала, что он будет сломленным. Но он таким не казался. Он будто отстранился. Он вел себя сдержанно, что было уместным для короля, но он выглядел слишком спокойным в свете происходящего.

Словно услышав ее мысли, Элдакар открыл дверь. Он сказал:

— Намир, зайди. Не знаю, слышит ли он нас, но он хотел бы, чтобы ты была тут.

— Вы этого не знаете, — вяло сказала она. — Ваша королева его интересовала больше.

— Она всех интересовала, — невозмутимо сказал он. — Может, она использовала это с ним. Может, нет. Не важно. Я знаю, он заботится о тебе.

Она не сразу поняла, что невольно могла раскрыть себя. А король даже не был удивлен и не злился.

— Простите, — она встала. — Я… это было грубо с моей стороны.

Элдакар обнял ее. Намир, потрясенная и замершая, не ответила, и он отстранился.

— Командир Хазан, это не важно. Не сейчас. Не понимаешь? Мы должны отложить все то, что он сделал. Я люблю его, как и ты. Посиди с нами.

Она дала ему взять ее за руку и усадить на стул у кровати. Комнату озарял тусклый лунный свет. Элдакар сидел рядом с братом и держал его за руку. Он снова запел. Такое им могла петь няня. Или мама. Намир услышала слова:

Когда поднимется луна,

Когда закричит сова,

Когда тускнеет огонь,

Я думаю о тебе.

Только о тебе.

Только о тебе.

На шестой день в замке она позволила себе покинуть комнату принца, и Намир встретила призрака.

Она застыла. Она не ожидала тут увидеть фигуру из своих кошмаров. День был солнечным, типичным для весны здесь. Во дворе цвели апельсиновые деревья. Красота насмехалась над ее печалью, а потом над шоком от увиденного.

Мужчина с темной мохнатой челюстью, напоминавший немного волка. Седеющие волосы, худой, но крепкий. Серьга с рубином в его ухе придавала ему интересный вид.

Она смотрела. Он пересек легко двор с грацией воина. Он взглянул в ее сторону на миг, оценивая угрозу, считая ее частью пейзажа. Она такой и была, горе истощило ее, и она была верна Элдакару. Она не будет сражаться в этих стенах. Но вид мужчины вызвал у нее дрожь, что растеклась по всему телу.

Она видела то, что считала забытым. Она помнила кровь на полу в ее доме, у порога. Она вспомнила, как выглядел порог, когда ее мама проползла по нему. Намир начала вспоминать, что видела до этого. Она словно держала все в коробке с цепями, потому что воспоминания убили бы ее. Вид мужчины во дворе вернул их.

Все за мгновения. Мужчина пропал за двойными дверями, что вели в замок. Она осталась одна под апельсиновыми деревьями. Их запах был раем, который ей не светил.

Он был в черно-красном как страж Тамриллина. Он был теперь один из них. Он не был таким в ночь, когда ворвался в дом ее родителей. В то время он был одним из визирей, когда провинции постоянно воевали. Галицийцев, как обычно, сделали козлами отпущения. К рейду присоединились и те, кем командовал визирь, и жители города под атакой.

Намир играла в прятки с младшей сестрой. Она пряталась под столом. Она была маленькой, ее не заметили. Мужчины не задержались, в их доме было почти нечего воровать. Они нашли медный храм, его можно было расплавить. Они сожгли книги. Галицийские книги жгли, где бы ни находили, так делали во всех рейдах.

То, что сделали с ее родителями и сестрой было заперто в ящике в голове. И должно было оставаться там. Она билась в Кахиши и за морями, была в крови, лишь бы ящик не открылся.

Она думала, что сойдет с ума, и зашагала. Она не знала, куда идет. Покинуть Захру она не могла — поклялась служить королю. Ей нужно было просто пройтись. Оставить увиденное позади, если такое было возможно.

Ее шаги несли ее в сады, где было много деревьев. Не цветущих, а с широкими листьями в форме ладошек. Они бросали густую тень на землю. Она вошла туда, словно в объятия. В тени было прохладно и тихо. Только пели птицы. Намир замерла и услышала шум воды. Конечно. Деревья казались дикими, но были частью плана. И в план входили известные фонтаны Захры.

Мох пружинил под ее ногами, пах сладостью и землей. Она была благодарна за это. Была благодарна птицам на ветках. Всему, что помогало ей забыть.

Она пришла к ручью и белому камню. Звук воды тут был громче. Если она пойдет за ним, то доберется до фонтана. Цель пока была неплохой. Она вернется вскоре к двери Мансура. Мысль о нем вызвала тревогу, она должна была уже находиться там. Но сначала нужно сделать это. Она пойдет за журчащей водой, что искрилась на солнце. Так она будет думать о сестре и забывать.

Вода была чистой и зеленой. Она шла за ней. Деревьев было все больше, а потом стало меньше. Она оглянулась и увидела, что прошла уже много. Может, шагала уже час. Замок отсюда поднимался изящными арками и колоннами. Она забиралась вверх по склону.

Кувшинки у воды что-то напоминали ей. Что же? Она вспомнила, что они были символом. Чистоты. Невинности. О, и смерти.

Но тут были и ирисы, с ними не было связано неприятных традиций, насколько она знала. Она посмотрела на их сочетание с зеленой водой, их сердцевины были золотыми. Конечно, Намир вспомнила сказку о принцессе, что приказала швее сделать платье, похожее на ирис. Сказка была детской, связанной с цветами и магией. Может, Мансур все же делился с ней кусочками детства. Она такие истории в детстве не слушала.

Причин жить было так много. Она пришла это вспомнить.

Звук воды стал громче. Она подошла к большой каменно стене, поросшей белыми цветочками и мхом в стиле грота. Фонтан шумел внутри, в центре была фигура женщины, раскинувшей руки. Наверное, богини. Ее глаза были как голубое стекло, но волосы развевались, словно настоящие. У нее было платье. Но фигура казалась холодной, мертвый взгляд пугал. Намир поежилась даже на солнце.

А потом увидела кое-что в фонтане. Она подошла ближе. Она увидела полоску серебра, не похожую на воду. Ноги торчали из-под нее, сатиновые туфли. Намир не сразу поняла, что видит мужчину лицом в воде.

Труп пробыл в фонтане какое-то время. И Намир знала значение серебряного плаща.

Тарик ибн Мор, второй маг Башни Стекла, не убежал с королевой.

Маг шел за ней в тишине, хоть путь по западному краю Майдары был долгим. Лин не объясняла, и хотя она видела, что у него были вопросы, он их не задавал. Словно верил ей. И хотя было ясно, что она соврала хотя бы в одном: она не рассказала ему всего, как заявила ночью в убежище. Она не рассказала ни ему, ни кому-то еще о Дариене. Она не рассказала и об Эдриене внутри нее.

Захир знал, что сказал маг. Тело не может принять мертвых даже на время и жить дальше. Она не мешала ему думать об этом. У первого мага должны были появиться теории.

Лин Амаристот вела его по улицам, где никогда не ходила, о которых не знала. Не только это. С каждым шагом ее уверенность росла, она едва озиралась, чтобы понять, где они. Он должен был удивиться этому. Но молчал.

Он доверял ей. Так она подумала во время долгого похода прохладным утром. Он не должен был. Она не считала, что на нее можно положиться. Не только из-за того, что ее душа в любой миг могла улететь от нее. То, что захватывало ее в Башне ветров, заставляло истекать кровью на страницы, еще было с ней. Она ощущала себя ядовитым дротиком. Это было ей даже близко.

Она вспомнила улыбку Захира, когда разбудила его. Открытую, как у ребенка. Она спасла его от темного сна.

Лин ожесточилась, чтобы не сломаться от этого. Порой казалось, жизнь отламывает от нее по кусочку за раз. Как бы она не старалась защититься.

Улицы сменились тропами и полями. Они не выходили из стен города, но людей стало меньше, порой виднелись хижины или фермы. Дорога вилась вверх. Они видели свой путь по невысокому холму, а потом посмотрели над крышами города на гору, где были сады и Захра. На холме были врата из кованого железа. Пустынное место. Хотя, по-своему, оно было занято.

— Город мертвых, — прошептал Захир, они миновали врата. Они никого тут не увидели. Гробницы занимали холм рядами, сколько было видно. Место поросло деревьями и даже голубыми вьюнками, что оплели колонны. Некоторые гробницы были размером с домики, их стили менялись, как и эпохи, которые они представляли.

Сюда ходили не многие из города. Только очень богатых или известных хоронили тут. Вход покупался золотом, и важно было обладать правильной родословной. Семьи, чья история была тут еще до алфинянского завоевания, занимали места на древнем кладбище Майдары. Некоторые могилы были старыми, как город.

— Позволь помочь, — сказал тихо Захир. Может, из уважения к мертвым. — Что мы ищем?

Она покачала головой.

— Хотела бы я знать, — она снова покачала головой. — Погоди. Минутку, — она встала на тропе меж рядов гробниц и закрыла глаза.

Лин открыла их и пошла вперед.

— Конечно, — бормотала она, забыв, что кажется Захиру безумной. — Место должно быть того времени, это должен быть тот, кто… симпатизирует им, — она не хотела называть тут джитана. Может, ее сдерживали суеверия. Место было таким тихим. Лин знала, как тонка граница между живыми и мертвыми. Она хорошо это знала. — Мне нужны гробницы аказрианских королей, — сказала она.

Он кивнул. Она могла привести его туда, но к королю было логичнее идти за первым магом.

Гробницы аказрианской династии были шедеврами архитектуры, творцов не сдерживали материалы. Их правление было периодом процветания города, затишья между войнами. На этих гробницах были позолоченные крылатые лошади. Одна гробница, больше остальных, была со статуей крылатой лошади у входа. В таких строениях был не только король, но и его королевы, наложницы и наследники. Имена были вырезаны на боках у некоторых, и списки были длинными. Много детей родилось мертвыми.

Статуя крылатой лошади привлекла ее взгляд. Лишь на миг.

— Не эта, — сказала она. — Нет. Но…

И тут инстинкт заставил ее поднять голову. На гробнице, к которой они пришли, которая была не такой роскошной, как многие, была медная крыша, что давно позеленела, ее украшали розовые колонны.

— Тут? — сказал Захир.

— Смотри, — Лин почти радовалась. Она указала на ступени в гробницу, где в углу — туда никто не стал бы сразу смотреть — был золотой символ.

— Ибис, — выдохнул он, словно тоже боялся побеспокоить тишину.

— Она точно запечатана от воров, — сказала она. — Должен быть тайный ход. Дай подумать…

— Думаю, — он улыбнулся, — ты не совсем думаешь.

— Тихо, — сказала она и обратилась к глубинам разума. К Эдриену. В этот раз было сложнее, словно Пророк отстранялся, пока она приближалась к желаемому. Может, он хотел защитить этих людей. От нее? От Захира? Она думала, что они с Пророком почти слились, но не всегда понимала его.

Она подошла к стене между ней и Пророком, как в тот раз, когда он мешал ей понять, как попасть на Путь.

Она все же прошла по ступеням к дверям гробницы, дернула их. Конечно, они были запечатаны.

— Нужна твоя помощь, — призналась она. — Я уверена, что ибис означает то, что мы думаем. Должен быть другой вход. Те, кто его используют, обладают ключом. Ты можешь магией сделать наш ключ?

Захир смотрел на знак ибиса на ступени. Он убрал пыль и грязь, что делала его тусклым. Он сверкал на солнце.

— Я знаю заклинание, — сказал он. — С помощью… друга. Оно… сложное, я ослабею на время, — он улыбнулся ей. — Я знаю, ты не воспользуешься моим состоянием.

Улыбка была натянутой. Она сказала:

— Ни за что.

— У городов есть свои тайны, — сказал он. — У каждого. Особенно у старых. И город мертвых… тут измерения мира смешаны. Такие силы, хоть и с трудом, я могу использовать.

— Твой… друг тебе поможет.

— Как всегда. Но есть одно условие, — Захир взял ее за руки и посмотрел в глаза. — Ты должна отвернуться. Иначе я не смогу защитить тебя от того, что может произойти.

— Захир, это опасно?

Он улыбнулся, словно услышал шутку.

— Магия всегда опасна, — сказал он. — Другому не верь. О… но ты ведь сама это знаешь, да? Прости, — его улыбка увяла. — Да, опасность есть. Но я и раньше справлялся с опасностью. Просто потом будь со мной терпеливой, милая. Я буду временно напоминать старика или ребенка по силам. Есть риск… уязвимости. Но так нужно сделать, так что отвернись. Не смотри.

Она развернулась, обхватила себя руками. Ей было холодно от страха.

— Помни, — сказал он. — Что бы ни случилось, что бы ты ни услышала… не смотри, — его тон стал мольбой. — Не добавляй свою смерть в список моих грехов.

— Хорошо, — сказала она. — Я не обернусь. Обещаю.

— Что бы ни услышала.

— Что бы ни услышала.

Он вздохнул, словно выполнил задание. Она замерла. Он стал бормотать под нос. Звуки были резкими. Она едва слышала его, ветер уносил слова. Ветер. Это было странно. Небо было без облаков сегодня. Но она слышала гул грома над ними. Ветер стал сильнее. Трепал волосы Лин.

Голос Захира стал сильнее, звенел на ветру. Он шипел, ругался на что-то невидимое. Словно он не колдовал, как она видела в Башне, а выплескивал гнев.

Но, конечно, ифрит не был ему другом. Он не был никому другом.

Гнев был ясен в его словах на языке, который она не знала. Говорили ли на этом языке на земле? Она представила его мальчиком без родителей и дом, решившим идти по темному пути к своей цели.

Лин сжала руки сильнее, чтобы удержаться на месте.

Еще раскат грома, в этот раз над их головами. Другой звук. Захир закричал. Словно его жарили заживо. Еще удар грома, он не прерывался на дыхание. Это была агония. Лин бесконтрольно дрожала, не зная, что за магию твори Захир, но она была уверена в одном: он платил за это настоящую цену.

Он затих, гром пропал. Лин поняла, что ее сердце забилось в привычном ритме. Она хотела плакать. Хотела гневаться на мага за то, что он плохо предупредил ее. Но потом он сказал:

— Ты можешь уже смотреть, Лин, — и он был радостным. Он устал, промок от пота, но был доволен собой.

— Ты в порядке, — сказала она со смесью радости и раздражения.

— Да, да, — нетерпеливо сказал он. — Смотри, — он указал на гробницу. Входная дверь была на месте. Но между колонн сбоку открылась дверь в гробницу.

Он широко и радостно улыбался.

— В символе ибиса были чары, — сказал он. — Я… точнее мы смогли активировать их. Хоть все в этом боролось. Это защита от врагов.

— Хорошо, это впечатляет, — она все еще дрожала и злилась от этого. — Зайдем внутрь?

— Да, — сказал он. — Только мне нужно опереться на твою руку, если можно.

Ступени внутри гробницы были озарены свечами. Кто-то был тут, и Лин надеялась, что к ним не отнесутся враждебно, ведь Захир не мог сражаться. Он давил на ее руку, тяжело дышал, хоть они спускались. Они двигались медленно, пару раз она ловила его за руку, когда он поскальзывался. Она стала понимать, что он показывал слабость после чар для нее, возможно, пытаясь приободрить ее.

Они пришли в такую же комнату, как она видела глазами Эдриена. Ничего не изменилось. Огни окружали глубокий пруд на полу, похожем на стекло. Но в этот раз в комнате не было людей. Их шаги звучали слишком громко, пока они поднимались.

Холодный, но знакомый голос сказал:

— Так это ты.

Алейра Сюзен выглядела осунувшейся. Ее одежда была в ужасном состоянии.

— И ты привела мага из Башни, — сказала она. — Хорошо, что они ушли. Я бы не доверилась магу в этом месте.

Сердце Лин сжалось.

— Они ушли.

— Конечно. Они не могли остаться. Не с тем, что грядет в Майдаре. И это хорошо, ведь ты привела врага к нашей двери. В наше убежище.

Лин покачала головой.

— Пойми… мы хотим мира. Я нашла твое письмо о пророчестве. Я поручилась за тебя, и король Элдакар верит тебе. Мы хотим обсудить условия мира в грядущей войне.

Алейра пожала плечами.

— Если это так, ей судить, — сказала она. Лин заметила другую фигуру в комнате с ними. Она сидела в тени, тоньше Алейры. Лиловое платье, величавое, окутывало ее тонкую фигуру, на ней был золотой пояс. Ее волосы были белыми. — Это Госпожа города, — сказала Алейра. — Королева джитана под землей. Одна она осталась, — Лин присмотрелась и увидела, что глаза женщины были белыми, как и волосы. — Если Госпожа посчитает вас достойными, вы сможете уйти живыми. А если вы сможете стать союзниками… — голос Алейры задрожал. — Обычно мы так не делаем, не связываемся с врагами. Но, может, время настало.

Лин и Захир опустились у края пруда. Пол впивался в ее колени. Она не двигалась. Это был приказ старушки, произнесенный слабым, но решительным голосом.

Захир рядом с ней покачивался, все еще слабый. Он произнес пару слов с их прибытия. Лин не знала, что Алейра имела в виду про «уйти живыми», она была уверена, что справится с обеими женщинами, если нужно, если дойдет до оружия. Будет ужасно просто, хоть она не могла навредить старушке. Но Алейра была умной, она могла что-то знать. И угроза могла быть скрытой.

Вода кружилась вблизи. Она была цвета индиго, как чернила, не отражала свет.

Женщина, которую Алейра назвала Госпожой, сидела на стуле напротив них. Алейра стояла за ней, опустив ладонь на ее плечо. Старушка заговорила:

— Нам не нужно бояться чужаков, Алейра Сюзен. Они могут навредить. И они совершали или совершат ужасные поступки. Сложно понять, какие, прошлое и будущее слилось. Но они нам не навредят, — она притихла. Они услышали, как она хрипит, пока дышит. Белые глаза смотрели на Лин, потом на Захира. — Они такие интересные. У каждого темный всадник.

Алейра с обвинением посмотрела на Лин.

— Вот как.

— Спокойнее, дитя, — недовольно сказала старушка. — Нам не нужно их бояться. Они говорят правду о своих намерениях тут, — она впервые улыбнулась, словно радовалась открытию. — У мужчины не свое лицо. Его всадник прикрывает его.

Лин видела вблизи ее губы, сильную линию челюсти, когда-то она была красивой. У нее были серьги из изумрудов и жемчуга. Она выглядела ужасно старой. Но и знакомой.

Лин увидела шанс заговорить.

— Госпожа, если вы верите нам, мы благодарны. Потому мы здесь.

Женщина рассмеялась.

— Вы здесь, потому что я разрешила войти, — сказала она. — Чары снаружи? Твой маг погиб бы от них. Он почти погиб.

Захир смотрел в ее слепые глаза. Он онемел, как зверь в ловушке. Лин не думала, что увидит его таким.

Женщина отклонилась на стуле, выражение лица изменилось.

— Мысль, что я могу убить вас, пугает вас. Да, маг? Но не из-за тебя. С тобой звучат голоса. Их много. Словно их жизни связаны с тобой, и твоя смерть обречет их. Интересно. Я давно с таким не сталкивалась. Но я не потому впустила тебя сюда. Маг, услышь. Я знаю, ты работаешь над пророчествами.

Захир кивнул. Он сухо сказал:

— Да, Госпожа.

— А мы, джитана, нет. Не совсем. Но за годы несколько пророчеств вели нас, их давала наша богиня Эрет через гонца. Камбиас увел нас из пустынь с обещанием дома. Некоторые пророчества сбылись. Некоторые — нет. Одно говорит о тьме с запада, — она повернулась к Лин. — Твои люди. Пророки. Они затевают зло против нас. Во моих снах оно в облике Башни, а они — на острове, окутанном холодом.

Лин старалась говорить нейтральным тоном:

— Пророчество говорит, как их остановить, Госпожа?

Женщина быстрым движением бросила что-то в пруд. Порошок сверкал, как золото. Он тут же погрузился в воду и пропал.

— Должен быть танец, — сказала женщина. На воде появилась картинка. Огонь, словно пламя горело под поверхностью воды. Картинка обрела четкость, и Лин увидела огонь. Они слышали его треск в тишине комнаты, ощущали запах дыма. — Это будет истинный Танец огня. Такого не видели годами.

Алейра шумно вдохнула.

— Я думала, это миф.

— Ты надеялась, — сказала женщина. — Все мы надеемся на то, чего не будет. Но смотри, — она бросила еще горсть порошка в воду. Он снова утонул. Вода стала ярче, они увидели фигуру среди огня. Она стала четче. Бледная женщина с длинными волосами и в темном платье. Лин она казалась картиной. Что-то было в ее белых руках, направленное вниз. Меч почти с нее ростом. На клинке были символы. — Королева мечей, — сказала Госпожа. — Женщина силы и ума. У нее сильные страсти, что она держит в узде. И она управляет клинком для правосудия.

Фигура рассеялась. Пруд стал темным. Женщина бросила еще горсть порошка. Появилась другая фигура. Мужчина в алом плаще, тунику опоясывало золото. Он сидел за столом, а там стояли кубок с камнями, свиток и улыбающийся череп.

— Маг, — сказала Госпожа. — Мужчина или женщина. Человек большой силы, умный. Тот, кто бывает в измерениях мира.

Картинка изменилась, королева мечей и маг были в пруду, но не соприкасались. Госпожа сказала:

— Они — центр Танца огня. Это пророчество. Что дальше — я не знаю. Есть лишь эта вспышка во тьме. Будущее определят поступки многих, а не только нас и нашего танца. Но хочешь знать, как тебе действовать, Лин Амаристот? Это все, что я могу сказать.

— У меня есть вопрос, — сказала Лин. — Вы сказали, что мы надеемся так то, чему не быть. Почему?

Захир взял ее за руку во время диалога. Лин не знала, зачем, но не отстранилась.

Она смотрела, как и он, на королеву мечей и мага, пока пруд не потемнел. Она смотрела и дальше на ту воду. Она ожидала слова, словно они ей уже снились.

Они ждали долго. Тишина затянулась. Лин посмотрела на Госпожу, она увидела, что женщина смотрит на них с состраданием.

— Каждый танец в своей сути — преобразование. Этот — особенно. Чтобы тень пропала, нужна жертва.

Алейра всхлипнула. Лин увидела слезы на щеках женщины, хоть ее губы были сжатыми. Старушка сжала руку Алейры на своем плече, первый раз проявила нежность при Лин. Но ее лицо не выражало эмоций.

— Я не знаю, погибнет королева или маг, — сказала Госпожа. — Или встретят последнее изменение — смерть. Так в пророчестве. В танец вступят двое. Выживет один.

Гарон Сенн три дня провел задержанным за убийство Тарика ибн Мора, и Намир спустилась к нему в подземелья. Три дня она удерживала себя от этого. Подозрения упали на него после того, как она нашла тело мага, ведь Гарон часто был с ним. Как сказал слуга «жутко следовал за Тариком». Гарон признался, что шпионил за вторым магом для Лин Амаристот, и дальше он не заходил. Тарик собирался предать короля, нарушить договор с Рамадусом. Это было записано, Придворная поэтесса уже передала это Элдакару. Не удивительно, что такой предатель решил убежать.

Но стражи замка один за другим рассказывали о жестокой натуре Гарона Сенна. Он легко он убить. Не ясен был лишь мотив. Зачем Гарону Сенну, командиру личной стражи Придворной поэтессы, убивать второго мага? В этом не было смысла.

Намир думала о таком, пока спускалась в ту часть замка, где не было красоты. Тут не было света, плитка сменялась кусками гранита. Запахи замка — благовония, апельсины — пропадали тут за запахом испражнений.

Намир бывала и в местах хуже. Она не от вида и запаха ощущала, как земля проваливается под ней, пока смотрела на человека за решеткой. Она видела его глаза, белки сверкали от полоски света сверху.

— Чего надо? — сказал он.

Ответ был простым. Она сказала:

— Я хочу вернуть семью, но этому не быть.

Она увидела в его глазах нечто другое, он оскалился.

— Пришла мстить, командир? Я думал, ты из послушных. Что ты не вершишь свое правосудие.

— Ты верно думал, — горечь подступила к горлу. Говорить с ним ощущалось как предательство. — Я тут за короля. Он не знает, что я тут, но это для него. Я хотела сама тебя услышать. История звучит фальшиво, и хоть я не против твоей казни, я хочу убедиться… что мой народ не в опасности. Тот, кто убил второго мага, может убить снова.

Снова жуткая улыбка. Она представила с волной тошноты, что эту улыбку ее мать видела последней.

— Ты не зря переживаешь, — сказал Гарон Сенн. — Я не знаю, кто убил Тарика, но не я. Зачем мне? Меня устраивала работа. Лин Амаристот обещала повысить меня, наградить землями за службу ей. Зачем мне рисковать всем, чтобы все обернулось кошмаром?

— А если Тарик знал о тебе то… что ты хотел скрыть? — например, что он — монстр.

Он рассмеялся. Она поежился.

— Все знают обо мне, — сказал он.

Все. Ее словно ударили в живот. Люди Захры знали, что делал Гарон Сенн. Придворная поэтесса знала. И это не имело значения, мир двигался дальше. Его умения были нужны в войне.

Он сказал:

— Если меня не казнят до нападения, запомни, командир, меня отпустят. Я нужен твоему королю в этой битве. Держать меня тут — ошибка. Я вел отряды его отца к победе, сделаю так и для него.

Мир двигался дальше от домика с медным храмом, который она едва могла вспомнить в деталях. Жуткие поступки уже не обсуждали. И хуже было то, что она понимала. Она много лет провела с мечом в руке, сражаясь, чтобы отстраниться от опыта войны. От ее ужасов.

У нее не было слов для человека, убившего ее семью, поиздевавшемуся над ее матерью. Но она смотрела на звезды, оставив тьму и вонь, и Намир думала, что скажет Элдакару Эвраяду, которому клялась в верности. Который собирал отряды для войны на севере, когда не сидел у брата.

Она закрыла глаза. Мансур все еще не проснулся.

Она представила встречу с королем, рассказ, что мужчина в камере, убивший множество людей, был, скорее всего, не виновен в этом преступлении. И что, хоть она бы с радостью увидела его мертвым, ее желания не имели значения. Правосудие было опасным. Важно было, что убийца ходил на свободе. Кто-то в замке смог убить одного из важных. Смог убить Тарика, хоть он был силен.

И этот кто-то мог ударить снова.

Они шли к вратам кладбища рука об руку. Наступили сумерки, тени гробниц удлинились. Тропы между ними были в полумраке.

— Я не сделаю ничего, что приведет к твоей смерти, — сказал он.

— Это глупо, — сказала она. — Я все равно умру. Помнишь? Но это можешь быть ты. И… я вряд ли вынесу это.

— Мы в тупике, — Захир шагал. Она посмотрела на него и, казалось, увидела черты его настоящего лица на скулах и челюсти. Она вспомнила столкновение с магией джитана, когда он чуть не умер, может, от этого и такие чары ослабели. — Я не знаю, что делать, — признался он. Да, он вернулся. На нее посмотрели бирюзовые глаза, а не черные.

— Мы пойдем на север, — сказала она. — Поговорим с ними. Может, им не нужен этот танец. Может, — добавила она, вдохновившись, — старушка безумна, а пророчество — бред. Или ложь, чтобы запугать нас, — она сказала это и задумалась, почему это не пришло ей в голову раньше. У них не было причины верить той женщине и танцующим с огнем. И откуда это пророчество, когда она не слышала об их пророчествах раньше? Они скрывали свои знания, не записывали, но это звучало удобно. И Алейра их не упоминала.

Алейра осталась позади, подавленная. Лин обняла ее перед отбытием. Они ушли к свету. Волшебная дверь закрылась за ними, не оставив щелей в камне.

— Я не хочу верить, что ты умрешь, — сказал он. — Ты из алмаза и слоновой кости, это навеки.

Она рассмеялась.

— Верь, во что хочешь. Пока мы идем на север.

Он сжал ее руку.

— На север. Мы встретим самопровозглашенного короля севера. И ты используешь чары Амаристотов, о которых я много слышал.

Они рассмеялись, шагая среди гробниц к вратам из кованого железа, к дороге. Словно то, что было в подземной комнате у пруда, было лишь в тумане, и он рассеивался, пока они шли и смеялись.

Было невозможно понять, как долго они были в пустыне. Но они не сгорели на солнце, их не мучила жажда от жары. А Джулиен не ощущала время. Женщина парила впереди, и тяжесть была осязаемой. Джулиен и Дорн должны были молчать, если разговор был не по делу.

Дорн первым заметил изменение на горизонте. Он воскликнул и сжал руку Джулиен. Он сказал:

— Куда ты нас привела?

— Я говорила, — донесся холодный голос женщины без эмоций. — В город.

— И он не странный? — сказал Дорн.

Она обернулась и посмотрела на него с тем же холодом, что был в голосе.

— Тут все странное.

Они были под палящим солнцем. Они шли так часами, как казалось Джулиен. Но теперь впереди была ночь на небе, сияли звезды и луна. И она видела там короткую траву, кусты у земли, а не песок.

— Значит, он в темноте, — тихо сказал Дорн Аррин. Джулиен молчала. Она думала. Было что-то знакомое в этом, даже в перемене дня и ночи. Это был некий портал, и хоть она не понимала порталы, часть ее немного знала об этом.

Она думала, пока они пересекали границу песка и травы, дня и ночи, что созвездия были такими яркими, какими она их еще не видела. Даже когда лежала на подушке изо мха и смотрела на небо с Сендарой.

— Что-то с небом, — сказала тихо Джулиен. Она не хотела, чтобы услышала женщина. — В звездах. Словно они так выстроились не просто так.

Сверчки пели среди одиноких деревьев. Они были на холме. Отсюда они видели пустыню как точку света вдали, уже оставленную позади. Вскоре она пропала, скрылась, став одной из звезд.

Внизу у холма был темный силуэт, напоминая Джулиен большие сломанные зубы. Но это было неправильно. И огней не было, что странно. Тьма у холма казалась пустотой, не отражающей свет, где можно было лишь пропасть.

Она приблизилась к женщине.

— Это город?

— Да.

— Но…

Женщина повернулась к ней.

— Мы в конце истории. Той истории, — она указала на рощу деревьев. — И в начале, — Джулиен показалось, что женщина плакала бы, если бы могла, но кровью. Она не могла отогнать от себя эту картину.

Зазвучал мужской голос:

— Готово. Сделка будет.

Голос донесся из деревьев, куда указала женщина. Искра, загорелся факел. Мужчина был бородатым, в алом плаще, что сиял как масло. Сильное и красивое лицо средних лет. Что-то в нем заставило Джулиен поежиться.

— Если так, где обещанные воины? — другой мужской голос был младше. Он вышел на свет, и Джулиен увидела у него красивые тонкие черты.

Старший рассмеялся.

— Ты найдешь их. Они придут к тебе, ведь ты сделал жертву из десяти тысяч. Примерно. В Весперии могло быть больше душ. Достаточно, чтобы заключить сделку с глубокими мирами. И они останутся там навсегда. Те души. Между жизнью и смертью. Это будет давить на твою совесть, Юсуф Эвраяд?

Дорн охнул рядом с Джулиен. Имя звучало для нее смутно знакомо.

Юноша выпрямился.

— С кем ты говоришь о совести, маг? Ты доказал, что у тебя ее нет. Ты хочешь лишь золота.

— Которое ты обещал, — прошипел старший. — И которого у тебя много, пока ты завоевываешь. Это произойдет с этой ночи, Юсуф. Ты построишь великую династию на душах десяти тысяч. Их не освободить, пока твое наследие не разрушат.

— Этого не будет, — сказал Юсуф, — ведь никто не узнает, — вспышка в лунном свете. Клинок сверкнул и опустился. Маг лежал лицом вниз на земле. Все произошло быстро и беззвучно.

Они смотрели, как юноша развел костер, чтобы сжечь тело мага. Он смотрел какое-то время на огонь. В его свете тьма у холма казалась страшнее. Башни, что должны были стоять прямо, были кривыми, как сломанные кости. Луна и звезды рядом с этим казались насмешкой.

Когда юноша — Юсуф Эвраяд, как сказал маг — отвернулся от огня и пошел в лес, Дорн последовал за ним. Женщина поймала его за руку. Впервые прикоснулась к ним.

— Нет, — прошептала она. — История здесь.

Они ждали на озаренном луной холме, где горел труп мага. Джулиен не знала, почему не испытывает отвращения к звукам и запаху горящей плоти. Она была отстранена от событий, как та точка света пустыни.

Дорн был не так отстранен. Что-то влекло его к этой сцене, хоть он знал не больше нее. Она сказала ему:

— В чем дело?

— Не знаю, — сказал он, пытаясь подобрать слова. — Но мне кажется, что все это кружится, а мы стоим в центре. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, — сказала она. Но женщина, их проводник, издала странный звук. Словно порвалась бумага, но звук был из горла.

Фигура вышла из-за деревьев. В свете луны они увидели мальчика. Он подошел к огню, где почти сгорел маг, огонь сверкнул в его глазах. Они были большими, Джулиен его лицо напомнило картину, где мужчинам нанесли смертельный удар. Его сердце будто пронзила стрела. Или копье было в боку, будто на охоте. Но он шагнул вперед, подошел к огню без вреда. Цвет его глаз было видно даже в таком свете. Джулиен поняла, что их цвет был таким же, как у женщины, что привела их сюда. Бирюзовый, ни синий, ни зеленый.

Мансур Эвраяд проснулся одним утром. Элдакар дремал в кресле рядом с ним. Ходили слухи, что принц сразу же раздраженно произнес:

— Черт! Дайте меч! — но это могли придумать те, кто радовался, что принц жив.

Намир не знала, чему верить, но это было не важно. Она скрывала эмоции, увидев его, опирающегося на брата, среди апельсиновых деревьев. Он был бледным и слабым, но готовым биться. Он осыпал их врагов ругательствами, и сначала было сложно разобрать его невнятные слова. Но потом:

— Они идут сюда, — сказал он. — Я видел во снах. Сила собирается. Во главе мужчина с яркими волосами. Они готовятся напасть на нас, как с Алмирией. Для них Захра — главный приз.

— Как мы и думали, — сказал Элдакар. — Потому я… не спешил… пускать отряды на север.

— Хорошо. Это хорошо, — сказал Мансур как в лихорадке. Повязка на голове была скрыта шлиром, красным и золотым, в цветах дома Эвраяд. — Мне нужно снова стать сильным. Намир. Помоги мне. Я должен ходить по землям каждый день.

— Конечно, мой принц, — сказала она. — Мы будем бороться, когда вы будете готовы.

Он нахмурился.

— Элдакар говорит… ты рисковала собой, спасая меня. Глупости, Хазан. Ты слишком ценна для таких подвигов.

— Все мы ошибаемся в пылу боя, мой принц, — сказала она и взяла его за другую руку. Они с Элдакаром помогали Мансуру идти по двору, свет падал из-за деревьев. Они вышли из сада к тропам и ступеням.

Мужчина с яркими волосами. Намир вспомнила свои сны в ночь, когда танцующие с огнем подошли к их лагерю. Но это вряд ли были танцующие, это казалось иллюзией, посланной врагом.

Ее разговор с Элдакаром об освобождении Гарона Сенна был не таким сложным, как она ожидала. Но от этого страшнее.

— Ты права, — сказал он, когда она пришла сказать ему, что не считает Гарона виновным в убийстве Тарика ибн Мора. — Я знал, но… отрицал это. Дело в том, что я… не мог выстоять правду.

— О чем вы?

— Тарик был одним из наших сильнейших магов, — сказал Элдакар. Они были в его покоях. Он стоял у окна, его лицо было отчасти повернуто к Намир. — Вряд ли кто-то без магии, хоть и умело обращающийся с оружием, мог застать его врасплох. Значит, Тарика мог убить кто-то из магов. Один из Шести? Но кто? И кому хватит сил пойти против человека, что сделал их такими, какими они есть? Они юны и не такие умелые, как он.

Он повернулся к ней, она увидела знакомое на его лице. Шок трупа на поле боя. Это было хуже горя. Но он говорил спокойно.

— Понимаешь мою дилемму, Намир Хазан? Вряд ли. Но я освободил Гарона Сенна и поставил во главе батальона. Это сделано.

Она сглотнула.

— Мой король, если на нас нападут… если все пойдет не по плану…

— Продолжай, Намир, — нежно сказал он. — Все хорошо.

Она кивнула.

— Важно защитить вас. Вы объединяете народ. Мансур как-то упомянул… как сбежать из замка. Тайну знают только наследники. И я.

— И я буду не только слабым королем, — отметил он. — Слабым идиотом. Еще и… сбежавшим королем?

— Нет. Вы спасете дом Эвраяд. Дом, что держит эту землю единой годами, и мы процветаем.

— Твои слова добрые, — сказал он и посмотрел в окно.

Путешествовать с магом было выгодно, если он знал порталы. Когда Лин предложила найти лошадей для поездки на север, Захир рассмеялся. Вскоре она поняла, почему. Конечно, так он быстро переносился по холмам во время миссий. И так Валанир Окун в ту ночь, когда она стала Пророком, забрал ее из Тамриллина в Башню ветров.

Их дни и ночи казались нереальными. Они только отошли от стен города, как оказались в лесу у ручья. Укрытие осин и берез казалось далеким, и в бреши между стволами она увидела горные склоны.

— Это одно из моих любимых мест, — сказал ей Захир с хитрым блеском в глазах. — Скрывай это, или следующая королевская охота пройдет здесь.

Что-то его улыбке в эти дни лишало ее равновесия. Он казался искренне радостным в ее обществе, но за этим было что-то еще. Она не знала, когда это началось — с ифритом или в ночь Нитзана, или в Майдаре — но это было как крючок, что цеплял ее за весельем и заставлял присмотреться. И улыбка часто пропадала.

Еще одна ночь — путешествия проходили во тьме — он принес их на луг, где цветы покачивались среди высокой травы. Лин проснулась на рассвете и увидела, что Захир сидит на коленях перед каменной плитой. Она была гладкой, черной и блестела. Это была могила мага, которую он упомянул — ключ их путешествия сюда. Она поняла, что Захир выражал уважение мертвому. Они были в провинции визиря Миувьяха. Только тут и на болотах Лин понимала, где они были.

— Давно мы тут? — спросила она, думая об Элдакаре и Захре, ждущих атаки.

— Три дня, — сказал он. — Я знаю, о чем ты думаешь. Я тоже хотел бы быстрее.

За день до крепости танцующих с огнем они увидели дым. Он поднимался меж горных вершин, словно сам камень извергал его. Но Лин не нужен был Захир, чтобы понять, что они видели Алмирию.

— У нас есть надежда? — сказала она. — Даже с джитана, если они согласятся. Как одолеть такое?

— Это маги, — сказал он. — Этот враг. И нам нужна магия. Как и джитана. Твоя идея была верной.

Но что-то было не так с их планом. Она не знала, откуда это понимала, или что было не так. Нехватка уверенности сопровождала ее ночью, когда она лежала в одеялах на жесткой траве холмов на юге от Харийи, самой высокой горы.

Той ночью к ней пришла девочка. Они ночевали с видом на горную гряду ночью. Звезды над Харией горели ярко. Захир спал, лежал на спине лицом к звездам. И когда девочка пришла, ее увидела только Лин.

Девочка была низкой, было сложно понять ее возраст. Она была в простом синем платье с кружевом на воротнике и манжетах. Дитя, но с серьезными глазами.

Ее глаза. Ее правый глаз. Луна четко показала.

Лин резко вдохнула.

— Метка, — сказала она. Девочка кивнула. Она была печальна, но еще не говорила. Лин потрясенно сказала. — Этот знак. Я его знаю. Я… ощущаю его. Кто ты?

— Я не важна, — сказала девочка. — Я ученица. Даже не поэт. У Валанира Окуна не было выбора, когда он дал мне свой знак. Это для вашего спасения. Он… умер, пытаясь вас спасти, — ее лицо исказилось от выражения лица Лин. — Простите. Он не хотел бы, чтобы вы знали это. Но я должна сказать… потому что это важно. Я кое-что покажу вам, — она поманила, выглядя властно, не на свои годы, но еще и печально. — Идемте.

Дверь появилась в воздухе перед ними. Она была чернее ночного неба. Девочка пропала за ней. Лин пошла следом.

Они были на улице ночного города. Так казалось. Лин заметила, что это не город, а руины. Вокруг них были разбитые стены, башни обрушились кусками.

Полная луна была беспощадна. В ее свете сгорбился мальчик, убирая обломки. Его руки потемнели от крови, камни резали его кожу. Он делал это уже долго. Его движения были безумными, как у крысы. Он тихо скулил, напоминая зверька.

Наконец, он встал и повернулся к ней. Он не видел ее, но она знала его. Хоть это был мальчик, она знала его лицо.

Он был в царапинах, в грязи и крови. Одежда порвалась. В глазах ничего не осталось. Он словно уже много раз сказал это, пока искал среди камней. Лин знала, что в разбитом городе нет ни одной живой души.

— Я клянусь отомстить, — сказал он. — За мать, за отца… за всю Весперию. Клянусь, — он уже не плакал. Слезы оставили следы в грязи. Но его глаза высохли. Голосом, словно он был старше, он сказал. — Все, что ты построил, Юсуф Эвраяд, я уничтожу.

Они были в кофейне, Лин поняла по сладкому запаху. Люди болтали за столами. Никто не замечал, что две женщины — что было странно для кофеен Кахиши — вошли без мужчин.

Девочка тихо стояла рядом с Лин. Она указала на стол. Лин пошла туда.

На столе лежала лютня, Захир сидел там и курил трубку в облике, что давал ему ифрит, когда он был под именем Харан. В его волосах было меньше седины, но в остальном он не изменился. Он был насторожен.

Напротив него сидел красивый мужчина с дикими рыже-золотыми волосами. Не было видно в свете помещения, но Лин тут же поняла, что у него есть метка Пророка.

— Благодарю за встречу, — сказал он, Лин дрогнула от его голоса среди шума. — Думаю, у нас общий интерес.

Захир, как Харан, отклонился на стуле.

— Было опасно посылать мне послание, но, думаю, вы это хорошо знаете. Вы по-своему вооружены.

Тот мужчина кивнул.

— Вы верно думаете. Пока чары моей земли… временно спят… я искал другие навыки. Я путешествовал по миру в поисках того, что нет на моей земле. И в одном месте я обнаружил поразительную силу. Жители соседних мест крестятся, когда о нем говорят, и мне сказали, что вошедшего ждет смерть. Думаю, вы знаете это место. Руины в Рамадусе, о которых запрещено говорить. Я лично решил узнать больше об этом месте… как его разрушили, что за темная магия с этим связана. Я следовал за нитями какое-то время. Они привели к вам.

— И кто вы? — сказал Захир. — Чтобы говорить о запрещенном, мне стоит знать ваше имя. Ясно, что вы Пророк.

— Логичный вопрос, — рассмеялся другой мужчина. — Меня зовут Элиссан Диар. Пророк, да, хотя я давно не был на острове, — он склонился и тихо заговорил. — Я знаю вашу цель. Спасение вашего народа и города можно достичь, если разрушить правящий дом Майдары. Стены замка построены на крови, верно?

Захир молчал. Элиссан сказал:

— Вот мое предложение. Скоро Пророк Валанир Окун придет к вам за помощью насчет чар Эйвара. Может, уже прибыл. Я вижу по вашему лицу, что последнее — правда. Я прошу помочь ему. Не сложно, да? Но, помогая ему, вы закрепляете свой план. Только с объединенными силами — вашими и нашими — можно разрушить дом Эвраяд.

— А вам какая выгода?

— У меня есть свои планы на Эйвар, — сказал Элиссан. — У вас планы здесь. Понятно? Нам нужно работать вместе ради общих целей. Ваша магия и моя.

Лин присела в траве. Сжимала голову. Она подняла голову и увидела, что девочка стояла над ней и теперь казалась выше. Ее метка Пророка сияла в свете луны. Северные горы озаряло серебро.

Рядом с ней спокойно спал Захир.

Лин посмотрела на него, потом на девочку.

— Кто ты?

— Я — Джулиен Имара, — сказала девочка. Она протянула руку. — Я не как вы, Придворная поэтесса. Я никто. Но нас создал Валанир Окун. Я тут как его посланник. Его подарок вам за смертью.

Лин протянула руку и переплела пальцы с девочкой.

— Не говори, что ты никто, — сказала она. — Никогда так не говори, Джулиен Имара. Ты сделала важное дело сегодня. Я сделаешь еще. Береги себя.

Девочка склонила голову. Она пропала. Лин осталась одна с Захиром на холме. Впервые ее задача была ясна.

Она двигалась как тень, как Амаристот. Она села на мага и прижала клинок к его горлу. И сказала:

— Просыпайся, — его глаза тут же открылись. Он не был удивлен. Словно ждал этого. Ей стало не по себе, но нож она не убрала. — Говори правду, — сказала она, — или я вырежу тебе глаза, — все расплывалось перед глазами, она яростно моргала. — Говори, что ты сделал, — приказала она. — Рассказывай все.

Его глаза были прудами гор, когда она охотилась. Ледяные и спокойные.

— Я убил Валанира, — сказал он. — Ты уже знаешь.

— Все это было твоим планом.

— Нет, — сказал он. — Не все. Я многого не ожидал.

Он смотрел на нее. Ее нож все еще был у ее горла. Его шея была гладкой. Будет просто прикончить его тут. Он не сопротивлялся. Даже не боялся. Его сердце не забилось быстрее. Они были так близко, что она ощущала его дыхание на своем лице. Она бы ощутила перемену в биении его сердца.

— Чего ты не ожидал? — сказала она.

— Элдакар, — сказал он. — Все началось, как ты думаешь. Я использовал его, это было просто. Пока не стало сильнее. Я понял, что нужно его отпустить. Ради него. Он добрался до моего сердца. Впервые это кто-то сделал. Я прибыл в Захру с ненавистью к Эвраядам. Ненависть питала меня с детства, в университете, во всем. Даже на балах, когда я шутил, чтобы люди смеялись, я в тайне ненавидел их. А потом я встретил человека, любящего музыку и желающего сделать мир лучше. Элдакар стал моей слабостью. До этого я думал, что добра нет. Что это уловка, чтобы люди получали то, что хотели. Может, чаще всего так и есть… но не всегда. Он научил меня этому. Когда я убил Тарика ибн Мора в Нитзан, это был один из последних подарков Элдакару. Тарик работал против него.

— Элдакара убьют. Из-за тебя.

— Нет, — эмоции все-таки проявились. — Он может сбежать. Даже если дворец падет. Юсуф был хитрым, это точно. Под дворцом есть сложная система туннелей. Один из них скрыт, отличается от остальных. Он ведет за городские стены. Юсуфа чуть не убили в юности, и он не хотел допускать повторения. Он приготовился.

— Юсуф узнал, кто ты?

— Нет. Я горевал, когда он умер. Правда. Потому что не смог вызвать его страдания. Магия была непробиваемой, политика медленно двигалась к моей цели.

— Уничтожить Захру, — она вспомнила слова Элиссана Диара. Стены на крови.

— Захра должна пасть, Лин, чтобы освободить десять тысяч. Такое правило, его я выучил сразу. С детства я хотел уничтожить королевство. Не зная, как. И кем я стану.

Она похолодела

— Ты знал. Знал, что будешь предателем.

— Может, часть меня знала, — признал он. — Когда я начал задумывать план против Рихаб Бет-Сорр, зная, как это ослабит двор изнутри… это было кошмаром. Я предавал единственного человека, что был мне важен. Но когда я убил жестоким образом… все стало игрой. Смерти… не давали мне спать ночами. Если бы я предвидел это, начал бы? Когда я вспоминал глаза мамы, лицо отца… Лин, что мне было делать? Я много раз задавал себе этот вопрос за годы. Что души тысяч жителей Кахиши против тысяч моих?

— Не знаю, — она знала лишь эту правду.

— Ты не спросила, почему я убил Валанира, — сказал он. Глаза горели спокойным огнем. — Он видел, как освободить тебя от чар Дариена. В ту ночь он пытался. Я должен был остановить его, — пауза, словно он сам не верил. — Я убил своего друга.

Ее глаза снова слезились.

— Зачем?

Захир закрыл глаза, словно ее боль была его.

— У нас еще есть время. На это.

— Что?

— Я хочу показать тебе.

Мир пропал вокруг Лин. Она пыталась крикнуть, но звука не было. Когда ощущения вернулись, она увидела две вещи. Захир был рядом с ней. И они были в черном небе с камнями. Но не в Башне Стекла. В этот раз между ними и небом не было границы. Они свободно парили.

Захир повернулся к ней, и улыбка была милой.

— Не бойся, леди, — сказал он. — Это иллюзия. В реальности я под твоим ножом на холме. Ты все еще можешь убить меня.

— И убью, — сказала она, думая о Валанире. Она помнила, как он нес ее, словно птицу, картинка повторялась в голове. И больше ничего не было.

Столько потерь. Дариен, Хассен, теперь и Валанир. Ее грудь разрывалась от боли.

— Убери меня отсюда, — сказала она. — Это добавляет оскорблений к тому, что ты сделал.

— Кое-что Валанир не знал, — сказал Захир. Он посмотрел ей в глаза, и она не смогла отвести взгляд. — Я помог ему вернуть чары из-за пророчества. Пророчество показало тебя. С самого начала… годы назад… я видел тебя.

— Меня, — Лин вспомнила, как Валанир сказал эти слова. Ей было плохо.

— Да. Ты бежала по лесу зимой, ветки царапали твое лицо. Я видел, что ты станешь Пророком с угрозой смерти. Я видел, кто спасет Весперию. Со мной. Твои связи с Другим миром помогут мне с магией ифрита. Вместе мы освободим души моего города. Упокоим их.

— Так твоим планом, — сказала она, — было использовать меня.

— Да, — сказал он. — А потом спасти. Если бы ты пошла со мной на другую сторону… объединилась силой… я мог бы убрать чары Дариена. Моя жизнь сократилась бы из-за ифрита, но не твоя. Ты жила бы вечно, если бы я все смог, — снова эта улыбка. — Я могу показать, как это было бы, — сказал он. — Поверь, я не управляю этими делами. Я это видел. Возможный путь.

В небесах появилось окно. Там была Захра на горе. Лин издала крик. Дворец, вся гора, пылали. Дым поднимался черными тучами к небу.

— Цена, — сказал Захир Алкавар, — по которой я буду скорбеть вечно. Но Элдакар выживет. Это успокаивает, — сказал он. — Мы тут, — Лин смотрела ошеломленно на холм с видом на Майдару, там были их фигуры. Они держались за руки. Тьма открылась в воздухе перед ними на картинке. Они прошли туда. — Это наш спуск, — сказал он. — В Другой мир. С помощью Эдриена и твоей. Мы пойдем туда и освободим души, что заперты там. Моих родителей. Мой народ. Они не заслужили такой судьбы.

— А потом? — невольно сказала она. Ее очаровало увиденное. Они держались за руки. Они спустились в темный мир. Она выглядела как королева, была с мантией, уверенная, что делает все правильно. Может, она всегда так выглядела. Врала постоянно миру.

— Потом, — сказал он, — ты будешь Придворной поэтессой, а я — магом у тебя на службе. Я поклянусь в верности Тамриллину и тебе. Моя жизнь коротка, но время еще есть.

Другая картинка, она не видела себя. Но она была там. Она была в комнате, где снаружи ярко сияли звезды. Она стояла у окна, но повернулась, услышав дверь. И она увидела, посмотрев на него, лицо мужчины, который всю жизнь бродил по пустыне, а теперь нашел источник.

— Ты спас меня? — прошептала она. — Или я тебя?

— Оба, — сказал он и ступил в ее объятия. — Сколько я живу, я буду платить за свои поступки, любимая. Я так долго любил тебя издалека. Я отдам тебе все, что смогу, пока не умру.

Она думала, сжимая его, едва дыша от тепла, что Валанир дал бы ей благословение. Что он понял бы это, что нужно поступать так сложно. Ведь Захир все равно заплатит. Он скоро умрет, отдаст жизнь из-за магии ифрита. Он умрет. В этом ведь была справедливость?

Она сидела на нем на кровати, озаренной луной. Они яростно двигались, решительно. Она обводила его лицо ладонями, пока они двигались. И не прекращались. Она плакала, как и он, словно все, чего они хотели, было здесь.

— Я не прекращу любить тебя, — сказал он, — что бы ты ни выбрала.

Они вернулись на холм, она держала нож у его горла. Ее ладонь не дрогнула за это время. Ничто не изменилось. Только она тяжело дышала. Нет, она еще плакала.

— Ты знаешь, что я должна выбрать, — сказала она. — Если ты любишь меня, должен и знать меня.

— У нас еще есть надежда, — прозвучал он хрипло. Он был бледен.

Она чуть не рассмеялась сквозь слезы. С горечью, чтобы скрыть желание, ведь она знала, что будет верным.

— Я не могу предать Валанира, — сказала она. — Как и тех, кого ты убил.

— Даже если ты умрешь.

— Даже тогда.

— Судьба моего города не тронула твое сердце, Лин? — он устал, казалось, она уже убила его.

— Ты знаешь, что тронула, — сказала она. Было сложно удержать нож на месте. — Но ты задал вопрос. Что души тысяч жителей Кахиши против тысяч твоих? Душа Валанира против них? На это… у меня нет ответа. Не мне решать. И я не могу спасти себя.

Захир без сил лежал на земле. Он выдавил улыбку.

— Стоило знать лучше, — сказал он, — и не спорить с Амаристот. Тут я ошибся, — улыбка увяла, его вид стал решительным. — Это твой ответ?

— Да.

— Тогда нужно сделать лишь одно.

Ее рука сжала рукоять ножа.

— Что же?

— Элиссан Диар этой ночью нападет на Захру, — сказал Захир. — Прошу, Лин, позволь убить его.

Намир днями готовила людей к бою в стенах. Она не делилась с ними своим страхом. Многие из них не видели Алмирию, а она видела.

У них были предупреждения, благодаря магам в Башне стекла. Но без лидеров маги ослабели. Захир и Тарик были клеем, что сдерживал Семерку. Один был далеко, другой — мертв, и Башня была в хаосе, когда была нужна больше всего. Намир задумалась, почему Захир Алкавар решил уйти в неподходящее время, и почему король позволил это.

В мгновения перед атакой Мансур был с ней. Красный шлир криво висел на его голове. Они стояли спина к спине в тронном зале, куда точно нападут. В одной руке меч, в другой — кинжал. Она сказала:

— Это было честью, милорд.

— Молчи, Намир, — сказал он.

И белые плащи упали на них.

Он не просил быть избранным. Это думал Лейн Дюррен всю весну. Ученик четвертого курса, он был среди самых младших, не мог перечить насчет их дел. И если, как шептались по углам ночью, их магия убивала людей, а не была иллюзией или игрой… кем они были, чтобы ослушаться архимастера? Если Элиссан Диар приказал так делать, то была причина, и новенькие ее просто не видели.

Ночами они собирались и слушали его мелодичный голос, Элиссан говорил о важности их деяний. Избранные были воинами, как он говорил. Он говорил о первых поэтах, до того, как Давид прогнал чары из Эйвара. До этого решения, заставившего поэтов служить веками — поэты чарами прогоняли зло. Теперь чары вернулись, и пора было возобновить дело. Вступить в бой с безликим врагом. С демонами, как говорил Элиссан.

Лейн знал, что его тело меняется. Что он похудел, стал сильнее мерзнуть и простывать. Он плохо спал по ночам. Элиссан говорил, что эти изменения были ценой чар. Но это было ради большей цели, это обогатит их в будущем, принесет славу Академии.

Элиссан Диар страстно сказал как-то раз:

— Мы не должны быть изолированы на острове. Нашу силу Киара дала нам, чтобы озарить мир. Так и должно быть. Те, кто не с нами, останутся позади, — и от этих слов словно поднялся холодный ветер.

Были ученики, что не выдерживали чары. Их отправляли домой. Недавно таким стал Дорн Аррин, но, что странно, Дорн не был среди избранных. И порой ему снилась ночь Манайя, и он не понимал ее. Архимастера — и другие ученики — не позволили бы бросить кого-то в огонь. Но он видел порой ночами, как он и другие юноши несут высокого ученика последнего курса к огням… это явно были проделки воображения.

Атмосфера на острове в эти дни подогревала воображение. Юноши терялись в лесу. Некоторые возвращались с историями, их далекие взгляды не менялись. Лейну нужно было сосредоточиться этой ночью на их цели, которую архимастер Диар назвал величайшей.

— Этой ночью, — сказал он в столовой, — мы поднимемся до высот, какие не достигало ни одно поколение Пророков. Даже во времена чар. Это будет новый порядок, и у избранных будут высокие места.

Рядом с ним стоял Этерелл Лир, с каждым днем он все больше напоминал принца. С ним была Сендара Диар, улыбаясь, словно уже была невестой. Все знали, что Этерелл и дочь архимастера были вместе, они мечтали о подобном. Ее красота за лето расцвела, дразнила их. Все хотели быть Этереллом Лиром, так что слушались его. Другой причиной были его глаза. Он не угрожал, как Марик, но без слов передавал впечатление, что за непослушание будут ужасные последствия.

Лейн едва помнил Марика Антрелла, когда тот был заместителем Элиссана, словно то время скрыл туман. Тот туман густо закрывал ночь Манайи. Он проснулся утром, не помня, как попал в кровать. Все болело, он дрожал от лихорадки. Так было у всех учеников. Когда болезнь отступила, они забыли о Манайе, хоть были следы — пепел и угли во дворе — что ритуал провели.

Ночь у озера была кульминацией, и она началась, как все ночи до этого. Ученики встали в круг, Элиссан Диар был в центре. Рядом с ним стояли высший мастер Лиан и Этерелл Лир. Высший мастер участвовал с недавних пор, но это не обсуждалось. Никто не знал, кто мог услышать и доложить. Лучше было держать мысли при себе.

Луна была полной и низкой в ту ночь, отливала красным, как спелый фрукт. Лейн вспомнил некоторые прошлые ночи. Может, из-за красного. Он унял дрожь в руках.

«Я пришел сюда создавать музыку», — подумал он и подавил мысль. В этом он стал умелым.

Ритуалы включали музыку. Их пение сочеталось так, что уносило их из того места, даже из тел, где они стояли на берегу озера. Они привыкли к этому. Сила музыки под влиянием архимастера Диара переносила их к фигурам из теней. Они сжимали мечи и топоры и били врагов. Врагами были люди из тени, без лиц.

В этом месте не было звуков. Крики заглушались.

Лейн слышал от тех, кого выбрали раньше, что сначала было проще. Сперва противники были без оружия, падали, как колосья. А потом начались стычки с вооруженными соперниками. Потом был город, после которого еще двух мальчиков отправили домой. Элиссан Диар пополнил ряды избранных, спешно обучил юношей младше на их места. Их выбрал Этерелл, он хорошо замечал таланты или хладнокровие. Было сложно сказать.

Лейн все это время не знал, какой талант тут ищут. Он пришел в Академию петь. В этом он был прекрасен с детства. Было логично младшему сыну благородного дома развивать талант к музыке в Академии. Он не думал, что чары вернутся, что его втянут в неправильные деяния, от которых он плохо спал. Но Элиссан Диар обещал высокое положение. В глазах Этерелла был холод. Лейн слушался, как делали все избранные.

Той ночью их песнь достигла пика, и они вошли в место боя. Враги были вооружены. Лейну смутно казалось, что он спустился по лестнице на траву среди деревьев. Он огляделся, и всюду были противники, явно стоявшие наготове.

Это не было важным. У избранных было преимущество против безликой армии: их нельзя было убить. Если кто-то падал, он восставал в новом теле. Так все казалось игрой.

Бой увел Намир и Мансура из тронного зала в сады. Под луной уже лежало много тел, кровь отравляла почву, и Намир задумалась, не погибнут ли от этого сады.

Мансур повернулся к ней с безумными от боя глазами.

— Уверена, что Элдакар ушел?

Они прятались за ивой в миг затишья. Голова мужчины лежала на земле на боку и смотрела на них. Намир узнала мужчину и отвела взгляд.

— Я заставила его, — сказала она. Почти вытолкала в ночь перед атакой. Она отвела короля к входу в туннель, почти тащила за руки. — Мансур этого хочет, — сказала она, когда он собрался отказаться.

— Намир, — сказал он. — Разве это не трусость?

— Вы вернетесь, — сказала она. — Когда все кончится. Вы нужны народу.

Она смотрела на резню в саду и не представляла, как вернуться в это место, где кровь пропитала землю, где мраморные фонтаны стали коричневыми. Навеки запятнанными. А эти работы были гордостью Юсуфа Эвраяда.

— Мой принц, — сказала Намир. — Мы можем лишь удерживать их до рассвета, — на рассвете их силы отступали, они пропадали, оставляя трупы.

Он сжал ее руку.

— Тогда так и сделаем.

Словно холодная вода облила его лицо, Лейн вдруг покинул место боя. Он вернулся к озеру. Обычно такого не было.

В центре круга было беспокойство. Юноши невольно пятились, словно освобождали место. Перед ними возникло зеленое сияние, они смотрели, а оно приняло облик мужчины. Они потрясенно глядели на фигуру из света, ставшую четче. Мужчина с темными волосами и необычной одеждой встал напротив Элиссана Диара и двух рядом с ним.

Элиссан едко сказал:

— Что такое? Она до тебя добралась?

— Я ждал больше вежливости от коллеги, — сказал мужчина. — Хоть я и хочу убить тебя.

Элиссан отмахнулся от товарищей.

— Я разберусь, — сказал он, шагнул к сияющему мужчине. Он заговорил медовым тоном. — Захир Алкавар, ты решил бросить все, что любишь… из-за женщины?

Другой мужчина оскалил зубы в улыбке.

— Не совсем. Что бы я ни делал, те, кого я люблю, страдают, — он шагнул к Элиссану, расстояние между ними уверенно сокращалось. — Выбора нет, но я могу хотя бы избавить мир от такого монстра.

— От меня, — сказал Элиссан. — Несмотря на все, что ты сделал.

— Не несмотря. Нет, — сказал Захир Алкавар. — В тебе я вижу себя, — он рявкнул заклинание, сжав ладони. Прореха появилась в воздухе перед ними. Лейну казалось, что мир порвался. Черная полоска стала длиннее и шире. Из нее дул ветер, жаркий, с запахом серы. — С помощью товарища, — сказал Захир, — я могу открыть порталы в глубины. Тебе эта судьба подойдет.

Ветер стал сильнее. Элиссана тянуло туда. Лейн впервые увидел страх на лице мужчины, он думал, что это невозможно.

— Его не закрыть, — прошипел сияющий мужчина, — пока не накормить. Он хочет тебя.

Лейн не успел увидеть, что было дальше. Элиссан прыгнул вперед с воплем ужаса и гнева. А потом был крик чистого ужаса. Высший мастер Лиан оказался в руках Элиссана. Он размахивал руками в воздухе. Бесполезно. Элиссан бросил старика изо всех сил. Высший мастер полетел в портал головой вперед. Его крик резко оборвался, брешь закрылась.

— Я всегда хотел управлять ифритом, — сказал Элиссан, тяжело дыша. — Тебе так повезло, маг. Во многом. Но и мне повезло. Этой ночью твоей удаче конец.

Сияющий мужчина выглядел устало, но стоял на месте.

— Значит, сражение, — сказал он. На его руках были странные метки, они прожигали его рукава: черные змеи с огнем по краям. Они двигались, извиваясь, сами по себе. — У каждого свое оружие.

Элиссан рассмеялся.

— Проверим, — сказал он. — Стекло против ветров.

Сады были тихими. Все произошло внезапно. Враги были там, а потом пропали. Силы Мансура были в смятении. Намир кричала им:

— Перегруппировка! — вопила она. — Займите места, — Намир посмотрела на Мансура, он был ошеломлен, как она. Она не доверяла резкому спасению. — До рассвета считаем, что они могут вернуться, — крикнула она воинам. — Будьте наготове.

На холме в свете луны Лин сидела и смотрела на Захира. Он вошел в транс, закрыл глаза. Она знала, что это предательство было со сложным планом. Но если шанс был…

Она рискнула. Но ее нож все еще был возле его горла. Она сидела так, на коленях рядом с ним, пока он сидел, скрестив ноги, на траве. Они с Райеном привыкли на охоте долго сидеть вот так. Если пошевелиться, можно спугнуть добычу.

Он напоминал ифрита: кожа сияла, метки змей были на руках. Его глаза были закрыты, на лице не было эмоций, но метки извивались. Она смотрела, а сияние угасало, потом стало сильнее. Лин вдруг стало страшно без причины. Она ощутила облегчение, когда он открыл глаза.

Он заговорил. Но едва слышно.

— Лин, — она склонилась к нему. — Я ранил его. Это… могло остановить атаку. Могло… спасти Захру. Это все, что я могу, — черное лилось из уголка его рта. Словно от раны внутри. — Мирьян, мне жаль.

Его глаза менялись, пока она смотрела. Они стали черными, белки пропали. Его губы растянулись в ленивой улыбке.

— Леди Амаристот, — это был не голос Захира. Она уже слышала этот голос в видении в кофейне, куда ее привела Джулиен Имара. Голос Пророка Элиссана Диара. — Рад знакомству, — протянул он. — Вы сыграли невероятную роль в этой истории. Боюсь, скоро роль подойдет к концу.

Она прижала нож к его горлу.

— Вы кажетесь уверенным.

Он рассмеялся. Она отлетела на спину с силой ветра. Она рухнула и тут же вскочила, а он все еще смеялся.

— Глупая женщина, думаешь, Захир был в твоих руках? Он мог позвать на помощь ифрита. Но не стал. Он был слабым, слишком слабым для власти, для того, что нужно сделать, — он выпрямился, засиял. Он смотрел на нее черными глазами, снова рассмеялся. — Мне не нужно с тобой биться. Ты уже мертва, Придворная поэтесса, по твоим глазам видно. Смерть написана на тебе чарами Дариена. У меня тут одно задание, — его голос стал ниже. — Ифрит слушается Захира. А теперь — меня.

Лин прыгнула вперед с воплем, но поздно. Захир выхватил кинжал и вонзил в свое сердце. Она не успела его остановить.

Он рухнул на траву, она увидела в его чертах на миг мужчину, которого знала.

Но она не успела проверить.

Лин следила той ночью у тела, звезды угасали над Харийей, и подул прохладный ветер с запада. Ветер дома.

Лин устала так, как еще никогда не бывала. Словно все в ней тянуло вниз камнями. Она уснула и оказалась на жемчужно-серой лошади, ехала по холмам с видом на горную гряду Харайи. Рассвет, воздух был сладким. Перед ней в седле ехал мужчина, и она прижималась к нему, знала, что это был Захир Алкавар. Лошадь неслась невероятно быстро, быстрее галопа. Она поняла, что они летели. Лошадь была крылатой.

Лин проснулась, ее руки и ноги были связаны, она лежала на муле.

— Она просыпается, — сказал мужской голос. — Славно. Она нужна нам проснувшейся.

Она пыталась повернуть голову на голос. Сил не было, и она с трудом сказала:

— Что?

— Мы узнали, что ты здесь, — сказал мужчина. — Приказ — привести тебя на север. Пришло время Танца огня.

Джулиен и Дорн провели ночь на холме с видом на развалины города. Женщина пропала. Она сказала кое-что напоследок. Холод в ее глазах стал ненавистью.

— Магия позвала меня привести вас сюда, — сказала она, — и предать моего сына.

Она пропала, и Джулиен поняла, что делать. Это дал ей Валанир, это нужно было использовать. Она не знала, как поняла, но обрывки стали принимать облик. И слова женщины стали понятнее, как и ненависть в ее глазах.

Метка Пророка повела Джулиен Имару к единственному человеку с такой же меткой. К той, кого Валанир Окун просил найти. Она держалась за руки с Придворной поэтессой. Ощущала связь сильнее, чем с сестрой. При этом она ощущала холод осознания, что кто-то при смерти.

Вес знаний был с ней, когда она вернулась к Дорну Аррину у развалин. Он ждал. Они сидели бок о бок под деревьями. Внизу тьма руин, зубы башен уже не казались грозными. Они были печальными. Местом скорби.

— Ты знаешь, как отправить нас домой, — сказал он.

Она прислонилась к его плечу. Знания, что она принесла с собой, было тяжело нести одной.

— Думаю, да, — сказала она. — Но Дорн… мы попадем в опасность.

— Этерелл…

— Мы не можем ему доверять. Ты это знаешь.

Он обвил ее рукой, ощущая, что ей холодно. Он пытался приободрить ее.

— Ты же Пророк. Ты найдешь путь для нас.

Она рассмеялась с дрожью.

— Возможно. Утром увидим.

Они пришли на открытое поле. Долина раскинулась между холмами и горами, была полна травы и полевых цветов. Тут все собрались. Лин вспомнила сцену из гробницы, которую видела глазами Эдриена: нарядные мужчины, яркие юбки женщин.

Она сосредоточилась на толпе. Взгляд влекло к ним. Груда бревен и длинный шест. Она подумала о горе Алейры вместе под гробницей, как Лин и Захир вместе смеялись потом. Смеялись над пророчеством женщины.

Чтобы одолеть тень, нужна жертва.

И Лин Амаристот знала, что пора умирать, и теперь она знала, как это произойдет.

В центре яркого собрания был мужчина, крупный, в длинном плаще с меховым подбоем, с золотой цепью. Золотой кулон в форме ибиса свисал с цепи. Его волосы и борода были с проседью. Его лицо было в морщинах, темно-синие глаза — почти фиолетовые — отвечали на вопрос, о котором Лин не подозревала. Ах. Ее потащили вперед, все еще связанную. Лин сказала:

— Не так король встречает Придворную поэтессу Эйвара, — она слабо улыбнулась. — Тогда я не обещаю уважение.

— И не нужно, — сказал мужчина серьезно, даже устало. — Это меня не радует. Но это предсказала Госпожа.

— Ока увидела двоих в огне, — сказала Лин. — Но маг мертв.

— Да. Может, тень забирает даже то, что надо пророчеству. Ведь это она убила мага, — он подошел к Лин. Ее подняли на ноги, чтобы их глаза были на одном уровне. Хоть ее держали крепко, мужчины не были грубыми. Не так должны были встречать главы стран, и ей казалось, что Изменник хотел бы устроить все иначе. — Для пророчества, как я понял, нужна одна жертва, — сказал он. — Я должен слушаться Госпожу, поэтесса. Мне жаль.

Толпа шепталась. Лин не знала, было то сочувствие или волнение. Она ощущала, будто все это было нереальным. Но она была уверена в своем конце. Это можно было назвать интересным. Она так долго жила в ожидании.

— Откуда уверенность в пророчестве? — спросила Лин, последний слабый козырь.

— Я уверен в словах богини Эрет, — тяжко сказал король Сикаро. — Госпожа говорит ее голосом. Пойми, этот ритуал не проводили веками. Некоторые верят, что его не проводили вообще. Мы бы не сделали это без серьезной необходимости.

Он рявкнул приказ. Мужчина — слуга — принес серебряную чашу. Он подошел к Лин, и она увидела, что это был мальчик, испуганный при виде нее.

— Пей, — сказал Изменник. — Так ты не ощутишь боли. Мы не монстры.

Лин позволила мальчику поднести чашу к ее губам и вылить содержимое ей в рот. Он был неловким, но терпеливым. Он не спешил, давал ей проглотить жидкость. Вкус был как у меда с чесноком.

— Я не думала, что смерть будет приятной, — сказала она. Конечности уже покалывало. Она входила в отрешенное состояние, как с Райеном. Это происходило где-то и с кем-то. Она издалека смотрела, как мужчины привязывают ее к шесту на груде бревен.

Стемнело, и они начали танец. Пятеро мужчин и пять женщин. Они двигались серьезно, были в белом. Они отличались этим от яркой одежды зрителей.

У всех танцующих был факел.

В этом танце не было музыки. Только песня. Танцующие яростно вопили, словно от скорби. Словно уже горевали из-за ее смерти. Он кружились вокруг бревен в идеальном ритме, прыгали и приземлялись без звука. Они пели прощальную песнь и несли факелы. Огонь двигался кругами с ними, вид в темноте потрясал.

Прошло немного времени, и спектакль прекратился. Один танцующий с воплем бросил факел в груду. Лин смотрела с отрешенностью, как огонь начинает охватывать бревна под ней.

Он был первым. Танцующие доходили до той точки и со схожим криком бросали факел. Он кружился в воздухе сферой и падал к ногам Лин. Огонь охватил бревна, стал задевать ее одежду, ее кожу. Зелье работало, Лин не ощущала боли. Только приятное тепло. Ей так долго было холодно. Скоро это прекратится.

Она подумала об Алейре, ее слезах, хотела сказать ей, что простила ее. Она не знала, за что. Но если чему-то Лин научилась на земле, так это тому, что она часто упускала моменты сказать то, что нужно. Этот случай был из таких.

Она подумала о мире, где побывала, о мире дальше. Встретят ли ее там другие? Или там будет пустота, и она провалится туда, как в сон? Эдриен Летрелл не отвечал на это. Может, даже мертвым было запрещено раскрывать это.

Валанир умер, пытаясь ее спасти. Если бы она смогла поблагодарить его или попросить прощения, это уже было бы приятным.

После смерти Дариена она сказала ему, что это должен быть он. Так холодно. И она попала по его сердцу, видела по глазам. Она не сомневалась, что он помнил те слова, носил их. Если бы не это, был бы Валанир Окун еще жив?

Лин напряглась у шеста, дергала веревки, огонь окружал ее. Сожаление терзало ее даже сейчас, в конце всего.

Или просто теперь, когда она смотрела на свою жизнь, законченный период — она невольно видела, где ошиблась. Где не справилась.

Огонь поднялся выше. Лин осознала, что в долине она — и огонь вокруг — были единственным источником света. В остальном стало темно. Вот ее задание.

Рассеять тень.

Песня вокруг нее набрала силу. Она все еще звучала как крики горя. Даже сильнее теперь. Она стала гневной, если скорбь можно было так назвать. Ее смерть будет жертвой и оружием.

Было сложно представить, что за порталом были любимые. Это было отчаянное желание человека в молитве всем богам. Желание продолжить. Но желания и реальность не сочетались, этому ее снова и снова учила жизнь и люди, которых она любила.

Дым окружил ее, мешая дышать. Уже скоро.

Почти. Почти конец.

Она была в зале колонн. Тут было холодно. Может, ее тело сдалось, и она потеряла сознание или задохнулась и оказалась во сне. Она слышала пение, но будто издалека. Это место было спокойным, и она увидела пруд за колоннами. Поверхность была как зеркало.

Рядом с ней был Эдриен Летрелл, красивый, как в молодости. Его юность, которую она хорошо знала, которую почти прожила. Она понимала, восхищалась, завидовала, любила и ненавидела этого мужчину. Она часто не знала, где заканчивался Пророк и начиналась она. А теперь он стоял рядом с ней. Отдельно. В синем и золотом, словно для праздника. И на боку была известная золотая лира.

Пение стало выше, она слышала. Словно танцующие с огнем отдавали все голоса, всех себя.

Взгляд Эдриена был веселым.

— Тот балбес вернул меня, не зная, что это сделает. Со мной и с тобой.

— Дариен? Он хотел добра, — сказала она. — И он заплатил.

Он обвел метку вокруг ее глаза.

— Это должно быть твоим. Только твоим, — он рассмеялся. — Миров так много. — Я не думал, что узнаю еще больше, чем знал, в царстве смерти. Но теперь я многое знаю, повидав твоими глазами. Но я не смогу передать это музыкой. Эту потерю я должен принять, — он взял ее за руку и поднес к губам. — Береги себя всегда, — его глаза искрились.

Лин была на коленях в груде пепла и земли в открытом поле. Ее одежда сгорела. Как и путы. Она посмотрела на себя, на руки и ноги. Пепел покрывал кожу серым. Но под ним были метки. Изящные линии вились по ее конечностям, сияли под пеплом. Золотые метки.

— Жертва произведена, — Сикаро подошел к ней. Он звучал потрясенно. — Принесите Придворной поэтессе одежду.

Лин укутали в белый плащ. Ее мысли вернулись в реальность, она не понимала, где она была.

— Жертва? Но…

— Ты жива, — сказал Сикаро. — Я не буду спрашивать богиню. Но если я могу предложить…

Она смотрела на него. Куталась в плащ. Она удивленно посмотрела на свою ладонь, она сияла золотом под разными углами. Двое войдут в танец. Выживет один.

— Маг, — прошептала она. Словно в ответ в глубинах разума, где раньше был другой голос, звучала тишина.

— Ты не была одна, — сказал он.

— Верно, — согласилась она. Она прошла к груде пепла, не переживая из-за их мыслей, когда плащ двигался, открывая ее тело. Она опустилась там, где раньше была башня огня. Ночь почти закончилась. Она не знала, что искала, но нашла это в пепле. Гладкий круглый камень. Черный, но скрывающий краски. Все краски мира проявлялись, когда он ловил свет.

Она сжала камень руками. Это осталось от него. От Пророка Эдриена Летрелла. И она была уверена, что он оставил это ей. Черный опал, какой еще не бывал в кольце Академии.

Как и не было поэтов, похожих на нее.

Камень был теплым после костра. Она прошла к королю джитана.

— Да, я не одна пришла сюда, — сказала она. — Теперь я одна.

Ее нежно помыли женщины в палатке. Нарядили в серое мягкое платье, что она выбрала. Она не хотела краски. Ее мысли были с мертвыми. Женщины уважали ее желание молчать.

А позже в лагерь прибыл всадник.

— Они бились всю ночь, — сказал он королю Сикаро. — Без толку. Майдара еще цела. Мы верим, что тень остановлена, может, даже пострадала, не добравшись до столицы, но…

— Какие новости о Захре? — сказала Лин.

Он посмотрел на нее, потом на Сикаро. Король кивнул, разрешая. Всадник сказал:

— Она горит.