Предполагается, что увидеть во сне Богиню Смерти — мягко говоря, к неприятностям. Дескать, не очень хорошая примета. И вообще, раз уж стряслась этакая напасть — готовь на всякий случай завещание. Но ведь у нас, обережниц, всё не как у людей, всё через зад… э-э… наоборот. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Потому что этой ночью, едва смежив веки, я очутилась в склепе. И не одна. А точно попадая под эту самую, не слишком хорошую примету.

Само по себе место действия не особенно пугало. О фамильной усыпальнице моей новой некромантовской родни ещё свежи, как ни дико звучит, самые тёплые воспоминания. Впервые меня привели сюда печальные обстоятельства… ведь смерть, пусть и временную, сложно назвать чем-то приятным. Но именно здесь я нашла поддержку, дружеское плечо и добрый совет от самого первого Торреса, основателя рода. А спустя сутки тут же, но уже в другом мире, среди живых, я воскресла, и не одна, а вытянув с собой с того света Элли, нынешнюю лучшую подругу и по совместительству — невестку.

Да. Именно здесь мы с ней и очнулись окончательно от смертного сна.

Но теперь на моём саркофаге… Жутко звучит — «на моём саркофаге», да? Готичненько так… В общем, на сброшенной когда-то, а теперь водружённой на место мраморной крышке восседала Морана. Она, она, сама здешняя Богиня Смерти! Изящно ниспадали складки греческого хитона, змеились и прятались в них белоснежные кудри, выбивающиеся из-под диадемы, небрежно раскачивалась ножка, на которой чудом держалась посеребренная сандалия… Богиня с удовольствием грызла огромное яблоко. Последний факт окончательно убеждал в сновидческой природе увиденного. Ибо немыслимо, невообразимо, чтобы та Морана, с которой мне довелось недавно познакомиться, та Ледяная дева, одно явление которой заставляло позвоночник смерзаться сосулькой, могла бы так прозаически впиваться крепкими зубами в сочную мякоть плода, изумительно белую по контрасту с карминно-полосатой шкуркой. С таким удовольствием и смаком, что брызги сока летели, куда ни попадя. И уж, разумеется, не могла она по-простецки утереть губы тыльной стороной ладони, а затем небрежно осушить ту о хитон. Наяву такого просто не могло быть.

Значит, сон.

Хоть и неясно пока, обычный или вещий.

— Что смотришь? Не ожидала? — не слишком любезно заговорила небожительница.

Или по отношению к богине Мира Иного правильнее как-то ещё выразиться? Владычица подземного царства, типа? Вопрос в том, подземного ли… Дон Теймур, многомудрый мой свёкор, объяснял как-то, что слои реальностей располагаются не рядом, не над и под, а сливаются, подобно фигуркам детской игрушки, вложенной одна в другую. Значит, и Мир Иной, собственно — не подземный и не небесный, а где-то рядом с нами, прямо здесь и сейчас, просто в другом слое иных молекул.

А вот богиня, которая здесь и сейчас, какая-то неправильная. Не пойму пока, в чём странность, надо бы приглядеться.

— Что-то ты иначе вела себя в нашу последнюю встречу, — продолжает тем временем Морана. — Более почтительно. И страхом от тебя фонило… А сейчас даже не поклонишься. А-а, вот оно что!

Она кривит губы. Помедлив, запуливает огрызок куда-то в сторону. Машинально проводив глазами его полёт в невесть откуда взявшиеся клубы тумана, отмечаю ещё одну странность: стен родовой усыпальницы Торресов не видно, настолько всё вокруг плотно затянуто клубящимся серо-молочным маревом, знакомым до оскомины по прошлым сно-хождениям. В нём теряется и светящийся купол, и соседние гробницы, коих тут, на моей памяти, немало; а внушительная статуя основателя рода, что в центре склепа, та вовсе не видна. Свободен для обозрения лишь небольшой пятачок, лакуна в тумане, где едва хватает места саркофагу с примостившейся на крышке статной женщиной, и мне.

— Не думала, что я могу быть и такой? Вздор. Считай это капризом: хочется иногда вновь ощутить себя человеком. В этом слое реальности, замешанном на снах живых, можно вновь испытать наслаждение от вкусов, запахов…

— На солнце выходить не пробовали? — любезно предлагаю я. — Для полноты ощущений. Сейчас, конечно, зима, но здесь она мягкая, уж не сравнить с греческой…

Богиня хмурится. В глазах мелькает непонимание пополам с досадой: похоже, её сбило с толку последнее, сказанное мною слово. А я, окончательно убедившись в своей гипотезе, сосредотачиваюсь на окружающем.

Саркофаг, говорите?

Но ни тогда, при моём воскрешении, ни после, во время нескольких визитов сюда, уже живой, я не видела здесь ни горящих свеч, которыми, как грибами, сейчас тускло усажены пол и основание гробницы, ни груд черепов, явственно проглядывающих из молочной хмари — будто кто-то намеренно выложил их пирамидами на полу, создавая живописные пугающие декорации… Для чего? Что здесь за представление? Ещё не знаю. Но, повторюсь, очень хорошо помню, как ощущается близость настоящей Богини Смерти. Эта же, что передо мной… даже не поняла отсылки к «своей» исторической родине.[1]

…И на виски мне давит всё сильней, и коленки слабеют, пробуждая желание преклонить их, а заодно согнуться в почтительном поклоне. Вот же ж засада. Меня ещё и прессуют нагло! А ведь охранное кольцо, настроенное Магой, работает даже во сне, вот как даст сейчас откатом — мало не покажется. Хоть, похоже, столкнулась я с кем-то очень, очень сильным, который или не знает, с кем связался, или всерьёз не принимает. Ну, ладно, поможем колечку…

Тем временем туман уплотняется, подступает ближе, поглощая бутафорские черепа, заволакивает собой узор на мозаичной плитке; а ведь минуту назад пол был просто земляным! Ага, кто-то лихорадочно импровизирует на ходу, пытаясь перекраивать пресловутую сно-тканную реальность. Ничего, мы тоже не лыком шиты. Я развожу руки ладонями вверх и формирую шарики Света. В обычной жизни они у меня получаются через раз, а вот в собственном сне я умелица хоть куда. И Силы у меня гораздо больше.

А теперь — слова-ключи. Голос у меня становится звонкий, как у подростка, и настолько осязаемый… да, определение странное, понимаю. Но каждое слово-ключ словно продавливает собой аморфную серую массу, заставляя её вздрагивать и отодвигаться всё дальше.

— Выучи намертво, не забывай… – начинаю я.

Лже-богиня вскакивает. Лицо пышет злобой.

— Прекрати!

Не обращая внимания, продолжаю речитатив, соединяя ладони. От ослепительно-белого сияния шариков, слившихся в один, фальшивая Морана жмурится и прикрывается ладонью. Это богиня-то?

Я настойчиво бросаю в туман новые слова вместе с горстями крошечных солнц:

— Выучи намертво, не забывай

И повторяй, как заклинанье:

'Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!'

'Не потеряй веру в тумане,

Да и себя не потеряй!' [2] —

… договариваю, как бы закрепляя результат — и перевожу дух.

Получилось.

Нет больше чужого давления. Это — мой сон, моя территория! Я тут хозяйка.

Низкий поклон старцу Симеону за науку. Не особо-то он пока уделяет время моей учёбе, но вот хороший совет однажды дал: подобрать для себя, сочинить ли, взять готовые — но только вызубрить их накрепко, такие слова, что помогут осознать себя при попадании в вещий сон. А то ведь нередко случается, что само сновидение, либо тот, кто его, возможно, наслал, перехватит вожжи и начнёт вертеть сновидцем по собственному желанию.

— Дерзкая девчонка!.. — бушует, очнувшись та, что притворялась Богиней Смерти.

Чужая личина сползает с неё, как шелуха. Преображается не только наряд, становясь мрачным, хоть и богато расшитым платьем; старится лицо, седеют волосы, сплетаясь в замысловатую причёску, диадема оборачивается набором гребней, поблескивающих кроваво-красными рубинами. Даже голос, голос — из низкого, звучного переходит в фальцет со знакомыми визгливыми интонациями. Туман же сдёргивается, словно занавес. И вот уже вокруг не своды семейного склепа, а стены просторного мрачноватого кабинета с высокими потолками, с тремя стрельчатыми окнами, за которыми проглядывают сумерки. Тяжело дыша, на меня глядит недобро старая ведьма со столь знакомым лицом, что, не повстречайся я с ней раньше — так бы и подумала в глубоком шоке, будто передо мной наша несравненная бабушка-матриарх, у которой что-то вдруг в голове перемкнуло…

Но у меня хороший слух и отличная память на голоса. И уж этот неповторимый тембр я хорошо запомнила, когда его владелица осыпала меня проклятьями с балкончика иного Эль Торреса, того, что высится в Царстве Мёртвых. Нападала-то она тогда на Элизабет, а я, так сказать, попала под раздачу.

Она удивительно быстро берёт себя в руки. Огибает огромный стол, в который при смене декорации переродился саркофаг, величественно опускается в кресло-трон. Царица! Но при всём при том так вдруг напоминает старуху-царицу из «Сказки о рыбаке и рыбке», что я едва удерживаюсь от непочтительного смешка. На самом деле она до удивления похожа на свою дочь. Такой же породистый ястребиный нос, острый подбородок, высокие скулы, горящие тёмные глазищи… Но наша Софья Мария Иоанна полна величия и сдержанного чувства собственного достоинства; одно слово — матриарх! Сей же час передо мной, несмотря на удивительное сходство черт, просто вредоносная ведьма.

— Ладно, — говорит она тем временем нехотя. — Ты меня раскусила. Не знаю, как тебе это удалось; но ты с самого начала производила впечатление неглупой особы. Значит, с тобой можно договориться. Ты мне нужна.

Пожав плечами, отвечаю хладнокровно:

— Умерьте ваш пыл, донна Сильвия. Не помню, чтобы я вам что-то задолжала.

Кажется, ещё немного — и ведьма задымится от ярости. Крючковатые пальцы сжимаются в кулаки, глаза мечут молнии… и вот уже воздух вокруг меня уплотняется и темнеет. Не моргнув глазом, снимаю с шеи воздушную петлю, пытавшуюся меня придушить, и устраиваюсь в кресле неподалёку. Сесть, как я понимаю, мне здесь никто не предложит, придётся самой о себе позаботиться. Небрежными движениями кистей избавляюсь от хищных пут, вздумавших было прихватить мои руки к подлокотникам. И говорю единственное слово:

— Нет.

Слегка изменившись в лице, донна набирает в грудь больше воздуха. Не знаю, что уж после этого в меня полетело бы: залп так и не озвученных ругательств или вообще тяжёлая артиллерия в виде эксклюзивных семейных проклятий. Но только прерывается это действо на корню, причём совершенно неуместным в данной ситуации звуком: испуганным мявом. Басовитым этаким, с хнычущими интонациями.

— Брысь… — шипит Сильвия зло. И шпыняет кого-то пяткой под своим креслом. — Пшёл отсюда!

Невидимое существо, испуганно вякнув, умолкает. Не дав мне опомниться от неожиданности, ведьма разражается потоком ругательств… но эффект уже не тот. Пропуская мимо ушей гневные тирады о моей ничтожности, непочтительности, никчёмности — господи, сплошные «ни» и «не», что ж тебе, в таком случае, от меня, убогой, понадобилось? — мысленно тянусь к охранному кольцу и окружаю себя сферой тишины. Я уже говорила, что в собственных сновидениях куда могущественнее, чем наяву? Ну вот. В реальности-то я к этому защитному обручальному колечку никогда не относилась, как к чему-то одушевлённому. А тут — всё иначе. Как будто оно, ожившее, неслышно окликнуло меня: Эй! Помочь? И я с готовностью согласилась. Ничуть не удивившись. А что? Так и надо.

Как любила повторять моя мама, на кухне может быть лишь одна хозяйка. Поэтому кухарить на своём личном пространстве кому-то чужому я не дам.

По вдохновенно-злобному лицу моей противницы видно, что запала у неё хватит надолго. Вот и ладненько. Интересно, как скоро её озадачит ноль реакции с моей стороны? В любом случае, пара минут, чтобы сосредоточиться, у меня есть… Перебрав в уме несколько решений, останавливаюсь на одном. И потом с интересом наблюдаю за очередной сменой декораций.

Дубовые панели стен пятятся, уступая место высоким, под потолок, стеллажам, забитым книгами и раритетными рукописями. Письменный стол, подъехав ближе, стряхивает с себя всяческую муть, вроде костяных клеток с засушенными гадами, реторт и колбочек мутного стекла, и обрастает на ходу стопками бумаг разного формата, изящным письменным бронзовым прибором… И серебряным кофейником заодно, в отполированных боках коего видна и моя расплывшаяся, как в кривом зеркале, мордашка, и гротескно вытянувшаяся деформированная ведьма, смешно потрясающая кулачками. Жёсткое кресло подо мной сменилось удобным, мягким, с несколькими подушками, вышитыми ещё мною. Любит сэр Джонатан работать в комфорте, ничего не скажешь. Наездился в своё время по чужбинам, как странствующий паладин, вот и ценит домашний уют.

Ну да. Мы теперь в том самом уголке библиотеки, где повадился работать с рукописями наш досточтимый Кэррол-старший. В нашем с Магой доме. Вернее сказать, в проекции, которую я воссоздала в собственном сне.

На своей-то территории донна Сильвия чувствовала себя полновластной хозяйкой. Хоть, конечно, и отдавала отчёт, что пространство не совсем реальное, сотканное из материи сновидений. Не учла она одного: что я тоже сно-ходец. Сно-видец. И я в данном случае и в данной магии сильнее. Иначе не смогла бы сейчас с такой лёгкостью снести её наработки.

Ага, кажется, до неё доходит, что что-то пошло не так. Ну и хорошо. А то с потерей берегов часто теряется и способность здраво рассуждать. Но ум у прабабушки (назову её разок по-родственному) всё же присутствует. Хоть и весьма специфически настроенный.

— Это ещё что? — рявкает угрожающе. — Ты что творишь, девчонка?

А сама в то же время лихорадочно озирается. И сиденье под собой ощупывает. Поскольку то, естественно, тоже мимикрировало под окружающую среду, и сейчас под мадам… простите, донной — нечто вроде лёгенького, плетёного из лозы креслица, отнюдь не трона, и особо с него не глянешь свысока и не покомандуешь. Напротив: оно низкое, подстраивающееся под человека, и провоцирует к расслаблению. Ниже моего, упс! И придётся теперь кое-кому либо вставать, чтобы вновь взирать на меня, аки горный орёл с высоты, либо, не унижаясь перед «выскочкой и никчёмной неумёхой», всё же глядеть снизу вверх. Как просительница.

Впрочем, поменяем ракурс. Не как просительница, а как гостья на хозяйку. Что, собственно, тоже душевного комфорта ей не прибавляет.

— Это, — любезно сообщаю, решив, всё же, придерживаться второго варианта, — наша с Маркосом библиотека, доставшаяся от уважаемого мага Дамиана. Это наш с вашим правнуком дом в Тардисбурге. И это — мой сон, мой, уважаемая. А потому давайте общаться мирно. Вы же почтенная донна, вы аристократка, вы — дель Торрес, в конце концов, а ведёте себя как, простите, базарная торговка. Достойно ли это настоящей леди? Донны, я хочу сказать?

Не дожидаясь ответа, тянусь к горячему кофейнику и разливаю по чашкам кофе. Моя «гостья» вперяет в меня убийственный взгляд, выпрямляет спину, но разразиться новым словесным потокам не успевает. Ноздри её вздрагивают, втягивая божественный аромат. Она долго, с неверием в глазах ощупывает чашку — горячую! — прикрывает веки, наслаждаясь запахом и, наконец, делает первый глоток.

Нуачо, как говорят мои девочки, не от хорошей жизни она так давеча яблочком наслаждалась. Облик-то Мораны она примерила явно с целью шокировать меня, напугать, а вот обнаружив, что в этой конкретной реальности ощущения куда ярче, чем в её тусклом иномирье, не выдержала, поддалась соблазну, вкусила. Могу понять. В загробном мире остаётся лишь память о красках, вкусах и запахах, там всё тускло, всё вполсилы, а то и в одну десятую. А хлебнуть настоящего живого кофе, вдохнуть целый букет ароматов — как бы снова почувствовать и себя живой…

Иногда я и сама не понимаю, как именно у меня во сне получается то или иное действие. Просто… хочу — и оно происходит. Вот и сейчас: на крае стола, что ближе к донне Сильвии, появляется огромное блюдо с одуряюще пахнущей выпечкой, воздушными пирожными, пирамидками шоколадных трюфелей. Последнее — небольшая шалость с моей стороны, ибо каждая конфетка — крошечный шоколадный череп, радостно улыбающийся. А сами пирамидки повторяют в миниатюре груды черепов в фальшивом склепе.

— Дешёвый трюк! — фыркает ведьма; впрочем, заметно умягчённым тоном. — Не пытайся меня подкупить, девчонка!

— Иоанна, — поправляю мягко. — Это на тот случай, если вы так и не удосужились узнать моё имя. Это не подкуп, донна Сильвия, это лишь вежливость по отношению к гостье, пусть, скажем так, и не… неожиданной.

— Незваной, что уж там, — бурчит она. — Потрудись называть вещи своими именами. Я-то с тобой не особо церемонюсь.

Сладости так и притягивают её взгляд, но держится она стойко. Одним махом допив кофе, отставляет чашку на край стола. Прочно ухватившись за подлокотники — привычный жест, призванный, видимо, вернуться во властную ипостась — глядит на меня требовательно.

Приходится вновь перехватывать инициативу.

— Вы хотели о чём-то поговорить, донна Сильвия?

Именно поговорить. Не потребовать, потому что мне это не подходит. Не попросить, поскольку такой вариант не устроит Сильвию. А так вот, нейтрально.

— Ладно, твоя взяла.

А ведь она на меня с неприкрытым уважением смотрит. И взгляд у неё — классический тяжёлый и вдумчивый Торресовский взгляд. Тоже ведь родственница теперь. А нашему матриарху вообще матушка. Поэтому я и сдерживаю на привязи невольно рвущееся раздражение. Ради донны Софьи потерплю.

— Ладно, — повторяет она с досадой. — Поговорить, так поговорить. У вас ведь скоро праздник в честь именин? Не удивляйся: есть у меня в мире живых свои глаза и уши, я много чего знаю… И я, в конце концов, не законченная злодейка, и помню ещё, что не просто ведьма, по силе равная архимагу, но ещё и мать. Моей девочке исполняется первых сто лет. И я не могу оставить её без подарка.

Девочке?

После секундного ступора соображаю, что речь идёт о Софье Марии Иоанне. Столетней девочке, да уж…

— Ты на её стороне, И-о-ан-на, — моё имя она выжимает из себя подчёркнуто вежливо, но с долей ехидцы, — и мне это нравится. Ты меня поймёшь. И не откажешься посодействовать. Поскольку то, чего я хочу… Гм. Организовать ей этакий своеобразный подарок. Такой, что и тебе понравится.

Да? У нас с этой ведьмой могут быть общие интересы? Вежливо приподнимаю бровь.

— Мне нужна Мирабель, — заявляет старуха. — Та стерва, что вот уже больше четырёх десятков лет портит жизнь моему внуку, но главное — моей девочке. Мне это надоело. На развод Тимур не пойдёт, из дома эту тварь не выгонит — он к ней, видите ли, слишком привязан. А вот если она естественным, так сказать, путём уйдёт из жизни — освободит сразу всех. И всем станет легче дышать, в том числе и тебе. Особенно тебе. Ну что, хороша идея?

Иногда я не стесняюсь отзываться о себе в шутку, как о пресловутой птице Говоруне: «Отличается умом! Отличается сообразительностью!» Но сейчас явно не тот случай. Я опять подвисаю, не в силах понять услышанное. Слова, вроде бы, ясны, но вот со смыслом какая-то неувязочка.

— В чём, собственно, идея? Убить Мирабель?

Донна Сильвия с досадой отмахивается.

— Почему сразу «убить»? Чем ты слушаешь? Я же говорю о естественной, так сказать, смерти. Почти.

— Почти смерти или почти естественной? — ехидно уточняю. — Между прочим, это вы тут недавно ратовали за обзывание вещей своими именами, так что не уклоняйтесь! Давайте уж, чего там! Чем, по-вашему, я могу помочь в этом деле? И с чего, собственно, вы взяли, что я соглашусь?

— А разве она не отравляет тебе жизнь на каждом шагу? Не гадит то и дело? Не…

— Нет, — спокойно отвечаю я.

Донна Сильвия давится очередной тирадой.

— Нет? Не лги! А кто пытался тебя убить?

Пожимаю плечами.

— Ну, натворила Мири дел по собственной глупости; однако совсем уж дурных намерений у неё не было. Ущипнуть хотела, не больше. Так, пакости мелкие… Однако это не повод сживать её со света. Не надо делать из меня собственное подобие, донна.

Вот кто меня вечно за язык дёргает? Побагровев, ведьма рявкает:

— Я забочусь не о себе!

— Простите, не верю. Сколько лет женат дон Теймур? Если Маге и Николасу по сорок пять… то сорок шесть лет как минимум. И что, почти полвека вы смотрели, сложа руки, на выкрутасы моей свекрови? Вот только не надо придумывать, что всё это время она была ангелом небесным, а испортилась лишь год назад, не поверю. Кто мог запретить вам вмешаться гораздо раньше? Почему эта дикая идея пришла вам в голову именно сейчас? В чём ваша выгода?

Всё это я выпаливаю на одном дыхании, справедливо опасаясь, что мегера со взрывоопасным характером не позволит мне выговориться. Но то ли магия сновидения и впрямь работает на меня, то ли донна не привыкла к отпору как таковому, от слова «совсем». Она хранит тяжёлое молчание, высверливая во мне дыры взглядом, а я, переведя дух, завершаю:

— Для чего вам понадобилась именно я? Хотите использовать меня втёмную и разом избавить от негодных невесток и дочь, и внука?

Она с досадой откидывается на спинку кресла. Ага, с последним предположением я, похоже, попала в яблочко! И тут на меня накатывает паника. Что я творю? Дело, в общем, не в том, что старая ведьма рассвирепеет и вновь начнёт метать громы и молнии; а в том, что, психанув и разочаровавшись во мне, слишком умной и такой гордой, она сейчас уйдёт — и отыщет кого-нибудь ещё. Послабее. Элли, может, не тронет, за неё она однажды крепко получила от своей «столетней девочки»; а вот затянуть в мир сновидений горничную или повара, которым не составит особого труда подмешать в хозяйскую еду или питьё отравы, или кучера, чтобы случайно направил карету Первой Донны в пропасть, или… Вариантов множество. Злобная фурия ещё и упряма, она не отступится. Нельзя упускать её из-под контроля.

— Чего ты хочешь? — тем временем вкрадчиво спрашивает она.

Едва не закипаю. Да ёшкин кот, зачем же так людей по себе мерить? Впрочем… это естественно. Поняв, что я не дурочка, она теперь видит во мне неожиданно хитрую интриганку, разыгрывающую праведное негодование лишь для того, чтобы заиметь для себя какую-то выгоду от предстоящей сделки. Соображения морально-этического порядка для Сильвии пустой звук. А вот личные интересы — это как раз понятно.

Выдерживаю паузу.

— А что вы можете предложить?

В усмешке ведьмы — торжество и затаённое пренебрежение.

— Да хотя бы то, что отведу от тебя подозрения. Ведь это паутина от твоей Кармы разукрашивает личико твоей свекрови! Ты хоть знаешь, что за последние сутки эта сеть разрослась на всё её лицо?

Как? Не знаю! А почему?

— … Значит, ты не простила, ты считаешь её виновной во всём, считаешь достойной наказания; вот она сейчас и сходит с ума. Всю жизнь она панически боялась потерять красоту или постареть. Это ты подсунула Теймуру бусы с дурными воспоминаниями той девки, что прибежала к тебе за помощью. И теперь Мирабель, вдобавок ко всему, не спит ночами, боясь вновь окунуться в кошмары; а уж я постаралась, чтобы они заполнили каждое мгновенье её снов. И теперь она чахнет, чахнет, но боится жаловаться мужу, потому что он до сих пор на неё зол! Ха! В Эль Торресе суматоха, все заняты подготовкой к именинам Софи, к приёму гостей; до страдалицы Мири нет никому дела. Она заперлась в своих комнатах, а Тимурчик запретил её беспокоить: дескать, ей нужно о многом подумать, вот и не мешайте… Ещё немного бессонницы и одиночества — и она сломается. Я пока не определилась, что интереснее: позволить ей тихо-мирно отравиться или вскрыть вены, или вывести её, к примеру, на стену Эль Торреса, чтобы шагнула оттуда на виду у всех… Да, это будет эффектно! Пожалуй, так и сделаем.

Невольно сглатываю. Она действительно так может? Меня-то она пыталась прессинговать, но то в сновидении, где могут общаться и живые, и мёртвые. А вот влиять на людей в реальном мире, будучи самой в мире загробном?.. Впрочем, много ли я об этом знаю? Если настолько уверенно об этом рассуждает — значит, может.

Спокойно, Ваня, спокойно.

— А ещё она может крикнуть во всеуслышанье, что это ты довела её до смерти. — Насмешливо оскалившись, ведьма склоняет голову на бок. — А может и не крикнуть. Ощущаешь разницу в последствиях для себя лично?

Мне становится противно. Будто живого паука во рту держу. Но выслушать её надо до конца.

— Жадность — это плохо, — отвечаю наставительно. — Дёшево хотите отделаться. У меня слишком хорошая репутация, чтобы вот так взять и перечеркнуть одним осуждающим вскриком. Которого, кстати, может, и не расслышат толком. Что ещё у вас завалялось в наградном фонде?

Она злобно фыркает.

— Чего ты хочешь? И как себе представляешь пользование наградой? В деньгах ты не нуждаешься, тебя заинтересуют разве что магические вещи… Знаешь, с каким трудом в загробном мире приходится создавать артефакты, даже при моём уровне Силы? Впрочем…

Она задумывается.

— Часть личных вещей, особо дорогих владельцам при жизни, кладут потом в их гробницу. Вот это, например.

Она вынимает из причёски один из трёх гребней.

— Всего лишь проекция того комплекта, что остался лежать в моём саркофаге. Не морщись так, тебе не придётся копаться в моих костях и седых косах. Всё сложено в тайнике, в основании пьедестала. Эти гребни… Впрочем, больше я ничего о них не скажу. Согласишься помочь — получишь полную информацию о том, как открывается тайник. А после того, как я заполучу душу Мирабель в своё распоряжение — тогда и только тогда открою тебе рунный код, без которого прикосновение к тайнику испепелит любого. Только так и не иначе.

— Соглашаться на кота в мешке? Не зная толком, о чём речь? — скептически замечаю. О да, торговаться я умею.

Донна Сильвия тверда как скала. Хоть паучьи лапы из-под этой твердыни всё ещё шевелятся.

— Не пожалеешь, даю слово. Могу намекнуть: как ты думаешь, за счёт чего мне удалось не только сохранить, но и приумножить свои способности после смерти? Да ещё и обрести новые. Всё, больше никаких подсказок.

Тяжело вздохнув, «сдаюсь».

— Что я должна сделать?

[1] История Прозерпины, дочери простых людей, украденной когда-то Аидом, рассказана в четвёртой части Сороковника. Поняв однажды, что муженёк всерьёз увлёкся другой, она выторговала себе не просто развод, но и разъезд и в качестве отступного приняла вакансию Богини Смерти в другом мире. Но родиной-то её была и оставалась наша Греция, то бишь Эллада, из песни слов не выкинешь!

Одним из условий при вступлении на новое, так сказать, рабочее место, было принятие сущности Мораны Единой, курирующей все миры. Одно дело — быть под крылышком у мужа-бога, и в ограниченном подземном мирке, теснимом со всех сторон посмертными мирками прочих земных религий; и совсем иное — получить огромное потустороннее пространство целого мира. Пришлось, так сказать, повышать свой уровень… Так бывшая Прозерпина получила частичку сути Единой Мораны и, соответственно, новое имя.

[2] В. Высоцкий, «Туман».

Поколение Ивы выросло на песнях Высоцкого. Не удивительно, что при подборе хорошо запоминающихся Слов-Ключей она выбрала четверостишье от любимого поэта. Песни, обожаемые в юности, помнятся всю жизнь.

— Хорошо, что ты пришла за советом именно ко мне, девочка.

Суровый пожилой воин, ещё недавно отлитый в серебре, но здесь, в подвластном мне сновидении, обретший плоть и кровь, задумчиво прохаживается по склепу. Вот от кого у известных мне Торресов привычка мерить шагами окружающее пространство, когда накрывают приступы глубокой озабоченности: от почтеннейшего Базиля Кристобаля Антуана дель Торреса да Гама, основателя рода, бессменного Стража на границе миров! C ним однажды свели нас в загробном Эль Торресе судьба и Морана. Он помог мне и советом, и делом, а заодно успел отечески привязаться.[1] Вернувшись в мир живых, я несколько раз навещала его в склепе; но, увы, умением общаться с душами ушедших наяву не обладала. Хоть мне и казалось порой, что серебряный лик Командора (как я про себя успела окрестить дона Кристобаля) взирает на меня не просто благосклонно, но с ласковой улыбкой.

После расставания с донной Сильвией, задыхаясь от чувства гадливости, я потянулась именно к нему, как утопающий — к спасательному кругу… нет, как к кораблю, спешащему на помощь всем, брошенным в волны отчаянья, сомнений и неверия в свои силы.

— Так к кому же ещё? — искренне удивляюсь, отвечая и ему, и собственным мыслям. — Вы, дон Кристо… Ой, простите, дон Кристобаль!..

Он великодушно отмахивается.

— Ничего-ничего, называй меня так. Мне нравится. По-домашнему… Это ты от Софи слышала, как она ко мне обращается?

— Угу… — мычу невнятно. Почему-то в его обществе чувствую себя, прямо как при нашем матриархе, сущей девчонкой, и даже порой вести себя начинаю соответствующе, хоть и вовремя спохватываюсь. Вот при Сильвии такого не случалось. Возможно, потому, что подобного уважения она к себе не вызывала? Встряхнув головой, как бы выгоняя даже тень воспоминаний об этой неприятной особе, продолжаю:

— Видите ли, дон Кристо, вы в этой ситуации самый беспристрастный. Донна Мирабель с вами не в родстве, а в свойстве, скажем так; кровной связи между вами нет. А вот братьям Торресам она мать, хоть и взбалмошная, но любимая. А для дона Теймура — любимая до сих пор женщина. Хоть я и не особо долго знаю этих мужчин, но могу представить, на что они способны, разозлившись. И просто-напросто боюсь, что в запале они наворотят такого, о чём потом будут сожалеть. Я так поняла, что к Сильвии они особой любви не питают, но вот если, осадив её, заденут чувства Софьи Марии Иоанны — нехорошо будет всем. Может, я и сгущаю краски. Но война в семействе — это последнее, чего я жажду.

— Похвально.

Старый воин одобрительно кивает. Подходит к собственному, ныне пустому, пьедесталу, склоняется над подножьем. Латная рукавица мешает ему ощутить мягкость цветочных лепестков, и он, с досадой поморщившись, стаскивает её — та с лязганьем падает на мраморный пол — и погружает пальцы в один из букетов, оставленных мною в прошлые визиты.

— Обрати внимание, дитя моё, все цветы до сих пор свежи, даже роса ещё не высохла…

С удовольствием перебирает шелковистые лепестки белых хризантем. Аккуратно срезав ногтем пышное соцветье, пристраивает каким-то чудом на свой латный панцирь. Как орден.

— И этот запах, живой неповторимый запах, и давно забытое удовольствие — ощущать ароматы… Каждый твой приход для меня был праздником. Остальные члены семьи редко меня навещают; я не в обиде, понимаю, у них свои заботы. Впрочем, разговаривают они со мной подолгу. Но никому ещё не удавалось перенести в этот мир нечто живое. У тебя удивительный дар, детка: нести жизнь. Пробуждать её повсюду. Том и Грин, псы, которых ты подняла в прошлый свой приход, до сих пор носятся по саду целыми днями, а Сильвия злобствует, глядя на них… Впрочем, я отвлёкся. Это хорошо, это просто прекрасно, что в первую очередь ты думаешь о покое в семье. Правильно ли я понял: ты хочешь провернуть всё по-тихому, чтобы никто ничего так и не узнал?

Последние слова заставляют меня приуныть.

— Чтобы совсем ничего и никогда — это вряд ли. Один ваш дон Теймур — лучший интриган всех времён и народов, всё видит, всё знает, да и остальные ему не уступают. Узнают, конечно, но уж лучше задним числом, когда всё отшумит и закончится. Я, собственно, ещё и из-за этого к вам пришла. Насколько это реально — мне одной успеть вразумить Мири и удержать её от суицида? Похоже, Сильвии нужен шумный скандал, она решила устроить шоу прямо на празднике дочери, обставив таким образом свой «подарок». И, хоть убейте, не верю я в материнскую заботу со стороны этой ведьмы. Ей нужно что-то иное. И ещё: предположим, в день бабушкиных именин у меня всё получится; а что дальше? Ведь в Эль Торресе по-прежнему будет оставаться шпион Сильвии, её глаза и уши. Если его не вычислить, он ещё натворит бед!

— Правильно мыслишь. Через него-то, как через посредника, Сильвия и давит на Мирабель, внушая дурные мысли. Н-да… Пойдём-ка в сад, девочка. Надоели мне эти стены. Пройдёмся, сменим обстановку, и тогда, быть может, озарит меня, старика, очередная гениальная идея.

Он галантно предлагает руку, и вместе мы поднимаемся по лестнице, выводящей на верхний уровень склепа. Огромные двустворчатые двери распахнуты. Свежо. Воздух напоён запахами сырой земли, травы, разогретых на солнце яблок… Вот с последним я малость перестаралась, тут больше гранаты и апельсины произрастают, во всяком случае — в мире живых. Поэтому тотчас яблочная нотка ароматов заменяется цитрусовой.

С удовольствием оглядев цветущий сад, Командор от души пожимает мне локоть.

— Превосходно. Браво. Я тронут, девочка.

Проходится по песчаной дорожке. Омочив руку в фонтанчике, какое-то время заворожённо следит за холодными каплями воды, застывшими на кончиках пальцев. Засмеявшись, достаёт из ниоткуда носовой платок и осушает руки.

— Брависсимо! Но, дорогая, как бы мне ни хотелось продолжать в том же духе, вынужден попросить тебя приглушить этот фейерверк. Он отвлекает. Я ведь и впрямь намереваюсь предаться размышлениям; но оное окружение перетягивает внимание на себя. Вот если тебе нетрудно будет поспособствовать ощущениям иного рода…

Подмигнув и опустившись на ближайшую скамью, он извлекает из кожаного мешочка на поясе старенькую, отполированную временем и хозяйскими руками, трубку и набивает её табаком. Прикуривает, как граф Калиостро, от пальца. Покосившись на меня с хитринкой, делает первую глубокую затяжку… и даже глаза прикрывает от удовольствия. Хорошо пошло.

Я осторожно подсаживаюсь рядом.

Помалкиваю.

Судя по нахмурившимся бровям, по плотно сжимающимся время от времени губам, по тому, как время от времени прикусывается крепкими зубами мундштук — дон Кристобаль не только наслаждается давно забытым процессом. Первую минуту он, возможно, и пребывал в блаженной нирване, но затем приступил к тому, чем собирался, собственно, заняться. Он думал. Анализировал. Отметал какие-то предположения и выстраивал новые. Только однажды, не открывая глаз, уточнил:

— Напомни, в чём заключается твоя миссия по замыслу Сильвии?

Я немедленно отвечаю:

— В момент встречи почётных гостей я должна буду оказаться рядом с доном Теймуром и взять его за руку. Нечто вроде дружественного жеста. При этом так взять, чтобы полностью накрыть ладонью родовой перстень с чёрным камнем Мораны. И удержать хотя бы полминуты.

— Смысл?

— Моя аура, чужая, иномирная, нарушит на какое-то время силовые линии, идущие от родового кольца к охранным плетениям по всему периметру Эль Торреса и владений. Может, кто-то в это время нарушит границу, не могу сказать точно; Сильвия делала упор на то, что какое-то время сильно просядут страховочные заклинания вдоль замковых стен и башен, призванные ловить случайно упавших.

— А-а, вот оно что… Расчёт верный. Думая, что супруге ничего не грозит, даже если она вздумает шагнуть со стены, Теймур не успеет перехватить её воздушным заклинанием. По идее, возможная жертва должна зависнуть в воздухе, не пролетев и трёх футов. Но в случае ослабевшей магической сети она всё-таки разобьётся. Хитро. И жестоко.

Командор надолго умолкает.

Я бы, конечно, могла поделиться своими размышлениями, но почтительно молчу, дабы не мешать. Почему, собственно, я с лёгкостью согласилась на план сумасшедшей старухи? Не только для того, чтобы она, наконец, угомонилась и поскорее убралась восвояси. О нет, я вполне искренне обещала, что, когда понадобится, ухвачу дона Теймура за белую ручку мёртвым хватом: мне было очень важно, чтобы ведьма почувствовала мою искренность и уверилась в успехе. Не стану же я делиться с ней воспоминаниями, как однажды любопытный дон… очень дорогой дон!.. помогая мне восстановиться, поделился Силой, а заодно из любопытства черпанул самую малость моей, обережной? После чего тот самый камень Мораны в его родовом перстне пошёл зелёными прожилками на чёрном фоне… И о том, что охранные плетения Глава подпитывает Силой еженедельно, а, стало быть, капля моей магии давно уже в них задействована, и ещё одна отнюдь не будет инородной и сбоя не вызовет — тоже промолчала. Не спрашивают ведь. Всё честно!

— Всё гораздо хуже, чем ты думаешь, детка.

От неожиданности вздрагиваю. Командор тем временем выбивает трубку о каблук, гасит подошвой несколько искр в траве и вновь задумывается. На этот раз недолго.

— Все эти манипуляции с охранными плетениями однозначно обречены на неудачу. Это логично. Сильвия в своей гордыне слишком уж обесценивает способности своих потомков и, соответственно, считает себя куда могущественнее, чем на самом деле. Что, однако, не мешает ей оставаться действительно опасным и сильным противником. Она и при жизни любила многоходовые комбинации; не изменяет свои привычкам и сейчас. Думаешь, ей нужна только Мирабель? Нет, дорогая, заполучить сломленную душу Мири, несостоявшейся ведьмы — это лишь часть замысла. На самом деле ей нужна ты. Точнее, твоё тело.

Под сочувствующим взглядом Первого Торреса невольно ёжусь и стараюсь быть спокойной.

— И почему я не удивлена? Наверное, всё-таки ждала от Сильвии подобной пакости. Такие… ведьмы по мелочам не размениваются, им подавай всего побольше и сразу! Зачем же я ей понадобилась? Хочет вернуться к живым?

— Ты удивительно догадлива, девочка. Что, слышала о такой возможности?

— Было дело, — отвечаю уклончиво. Очень уж не хочется ворошить в памяти былое. — Но за то, что сказали всё, не чинясь — спасибо. Дон Теймур — тот на вашем месте молчал бы, как кремень, отшучиваясь и предлагая не забивать голову всякой ерундой, с которой мужчины и сами разберутся.

Командор усмехается.

— Тоже неплохая позиция. Но не со всеми срабатывает. Твой свёкор привык иметь дело с женщиной, которая всю жизнь за ним прячется; ты же, дитя иного воспитания, сама прикроешь собой слабого. Вот из этого и будем исходить. Спрашиваешь, зачем ты нужна Сильвии? Смотри.

Прищёлкнув пальцами, вызывает перед собой иллюзию знакомого мне гребня.

— Он?

Собираюсь кивнуть, но вдруг обращаю внимание на различие.

— Очень похож, дон Кристо, но только камни здесь другие. Тот, что у Сильвии, украшен рубинами, а эти камни темнее, цвет у них больше вишнёвый, чем красный.

— Я так и думал. — Несколькими движениями руки он разгоняет иллюзию, как туман. — Это рубинит, уникальный минерал. Подобно сапфириту, что вбирает и хранит магическую энергию, рубинит умеет накапливать жизненную силу. Не принимай всерьёз россказни Сильвии о гребнях, это не более чем приманка, дабы разжечь в тебе любопытство и жажду обладания. Разумеется, проекция в её руках отличалась от оригинала, ведь настоящий рубинит не скопируешь. Он существует лишь в одной реальности, тем и ценен. Он — якорь, привязывающий к себе жизненную искру владельца. Он — магнит, способный притянуть к себе душу, где бы она ни затерялась. Он — печать, закрепляющая её в новом теле. Он — обязательный компонент филактерии, сосуда или иного вида артефакта, куда некромант при земном существовании помещает толику своей души и огромное количество жизненной силы, нужной для будущего воскрешения. Ведь тело, выбранное в качестве вместилища, чаще всего требуется не только оживить, но и омолодить, исцелить, нарастить утерянные органы… Настоящая драма Сильвии в том, что тела-то, как такового, в которое могла бы переместиться душа, не осталось!

Он усмехается, видя моё изумление, и поясняет:

— Последним её прижизненным увлечением стали магические животные. Она завела целый питомник злобных тварей, половину из которых можно было смело назвать мифическими. И вывела, наконец, мантикору. Именно с ней тебе не повезло столкнуться в прошлый раз, при возвращении домой, помнишь? Впрочем, это ещё как сказать, кому не повезло![2] В саду до сих пор не засыпана воронка, оставшаяся после вашей встречи… Мантикора уникальна тем, что может кочевать из одной реальности в другую; Сильвия же, как ведьма, предчувствовала приближающуюся смерть и спешила завести себе ужасающую свиту ещё при жизни, чтобы прихватить с собой в мир иной. Ситуация получилась абсурдная. Именно разозлённая мантикора дохнула на хозяйку огнём и спалила её на месте, даже пепла не оставив. Единственная пустая гробница в нижнем склепе — саркофаг Сильвии.

— Ого! — не могу удержаться. — Выходит, она не после смерти так озлобилась? Она и при жизни всем наподдавала?

— Ещё как! — посмеивается Командор. — После её символического погребения не только Эль Торрес — половина страны вздохнула с облегчением. Как и молодой, только созданный в то время Совет Магов, на который она пыталась воздействовать… Саркофаг Сильвии, как я уже говорил, так и остался пустым, но филактерию из комплекта гребней, свято соблюдая традиции, замуровали в его подножии. Хоть возрождаться при отсутствии тела было нечему; иначе молодая Софи, помня о стервозном характере матери, ещё подумала бы, стоит ли так рисковать.

Мне вновь становится зябко.

— А во мне, значит, она увидела дурочку, польстившуюся на волшебные цацки? И намазала ловушку мёдом, чтобы я послушно открыла тайничок с филактерией и постояла смирно, пока в меня не вселятся? Ага. Молодая, с интересным обережным даром, местная героиня с безупречной репутацией… Ну, молодец ведьма, ничего не скажешь. Одного она не учла: что я отъявленная трусиха. И когда мне что-то предлагают «безвозмездно, то есть даром», триста раз напомню себе, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках!

— К сожалению, отсутствие развития и достойных конкурентов никому не идёт на пользу, — печально замечает дон Кристобаль. — Как я уже говорил, Сильвия утратила способность трезво оценивать окружающих. Те, что населили наш замок после смерти, её боятся, а из могущественных Торресов, ушедших в мир иной раньше, в замке никого не осталось. Большинство из моих потомков непоседы, дорогая донна; лишь долг перед родом и общественные обязанности удерживали их в этих стенах при жизни. А обнаружив, что загробный мир обширен и полон неизведанных чудес, они, чуть привыкнув к новому существованию, срывались с места и отправлялись в странствия. Не встречая рядом с собой достойных соперников, Сильвия в своём воображении низвела всех прочих на тот же уровень. Твоего мужа она видит ещё мальчишкой, нежелание Теймура приструнить её считает слабохарактерностью, а всерьёз опасается лишь дочери, да и то потому, что это льстит самолюбию. Как же, у такой великой ведьмы и дочь должна быть не менее одарена!

— В общем, жмёт корона, жмёт, — бормочу я.

Потерев виски, смотрю на Командора в ожидании. И с надеждой.

— И что теперь делать? Дон Кристо, как вам видится ситуация? Вы опытнее, мудрее и, наверняка, уже просчитали варианты выходов.

— Они есть. — Первый дон Торрес одобрительно похлопывает меня по руке. — Но сперва я хочу услышать твои предложения.

Задумываюсь.

— Исходим из того, что донна Сильвия хочет одним выстрелом убить двух зайцев: поквитаться за что-то с Мирабелью, затем, сыграв на моём любопытстве и якобы корысти, заполучить моё тело. Даже думать не хочу, что тогда будет… Стоп! А зачем ей, собственно, нужна Мири в загробном Эль Торресе, если Сильвия всё равно намерена ожить? Где логика?

— Она хочет новую мантикору. Чтобы прихватить её с собой в мир живых.

— … ?

— Новую мантикору, — терпеливо повторяет Командор в ответ на мой немой вопрос. — Единственный детёныш той, что погибла, её не устраивает: мало того, что он пока слаб и беспомощен, он ещё и труслив. Сильвия давно нашла способ подселять в своих питомцев чужие души. Подозреваю, что из Мирабели она собирается вытянуть её не лучшие качества, например вздорность, вспыльчивость, злопамятность… Чтобы, так сказать, подстегнуть развитие нового питомца в нужном направлении. В результате синтеза погибнут и разум детёныша, и сущность Мири, а возникнет какое-то новое существо, с характером неуживчивым и строптивым, но… похожим на саму Сильвию. А если учесть нераскрытый ведьминский дар Мири, который усилит магию новой твари…

В лёгком ошеломлении киваю.

— Да. Вот это фамильяр, однако, получится… Теперь всё сходится. Но в голове всё равно не укладывается, хоть тресни. Чудовищно.

— Ты просто не привыкла, — коротко отвечает дон Кристобаль.

— Не привыкла… — шепчу я и обхватываю голову руками. — Не понимаю, как так можно — бить по своим, да ещё так подло? Своих же использовать, а? Ведь мы семья, одна кровь, а если не кровь — то один дух… Для меня даже Мири — уже своя, хоть и вздорная, но не просто так я её терплю!

— И спасаешь.

Ладонь Командора опускается мне на затылок, поглаживая.

— Тебя даже сейчас больше тревожит её судьба, нежели своя. Светлая ты душа…

Какое-то время мы сидим молча, наблюдая, как струи воды из фонтана, взлетая, распадаются в высоте на крупные капли. Как те с брызгами шлёпаются в чашу. Как разбегаются от них по поверхности круги, искажая отражение крон и серого неба…

— Всё должно случиться уже сегодня, — нарушаю я молчание. — Ведь когда я проснусь, оно, сегодня, как раз и настанет? Элизабет уже в Эль Торресе, с Ником, Мага с девочками умчались ещё с вечера, помогать с обустройством сада, а я жду, когда появится мой кидрик, Рикки, чтобы перенестись вместе с ним. Потому что слишком часто в последнее время хожу через обычные порталы, а для меня это сейчас вредно. С кидриком я могу переместиться прямо в комнату Мири. И… поговорить? Там ерунда какая-то творится. Сильвия брякнула, разоткровенничавшись, что вроде бы у Мирабель всё лицо Кармой затянуто. Хочу разобраться, что это за чушь. Если убрать эту страсть… можно многое выправить, особенно, простите, мозги. Главное, чтобы Мири опять захотела жить. Боги с ней, пусть вредничает, пусть делает пакости, пусть злословит — потерплю, была бы она жива-здорова.

Не успеваю договорить, как словно камень сваливается с души. Вспыхивает в небе, где ему, по определению, вообще не место в загробном мире, солнце, и луч его вспышкой отражается в моём обручальном кольце. Странное умиротворение овладевает мною.

Ослеплённая светом, я не вижу, но чувствую, как берёт меня за руку Первый Торрес. Страж. Основатель рода.

— Всё правильно, детка. Всё правильно. В прощении — великая сила! Доделывай, что задумала, и ничего не бойся. Я же привлеку всех, кого возможно. Мы справимся.

[1] История знакомства с доном Кристобалем описана в Книге 4 Сороковника.

[2] Сия свирепая мантикора — огромное, со слона величиной крылатое создание с телом льва и скорпионьим хвостом, пыталось по наущению донны Сильвии не выпустить Иву и Элли из загробного мира; но бесславно погибло. Подробности — в Книге 4 Сороковника.

«Дон-динь-дон ди да, до-до-до, до-до-до, дон-динь-дон-динь дон…»

Я ещё сплю? И перенеслась в родной мир? Иначе отчего прямо над моим ухом вызванивается «Танец феи Драже» из «Щелкунчика», да так чисто, явственно, будто волшебная челеста, для которой, собственно, и написана была эта мелодия, установлена тут же, рядом с моей постелью! Быть не может. Волевым усилием вытряхиваю себя из сна окончательно, чтобы затем с изумлением уставиться на миниатюрный сундучок, мирно обустроившийся на соседней подушке.

Музыкальная шкатулка!

Какая прелесть!

Но один лишь взгляд на крохотные часики, вмонтированные в переднюю стенку, заставляет судорожно задёргаться в попытках сползти с кровати. Уже три часа дня, или, как тут выражаются, три часа пополудни, кошмар! Как, почему я так долго проспала, я, «жаворонок»? Я же ничего не успею, даже продумать толком, как себя вести с Мирабель, с чего начать!.. Что делать, когда наш разговор закончится? И как он вообще закон…

«Доброе утро, Ива! Выспалась? Я на это надеюсь!..»

Голос мужа заставляет меня завертеть головой.

Ах, да! В этом мире среди магов принято оставлять послания не в записках, а навесив его, вроде диктофонной записи, на какой-нибудь предмет. Довольно часто, к моему удовольствию — на подарок, в нынешнем случае на прелестную безделушку, продолжающую тренькать встроенными колокольчиками. Несмотря на остаточную панику, всё ещё заставляющую сердце трепыхаться, не могу не улыбнуться. Обожаю подобные вещицы, обожаю подарки! И как это мило с Магиной стороны — научить здешнюю шкатулку музыке Чайковского! То, что музыкальный ящичек не иномирный, а изготовлен в одной из мастерских Гайи — очевидно: на одном из скруглённых уголков отмечен замысловатый вензель здешнего ювелира, уже мне знакомый.

«Не вздумай волноваться, ты никуда не опоздаешь. Начало праздника — в шесть часов вечера, фейерверк в полночь, катание на озере и встреча рассвета в горах… сама понимаешь — до рассвета, так что я немного помог тебе поспать подольше, чтобы ты набралась сил для бурной ночи. Устанешь раньше — уйдём раньше. Рик появится у тебя к половине шестого; думаю, к этому времени ты будешь готова. И не переживай за свой подарок, он в добром здравии; мы с Ником сами его подведём к бабушке Софи. Всё, ухожу. Да, напомню: дети со мной и Дорогуша тоже».

Ага. Вот, значит, как. Ладно. А с чего, собственно, я так дёрнулась-то вначале? Не я же именинница, в конце концов! И не я — главная гостья…

Гости, кстати, начали съезжаться в Эль Торрес ещё со вчерашнего утра. Намечалось прибытие не менее сотни магов и архимагов, ведьм и пророчиц, просто закадычных подруг, старых друзей и земляков блистательной Софьи Марии Иоанны дель Торрес да Гама. Столетие, как-никак, раз в жизни бывает! Уж очень давно Софья дель Торрес демонстративно не праздновала именины и не собирала друзей, а потому — весь сегодняшний день её гости плотно общались, поскольку прибыли с разных уголков Гайи и не виделись изрядно не только с именинницей, но и друг с другом. Предполагалось, что пока на кухне и в саду ведутся последние приготовления, вся эта орава может сколько угодно и какими угодно группировками, компаниями и бандами собираться в специально выделенных для этого садовых павильонах с угощением, шастать по городу, для перехода в который был заранее установлен временный портал, предаваться воспоминаниям, налаживать новые знакомства… и не досаждать при том ни хозяевам, ни юбилярше. Будто их и нет вовсе. А вот с открытием торжественной части, которая, кстати, тоже намечалась нестандартной, все дружно соберутся за столиками в саду, в окружении нескольких сцен с артистами и музыкантами, примутся пить за здоровье всех и вся, вкусно есть, восхищаться и танцевать. Никаких торжественных речей и славословий. «Пустословий!» — как обычно сердито фыркает бабуля, ей они за сто лет изрядно надоели. Ей хочется общаться, раздавать подарки, а не получать — у неё и так всё есть! — побездельничать, покутить… Никакого официоза. Такие скромные домашние посиделки на сто с небольшим персон.

А слово именинницы закон.

Кстати, я не оговорилась. Посиделки и впрямь обещали быть скромными. В прежние времена, говорят, покойный супруг донны приглашал на торжества в честь любимой Софи до тысячи гостей! Не удивительно, что та до сих пор не любит «официоза».

Управляющих на хозяйстве и помощников, в том числе, добровольных, у матриарха хватает. Меня с уже заметным животом от дел отстранили, сказав, что моя главная задача — прибыть вовремя и блистать. Так что можно и впрямь не трепыхаться, а спокойно перекусить, привести себя в порядок и дожидаться кидрика. Интересно, чем он так занят, что не может появиться раньше? Не удивлюсь, если и его мобилизовали: например, на доставку опаздывающих гостей из самых отдалённых провинций.

Последняя трель — и шкатулка умолкает. Одновременно с этим откидывается крышка. С любопытством заглядываю внутрь…

Хм.

Перчатка.

Тончайшей кожи, мягчайшей выделки… «Обязательно возьми её с собой на праздник!» — слышится из-под резной крышки строгий Магин голос. И чуть позже, со смешком, добавляет: «Пригодится. Пожалуй, теперь всё. До вечера, звезда моя!»

Странный подарок. Но интересный. Меня собираются ещё чем-то порадовать? Хорошо бы, а то на фоне последних сновидений ко всему относишься настороженно.

В кухне-столовой поджидает сюрприз, притаившийся под серебряным стазисным колпаком: целая гора ещё пышущих жаром оладушков. Оставленная на разделочном столе половинка оранжевой тыквы подсказывает, в чём изюминка нынешнего позднего завтрака. Тыквенные оладьи! А рядом с аппетитной горкой — эскорт в виде плошек со сметаной, вареньем, сотовым мёдом. Ну, красота… С удовольствием тянусь за верхней зажаристой лепёшечкой, окунаю в сметану… и чуть не роняю от неожиданности.

Вот как бы вы себя вели, заговори вдруг оладья человеческим голосом? А эта вообще захихикала, причём со знакомыми Машкиными интонациями:

— Приве-ет!

И затараторила:

— Мам, это нас папа научил послания на что угодно навешивать! Правда, здорово, да? Гораздо удобнее, чем на ноуте: на что хочешь, на то и наговоришь, как в диктофон… У нас всё норм, мы дежурим у бабушки Софи на побегушках, как курьеры; это здорово. Дорогуша напросился с нами, хочет познакомиться с замковыми домовыми, он ни разу там ещё не был, и вообще ни в одном замке не был, представляешь? «Хвосты» накормлены, погуляют сами, еды мы им оставили, за них не беспокойся. Ждём тебя! Ты будешь самая красивая! Пока, мамуль, кушай на здоровье!

Посмеиваясь, я всё же откладываю насметаненный оладушек на тарелку. Как теперь его есть? Вдруг он завопит: «Ой-ой, мне больно!» Смех смехом, но с говорящей едой я ещё не сталкивалась.

А в остальном всё прекрасно. И кофейник тут под рукой, и кувшин с подогретыми сливками, и моя любимая чашка… Хорошо. Несмотря на вещие сновидения, на грядущие возможные испытания, именно сейчас, именно здесь я держу спокойную паузу, осознавая, что, возможно, не скоро ещё выпадут такие минуты умиротворённого одиночества, как бы вне времени, вне пространства.

Ещё пять минут наслаждения. Всё. Поехали.

Посуда перемещается в раковину и подставляет бока горячей воде. Не спеша приоткрываются окна во всём доме, гуляет, проветривая комнаты, весёлый сквозняк, недолгий, но бодрящий. Наверху, в ванной комнате, примыкающей к спальне, заполняется горячей водой купель, повинуясь моему мысленному приказу, отданному из кухни. Застилается постель. Распахивается гардеробная. И, как ни лень отрывать попу от стула, придётся самой идти на омовение, одевание и прочая и прочая, без меня не обойтись. Зато как здорово, что многие дела я теперь умею делать дистанционно!

Правда, для этого приходится полностью сосредотачиваться. Иногда даже глаза закрывать для большей концентрации.

Поэтому неудивительно, что знакомый звук от приземления об пол увесистой кошачьей тушки застаёт меня врасплох. Открыв глаза, успеваю заметить Малявку, удирающего с кухни со сметанным оладушком в зубах. Ворюга. И ведь сыт! Нет, я не сержусь, а подобно кошковладельцам по призванию, умиляюсь и начинаю подозревать, что котик действительно голоден. На всякий случай заглядываю в уголок кухни, отгороженный для нашей живности. «Хвостов», как мы их называем — Норы с щенками-подростками — не видно, должно быть, выскочили гулять во двор через свою дверку. А вот миски их пусты, в том числе и кошачья, и вылизаны до зеркального блеска. И с водой ёмкость пуста…

Странно. Еда должна быть оставлена с запасом: как-никак, раньше завтрашнего утра мы вместе с домовым здесь не появимся. Получается, что девочки забегались по поручениям и забыли покормить питомцев? Или у тех случился неконтролируемый приступ жора?

Что ж. Бывает в этом доме и то и другое.

Наполнив ёмкости и едой, и питьём, добавляю в Малявкино блюдце сметаны — он до неё большой охотник. И спешу наверх, чистить пёрышки. Что бы мне ни выпало нынче вечером, а выглядеть перед бабушкиными гостями надо достойно. Это вам не Мирабелины подруги-пустышки, это почтенные маги…

Да, и перчатка. Не забыть взять с собой перчатку.

* * *

Величайшая миссия всех времён и народов едва не была мною провалена из-за элементарной некомпетенции. Уже собираясь отбыть в Эль Торрес, я вдруг сообразила, что на запрос Рикки: «Куда тебе нужно, Ма? Представь!» мне и представлять-то нечего. Буквально. Я понятия не имею, как выглядят не только покои Первой Донны, но даже подступы к ним, поскольку, сами понимаете, общаться с ней никогда не жаждала, встреч на предмет праздно поболтать не искала, а то единственное суаре, на которое меня однажды случайно занесло, проходило в саду, под сенью дерев. Знала по разговорам прислуги, что комнаты Мирабель в одном крыле с апартаментами Главы, что спальни у них раздельные, хоть и соединены общей приватной гостиной; но входов в это крыло два, и ежели кто-то из супругов сильно и подолгу не в духе — они благополучно избегают общества друг друга. Правда, чаще всего, в силу понятно чьего характера, отсиживалась на своей территории Белль…

Но сейчас эти сведения бесполезны. Придётся шагнуть куда-нибудь наугад, в столовую, например, где носятся с последними приготовлениями к банкету слуги, и просить кого-нибудь, чтобы проводил к донне. Иначе проплутаю наугад по бесконечным коридорам до полуночи и вообще ничего не успею.

«Что-то не так? — любопытствует Рик. — Объясни, Ма! Я пойму, я уже умный!»

Хотя при взгляде на улыбающуюся собачью морду с высунутым раздвоенным языком и озорными глазами приходят в голову любые эпитеты, только не «умный»: озорной, непоседливый, игручий, шкодливый… Ну какой ещё у меня может быть фамильяр? Весь в хозяйку. Не игручестью, конечно, а непутёвостью. Из меня и попаданка вышла некондиционная, и обережница какая-то неправильная, а подобное, как известно, притягивает подобное; так что зверушка мне досталась весьма нестандартная. Нормальные кидрики, родившись ящерками, по мере взросления обретают способность к смене ипостасей, но при третьем, главном обороте чаще всего выбирают постоянный облик дракончика. Моему же так понравились наши лабрадоры, и при этом так хотелось сохранить летучесть, что, наслушавшись рассказов о мифических крылатых псах, Рикки взял да и превратился в симурана. Правда, своеобразного. Крылья у него оперённые, сам кудлатый, в шерсти, как золотистый ретривер, а когтистые лапы ниже локтей и колен чешуйчатые. Класс! Аркаша аж подвывал от восторга, когда впервые это чудо увидел…

Меня он зовёт когда Ма, когда мама Ваня, но где-то далеко в горах есть у него настоящая Ма, и Па, и сёстры с братьями, которые, в общем-то, рады такому родству с людьми через меня и не возражают ни против привязанностей их малыша, ни против его чудной ипостаси. Идиллия, одним словом.

Разговариваем мы с ним мысленно. Речевой аппарат кидрика хоть в симуранском обличье, хоть в драконьем плохо приспособлен для устного общения. Зато с молодых чешуек эти удивительные создания умеют передавать и считывать образы. А уж потом, по мере взросления, переходят на вполне внятную мыслеречь.

«Ты просто скажи, кто нужен? — вопрошает хитрая собачья морда. — Я уже всех знаю в замке у моря. Я помогал!»

Немного подумав, рисую в своём воображении вечно сердитую свекровь с капризно поджатыми губами. Кидрик заметно скучнеет.

«А-а… Знаю. Грустная дева, забытая своим драконом…»

Я чуть вдохом не давлюсь, услышав такую характеристику. Рикки тем временем взмахивает крылышками.

«У неё в темнице я не был. Но помог Большому Нику проводить до её дверей придворного мудреца и звездочёта. Там караулит Цербер, он притворяется старой женщиной, но на самом деле очень злой и опасный. Правда, он слушается Большого Ника. Может, позвать его на помощь? Ника?»

Я начинаю всерьёз беспокоиться. Ладно, «печальную деву», «дракона», «темницу» ещё можно объяснить: в последнее время Рикки приохотился к волшебным сказкам, что читают ему по вечерам девочки, и заметно обогатил лексикон. Но что там насчёт охраны у дверей Первой Донны?

— Рик, а кто это у наc нынче Цербер? Что за женщина? Не знаешь, как зовут?

«У-у, суровая такая… Суровая Рози. Большой Ник называл её так».

Ах, Рози!

У меня отлегает от сердца. Ну да. Бессменная горничная Мирабель, по слухам — помогавшая ей бежать из родительского дома вместе с молодым Теймуром дель Торресом и с тех пор неотлучно находящаяся при ней. То есть, по пятам за хозяйкой она, конечно, не ходит, но там, где нужна по долгу службы, следует неотлучно, как тень. Высокая, сухопарая, немолодая, черноволосая и черноглазая, смысл жизни, похоже, она видит в истовом служении хозяйке. Сколько ей лет — никто не знал, но, опять-таки поговаривали, Рози была чуть старше Первой Донны. Та, несмотря на стервозность характера, к своей верной тени благоволила, и — снова с чужих слов — даже несколько раз снисходила до того, что предлагала пройти несколько омолаживающих процедур, подобных тем, что принимала сама. Ко всеобщему изумлению, стареющая горничная вежливо отказалась от такой чести, заявив, что желает оставаться такой, какая есть. Зато рядом с ней госпожа всегда будет выглядеть ещё моложе и красивее.

А нрав у неё был ещё тот. Действительно, церберский, тут Рикки в самую точку попал. Говорят, если эта мегера заслоняла своей тощей грудью дверь, за которой хандрила хозяйка, сам Глава не пытался пройти. Не из опасений, что не справится, а душевного спокойствия и сохранения репутации ради. Ну, и из-за своеобразного уважения к подобной верности.

— Ладно. Не будем отвлекать Ника, у него и без нас дел по горло. И вообще никого не будем отвлекать. У нас секретная миссия.

Мордочка кидрика так и лучится счастьем.

«Тайная? Потом расскажешь?»

— Непременно. Позже. Когда вся эта кутерьма с праздниками уляжется, а ты прилетишь к девочкам за новой сказкой. Хорошо?

Он довольно бьёт хвостом.

«О’кей! ОК! Я правильно говорю? Тогда полетели!»

И, расправив крылья, взлетает под потолок моей спальни.

Невольно проводив его взглядом, пытаюсь сообразить, а к кому, собственно, относится это «Полетели»? Вроде раньше он переносил нас без каких-либо эффектов и лишних движух, даже из мира в мир, за какие-то секунды… И не успеваю заметить, когда это потолочные балки сменяются высокими сводами одной из бесконечных галерей Эль Торреса. Мы уже на месте. Хлопанье крыльев затихает. В голове звучит извиняющийся голос фамильяра:

«Прости, очень срочно зовёт Большой Мага… Я помогу и сразу вернусь! Тебе осталось пройти прямо и через арку, там слева большая дверь. И Цербера нет! Иди смело, Ма!»

Сегодня я, вопреки своим привычкам, нарядилась в платье, пусть и не особо пышное, пусть и без корсета, но всё же несколько сковывающее движения. Не то что в брюках… Но, памятуя о первом впечатлении, которое, по словам Коко Шанель, можно произвести лишь раз, при выборе праздничного туалета я всё-таки учитывала консервативные взгляды семьи, частью которой стала. В этом мире можно отправиться в горы или в квест в чём угодно, хоть в джинсах, хоть в бронелифчике, никто и глазом не моргнёт. Но устои высшего общества — это… устои, одним словом. Не надо их потрясать без особой необходимости. Равно как и в нашем мире никто не явится на приём к английской королеве в том же, в чём тусит с друзьями на вечеринке. Так что, собственно, ничего нового я тут для себя не открываю и революций устраивать не собираюсь.

Всё это вертится у меня в голове, пока, придерживая ворох лёгких юбок, я приближаюсь к заветной двери. Украдкой поглядываю на часики в браслете. Половина пятого. По идее, Рикки должен был прибыть за мной только через час; но он же — мой фамильяр, в конце концов, и хоть у нас с ним оговорена полная свобода действий, в ответ на просьбу доставить меня в Эль Торрес пораньше он примчался мгновенно, несмотря на загруженность. Если и впрямь у донны Сильвии шпион в замке, то, скорее всего, меня здесь пока не ждут. Хм. Может, я заразилась от Торресов их вечной паранойей, а может, всё правильно, и бережёного бог бережёт? Посмотрим.

К тому же, не давала мне покоя чёрно-юморная идея ведьмы насчёт того, чтобы заставить Мири свести счёты с жизнью у всех на глазах. Если подумать, то самый подходящий момент — как раз, когда гости и хозяева замка соберутся на торжественное открытие праздника. А сбор назначен возле главного паркового фонтана, откуда, к слову, открывается великолепный вид на тыльную сторону Эль Торреса, на башни и стены. Моё место тоже там, среди членов семьи, но не сейчас, а через полтора часа. Впрочем, даже если немного опоздаю — не беда; а вот настоящая трагедия разыграется, если я позволю Мирабель пойти туда, куда её подтолкнут. Вернее, откуда столкнут. Значит, надо быть рядом и удержать.

Внезапно меня кидает в жар.

Что, если её уже нет в своих комнатах? Сбежала, затаилась, ждёт в каком-нибудь закутке известного лишь ей одной часа, чтобы… О, нет, только не это! Почти бегом проскакиваю оставшийся десяток шагов и без стука толкаю высокие двери, что неохотно поддаются.

Поначалу кажется, будто я опять в склепе, как в последнем сне. Из застеклённой, пронизанной светом галереи шагнула во мрак, темноту и запустение, даже несёт откуда-то сыростью и запахом влажной земли… Твёрдо сказав самой себе, что последнего быть не может, на несколько секунд прикрываю глаза, чтобы быстрее привыкнуть к темноте.

Будуар. Именно это слово приходит на ум, когда я, наконец, в состоянии разглядеть и оценить обстановку. Не гостиная, не приёмная, а будуар, кабинет светской дамы и одновременно место для утренних приёмов самых близких друзей. С круглым диваном по центру. С огромным жерлом камина, портал которого поблескивает драгоценными ониксовыми барельефами. Со множеством этажерок с безделушками, столиков, пуфов, козеток, в рюшечках, завитушках, шёлковых обивках, позолоте; с античными статуями в углах и нишах, с колонноподобными напольными вазами, с непомерно большим зеркалом в массивной раме, занавешенным чёрным крепом, как будто в доме покойник… Так же наглухо зашторены все три окна, высоких, от пола до потолка. Но сквозь бело-розовый атлас всё же пробивается толика света, а поскольку интерьер комнаты, как и обивка стен, выдержан в бело-розовых тонах — сумрак не такой густой, как, наверное, хотелось бы хозяйке.

Кажется, она меня даже не замечает. Сжурилась в одном из кресел, маленькая, хрупкая, затянута в траурное платье, лицо прикрыто густой кружевной вуалью… нет, мантильей, прихваченной высоким гребнем в причёске. Гребнем? Уж не красные ли камни горят в нём зловеще?

Холодея, делаю шаг вперёд. Извинения в связи с незваным вторжением, призывы помириться, увещевания — всё вылетает из головы. Вместо этого я требовательно спрашиваю:

— Донна Мирабель, откуда у вас эта гадость?

Изящные плечи вздрагивают, руки в кружевных перчатках сильнее натягивают соболий палантин, словно донна старается уйти, спрятаться в него с головой, как в кокон, в нору.

— Убирайся! — только и отвечает глухо. — Ненавижу тебя!

Речь невнятна. То ли она цедит слова сквозь зубы, то ли… А вдруг ей нехорошо? Вдруг прекрасную, но всё-таки немолодую донну на почве сильного нервного потрясения хватил, например, удар, как тут называют инсульт? А ведь после него как раз и наблюдаются скованность движений и трудности с речью… Ещё больше обеспокоенная, склоняюсь над ней и осторожно трогаю за плечо, пытаясь развернуть к себе:

— Мири, с вами всё в порядке? Вы здоровы?

И тут меня накрывает…

…чужой ненавистью.

…лютой злобой.

…упоением долгожданной победы и торжеством… Оцепенев, не успеваю даже отшатнуться, услышав:

— НЕТ! Радуйся, тварь! Только недолго тебе осталось!

Что сверкает ярче — белки её глаз из-под мантильи или остриё кинжала, стремительно летящее мне в грудь — не успеваю понять. Мир тонет во вспышке.

Задрожав, опускаюсь прямо на пол: не держат ноги. А потом, проморгавшись и вновь обретя зрение, долго смотрю, машинально поглаживая раскалившееся защитное кольцо, на кучку пепла в центре кресла. Пепла, оставшегося во вмятине от бывшего там только что тела. Редкие хлопья, похожие на сажу, всё ещё оседают на подлокотники, на изголовье, усеивают чёрными пятнами ковёр… Чёрное на белом.

Меня мутит. Кружится голова.

Я только что её убила. Неважно, что не сама. Убила.

Чёрное на белом. Пепел. Прах. Всё, что осталось от живой, полной ненависти ко мне бабы. Но я-то её не ненавидела! А вот она меня…

Неподалёку валяется упавший из несуществующей более руки кинжал.

Убить меня хотела.

Чёрное на белом…

У меня кружится голова.

Чёрное. На белом.

Белки глаз в ажурных прорезях мантильи…

Чёрных глаз.

Глубоко вздохнув и раз, и два, благодарно сжимаю кольцо. Спасибо. В который раз ты меня выручило… С отвращением уклоняюсь от плывущей в мою сторону частички пепла. Фу. Ну, уж нет, с меня хватит и пережитого! И чувствую себя достаточно окрепшей, чтобы подняться на ноги. Правда, те ещё нетвёрдо меня держат, но это пройдёт, я знаю.

Кинжал уцелел. Защитная магия уничтожила только фурию, напавшую на меня. А не осталось ли от неё что-нибудь ещё, простите за неуместный интерес? Это ведь может оказаться очень важным! Например… Есть!

За креслом, вонзившись острыми зубьями в плотный ковёр, дрожит, ещё вибрируя от удара, гребень Сильвии. Он самый. Я хорошо его запомнила.

Подчиняясь какому-то наитию, шарю по поясу и нахожу в крошечной снаружи, но объёмистой внутри сумочке оставленную Магой перчатку. Не думаю, что мой некромант готовил мне именно этот сюрприз. Но браться голыми руками за опознанную мною филактерию ведьмы почему-то кажется безумством. Пусть даже это не целый артефакт, а лишь часть — кто его знает, что он несёт прикоснувшемуся… Зато теперь понятно, почему Рикки не увидел поблизости от дверей Цербера. Он просто не додумался заглянуть за дверь.

Цербер ждал меня здесь. Злой и опасный. Зря я тогда пропустила мимо ушей слова кидрика, сочтя их просто частью игры в сказочки. Очень злой. Очень опасный. И очень даже вероятно — те самые глаза и уши ведьмы, следящей за этим миром из-за Грани. Но если Рози была здесь вместо Мирабели, бесконечно доверяющей ей, привыкшей к своей «тени», что следовала за ней с самого рождения, то где тогда сама Мири? И не могла ли старая горничная, попавшая под зомбирование ведьмы из загробного мира, навредить своей госпоже?

Чёрт… Позвать Магу? Дона Теймура? В конце концов, только что пресеклось ещё одно покушение на меня, погиб человек! Прикидываю в уме варианты, а сама спешу к одной из дверей, за которой проглядывает часть туалетного столика с зеркалом, так же, как и в будуаре, прикрытом кисеёй. А то вдруг пока я тут раздумываю, свекровь умирает, или с ней ещё что-нибудь случилось, и нужна помощь?

…Она лежит на постели, поверх затканного шёлком и жемчугом покрывала, в белом платье, ужасно похожим на саван. Лицо прикрыто мантильей — тоже белой. Грудь не поднимается и не опускается. Кисти рук, вытянутых вдоль тела, белы, как мрамор, пальцы сведены, словно в судороге. Не может быть, упрямо твержу сама себе, не может быть! И бросаюсь к ней.

Белую мантилью держит ещё один гребень. Близнец того, что спрятан в моей сумочке.

Прикоснуться к нему страшно, но в то же время я чувствую — Дар ли мне подсказывает или интуиция? — что нельзя его там оставлять. Перчатка всё ещё на моей руке. Но я колеблюсь. Пока не улавливаю слабый шёпот. Вернее, даже мыслешёпот Мири:

«Тимур, помоги… Кто-нибудь!.. заберите меня отсюда…»

Впрочем, взяться самой за очередной фрагмент артефакта мне не суждено. Знакомый хлопок портала за спиной, шорох — и вот я уже зажата в чьих-то объятиях. Рука в перчатке — близняшке моей — стремительно выхватывает из причёски почти бездыханной донны роковой гребень.

— Умница! — выдыхает Мага, ослабив хватку. — Прости, что чуть не напугал, торопился. Всё под контролем, Ива, ни о чём не беспокойся, сейчас мы её вытащим…

И всё же, прежде чем склониться над матерью, тратит несколько мгновений, чтобы оглядеть меня с ног до головы, бросить взгляд на кольцо и ободряюще кивнуть. Потом торопливо берет Мирабель за руку. Видимо, что-то идёт не так, потому что губы его плотно сжимаются, а меж бровей залегает тревожная морщинка. Стянув перчатку таким образом, чтобы опасный гребень оказался внутри, он быстро опускает его в карман, а сам, подсев на постель, касается висков матери. И цепенеет, прикрыв глаза.

Я даже дышать боюсь, чтобы ненароком не вывести его из транса.

И вдруг… кажется, начинаю слышать то же, что и он.

Этот голос со знакомыми визгливыми интонациями ни с чьим не спутать.

«В сущности, кому ты нужна, ничтожество? Ты считаешься замужней женой, но не имеешь власти в собственном замке! Моя дочь — вот кто настоящая хозяйка. Вот уже семь десятков лет Эль Торрес держится на её плечах! А ты, ты — невеста без места, ха… Ты всем надоела. Ни один из твоих сыновей не желает видеть тебя в своём доме! Младшего ты от себя давно отвадила вечными попрёками, а старший, кого ты так боготворила, даже не пригласил в свой мир. Отца и брата позвал, а о тебе и не вспомнил!»

Сквозь сомкнутые веки Мири просачивается слеза, хоть лицо её по-прежнему бесстрастно. Оказывается, Мага успел смахнуть с неё мантилью, и та кружевным комком сползает с шёлкового покрывала на пол…

У неё чистое лицо, вдруг понимаю. Без единого намёка на паутину Кармы.

«Ты всем осточертела! Сыновья даже жён выбрали, не похожих на тебя, чтобы не видеть твоего подобия!»

«…А твой несравненный муж? Думаешь, он лишь дразнил тебя, говоря, что если нужно — сам женится на обережнице, лишь бы его внуки законно вошли в род? Да он до сих пор её обхаживает!..»

И тут я не выдерживаю.

— Ах ты, дрянь! А ну, пошла вон из её головы! Пошла!

Сдавленный вскрик и отголосок удаляющегося рычания мне ответом.

Закашлявшись, Мирабель со всхлипом втягивает в себя воздух. Мага помогает ей сесть и отдышаться.

— Всё хорошо, мама, теперь всё хорошо. Мы отогнали её.

— Я… Я… Сынок!

Залившись слезами, донна припадает к его груди.

— Эта старуха… Она говорила ужасные вещи!

— Она лгала, чтобы ты решилась сама уйти из этого мира. Сильвия всегда лжёт, даже если кажется, что начинает она с чистой правды. Она умеет выворачивать всё наизнанку. Мама, забудь эту чушь.

— Не могу, — шепчет Мирабель и, отвернувшись, закрывает лицо ладонями. Трясёт головой. — Не смотри на меня! Я стала настоящим чудовищем!

Но, по крайней мере, уже не плачет.

Однако что она там несёт? Мы с Магой озабоченно переглядываемся.

— Мама… прости за такое выражение, но ты сейчас нормальная. На тебе нет и следа от Кармы. С чего ты решила…

— Нет, нет! — отворачивается она и начинает слепо шарить одной рукой по покрывалу, видимо, в поисках мантильи. Мой некромант, похоже, в растерянности, и я спешу на выручку. Запустив руку в сумочку и порадовавшись, что перчатка всё ещё на мне, нахожу пудреницу с зеркальцем.

— Донна Мирабель!

Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, даже с некоей ноткой занудности:

— А с чего вы вообще взяли, будто у вас что-то не в порядке? По мне, вы давно так хорошо не выглядели. Почему у вас до сих пор занавешены зеркала? Вам бы сейчас не отходить от них, а вы вместо этого… Постойте! Вы что, не знаете, что опять красивы? Без изъянов?

Вообще-то, актриса из меня никудышная. Но последнее предположение для меня самой в чистом виде сюрприз, и потому изумление в моём голосе неподдельно.

Донна, всё ещё отворачиваясь, замирает в нерешительности.

— Это правда? Мага, сынок, скажи честно! У меня всё прошло?

— Давай сюда, Ива. — Он протягивает руку за зеркальцем. — Это правда, мама. По мне, так ты вроде бы стала даже чуть моложе. Ты почти как на своём свадебном портрете.

Тут он, конечно, малость преувеличивает, но суть уловил верно. Донна Мирабель изменилась разительно. До своего «запечатывания» Кармой она выглядела хоть и ухоженно, но… Мои землячки, насмотревшиеся на чудеса пластической хирургии, поймут. Женщина, прошедшая через самые искусные процедуры омоложения, остаётся зрелой женщиной. Но в нынешней Мирабели появилась некая девичья угловатость. Лицо, потеряв совершенный овал, приобрело хорошенькие щёчки, подбородок с едва заметной ямочкой и нежный румянец. Разноцветные глаза, даже заплаканные, оставались прекрасны, да ещё и опушились густейшими ресницами, а брови, брови, явно забыв об издевательствах мастериц по выщипыванию и приданию формы… Нет, даже описать не берусь. «Боярыня бровями союзна». Ох, как союзна! Собольи брови, что уж там!

Я в таком шоке, что, не чинясь, присаживаюсь на край постели и во все глаза гляжу на свекровь. Та сперва робко заглядывает в зеркальце; потом, встрепенувшись, выхватывает его у сына и смотрит, смотрит.

— Но как же так!

Судорожно оглядывается.

— А почему Рози… Где Рози? Она мне сказала, что всё ещё хуже, чем вчера, и что она пыталась пригласить Тимура, но тот отмахнулся и сказал, что даже не собирается ничего делать, пока я сама не пойму… Он не собирается, Мага, слышишь?

— Где твоё кольцо, мама? — перебивает он готовый излиться на него поток жалоб.

— Кольцо?

Её щеки вдруг пунцовеют.

— Да, охранное кольцо. Обручальное. Я его на тебе не вижу; где оно?

— Я…

Мири старательно переводит взгляд на зеркальце.

— Мама, ответь!

— Я сняла его и куда-то дела, — бормочет она. Губы её дрожат. — Глупо, да. Но Тимур так обидел меня…

— Неужели своей Рози ты веришь больше, чем мужу? — мягко спрашивает Мага. — Почему ты не пошла к нему и не спросила, так ли это? Действительно ли он не хочет тебе помочь? Почему не нашла меня, Ника?

— Ах, тебе не понять! Я не могла, не смела появиться на людях в таком виде! В замке полно народу, а я… И каждый знает о моём уродстве!

— А ты могла послать за нами кого-нибудь, помимо Рози?

Поражённая в самое сердце, донна замирает с раскрытым для ответа ртом. На её личике явственно проступает вопрос: а что, так можно было? Бесконечно терпеливый, мой некромант поясняет:

— Ты сама, своими руками сняла с себя защиту. И стала уязвима. Через Рози, твою несравненную и когда-то верную Рози, Сильвия и добралась до тебя. Она увидела, что печать Кармы сошла полностью и поняла, что Ива тебя простила. А значит, ждать от неё содействия бесполезно. Вот и решила форсировать события.

— Я ничего не понимаю, прости, сынок!

— Не страшно, это я больше для Ивы пояснял. Вот что, мама, собирайся. Тебе нужно к людям.

— Нет!

В ужасе Мири вновь закрывает лицо ладонями.

— Мама, ты очень красива. Тебе просто нужно показаться другим, особенно тем, кто поверил в твою трагедию. Выйди к ним, улыбайся, докажи, что ты по-прежнему прекрасна, и будь победительницей, слышишь? Мы с тобой. Всё будет хорошо.

— Ты просишь ради донны Софьи? Ну, конечно, ведь сегодня её праздник…

Голос Мирабель безжизнен и тускл.

— Я прошу ради тебя самой, мама. Я хочу, чтобы ты блистала. Чтобы, как всегда, затмевала всех.

— К тому же, завтра — уже ваш праздник…

Этоя́сейчас заговорила человеческим голосом, да?

Кажется, так и есть. Судя по тому, как уставилась на меня свекровь.

— Завтра ваши именины, — продолжаю, как ни в чём не бывало. — Мы попросим дона Теймура уговорить гостей побыть в Эль Торресе ещё день. Пока все будут отсыпаться после рассвета в горах, успеем подготовить новую программу с этой же труппой актёров. У них есть дублёры, я узнавала… Главное, чтобы вы были готовы.

Она судорожно сглатывает.

— Но я… отменила все приглашения! Я никого не звала из подруг! Я…

— Дадите список нам с Элли, мы всех оповестим и доставим сюда.

— Но… платье!

Растерянность в её глазах сменяется задумчивостью.

Не давая опомниться, спрыгиваю с кровати и тороплюсь на поиски гардеробной.

Ей и впрямь лучше всего быть сейчас у всех на глазах. Заняться тем, что она умеет: блистать. Пусть окунётся в светскую болтовню, в расспросы, в раздумья, как провести завтрашний вечер, чтобы он отличался от праздника свекрови… пусть просто живёт! и не задаёт неудобных вопросов. Потому что время ответов ещё не настало. Ещё затаилась и наверняка представляет собой опасность третья часть филактерии, третий гребень; ещё бродит или караулит где-то неизвестная, но наверняка злобная и опасная мантикора, ещё надо выяснить, с чего это вдруг Мага — а возможно, и не он один — в курсе того, что задумала ведьма Сильвия…

А ведь там, на празднике, мои девочки. Сердце так и сжимается: вдруг ведьма решит на них отыграться? Только ли старая горничная была её шпионкой?

Прав Мага. Нам всем нужно быть на людях. Вместе. А там — разберёмся…

К счастью, Рози была далеко не единственной горничной в Эль Торресе. Вовремя я это сообразила. Иначе сама бы не справилась со сложным многослойным платьем Мирабели, со шнуровками, с отдельно пристёгивающимися рукавами, специальными магическими кринолинами, теми самыми, что придают юбкам необыкновенную пышность, а заодно практически лишают веса, поскольку чуть ли не сотня погонных метров шёлка и бархата, расшитых жемчугом — это изрядная тяжесть. Потаскай-ка её на себе вечер и ночь напролёт! В общем, я, в кои-то веки, вспомнила, что для поиска помощниц в этом доме вовсе не обязательно бегать по бесконечным галереям и коридорам, достаточно позвонить в колокольчик. А заодно мысленно отдать распоряжение старшей горничной, с которой мы, к счастью, немного знакомы. Как связующее звено между персоналом и хозяевами, она неплохо владеет мыслеречью и действует быстро и толково. Вот и сейчас: выслушав, она тотчас послала в хозяйкины покои сразу трёх девушек, что в текущей праздничной суматохе и при дефиците слуг являлось настоящим подвигом. Я оценила.

И пока запыхавшиеся горничные обряжали в шесть рук заметно оживившуюся Мирабель, я, сдерживая дрожь от настигшего, наконец, отката, нервно притоптывала ногой, наблюдая, как тщательно сканирует мой некромант место гибели Рози. Как оброненный ею кинжал исчезает то ли в руках, то ли в рукаве, со вспышкой, похожей на портальную. Как с сожалением Мага поводит ладонью над кучкой пепла…

— Нет, с этим уже ничего не поделаешь. Не вернуть. А вызывать для разговора тень опасно, привязка может оказаться ещё не оборванной. Жаль Рози. Удивительная верность.

Не верю своим ушам.

— Жаль?

— Поверь, она заслуживала лучшего. К сожалению, когда мать сняла защитное кольцо, она тем самым подставила под удар не только себя, но и своё окружение. Сильвия тотчас этим воспользовалась, чтобы подавить волю обеих. Скорее всего, именно Рози она послала в склеп за гребнями, а потом…

— Признавайся!..

Покосившись на неплотно прикрытую дверь спальни за моей спиной, понижаю голос до сердитого шёпота:

— Признавайся, откуда ты всё знаешь? Вы что, следили за Сильвией?

— Нет, Ива.

Поставив над тем, что осталось от Рози, нечто вроде защитной сферы, Мага порывисто шагает ко мне и пытается обнять.

— Прости. Опять ты рисковала. Я надеялся, что тебе не придётся…

Упрямо изворачиваюсь из-под его руки. Я сердита. Очень сердита.

— Откуда ты всё знаешь?

Вздохнув, он явно неохотно признаётся:

— Дон Кристобаль сегодня утром обратился к нам и рассказал о планах Сильвии. Каким-то образом она узнала о вашей с Основателем встрече и испугалась, что тот вмешается. Вот и заторопилась.

— А дон Кристо мог вмешаться? — спрашиваю с подозрением. — Почему в таком случае он сразу не поставил её на место?

Меня всё сильнее пробирает внутренняя дрожь. Ещё немного — и сорвусь на крик.

— Ива, успокойся. Да, Основатель рода имеет право на пресекающие действия, если его умершие потомки пытаются нанести вред живым. Но в исключительных случаях.

Он медлит, подбирая слова.

— Последние лет десять к Сильвии благоволит Морана. Понимаешь? Поэтому давать отпор этой нашей родственнице надо аккуратно, имея на руках доказательства её преступных намерений. Иначе можно навлечь неприятности на весь Клан. Пришлось пойти на минимум вреда с её стороны… Ива, прости, что так получилось. Я усилил защиту на кольце, я не выпускал тебя из виду, но не думал, что ты придёшь так рано…

— Ясно, — прерываю сухо. — Ловили Сильвию на живца. На меня, то есть.

Он каменеет. Понимаю, что меня заносит, но сдерживаться не могу.

— А то, что я испугалась до трясучки, когда меня чуть не убили, вас никого не волнует? Или вы уже привыкли, что я здоровая, как лошадь, и пока что выживаю? Сколько можно надо мной экспериментировать?

— Ива…

Болезненно поморщившись, он шагает ко мне, но я отшатываюсь.

— Хватит с меня.

Торопливо шарю по карманам. Выхватываю гребень, тот самый, что от Рози; так же, как недавно Мага, прячу его в вывернутую перчатку и сую ему в руки.

— Держи! Что хотите, то и делайте с этой гадостью, а мне всё это надоело. Я не подряжалась никого выручать! Я хочу нормально жить, семьёй, а не командой спасателей, я хочу родить нормально, в конце концов! А с вами, Торресами, я и половину срока не дохожу! Вы только и твердите об охране, о безопасности, а сами…

Сейчас разревусь.

— Рикки! Ко мне! Домой!

На мгновение пол уходит из-под ног, а потом заменяется меховой шкурой, расстеленной перед камином в моей спальне. Со всхлипом перевожу дыхание. Рядом плюхается растерянный кидрик. Сгребаю его в охапку — это нетрудно, он, хоть и размером с лабрадора, а косточки имеет лёгкие, птичьи! — выпаливаю:

— Куда-нибудь! Отсюда! Скорее!

И мир опять размывается, как в миксере.

«Куда-нибудь» очень удачный адрес. Даже если мой супруг ринулся следом, он просто не успеет считать, что там надумал фамильяр.

«…Ма? — робко спрашивает кидрик. — Я сделал что-то не так? Я плохой?»

— Ты очень хороший, Рикки.

Медленно опускаюсь на подушку из хвои и палых листьев. Надо успокоиться. И не думать ни о пятнах на платье, ни о том, что сейчас наговорила.

…Лес.

Могучие ели. Осенняя паутина на кустах подлеска. Дрожащие капли росы. Вечерняя прохлада под ногами, запах грибов. Ельник, вообще-то, это вам не берёзовая роща, просвеченная солнцем, это темень и прохлада под раскидистыми густыми лапами, это…

…Животворный упоительный воздух. Тишина, нарушаемая разве что дробью дятла и уханьем совы. Да ещё зуденьем какой-то мошки.

Выдох. Сердце, уймись!

— Всё хорошо. Спасибо, Рикки.

Прикрываю глаза. Поди ж ты, опять меня настиг гормональный бунт и… кажется, перерос в этот раз в бунт настоящий. Затянула я с новой Лунницей, вот и дождалась срыва. Но сколько можно испытывать мои нервы! Зря я, конечно, Магу обидела, но и он хорош: то демиурга ко мне в сон пропустит, то ведьму с непомерными амбициями… Неужели нельзя на собственную спальню установить какой-нибудь полог от насылаемых снов? Архимаг, называется!

Да все они хороши, эти Торресы. Слышать о них больше не желаю! Хотя бы ближайшее время.

Оказывается, уже давно я глажу кидрика по густой золотистой шерсти, отчётливо отдающей псиной, а тот лишь вздыхает и украдкой старается подставить голову, чтобы ему чесанули и за ушами. Хороший Рикки, хороший мальчик… Напугала я его своими выкрутасами.

— Понимаешь, Рик, я уже устала от их заботы. Я — женщина терпеливая и ценю и внимание к себе, и беспокойство, но в последнее время у меня стойкое ощущение, что заботятся, собственно, не обо мне, Ване-Иоанне. У них, этих мужчин, появилась другая я: мать, вынашивающая будущих младенцев. Сосуд драгоценный, который по определению должен изображать благодарность, и не отсвечивать, а хранить себя, хранить… А если обережница понадобится для чего-то ещё — что ж, упакуем её понадёжнее, и никаких поводов для беспокойства, дорогая донна, мы позаботимся. А для дона Теймура есть ещё одна я — редкий ходячий Дар с обострённой интуицией, да ещё будто самой судьбой предназначенный для вытаскивания членов его семейства из неприятностей. А где за этими «Я» я сама, а? Уже и не знаю.

Опять хочется плакать.

Когтистая лапка кидрика гладит меня по щеке.

«Да тут ты, Ма. Со мной».

Поспешно смахнув слезу, улыбаюсь.

— С тобой — это отлично. А «тут» — это где, кстати?

«Хорошее место. Людей нет. Больших злых зверей нет. Горы вокруг. Горячее озеро. Дом… Хороший дом, красивый и умный, как наш; в нём Тим-Тим живёт, мой друг. Спать, отдыхать, быть спокойной много-много дней. Никто не потревожит. Хочешь?»

Прислоняюсь лбом к шелковистой, в завитках, шерсти.

Хочу. Очень хочу. Если и впрямь можно так вот… Мирабель спасена, Сильвию как-нибудь и без меня укротят — в конце концов, там некромант на некроманте, в этом окаянном семействе… Дети отлично справятся и без меня, у них есть заботливый отец и Дорогуша. Бабушка Софи и Элли… они поймут. Поймут. И помогут с именинами для Мири. Мнение же дорогого дона меня, в кои то веки, абсолютно не интересует. Всё. Я даже думать устала.

Поднимаю голову.

— Далеко этот дом?

«Сейчас перенесу!» — радостно вскидывается Рик. Но я перехватываю:

— Не надо. Если рядом — пройдусь немного, пока не стемнело.

«Теперь ты меня понесёшь, да? На ручках?»

— На ручках.

Невольно улыбаюсь. Все любят «на ручках».

— Проводишь меня, познакомишь с твоим Тим-Тимом — и возвращайся к Маге. Скажи, что я хочу побыть одна и отдохнуть от них всех. Пусть оставят меня в покое. Авось без меня мир не рухнет. И, Рикки, никого сюда не пускай, слышишь, никого!

Тропинка, сперва еле заметная на плотной слежавшейся хвое, постепенно расширилась, становясь всё более утоптанной, и довольно скоро перестала петлять, вытянувшись, как по линейке. Кусты и молодые ёлочки как бы почтительно расступались перед ней — что для меня, вернее, для нарядного воздушного платья оказалось весьма кстати. Иначе добрая половина юбок осталась бы в этом лесу в виде клочьев на заграбастых ветках. Впрочем, вряд ли я сожалела бы. Платье — это всего лишь платье, а вот жизнь моя как-то пошла не так, наперекосяк; вот о чём надо сокрушаться. И начался этот перекос не с Сороковника, как, на первый взгляд, можно подумать, а с той самой поры, когда, возрадовавшись, что появился, наконец, человек, готовый взять на себя мои тяготы, я с радостью не то, чтобы скинула на него свою ношу, а просто согласилась поделиться. А он, естественно, потянул всё на себя, как «настоящий мужчина».

После него этим же самым пытались заниматься остальные. Впрочем, нет, Кэрролы — вот те молодцы. У паладинов жизненное кредо — невмешательство. Женщин они задвигают за спины лишь в том случае, если те по какой-то причине не умеют держать оружие. Или чтобы подавали патроны, стрелы, дротики, верный меч и тому подобное. А по жизни пусть сами, сами… Идут рядом — хорошо. Выбрали свой путь, иной — значит, выбрали. Поэтому-то в Гайе так много женщин-паладинов: целительниц и даже рыцарей женских Орденов. А вот жёны и дочери некромантов редко когда отпочковываются от домашних очагов. Теперь я понимаю, почему.

И с этим пониманием надо что-то делать. Причём, не только относительно себя, любимой. Ведь среди Тёмных уже сложилась порочная практика гиперопеки над женщинами, которые скоро совсем разучатся жить без подпорок. Очень вероятно, что с Глорией Иглесиас не стряслось бы столько несчастий, знай она, что в любой момент может уйти от мужа-тирана, попросить помощи у магов, юристов, просто у компетентных и отзывчивых людей, если уж родня отказывается верить; начать новую, самостоятельную жизнь… А ей это и в голову не приходило. Забота некромантов о женщинах, страх потерять их переродились, в большинстве случаев, в замаскированную форму домашнего деспотизма.

Не мне, конечно, разрушать устои целого клана. Я чужачка. Но именно потому, что я пришлая, со стороны, мне легче вырваться из этой приторной паутины, в реальности оказавшейся куда более страшной, чем Паутина Кармы. И попытаться что-то сделать для остальных. Но в первую очередь объясниться со своим, пока ещё не тираном, но невольно перенимающим некоторые папочкины привычки.

Ох, как это всё сложно…

В какой-то момент тропа перетекает в дорожку, вымощенную замшелыми от времени камнями, и уже брезжит просвет между деревьями, знаменующий выход на поляну с обещанным домом. Оказавшись, наконец, на открытом пространстве, я успеваю порадоваться, что вот молодец, выбралась из чащи до совсем уж сумерек; поёжиться от начинающейся мороси, и… застываю столбом.

Посреди обширной поляны стоит избушка. Нет. Высится. И не избушка, а Изба — прямо так, с большой буквы — На Куриных Ногах. Громадная… не то чтобы с небоскрёб, но с трёхэтажное здание, это точно. Новёхонькая. Брёвна в срубе ещё сочатся смолой, а от соломы, покрывающей крышу, волнами исходит пряный аромат высушенной травы, уже намокшей под мелким, но спорым дождичком.

И что интересно — дорожка к самой Избе не подводит вплотную, а просто обрывается в нескольких шагах от неё.

И ещё интересно: место, на которое я вышла — не поляна, вернее сказать, лишь часть полноценной поляны, окаймлённая корабельными елями. Её полукруг пересекается с другой окружностью, краем озера. Даже отсюда можно разглядеть узкую полосу жёлтого песка между редеющей травой и зеркальной гладью, в которой повторяются и алеющее закатное небо, и ели, и… уютный коттедж из тёмного кирпича, чьё отражение вдруг идёт круговой рябью от выпрыгнувшей и плюхнувшей назад, в воду, рыбёшки.

Вот так, значит, да? Иллюзиями балуемся? А они, между прочим, отражаться не умеют, а потому — спрятанный ими объект демаскируется на «раз-два»… Если жертва розыгрыша в курсе таких вот особенностей, то обратит внимание на несоответствия и не позволит водить себя за нос.

Изба хитро подмигивает мелкими стёклами в окошке и вдруг оживает. Куриная лапа, обглодать которую под силу разве что циклопу, неловко согнувшись (отчего всё строение малость проседает набок) почёсывает другую и поспешно возвращается на место. Слышно сконфуженное хихиканье.

Обескураженный не менее меня, кидрик, наконец, подаёт голос:

«Ой, Ма, это совсем не то, что я хотел тебе показать!»

Да я уже поняла, Рикки. Как и то, что мне тут дурят голову. Кто-то очень хитрый и любящий подшутить над гостями из бурелома. Едва заметная дымка морока окружает Избу, в которую я ни за что не рискну зайти, несмотря на усиливающийся дождь. Я даже пячусь. Лучше уж в лесу, под ёлочкой… Когтистые куринолапные пальцы начинают нервно постукивать.

«Не нр-равится?»

Чей-то огорчённый голос с мурлычущими интонациями касается слуха.

«А я-то хотел пор-радовать чем-то из сказок вашего мир-ра… Пер-реборщил, должно быть. Ладноу, чего уж там…»

И словно невидимая рука срывает с Избы морок. Невольно перевожу дух.

Ну, вот, что-то более привычное глазу. Милый такой домик, тот самый, что и в озёрном отражении. Уютный даже с виду, и словно прямиком с картинок, объединяемых в соцсетях тегом «Рай для интроверта». Не тесный — чувствуется, хватает места для пары комнат, да ещё гостеприимно светятся несколько полукруглых чердачных окон, занавешенных шторками; значит, и там жилой дух. Обширная застеклённая веранда, по площади едва ли не больше самого коттеджа; под навесом пара деревянных кресел, столик с букетом рябины… А выведшая меня сюда дорожка упирается как раз в ступени крыльца.

Мой фамильяр вздыхает с облегчением. И я уже без раздумий, путаясь в намокающих и тяжелеющих с каждым шагом юбках, под низвергнувшимся с небес настоящим водопадом припускаюсь к дому, к спасительной крыше, оскальзываясь на мокрых камнях. Хитрый кидрик, угревшийся у меня на руках, крутит башкой, ловя языком дождевые струи. В глубине веранды гостеприимно распахивается входная дверь, обдавая домашним теплом, запахом бабушкиных пирогов с капустой и горячего молока.

Большая кухня-столовая, вроде той, что в моём новом доме. Простой дощатый пол, на котором моментально высыхают и испаряются ручейки, стекающие с мокрой меня. Накрытый к чаю стол. И предмет сервировки, которому ни в Тардисбурге, ни вообще в Гайе места нет, разве что в посёлке у русичей: самовар, сияющий медными боками. Вместо стульев — деревянные скамьи с резными спинками, с сиденьями, устланными лоскутными подушечками. А на одной из скамей, разместившись не менее чем на трёх таких подушках, вытянулся огромный белый-белый кот. Чуть поменьше тигра, чуть крупнее лабрадора. Слегка загнутые уши с кисточками чем-то смахивают на рожки. Щурятся изумрудный и сапфировый глазищи. И улыбается пасть.

Вот по этой-то улыбке, совершенно невозможной и уникальной, а уж потом — по глазам, рожкам-ушам и единственному, едва заметному дымчатому пятну на левом ухе, я его узнаю. Но по-прежнему не могу поверить, что это он, подобранный однажды котёнок, выпестованный когда-то самим…

— Тим-Тим! — только и могу сказать. — Неужели это ты? Ты так вырос!

«Ну, да, Ма, я же говорил, что здесь живёт Тим-Тим! — верещит Рикки, срываясь, наконец, с моих рук и подлетая к коту. — Мой друг! Он не простой кот, он… Как это, Тим, я забыл?»

Тот улыбается во всю клыкастую пасть. Куда там Чеширскому Коту!

«Вещий кот! — поясняет довольно. — Не удивляйсяу, Ваня, в твоём мир-ре я опять стану мелким. Но смыслау нет — возвр-ращаться. Мне и тут хор-рошоу. Пр-роходи. Молочкау?..»

…Мы с девочками нашли его года три назад, у мусорных баков возле кладбища. Прибрались на могилках у своих по осени, наскребли несколько мешков опавших листьев и сухой травы, почистили цветники — да и вынесли всё на мусорку. А там, из щели между двумя контейнерами, кто-то вдруг почти неслышно запищал.

На полноценный мяв у этого крошечного тощего создания уже не хватало сил. Непонятного цвета, с рёбрышками, выпирающими из-под слипшейся так называемой шёрстки, с гноящимися глазёнками, он только трясся от холода и не мог выбраться из огромной для него коробки от офисной бумаги, в которую некие доброхоты кинули ком ваты и несколько кусков заветренной колбасы.

Машка даже дотронуться до него боялась. Но коробку никому не отдала, так и тащила до дома. Потом взялась отмывать непонятное существо, придерживая за шкирку. Потом Нора и Малявка с недоумением и опаской наблюдали, как некто, похожий на дрожащего белого ежонка, выползает из старого банного полотенца и набрасывается на измельчённый чуть ли не в пыль паштет из «Вискаса», а, набив живот, падает на пол, прямо в солнечное пятно, где засыпает от сытости.

Он оказался белым, длинноногим, шустрым и отчаянно храбрым.

Едва заслышав шорох пакета с кормом, нёсся к миске, сбивая с ног нашего вальяжного взрослого кота. Нору он, кажется, довольно долго вообще не воспринимал за живое существо: для него это была дышащая гора, время от времени возникающая на пути. Гору можно было перепрыгнуть и мчаться дальше, к еде! Глазные капли ему не понравились сразу, и, пока мы не раскусили его хитрости, он ронял флакончик с полки на пол и лупил лапой, каждый раз загоняя куда-то под диван или шкаф. На мясо, рыбу и курицу объявил охоту сразу, едва окрепнув; и теперь, стоило мне заняться разделкой — норовил забраться по моей ноге прямо на стол, к добыче. Но, правда, удивительно быстро понял слово «нельзя» и слишком уж не наглел, особенно когда отъелся.

И всё было хорошо, пока он не вырос. Уже через полгода малыш Тим-Тим перегнал нашего субтильного Малявку по росту и весу и, судя по всему, останавливаться не собирался. А вместе со взрослением этот белый красавец набрался гонору и навострил зубы на территорию. И, разумеется, начал вытеснять с неё старожила. Вот тут я задумалась. Хоть Малявка наш был далеко не стар, довольно ловок и увёртлив, но… слишком уж разные у него с конкурентом весовые категории, уже сейчас. Что же дальше ждать?

Конечно, мы привязались к Тим-Тиму. Но обрекать другого, не менее любимого, пусть и не вышедшего ростом кота, на вечные гладиаторские бои и развязывать мини-войну не хотелось. А выпихивать белоснежного милаху из дому рука не поднималась. Впрочем, Тим-Тим сам нашёл выход.

Повадки у него были, мягко говоря, не совсем домоседские. Освоившись в квартире, он принялся за исследование нашего двора, несколько раз уезжал на крышах чужих автомобилей и всегда благополучно возвращался, а потом, видимо, сделав какие-то свои выводы, приучил нас всех брать его с собой повсюду. Обожал возлежать на переднем сиденье нашей «Шевроле», где девочки для смеха пристёгивали его ремнём безопасности. Малявка — тот машин не любил, Нора же привыкла к заднему сиденью, так что конкурентов на кресло у красавца не было. Он с удовольствием ездил с нами на дачу, в лес, даже на пляж. А однажды увязался и на кладбище. Хоть, откровенно говоря, не хотела я его туда брать, чтобы не смущать никого. Но ведь выскользнул из подъезда сам, и не успели опомниться, как поджидал возле гаража…

Едва выпрыгнув из машины на щебень стоянки, он выгнулся дугой и обругал по-своему, по-кошачьи строй мусорных баков, выставленных неподалёку. Как будто хранил о них самые мрачные воспоминания. А потом важно зашагал к скамеечке возле кладбищенских ворот, где, задумавшись и сложив руки на самодельном посохе, сидел наш местный юродивый, блаженный, как называли его старушки, взявшие над ним шефство. Егорушка. [1]

Кот вспрыгнул на скамейку, но не попёрся нагло на колени человеку, а уставился внимательно своими потрясающими глазищами — синим и зелёным. Подозреваю, что в родне у него затесались кошки Ван, имеющие такую вот изюминку во внешнем облике. Егорушка вздрогнул.

— Ишь ты, разноглазый! — сказал удивлённо и ласково. — Совсем как…

Осёкся, будто пытаясь что-то вспомнить. Провёл ладонью по лбу, покачал головой… вновь улыбнулся ясной своей улыбкой.

— Меня, стало быть, выбрал? Ну, быть по сему.

А мы с девочками, бросившись было к старцу с объяснениями, замерли, впервые увидев, как наш Тим-Тим широко улыбнулся в ответ.

Опекающие Егорушку старушки, сердобольные хлопотуньи, встретили кота с умилением, и теперь за его дальнейшую судьбу можно было не волноваться. После того, как он принялся выкладывать на ступенях церквушки придушенных за ночь мышей, а однажды приволок и крысу, его под своё покровительство взял даже батюшка. Нам, с одной стороны, было немного обидно: ни разу с той поры бывший найдёныш к нам не подошёл, не приласкался, будто и не было нас в его жизни. Но иногда он величаво поглядывал на нас с Егорушкиного плеча — и улыбался. А однажды, как утверждала Машка, украдкой помахал ей лапой.

И теперь я вовсе не считаю это детской фантазией.

А потом… мы стали видеть его всё реже и реже. И однажды совсем забыли. Наверное, как сейчас могу предположить, у фамильяров есть своя магия, позволяющая им не привлекать чужое внимание, либо… чтобы мы не тосковали, вмешался сам Егорушка, а может, и его покровительница. Недаром говорят, что кошка — зверь Макоши!

Мерцание зрачков кошачьих! —

Покажется внезапно — кот

Затянет, как водоворот

Мою судьбу, и не иначе,

В тот мир, который… кто поймёт? [2]

От моего насквозь промокшего платья валит пар. Первое дело, промокнув под дождём, высушиться и согреться! Хоть и сетуют многие, что во время беременности память никудышная, но уроки Дорогуши на случаи непогоды я усвоила хорошо. И теперь верчусь на пятачке рядом со старинной вытяжкой над кухонной плитой. Дождевая вода, испаряясь, закручивается воздушным вихрем и втягивается прямо в медный раструб.

«Пр-равильноу, пр-равильноу…»

Тим-Тим, довольный, шевелит кончиком хвоста, играясь с белым красноглазым мышонком. И поглядывает на меня хитро.

«Хор-рошоу научилась… Пр-ригласишь в гости? Обменяемся секр-ретами с твоим домовушкой!»

— Если дашь слово не обижать Малявку. Он, между прочим, с нами переехал.

«Да ладноу! Это я почему раньше такой жадный был? Потому что у меня своего дома не былоу. И глупый был. А с Хозяином подр-ружился — поумнел».

Я замираю на месте.

— А вот насчёт твоего Хозяина… Рикки говорил, что ты тут один обитаешь; это как?

Мой фамильяр, кстати, уже далеко отсюда. Несмотря на непоседливость и юный возраст, он настоящий профессионал и о порученных ему миссиях не забывает. Вывел меня в безопасное место, как и обещал; слопал за труды пирожок, и не один, попил тёплого «молочкау», тут они с Тимом во вкусах солидарны — и свалил в Эль Торрес. Доложиться Большому Маге, что хозяйка гневается и послала всех лесом… То есть, разумеется, в более дипломатичных выражениях, но подтекст понятен. Главное, чтобы драгоценный муж не отвлекался на мои поиски, а доделывал то, что, собственно, начал со своими родственниками: задал бы ведьме с того света хорошую трёпку.

А я пока посижу, переведу дух. Неплохо было бы и пожить дней несколько, но как теперь быть с тем, что Егорушка (пока я сбиваюсь на более привычное имя) может быть где-то рядом? Как-то неловко заваливаться вот так, незванной-нежданной.

«Он тут р-редко бывает, — отзывается кот. — Подготовил себе уголок в своём мир-реу, чтобы было куда уйти, если устанет от людей. Привык к тишине… Последние дни службы отбываует; скор-роу, совсем скор-роу явится, чер-рез неделю-др-ругую… Но ты живи здесь, сколько хочешь, — добавляет важно. — Он будет р-рад».

Через неделю-другую? Что ж, не так плохо. Нескольких дней на то, чтобы придти в себя и обдумать, как жить дальше, у меня есть.

Ох ты ж, ёлки зелёные.

Через неделю-другую, значит, вернётся Георг, старший брат дорогого дона, очень дорогого дона… И что тогда? Устоит ли семейство Торресов от такой череды потрясений? Что их ждёт: катаклизм, борьба за власть или долгожданное воссоединение Семьи? Отчего-то кажется, что не станет бывший Егорушка, удивительной сердечной доброты человек, каким я его помню, развязывать междоусобицу. Да и прочие его ипостаси вредностью не страдали… Как его называли и Мага, и Симеон? «Светлый»… Выходит, каким-то образом Георг дель Торрес да Гама сменил окрас магии, а вместе с ним, скорее всего, и сущность? Либо же установки иные, нежели у брата, были заложены в нём изначально?

Стоп, говорю себе. Стоп. Не сейчас. Бедной моей голове нужны пауза, пирожок и молочкоу. Именно в такой последовательности. И сон. Много-много снов, пустейших, безобидных, и чтоб ни малейших намёков на интриги и вселенское зло.

— Спасибо, Тим. Ты настоящий друг.

С этими словами я, наконец, подсаживаюсь к столу.

«Хочешь сказку?»– мурлычет он.

Тарахтит, как настоящий домашний котяра, с той лишь разницей, что залёг не у меня на коленках, он там не уместился бы, а в кресле рядом с моей кроватью. Потолок в небольшой спаленке, которую мне предложили, скошен и уходит углом вверх, по крыше стучит дождь, но на обустроенном уютном чердаке сухо, тепло, покойно… Да, именно так, по-старинному, от слова «покой». Ровно, не чадя, не прыгая, светит огонёк масляной лампы, оставленной на столе возле круглого оконца. От одной из подушек исходит слабый аромат мелиссы и лаванды.

— Расскажи, — сонно отзываюсь я. — Погоди, дай спрошу, пока помню: что это вообще за место? Это Гайя или какой-то другой мир? В Тардисбурге сейчас зима, в Террасе — осень; пусть южная, поздняя, но осень. А здесь, похоже, всё ещё лето. Как так?

«Маленькая долинау в гор-рах… — охотно поясняет Тим-Тим. — Южнее Терраса. Гор-ры со всех стор-рон, кольцоум. Горячее озероу и ключи. Нет холодных ветр-ров — гор-ры не пускают. Оттого и лето».

— А в долине есть люди?

«Малоу. Тут… вр-роде как заповедник. Разные водятся. Единор-роги, луговые феи, дриады… Несколько домоув, таких, как мой, поставили себе люди и маги на покое. Далеко др-руг от др-руга, не мешают. Уважают одиночествоу».

— Это хорошо.

Не удержавшись, зеваю. Шум дождя, выпитое горячее молоко с мёдом, тёплая постель — всё располагает к долгожданному сну. Да ещё и…

Фыркнув от удовольствия, да просто от хорошего настроения, напоминаю:

— Ты обещал сказку? Это не шуточки?

Явно довольный, котяра потягивается, прогнувшись, выпускает и впускает когти и вдруг ловко вспрыгивает на спинку кресла. Как оно не опрокидывается — не знаю; вероятно, основание специально утяжелено, чтобы не кувыркалось, когда вот такая тушка громоздится на самую верхотуру. Раскрыв пасть, Тим-Тим выдыхает туманное облако — и вот уже отодвигаются ситцевые занавески в цветочек.

Вместо окна — большущее фарфоровое блюдо, по которому, умудряясь не соскальзывать, катается по кругу румяное яблочко. А за ним мелькают мультяшные пейзажи, лиса, ворующая петуха, бегущий за ней кот… Расхохотавшись, сажусь в кровати.

— Тим-Тимыч, хватит дурака валять! Что я, маленькая, что ли? Или ты опять припомнил наши сказки?

«Агау!»

Он перепрыгивает на стол, ближе к окну. Кресло содрогается, но выдерживает толчок его лап. Стол принимает ношу мужественно, не прогнувшись. Ударом лапы наш красавец сбивает наливное яблочко на пол, и, не обращая больше на него внимания, снова дует.

«Блюдечко», окутавшись золотистым туманом, сменяется чем-то вроде зеркала.

«Тогда сказкау для взрослых! — важно объявляет кот. — Готова? Может, даже страшнаяу!»

Нет, к тому, что в зеркале покажутся вдруг распахнутые двери семейного склепа Торресов, я как-то не готова. Молча прижимаю к груди одеяло. Это что?

«Ну-у же… — мягко говорит Тим-Тим, и в его мурлыканье слышатся новые, незнакомые мне интонации. Взрослые. — Неужеули тебе самой не хочется узнать, чем там дело закончилось? Ты же не заснёшь спокойноу! Или опять пустишься бр-родить во сне, и какой тогда, к мышам, отдых? Давай же, посмотр-рим!»

Он прав. Как бы ни хотелось мне забыть пережитое, отрешиться от обид, послать всё лесом… не могу. Я должна знать, что и как там без меня произошло.

Кресло услужливо разворачивается к окну-зеркалу. Эх, чего уж там! Выскочив из постели и прихватив с собой одеяло (как дитя малое, для храбрости!), устраиваюсь на сиденье с ногами.

— Погоди, Тим, а как так получается? Здесь уже ночь, а там едва начался вечер?

«Тут, в Долине Магов, своё вр-ремяу. Бежит, как хочет. Вер-рнее, подстр-раивается под обитателей. А-а, не мор-рочь себе голову, давай смотреть! Запускаю!»

[1] История Егорушки изложена в самом начале третьей книги Сороковника, а ещё — в Эпилоге.

[2] Стихи Алана Милна. Да-да, того самого, папы Винни-Пуха.

Отдалённый уголок парка Эль Торреса на первый взгляд тих и спокоен. И пуст, на второй взгляд. Несмотря на то, что где-то, в другой его части, полно гостей, ждущих начала праздника.

Семейные склепы некромантов устраиваются подальше от живых отнюдь не из страха перед покойниками, а из подчёркнутого уважения к… Назовём это «личным пространством» последних. Местом, которое душа предка может навестить, не удаляясь от стен, подпитывающих её временную призрачную оболочку, полюбоваться оставленным миром, возможно — ответить на вопросы наследников или передать весточку живым. На своей территории призраки чрезвычайно сильны; но могущество их недолго, поскольку сил на поддержку видимого облика уходит немерено. Душа соткана из особо тонкой материи, ей трудно удерживать более плотную субстанцию. Гармонично взаимодействует она лишь с телом, полученным когда-то при рождении; да и то лишь в том случае, если Морана даст на то согласие. А та не слишком щедра на такие подарки.

Поэтому-то из числа Торресов, ушедших в мир иной, лишь двоим довелось вернуться в телесном, полном и долговременном, так сказать, воплощении. В первом случае из-за нелепой и незапланированной в Книге Судеб гибели одного из да Гама срывался поединок чести, а на весь род падало тяжкое проклятье. Естественно, Алехандро дель Торрес, правнук Командора, воскреснув, победил в магической дуэли, несмотря на почтенный возраст, и отвёл от семьи катастрофу. После чего послонялся немного по городу, нагляделся на шарахающихся от него обывателей — в то время Террас ещё не был городом некромантов — плюнул… да и отправился в странствия по мирам. Года три спустя, после одной из славных баталий с нечистью, его прах вторично упокоился в семейном склепе, на этот раз мирно и навсегда, ибо никакой филактерии Алехандро больше не оставил, разъяснив в завещании, что и не надо, что в мире Мораны его ждёт ещё уйма интересного. А земная жизнь — этап, наконец, пройденный, и впадать… вернее, возвращаться в детство у него вряд ли наступит охота. «Дальше и вперёд, я иду дальше и вперёд», — заявил он, вторично перешагивая порог смерти как всего лишь очередную ступеньку крайне интересного бытия.

Второй, Ромарио дель Торрес, пятнадцати лет от роду, вернулся к жизни, благодаря стараниям юной возлюбленной, шагнувшей за грань вслед за ним. Она выторговала у Мораны его жизнь в обмен на свою. Богиня растрогалась. Как многие жестокосердные существа, она иногда бывала сентиментальной, а потому, поддавшись сиюминутному порыву, отпустила пару, поклявшись при этом, что ни один из влюблённых, решившихся ради своей половины шагнуть в Царство Мёртвых, не получит от неё отказа.

Впрочем, позже добавила: если, разумеется, доброволец пройдёт назначенное ею испытание. Докажет, что достоин её милосердия.

Собственно, именно так однажды Мага и вытащил меня из-за Грани. Шагнул вслед за мной, остановив сердце.

При воспоминании об этом у меня в груди сжимается какой-то комок. Нет, такого поступка не забыть, не отменить. Мой суженый шагнул за мной, не раздумывая. Он… Странно за этим наблюдать, но теперь он старается приспособиться ко мне, понять лучше, изучает мои привычки, старается сделать приятное, даже если это идёт вразрез с его прошлыми убеждениями. Я это вижу и ценю. И… пожалуй, не буду торопиться с очередными нападками. Возможно, пауза нужна нам обоим.

Стоп, говорю себе. Стоп. Давай лучше будем сейчас смотреть в волшебное зеркало, а не думать о личном. Почему Тим-Тим назвал эту «сказку» страшной? Как много он знает, с учётом того, чей он фамильяр? И не начинать ли уже бояться?

…К высоким, окованным серебряным кружевом, дверям склепа дель Торресов, увиденных мною в зеркале, обычно подходит более торжественное определение: врата. Портал в семейную крипту. Святыня, открываемая нечасто, лишь в особых случаях, и всегда — с известным благоговением. Но сейчас одна из створок непочтительно распахнута, будто кто-то прошмыгнул и забыл прикрыть её за собой, а, может, оставил нарочно, опасаясь темноты внутри. Толстые кольца дверных ручек удерживаются волчьими головами, отлитыми из серебра так искусно, что кажутся живыми. Особенно поражают глаза из драгоценной эмали, смотрящие на пришедших настороженно, с недоверием… Но сейчас моё внимание невольно притягивает какой-то светлый клок, застрявший на остром ухе одного из волков. Оборванное белое кружево, узкое, как от манжеты, и испачканное чем-то красным… Будто некто, посягнувший на покой гробницы, не хотел идти, цеплялся за всё, что под руку подвернётся, и случайно поранился. Или, может, был ранен к тому моменту, как появился здесь?

… «Уверен, что она под воздействием?»

Кто это? Ник? Голос звучит прямо в голове, как при мысленной связи; но обращается-то он не ко мне, а слышать чужие разговоры я пока не умею!

Тим-Тим, не отворачивая лохматой башки от зеркала, недовольно дёргает ухом.

«Ты же со мноуой, Ваня. А я сейчас тр-ранслятор-р, Хозяин называет меня именноу так, мудр-рым словом с Земли… Тр-ранслятор-р. Со мноуой ты слышишь всёу».

Врата отдаляются, будто снимающая их видеокамера отъезжает. Должно быть, это тоже выкрутасы кота-транслятора, но я воздерживаюсь от вопросов. Главное, что теперь, при «общем плане» фамильного склепа и окружающего пространства отчётливо вижу:

— почти незаметный глазу радужный купол защиты, перекрывающий подходы к усыпальнице в радиусе метров пяти от неё. Оттого-то здесь такая тишь…

— два кипариса из шести, образующих как бы углы гексаграммы вокруг склепа. Те, что ближе к нам, высятся по обеим сторонам широкой лестницы, ведущей к входу;

— тоже почти невидимые, сливающиеся со стволами этих кипарисов мужские фигуры, очень знакомые… Братья Торресы. Кто из них кто — трудно определить, пока они в таком полупрозрачном виде.

«Уверен. Ты же видел, её будто втолкнули; она сопротивлялась. Девочка-то, оказывается, сильна, а мы и не знали».

Ага. Значит, слева от входа Мага, это он сейчас ответил брату, который притаился за деревом справа. О ком они говорят?

«Могли вообще не узнать. — Это снова Ник. — Просто на девочку раньше никто так не давил. Сильвия её поймала и подчинила, та напугалась аж до инициации, стала отбиваться. Ай, молодец! Как бы вытащить её из этого дерьма, да целой! Ей же учиться надо!»

«Давай об этом позже, брат».

«Конечно. Это я так, по привычке, чтобы слишком серьёзным и мужественным не казаться. Кому-то надо выглядеть балагуром».

«Тихо. Идёт».

Братья замирают, практически сливаясь со стволами и низкими ветками. Маскировка идеальна: одежда полностью отзеркаливает деревья, как камуфляжный комбинезон Хищника. Оба напряжены настолько, что кажется, будто воздух между ними вибрирует.

Откуда-то из недр склепа доносятся неуверенные шаги. Слышен стук каблуков о каменные плиты. Шуршанье широкой юбки, задеваемой о дверь. Из темноты проступает бледное лицо. Белое, если сказать точнее. Лишь тонкая струйка крови из прокушенной губы перечёркивает подбородок.

Она выходит на свет…

И я ахаю.

Люся!

То есть Лусия! Моя горничная! Милая говорливая девчушка, к которой я так успела привязаться! Вот только что-то чужое и пугающее проступает в её личике. Мрачный торжествующий взгляд. Недобрая усмешка. Незнакомый прищур, свойственный дальнозорким людям; ещё недавно его и в помине не было.

…Охнув, Тим-Тим скатывается со стола и жмётся ко мне. Машинально стискиваю его увесистое тельце.

— Сильвия! — выдыхаем в унисон.

«Она!» — мысленно вскрикивают оба брата.

Мага решительно добавляет:

«Начинаем».

— Ну, вот и я! — незнакомым грудным контральто объявляет… Нет, не Лусия, а ведьма, что в неё вселилась. И голос мне незнаком, хоть я и уверена: разговорись эта девица как следует — и скоро проскочат в нём визгливые ноты.

— Эй, вы, двое! Вы что думаете, я не справлюсь с вашей защитой?

— Ага, — безмятежно отзывается Николас. И отлипает от кипариса. — Не могу сказать, что так уж рад вас видеть, прабабушка, но посмотреть на вас интересно. Только не в чужой личине.

— Не заговаривай мне зубы, болтун, — неожиданно устало отмахивается она. — Скажи лучше прямо: на чьей ты стороне?

И вдруг тёмные глаза её на считанные секунды зеленеют и загораются страхом. Лусия! Она только что выглянула! Дёрнувшись всем телом, Сильвия будто усилием воли прогоняет её вон.

— Пшла!

И движением привычным, доведённым до автоматизма, делает несколько быстрых пассов руками. Купол защиты вздрагивает, как огромный мыльный пузырь и возвращается в прежнее состояние.

— Не вышло? — участливо спрашивает Ник. — А если подойти поближе? Вдруг сработает?

Та машинально делает несколько шажков вперёд… и закипает.

— Смеёшься, щенок?

— Да я само почтение, уважаемая! — Мой родственник шутовски вскидывает руки, будто сдаётся на её милость. — Хоть это и в самом деле смешно.

А с его воздетых к небесам ладоней срывается воздушная паутина; стремительно накрывает девичью фигурку, опутывая, стаскивая со ступеней…

— Пусти! — визжит она.

И тут же из того же рта прорывается другой голосок:

— Помогите! Пожалу…

— Пусти! Разорву!

…Тим-Тим вдруг азартно лупит меня лапой по колену:

— Смотр-ри! Смотр-ри туда, ей за спину!

Пока Сильвия беснуется, зеркальный контур, внутри которого скрывается мой некромант, стремительно перемещается к Вратам и исчезает во тьме. Должно быть, ведьма всё же его учуяла: она рывком оборачивается… что позволяет Николасу закинуть на неё ещё одну воздушную сеть и не просто спеленать накрепко, но и обездвижить, подвесив в воздухе в полуметре от земли.

С чпоканьем прорывается купол защиты, пропуская дона Теймура, и зарастает у него за спиной.

— Браво, мальчики. Я смотрю, вы и без меня тут неплохо управились. Маркос, разумеется, внизу, у предков? Хорошо, так я и думал. Итак, донна…

Он холоден и учтив. О взгляд его можно порезаться и истечь кровью. «Доброго барина», к какому мы с Элли успели привыкнуть за последнее время, больше нет: красоваться-то ему не перед кем.

— Это и в самом деле смешно, — размеренно повторяет он слова Ника, останавливаясь перед Сильвией, буравящей его яростным взглядом. — И несколько наивно для такой почтенной донны и опытной ведьмы: надеяться, что новое тело будет прокачано именно тем уровнем Силы, на который рассчитаны ваши любимые заклинания. На что вы, собственно, рассчитывали, донна?

От столкновения их взглядов в воздухе искрит.

— Договор? — неожиданно спокойно предлагает ведьма. — В конце концов, всё, чего я хочу — такая малость! Всего лишь несколько десятков лет пожить в молодом красивом теле, полноценно, упиваясь жизнью… Теймур, ты же пока не старый маразматик, сам не чураешься удовольствий, неужели тебе трудно меня понять? Я так рано сдохла, случайно, неожиданно! Это несправедливо!

Глава Клана Тёмных смеряет её тяжёлым взглядом.

— Понять могу. Желания поднять руку во имя цели на своих же, на Семью — не понимаю и не прощаю. Вы хотели воспользоваться моей невесткой. Вы посягнули на мою супругу. За свои деяния надо отвечать, донна.

Николас, отступив на пару шагов, не сводит глаз со своей пленницы. Я вижу, как напряжены его руки, вроде бы небрежно заложенные за спину. Руки, одна из которых в знакомой перчатке. Он держит сеть. И судя по его напрягающимся время от времени плечам — Сильвия смирилась только с виду.

— Ладно, признаюсь, неправа, — скороговоркой выпаливает она. — Больше никаких покушений на Торресов. Но ведь я, в конце концов, тоже из Семьи!

— Разумеется.

Дон Теймур наклоняет голову. И добавляет:

— Были. Право войти в Семью вторично нужно заслужить.

— Знания, — быстро говорит Сильвия. — Мне есть, что предложить! Наработки по редчайшим фамильярам. Манускрипты самих О’Харры и Ку Би Куса. Сведения о Древних Порталах…

— А эта девочка? — перебивает её Ник.

Сбившись, она сперва смотрит непонимающе, затем фыркает:

— Это тело? Ему повезло попасться мне на глаза, имея неплохой врождённый дар. Не будь меня, он так и пропал бы невостребованным. Я разовью его должным образом.

Ник хмурится.

— Я говорю не о способностях. А о душе, которую вы стараетесь заглушить

— Ах, это!

Ведьма пытается отмахнуться.

— Это всего лишь глупая прислуга, ноль, низшая человечишка. Нашёл, о ком беспокоиться!

— Сколько частей у вашей филактерии? — опять невежливо перебивает Ник.

— Три, — торопливо отвечает она. Слишком торопливо. И мне становится страшно.

«Сильвия всегда лжёт…»

Где-то у меня подмышкой прячется кот.

«Вр-рёт, навер-рнякау вр-рёт… Мау-у!..»

— Они хотят собрать её филактерию целиком? Зачем, Тим-Тим?

«Не зна-аую…»

У меня стойкое ощущение чего-то ужасного впереди.

— Ладно, посчитаем. Один… — говорит Ник и достаёт из кармана гребень. Тот самый, что упал с головы испепелённой Рози. Ведьма вздрагивает.

Дон Теймур опускает в карман руку. Угадайте, в чём изюминка? Ага, в том, что сегодня явно празднуется какой-то перчаточный фестиваль. Значит, я угадала, что голыми руками за гребни хвататься нельзя! Должно быть, через телесный контакт они и подчиняют. И подавляют волю жертвы.

Как я и думала, у него оказывается гребень, мучивший Мирабель.

— Два.

— Три! — мрачно подхватывает Мага, показавшийся во вратах. Гребень в его перчатке не черепаховый, а костяной. Вот тут личико Сильвии-Лусии искажается от страха, даром, что она висит спиной к склепу. Или чувствует что-то, или у неё глаза ещё и на затылке.

— Нет! Ты не должен был его найти! Всё равно, вы мне ничего не сделаете!

Из полуоткрытой двери склепа вырывается огненный сгусток. Несколько взмахов проявившихся крыльев — и полыхающий феникс, налетев сзади, ловко выхватывает что-то из копны волос лже-Лусии. Она вопит в бессильном отчаянье. Кувырок в воздухе — и пылающая птица опускается на землю рядом с доном Теймуром, вырастая в плазменную статую Командора. От неё по всей поляне исходит сияние, как от солнца.

— Четыре, — возвещает он, потрясая гребнем. — Нехорошо лгать, маленькая Сильвия. Вот теперь филактерия в сборе. Как и семейный Суд. Ты знаешь свою вину и знаешь приговор, донна.

— Я убью эту девку, — кричит она, с ненавистью уставившись почему-то на Ника. — Убью! Так просто меня на перерождение не отправить!

— Ошибаешься, — отвечает вместо него дон Кристобаль. — Доны, позвольте сюда ваши фрагменты. Всего-то нужно…

Он собирает воедино три черепаховых гребня и пронзает их костяным, легко, как клубок спицей. В его руках артефакт, похожий на сложную собранную головоломку, вспыхивает и рассыпается в прах. Одновременно с ним загорается в коконе тело ведьмы. Или всё же Лусии? У меня не хватает духу смотреть в ту сторону. Выживет ли девочка?

— Вот и всё. Обойдёмся без эффектов.

Под защитным куполом воцаряется тишина. Слышно только, как потрескивают, осыпаясь на дорожку, частички бывшей филактерии.

— А с Мораной я сам объяснюсь, — буднично добавляет Командор. — Признания Сильвии я зафиксировал, равно как и намерение убить владелицу присвоенного насильно тела. Как говорят юристы, состав преступления налицо. Примите мою благодарность, дорогие родственники. Отдельное спасибо вам, юноша, — кивает в сторону Маги. — Как вы догадались, что нужно искать четвёртую составляющую?

— Бабушка Софи рассказывала, — бурчит тот. — В детстве. Я запомнил.

— Вы удивительно удачливы, Маркос!.. Что ж, дорогие потомки, мы справились с нелёгкой задачей. Позвольте откланяться. К сожалению, в мире живых я могу находиться лишь в этой форме, а поддерживать её нелегко… Моё почтение прекрасной донне, которой нет рядом с нами, но благодаря мужеству которой мы получили первых два гребня.

Огненная птица вновь вспыхивает, ослепляя. На этот раз от неё не остаётся даже пепла, она просто исчезает.

— Ой! — вдруг слышится из сетевого кокона. — Ох, мамочки! Ой!

И бедная Лусия, настоящая моя Лусия, трясущаяся от страха, заливается слезами, то ойкая, то икая, и всё норовит вцепиться в руки распутывающим её некромантам — то ли поцеловать, то ли просто схватиться сильнее, чтобы спрятали, уберегли, отбили… Она ещё не сообразила, что всё закончилось.

— Я не… не понимаю, — всхлипывает Люся, повиснув бессильно на Николасе, — не понимаю, за что меня так, за что? В чём я провинилась? Я шла себе за… Ох!

Это она только сейчас обнаружила, что ревёт почти что в объятьях красавца мужчины, который, в общем-то, ничего не имеет против такого доверия и даже отечески поглаживает её по голове. Щёки Лусии пунцовеют.

— Ох, простите, дон Николас, я думала…

— Перепутала? — участливо спрашивает он. — Приняла меня за дона Маркоса? Ничего, это бывает. Но имей в виду: я добрее, и потому больше нравлюсь девушкам. Молчу-молчу, Мага; разумеется, Ивину горничную можешь спасать и подбадривать только ты. Но так уж получилось, брат.

— Не увлекайся. Заканчивайте здесь, — хмуро прерывает его дон Теймур. — Подчистите ей память, чтобы она не мучилась кошмарами, и дело с концом. Подумать только, мы могли заполучить манускрипты самого Ку Би Куса! И О’Харры! И всё так легко вами упущено из-за недопустимой жалости!

Наступает зловещее молчание. Даже моя горничная, ещё не понимая сути претензий, но каким-то чутьём уловившая недовольство Главы и мрачное возмущение его сыновей, притихла, беспокойно крутя головой и переводя взгляд с одного на другого.

И тут вдруг на границе защитной сферы раздаётся характерный «чпок!», правда, куда более громкий, чем при появлении дона Теймура. Потом ещё один. Сквозь плёнку защиты продираются и почти вываливаются на траву Машка с Сонькой.

— Мы не согласны! — вопят они. — Дед, ты что? Нельзя Люсе трогать память! Она тогда снова Дар потеряет!

Дон Теймур хмурится.

— Что вы несёте, доньи? И кто вам разрешал вмешиваться в дела старших?

— И что вы вообще здесь делаете? — рыкает Мага.

Вот-вот, я бы тоже не отказалась послушать, что они здесь делают! Даже Тим-Тим навострил уши, и от нетерпения начинает ёрзать у меня на коленях, как непоседливый ребёнок. В самом деле, каким ветром сюда занесло моих дитяток? А они, между прочим, не будь дураки, прибегают к своему излюбленному приёму: нападению. Глава просто ещё не испытал на себе их способности убалтывать, иначе сразу заткнул бы уши и постарался выставить обеих подальше. Ну, или отпустить с миром.

Они начинают говорить почти одновременно, но при этом не перекрывая друг друга, по очереди подхватывая эстафету и не давая собеседнику ни времени на осмысливание, ни попытки вставить хоть словечко.

— Это же мы послали Люсю! Мы! Да!

— Чтобы встретить маму и передать, что в парке прохладно, чтобы прихватила с собой шаль.

— А главное — ноги чтобы утеплила, ноги! Доктор Персиваль всё время твердит…

— … что ей нельзя простужаться. Мы хотели мысленно связаться…

— … но уже устали за сегодня, и попросили Люсю сходить или за мамой, или за шалью. Да!

— А потом она ушла, а я говорю: «Э-э…»

— Нет, Машка, это я говорю: «Э-э…»

— Хорошо, мы вместе сказали «Э-э…» Э-э, говорим мы с Сонькой… то есть с Соней: что-то у нас какое-то нехорошее предчувствие, да… А вдруг это не блажь какая-то…

— … а интуиция? Нам сэр Майкл всегда твердит о маминой интуиции; но ведь и нам от неё что-то досталось, да? И мы решили…

Люся всё ещё всхлипывает по инерции, но беззвучно, стараясь не привлекать внимания. Торресы по-прежнему хмурятся, но не перебивают, поскольку девчата тараторят хоть и в своеобразной манере, но с толком, рисуя, собственно, объективную картину, без особых отступлений.

— И мы побежали за Люсей, — сообщает Машка и пихает сестру локтем. Та, засмотревшись было на обрывки тающей воздушной сети, спохватывается:

— И застали её выходящей в парк, совсем не из папиной и маминой башни, без всякой шали. Она шла так странно, как…

— Как сом-на-бу-ла. Как под гипнозом. Мы сперва не поняли…

— Сомна м була, да. И мы даже немного испугались, особенно когда она кричала на кого-то и просила её отпустить, а потом вдруг сама себе грубым голосом приказывала заткнуться. И не стали останавливать, просто пошли за ней. Да.

— Решили не упускать из виду, а если что — позвать Рикки, чтобы он позвал вас. Да.

— И пришли сюда. А ты, дед, пропустил её через защиту, а нам велел стоять тихо и только смотреть, не вмешиваться.

— … Да?

Последняя реплика, полная убийственного сарказма, принадлежит Нику. Мага смотрит на него неодобрительно, и меня вдруг разбирает смех пополам с опасениями: что, если и они с братом сейчас вот так же, как девочки, заведутся?.. Но, хвала местным богам, мой некромант немногословен, как всегда.

— Достаточно. Мы поняли. Отец?..

— Да, я разрешил им присутствовать, — с достоинством отвечает дон Теймур. — Памятуя о словах их матери, кстати, касательно того, что, если не можешь предотвратить безобразие, есть смысл его возглавить. Я контролировал проход через купол, дабы мои внучки оставались пока лишь зрителями. Им ещё рано участвовать в подобного рода делах, но полезно наблюдать и учиться.

— А если бы…

Осёкшись, Мага проводит ладонью по лицу.

— А если бы эта девочка Лусия погибла у них на глазах? — всё же договаривает. — Или если бы Сильвия вселилась в одну из них? Отец, ты не прав. Но поговорим об этом позже.

И, не давая дону Теймуру ответить, поворачивается к дочерям.

— И с вами мы побеседуем позже, доньи. Разумеется, вы узнаете обо всём, что здесь произошло. Но сейчас я хочу поручить вам заботу об этой девушке.

— Ага. — Машка шмыгает носом. — Ничего себе — такой стресс пережить… Мы понимаем!

— Тишина, покой и чашка горячего молока с мёдом и мятой, — заявляет авторитетно Соня. — Пап, ты нас прямо отсюда домой отправишь, или нам через башенный портал пройти?

— Минуту, — вмешивается-таки дон Теймур. — Доньи, вы добровольно лишаете себя праздника? Разве ваше место не рядом с прабабушкой?

— Да мы-то всегда с ней видимся, а своих гостей она впервые за много лет собрала, — здраво подмечает Соня. — Ей сейчас интереснее с ними.

И добавляет ехидно:

— Тем более по здешнему этикету дети во взрослых праздниках не участвуют и под ногами не путаются.

— Достаточно отвести эту девушку в крыло для прислуги, — недовольно бросает Глава.

Маша словно не слышит его резкого тона.

— Да там сейчас никого нет, все с гостями крутятся! Дед, ну ты что, не понимаешь? Люся сейчас окажется одна, совсем одна, а ей до сих пор страшно!

Николас одобрительно кивает.

— Правильно, зайцы. После такого испытания очень нужно, чтобы кто-то был рядом!

— А у неё уже есть комната рядом с нашей новой детской. Вот пусть там и поживёт. Ей нужна реабилитация, лучше всего в нормальной семье. Правда, па? Так нам в башню идти?

— В нормальной семье…

Вздохнув, Мага вскидывает руку. Зев небольшого портала раскрывается бесшумно, не без изящества, красиво. Сквозь прозрачную перепонку просвечивают знакомые очертания нашего холла.

— Идите уж…

Не дав Лусии опомниться от столь дивного зрелища, девочки подхватывают её под руки и чуть ли не силком впихивают в портал. Впрочем, она успевает обернуться и бросить на своих спасителей взгляд, полный благодарности. Поверхность портала сглаживается, овальный проём сжимается в точку — и исчезает.

— Им ты тоже собирался подчистить память? — спрашивает Мага сухо.

Его отец выразительно приподнимает бровь.

— Мне не нравится твой тон, Маркос.

— А мне не нравятся твои методы, отец. А ещё больше то, что, находясь с тобою рядом, я невольно начинаю их перенимать. И это не делает меня лучше.

От тяжести взгляда Главы трава пригибается к земле.

— Это бунт? — негромко спрашивает он.

— Ну, что ты, папа. Бунтовал я целых пятнадцать лет, только ты упорно этого не замечал. А сейчас это просто констатация факта. Я устал подгонять себя под твои ожидания. Всё равно второго такого, как ты, не будет, так что лучше уж я останусь самим собой.

— И?.. — холодно цедит Глава. — Договаривай.

— Я ухожу, отец.

— Позволю заметить, что ты и так не балуешь нас своими посещениями.

— Верно. Я сознательно старался тебя избегать. Но ты постоянно, когда вздумается, заявлял на меня свои отцовские права. Вмешивался в мою жизнь. Перекраивал мою судьбу. Довольно.

— Сын!

— Ты уже вылепил по своему хотению мать; и как оно? Нравится тебе это безвольное и беззащитное создание, не имеющее иного мнения, кроме твоего? Да, учти: если ты будешь продолжать в том же духе — я вмешаюсь. Понадобится — мы с Ником увезём её из Эль Торреса, из-под твоего влияния. Стоп.

Он говорит это спокойно, выставив ладонь: не отгораживаясь, не в защитном жесте, а…

…останавливая чёрную волну гнева, исходящую от Ящера.

— Стоп, — так же хладнокровно подхватывает Ник, поддерживая его защитный барьер. — Драгоценные мои доны, не делайте и не говорите больше ничего, о чём вскоре можете пожалеть. Прошу вас сохранять спокойствие.

Помолчав, добавляет.

— Брат, ты же понимаешь, что не нужно выносить сор из замка. Все наши недопонимания должны оставаться при нас. Мы же не будем огорчать бабушку Софи прямо сейчас? И матушку тоже, ведь ты обещал ей завтрашний праздник.

— Разумеется.

Мага согласно склоняет голову.

А потом, глядя в лицо отцу, разворачивает кисть, демонстрируя… Сперва я не понимаю, что он хочет показать.

«Мр-рау… — стонет кот на моих коленях. — Ни одного кольцау не осталось…»

На правом мизинце — я это хорошо помню — мой некромант обычно носил кольцо с чёрным камнем: знак избранника Мораны, следующего Главы Тёмных, Наследника. Сейчас его нет.

— Если быть Торресом означает гнуть под себя окружающих, ломать их волю, подчинять и властвовать — я не хочу быть таким Торресом. Я ухожу из рода и из Клана, отец. Разумеется, сейчас мы не будем никому портить праздник. И скандала не будет. Твоя репутация останется безупречна. Но больше я тебе не подчиняюсь. Я сказал.

Дон Теймур упрямо сжимает губы.

— Посмотрим.

…Тим-Тим в ужасе закрывает глаза лапами и смотрит на дальнейшее сквозь растопыренные пальцы — я так понимаю, чтобы вовремя отвернуться, если будет страшно. Но Ящер молчит. И от этого становится ещё тягостнее.

Молчит и Николас, этот извечный шутник и балагур. Непривычно видеть его таким серьёзным. Но сердцем он с братом, я чувствую.

Всё так же, не говоря ни слова, они по очереди шагают в портал, открытый моим некромантом прямо на площадь с фонтаном, неподалёку от группы гостей, окруживших Софью Марию Иоанну. Та уже нетерпеливо поглядывает по сторонам, но, заметив Торресов, улыбается и спешит им навстречу. От фонтана, брызжущего в небо струями игристого вина, павой плывёт к ним и Мирабель Прекрасная, в окружении поклонников.

Изобразив довольно-таки умело радушие и приветственную улыбку, дон Теймур устремляется к матери и супруге, подхватывая под руку и одну, и другую.

Улыбаясь и кивая в ответ на приветствия гостей, Николас окликает Магу.

«Брат, что случилось? Что?»

«Ива ушла, — отвечает он с тоской. — Ушла. От меня. Что я теперь скажу детям?»

Как это — ушла?

Я в шоке.

«Погоди; как это — ушла? — словно дублирует мои мысли Николас. — Постой, да не может этого… С чего ты вообще?.. Что у вас произошло? И главное — когда? Ты же, считай, весь день был у нас на глазах, а Ива — дома; и когда вы при этом успели поругаться, да ещё и настолько? Ты не преувеличиваешь?»

При этом он, почти естественно улыбаясь, успевает поклониться какому-то старичку, а заодно и подхватить под локоть, когда тот, наступив на край долгополой мантии, едва не падает; и спровадить к имениннице:

— Дон Ду Би Кус, счастлив видеть! Да, да, вас здесь не было очень давно, я даже успел вырасти и немного повзрослеть… Прошу прощенья, доны и доньи, мы с братом ненадолго вас покинем! и скоро появимся, совсем скоро!

Хватает Магу за рукав.

— Нам нужно кое-кого проведать. Помнишь?

«В конюшню, Мага! Очнись! Ивин подарок! Мы же договаривались привести его бабушке сами!»

Они ныряют в толпу.

Мне остаётся лишь глядеть им вслед, потому что волшебное зеркало стопорится не хуже меня, зависнув в одной точке обзора. Невидимая «камера» больше не едет за объектом. Мало того: изображение начинает рябить, туманиться, и всячески не желает «тр-ранслироватьсяу». Потому что пушистый «тр-ранслятоур» трёт разноцветные глазищи и шмыгает носом.

С паническим писком к нему карабкаются по боковине кресла два белых мышонка, волоча носовой платок, огромный для них, словно парус. Тим-Тим подхватывает его и шумно сморкается.

— Дет, не богу… — сообщает в нос. Что, должно быть, означает «Нет, не могу». — Это так трогательдоу, что я де в силах пдодолжать… Погоди.

В мою смятенную душу закрадывается подозрение.

— Тимыч, ты что, опять дурака валяешь? — Уточняю, а сама нет-нет, да и кошусь на волшебный экран. — Я вот тоже расстроена, даже очень, и огорчена, но я же не реву! Хоть мне и положено, между прочим! Что ты, как дитя малое?

— Эдо ещё посботр-реть, кто из дас дитё, — гундосит кот из-под платка-простыни. — Я — или декотор-рые, кто, де р-разобравшись, нафиг всех посылаует и сбегаует в очереддой раз!

— Да что ты несёшь!

С досадой тянусь отобрать платок… и тут до меня доходит смысл его причитаний.

— Значит, я опять сбежала, да? — говорю грозно. Я настолько рассержена, что временно забываю о предмете печали.

— Ду да! — кивает кот с готовностью. И даже делает вид, что загибает пальцы на лапе, но ему физически неудобно, и он ограничивается тем, что как-то хитро выпускает по очереди коготки. — Считай. Оставила Багу, когда его откатоум накр-рыло, ушлау в своуй кбест — р-раз. От свёкр-рау сбежала — в мир-р Ника попала, двау. Узнала о Васютиной жене, растр-роилась — и опять тебя задесло дезнамо кудау… Ты всё вр-ремяу сбегаешь, Ваня, не понялау? Всё вр-ремяу!

Сижу как громом поражённая. Вот это откровения! Вот это открытие!

А я ещё расписывала Элли идеи трансактного анализа, безоговорочно полагая себя самым что ни на есть мудрым и рассудительным Взрослым! А сама порой…

А ведь он прав. Сбегаю. Например, случись какой личный катаклизм, ужасный ужас, и сразу — хоба! Ноги в руки, побежали. И вот уже нет Вани, ищите и рыдайте, все вокруг виноваты, одна она права…

— Нет, стоп, — говорю медленно. — Иногда эти побеги завершались чем-то очень удачным. Полезным, я бы даже ска… Ну, да! Фу, Тим, кончай мне тут голову морочить! Ты, к тому же, ещё и вслух говорить умеешь, не только мысленно?

— Но я пр-рав? — спокойно и уже нормально, без французского прононса, отзывается он. — От суженогоу ты опять-таки удр-рала, не спор-рь!

Мышата, которых к тому времени собралось четверо, торжественно расправляют насквозь мокрый носовой платок, и, перехватив каждый за свой угол, дружно волокут куда-то вон. Они такие мелкие, что со стороны кажется, будто полотняный квадрат ползёт по полу сам, ёжась, морщась и перекашиваясь время от времени.

Тим-Тим бодает меня головой в плечо, требуя ответа.

— Ты прав. В какой-то мере… — вынуждена признать я.

Вспомнить только, что я недавно наговорила Маге в запале… Да не мог он меня так хладнокровно использовать! Он же ясно сказал в послании, что Рикки явится за мной перед самым открытием торжества! Это я, я сама, вместо того, чтобы спокойно дождаться кидрика, ломанулась в Эль Торрес раньше времени, наверняка спутав планы братьев Торресов и едва не угодив сдуру под кинжал Рози. Хорошо, что защита на кольце сработала. Мага оказался рядом именно потому, что должен был разобраться с горничной-шпионкой и помочь матери. А тут — я…

Да ещё и ляпнула при кидрике, что все мне надоели, что прошу оставить меня в покое. Он же очень исполнительный, мой Рикки, и память у него феноменальная. Он мои слова мог даже не мысленно передать, а видением. Процитировать образом, так сказать. И тогда мой некромант, и без того больше пятнадцати лет пестующий в себе чувство вины, разумеется, понял всё по-своему, себе в минус. У-у!..

— Ну чтоу ты, Ваня, чтоу ты? — заботливо бормочет кот. — Ну, психану-улау, с кем не бываует. Только я тебяу пр-рямо сейчас никудау не пущу, так и знай. Хочешь ведь бежауть, пр-рощения пр-росить, да?

Судорожно вздыхаю. Так и есть. Только почему-то не могу дозваться Рикки.

— Узбагойсяу…

Несмотря на драматичность ситуации, не могу не улыбнуться сквозь слёзы.

«Бам!»

От двери доносится хлопок. Стреляет крошечная пушка. Рядом с дверным косяком выстраивается целый оркестрик из мышат. Тут всё по-взрослому: капельмейстер жезликом задаёт ритм, барабанщики отбивают дробь. Литавристы звонко хлопают медными тарелками. Трубачи выдувают какие-то пищащие звуки из труб и валторночек. И вся эта какофония очень напоминает какой-то залихватский марш для лилипутов.

«Бам!»

Ещё один выстрел.

Прицепив углы носового платка к бечёвке, натянутой вдоль дверного косяка, трое платочконосцев отступают, выстраиваются в ряд и, став на задние лапки, отдают честь. Четвёртый, ловко подтягивая бечеву, поднимает импровизированное знамя.

Невозможно удержаться от смеха.

— Вольноу, р-ребятушки, — снисходительно бросает кот.

В ответ ещё раз, будто прощаясь, бамкает пушечка, малыши салютуют нам, подхватывают инструменты и бодро маршируют к воротцам у самого плинтуса. Шмыг-шмыг — и вот уже нет никого.

— Р-развеселилась? — мурлычет Тим-Тим. — Пр-равильно, нечего слёзы лить! Я саум люблю пор-рыдать над хор-рошей истоур-рией, но тебе сейчаус это вр-редноу. И сломя голову никудау мчаться не нужноу, это тоже вредноу. Оставь своему Маге записочкоу. Я пер-редам.

— Можно? — радуюсь, как девчонка.

— Нужноу! — наставительно вещает он. — Не могу же я саум писать! У меняу, как ты понимаешь… — И хихикает. — … лапки!

Поспешно подсаживаюсь к столу, где уже поджидает блокнот на широкой пружинке и гелевая ручка. Почему-то зелёная. По виду — и то, и другое только что стырено с письменного стола моих девчат. Из нашего мира, это уж точно.

— Давауй, пиши! — торопит кот, запрыгивая на стол и подталкивая ко мне ручку. — Я, хоть и тр-ранслятор, а у меня свой р-резерв сил, скор-ро ничегоу пер-редать не смогу, устал. Самое главное пиши! Пер-реброшу — и выключусь на зар-рядку!

Самое главное? Только бы не запаниковать. Самое главное?

Вдруг кот подпрыгивает на месте. Выгибается дугой. Вдоль хребта проскакивает каскад искр.

— Скор-рее!

Вцепившись в ручку, я тупо гляжу на бумагу. Затем, спохватившись, черкаю два слова. Оборвав лист, протягиваю Тим-Тиму. И тот исчезает.

С моей запиской в зубах.

— Как же так!

В растерянности поднимаю взгляд на зеркало, будто пытаясь найти в нём ответ или самого посланника.

Рябь на поверхности исчезает. Дрогнув, как гладь воды после падения камня, изображение выравнивается, и вот уже я вижу конюшню Торресов, один из денников, где мечется, пугая конюхов, знакомый чёрный жеребец, купленный нами с Элли на ярмарке русичей. Волнистая грива растрёпана, глаза дико косят, он фыркает, отпрыгивает от людей, пытающихся его успокоить…

— Тиш-ше, — спокойно говорит Мага. В его руке — половинка румяного яблока. — Всё хорошо. Пойдём со мной, я отведу тебя к новой хозяйке.

Сердце моё пропускает удар. Трудно устоять под этими чарующими модуляциями в голосе. Маркос дель Торрес — некромант. Он умеет говорить. Умеет подчинять, и не только живых, и не только людей…

Но не ломать. Не гнуть под себя.

Ты почти прав, Тимыч. Сегодня я и впрямь сбежала. Но если бы не мой поступок — как знать, когда бы ещё Мага решился порвать с отцом? Себе, конечно, я этот подвиг не приписываю: подобные решения вызревают долго, болезненно. По-видимому, Мага почти «созрел». А я, скорее всего, своим протестом подтолкнула его к объяснению. Так что нет худа без добра.

— Тише, красавец…

Вытянув шею, жеребец принюхивается к подношению. Кажется, даже я чувствую бесподобный яблочный дух.

Шажок. Другой. Шорох соломы. Перестук копыт. Аппетитное хрумканье.

— Молодец, мальчик. Ещё? Угощайся. Прости, что до сих пор не называю по имени. Тебе его подарит хозяйка.

— Брат, смотри, что это у него? — встревает Николас. — Там, под седлом! Посмотри сам, я пока не подхожу!

Из-под луки седла белеет какой-то клочок. Осторожно, чтобы не спугнуть коня, мой некромант протягивает руку, вытаскивает и неловко — в правой руке у него очередной вкусный кусочек — разворачивает. Его лицо светлеет. На миг прикрыв глаза от облегчения, он быстро прячет записку в карман. Через плечо сообщает брату:

— Всё в порядке. Теперь — в порядке.

Занавес.

Вместо зеркала — окно с темнотой ночного леса и первыми звёздами. В комнате пусто: ни кота, ни его забавных помощников. Тускнеет огонёк в лампе, напоминая: спать пора, утро вечера мудренее! Лёгкий толчок в животе как бы присоединяется, напоминая: мама, у тебя режим!

Да, надо поспать.

Всё будет хорошо. Это так же верно, как те два слова, что прочёл сейчас мой мужчина:

«Я вернусь».

…И всё же не так-то просто заснуть, когда в голову лезут всяческие вредные мысли. Когда ещё не мешает, но уже создаёт определённый дискомфорт растущий живот, и приходится подпихивать под себя со всех сторон подушечки, чтобы удобнее угнездиться. А главное — нет рядом тёплого, как печка, большого, согревающего, обнимающего мужского тела, к присутствию которого успела привыкнуть. К хорошему вообще быстро привыкаешь.

Вот странно: вроде бы мы с Магой личности зрелые, обоим за сорок, а ведём себя порой как зелёные молодожёны. Должно быть, сказывается, что друг о друге мы знаем крайне мало. В сущности, как долго мы были вместе? Неделю при первом знакомстве, да три с небольшим месяца здесь, в Гайе. А сколько времени ушло на расшатывание стены из непониманий, предубеждений, неприятия! Сколько нового мы открыли! Ведь, если подумать, много ли узнаешь о человеке за неделю, тем более романтическую, а значит, очень специфичную? Что-то о привычках в быту, весьма обширно и с применением на практике — об эротических предпочтениях, поверхностно — о характере, учитывая, что в первые дни знакомства каждый старается показать себя с лучшей стороны, а уж если наступает пресловутое «потом» — отпускает вожжи не сразу, и лишь со временем проявляется, как есть. И уж совсем чуть-чуть, как бы походя проскакивают сведения автобиографического порядка. Поскольку далеко не всегда они интересны в бурно развивающемся курортном романе.

А вот когда (или если) начинается серьёзная совместная жизнь с её буднями и притирками друг к другу…

Н-да. Всё сложно. И даже наша с Магой зрелость не избавляет от недопониманий и иже с ними. Впрочем, тут сразу и не скажешь, что лучше: гибкое мышление молодости или опыт и рассудительность поколения постарше. А мы с моим мужчиной, кажется, уже «поколение»…

И мне его не хватает. Моего мужчины. Прямо сейчас.

Но в чём-то я согласна и с Тим-Тимом. Не надо пока никуда лететь сломя голову, тем более в ночь. Раз уж дорвалась до свободы — остыть, успокоиться… и в самом деле отдохнуть.

А вот насчёт его теории о моих побегах не соглашусь. В ряде случаев это и не побеги вовсе, а уход от обстоятельств, мешающих двигаться дальше. Хотя… вспоминая, чей всё-таки фамильяр этот кот, могу предположить, что философствовал он неспроста, а может, даже провокационно. Чтобы я задумалась. Иногда это полезно.

… Но вот, поди ж ты, ещё и эта проклятая перчатка не идёт из головы! Зачем Мага мне её подарил, если не рассчитывал, что рано или поздно я доберусь до гребней Сильвии? В чём тогда смысл подарка? Подставил ли меня он сам, или им так ловко в очередной раз сманипулировал дорогой папочка? Или… не было никакой подставы, а объяснение всему простейшее? В общем, всё плохо. Опять не заснуть.

Скрип двери прерывает назойливые мысли. За ним следует мягкий топоток, бесшумное приземление на мои ноги тяжёлого тельца… Не усидел-таки кот Баюн в одиночестве.

Мыслеречь, оказывается, хороша и тем, что позволяет общаться, не прерывая мурлыканья. Одно другому не мешает. А какое мурлыканье! Умиротворяющее, баю-укаюшее…

«Не спишь, Ваня? Тогдау я с тобой… Помогу».

«А где твои подданные?» — спрашиваю, тоже мысленно, поскольку близость пушистого действует фантастически. Вернее сказать, магически: непослушные до того веки вдруг закрываются, язык тяжелеет и не хочет болтать, а тело само сворачивается калачиком, именно так, как ему удобно.

«Они сейчаус ни к чему. Хор-рошиеу малыши, пусть спяут, нас не отвлекают. И ты спи. Спать интер-ресноу. Хочешь, побр-родим где-нибудь вместеу?»

«Где побродим?» — не совсем понимаю я.

«По снаум, конечно. Я ведь Баюн, ты угадалау».

«А ты тоже умеешь? Вот здорово!»

«Кошкау — зверь Макоуши, — напоминает он. — И обережница — дитя Макоуши, названноеу дитя. Потому и одар-ривает она нас похожими дар-рами…»

Уже не вижу его, задрёмывая, только слышу, как он смачно зевает, клацает клыками, а затем энергично крутится на месте, утаптывая лёжку. Увесистый, однако, сказочник! Но отодвигаться лень.

Наконец он укладывается и тарахтит ещё громче.

«А что у тебя домау сейчас творитсяу! Интер-ресно! Там твоя… как её… Люсинда одна осталаусь. Посмотр-рим?»

«А давай!» — соглашаюсь я, заранее сгорая от любопытства. И потому, что хочется узнать, что же там, в Тардисбурге, творится, и оттого, что, наверное, бродить по вещим снам не в одиночку, а с хорошим товарищем, гораздо веселее. Особенно с Тим-Тимом. С которым, как уже выяснилось, скучно не бывает.

А сно-хождение с котом-Баюном немного отличается от обережного.

Если в моих прошлых, «одиночных» снах я, чаще всего, была бестелесна, то сейчас спешу за важно вышагивающим Тим-Тимом в своём привычном, материальном, так сказать, облике. Единственная разница от той меня, что осталась спать в уютной комнатушке под крышей — я сейчас не в длинной ночной сорочке, нашедшейся каким-то чудом в лесном домике, а в привычных домашних джинсах и мягкой тунике. И даже в лёгких мокасинах-тапочках. В общем, как привыкла по дому ходить, ещё с прежней жизни, не любя халатов, так и сейчас принарядилась.

А вот сопровождающий меня туман есть и в этом сновидении, как без него! Только не молочно-серый, а радужный, постоянно сменяющихся пастельных тонов. И выныривают из него то ёлки-иголки — это значит, по лесу идём, я даже узнаю тропинку, которой сюда добиралась — то ивовые ветви, склонённые до земли, то свежевскопанная под зиму, крупными булыгами, чья-то грядка… Она сменяется клумбой с увядающими осенними астрами и хризантемами. Ей на смену проявляется стена фахверкового дома, потом соседнего, тесно прижатого, и неожиданно — подворотня, в которую кот меня и увлекает, подбадривая. Помимо тумана здесь ещё и сумрачно, я словно оказываюсь в тёмном тоннеле, который выводит меня… к знакомой двери.

— Ничего себе! — только и могу сказать, шагнув на свою кухню. Обернувшись, с изумлением узнаю оставшуюся за спиной неширокую улочку Тардисбурга. Ни малейших следов подворотни!

— Вот мы и на местеу! Долго шли, потому что в пер-рвый р-раз сюда дор-рогу пр-рокладываул, — снисходит до комментариев Тим-Тим. — Пр-ришлось на тебя настр-раиваться, найти маячок в воспоминаниуях. В др-ругой р-раз будет легче: шагнёшь сюда ср-разу. Или отсюда — пр-рямо ко мнеу. Ну, веди, тепер-рь твояу очередь!

— Будь как дома! — со смешком отвечаю я. И, не сдержавшись, поддразниваю: — Молочкау?

— А есть? — оживляется он.

— Как не быть!

Он вдруг перехватывает меня лапой и заговорщически шепчет:

— Постой-постой, спер-рва давай осмотр-римся! Сейчас будет что-то интер-ресноеу, хвостом чую. Иди-ка сюда! Хоть нас и не увидят, а не слишком это пр-риятноу, когда через тебяу кто-то насквозь пр-роходит.

И тащит меня в угол, к рабочему столу и к посудной раковине, каким-то образом прихватив когтём подол моей туники.

Мельком глянув на стол, успеваю заметить одинокую чашку с нетронутым чаем, сухарницу с остатками печенья и баночку мёда. Кувшин молока. В мойке испуганно замолкает посуда, до нашего появления хихикающая и о чём-то болтавшая. Две чайных пары и две розетки из-под варенья, заойкав, торопливо споласкиваются в горячей воде, выпрыгивают и опрометью несутся на свою полку, на лету вращаясь, чтобы скорее высохнуть. За ними поспешают ложечки. Кот неодобрительно крякает.

— Р-распустились! Моих мышей на ваус нет!

— Они не всегда так, — почему-то оправдываюсь я. — Вернее, никогда до сегодняшнего дня… Это в первый раз, честное слово!

— Да знаю. — Он отмахивается. — Ты пр-росто пр-ритащила их с собой в сон, вот они и ожили, так бываует. Главное — смотр-ри, чтобы в обычной жизни не баловали.

— Подожди, Тим. Объясни: мы сейчас где? В моём настоящем доме или просто в сновидении?

Он с досадой прикрывает глазищи:

— Моглау бы и сама догадаться! Дом — настоящий. И мы — настояшиеу, только за особой Гр-ранью, за которую могут шагнуть лишь сновидцы. Да ещёу некоторые умельцы из некр-романтов. Только ходы у нас с ними р-разные, и это хорошоу. Так мы др-руг др-ругу не мешаем. Тсс! Смотр-ри!

Мы навостряем уши. Чуть слышно поскрипывают ступени винтовой лестницы. Придерживая полы длинного халата, в кухню спускается смущённая и слегка напуганная Лусия.

Одна.

Ага. Так-то девочки о ней позаботились!

Впрочем… чаем, судя по всему, напоить её пытались, просто бедняжке не до того было. Спать уложили, скорее всего, в той самой комнатке будущей няни, снабдив гостевым халатом. Может, даже и успокоили, уболтали, и дождались, пока заснёт — у девушки вон рубец на щеке от подушки, значит, поспала какое-то время… В общем, сделав всё, что смогли, Машка с Соней с чистой совестью вернулись в Эль Торрес. Ведь там гости! Фейерверк! Летающий торт, который им обещал главный повар, воздушные шары-пирожные и чаепитие на искусственных облаках, как в Муми-доле! Кто же, будучи в здравом уме и в возрасте четырнадцати лет, от такого откажется!

…А Люся взяла и проснулась, вместо того, чтобы мирно спать до их возвращения.

«Она нас точно не видит?» — спрашиваю мысленно.

— Не видит и не слыушит! — шёпотом отвечает он.

— А почему тогда ты шепчешь?

— А так интересней!

Перед нашей гостьей плывёт в воздухе маленький мультяшный светлячок с горящим фонариком. Тоже работа дочурок. Выпытав у папы секрет летающей феечки из детской, они наделали уйму ночников, вполне, кстати, функциональных и услужливых. Пока мы спали, спали и одушевлённые фонарики, а стоило среди ночи кому-то встать — и тут как тут к его услугам появлялась какая-нибудь черепушечка со светящимися глазками… тьфу, глазницами, или хеллоуинская тыковка. Хм. А для Люси, значит, сотворили милого нестрашного светлячка… Что ж, чувство меры у девочек всё же имеется.

А нашей девушке, похоже, что-то понадобилось на кухне. Ну, конечно! Слышать не слышу, но, судя по тому, как Люся сконфуженно хлопает себя по животу — бурчание там ещё то. Голодная, видать. Между прочим, ожидаемо. После стресса иногда такой жор нападает! Не сразу, а когда немного отойдёшь, успокоишься.

— Есть кто-нибудь? — без особой надежды окликает Лусия.

Мы с Тим-Тимом, разумеется, помалкиваем.

— Кушать хочется. Это ничего, если я возьму кусочек чего-нибудь в буфете?

Похоже, говорит она только, чтобы не робеть; ей не по себе в пустом и чужом доме. Выручает, конечно, то, что здесь она уже гостила, и воспоминания остались самые наиприятнейшие. Шарить по шкафчикам в отсутствие хозяев ей как-то неловко, но голод не тётка.

Виновато глянув по сторонам и не найдя никого, кто разрешил бы ей перекусить, она решается подойти к буфету. Открывает дверцы и…

— А-а-а! Ой-мамочка-мамочка-мамочка!

— Мр-рау-мау-мауч!

Завизжав, Люся отскакивает прочь. А из глубин буфета, вдруг мелко затрясшегося, доносится утробный… мяв? И полыхают янтарём, отдающим в красноту, огромные глазищи.

— Маув! Ма-ув? Ма-ума?

Бедная моя Люся, и за что ей такие испытания? От страха она цепенеет, да так и застывает столбом. Мою попытку рвануться к ней на помощь пресекает кот, сгустив передо мной прозрачную стену, в которой я чуть не увязаю.

— Подожди! Пусть сами р-разберутся! Не бойсяу, он не опасен!

В темноте буфетного зева мелькает светлое пятно. И вдруг… на широкую столешницу выпрыгивает наш чёрно-белый Малявка.

У меня аж в глазах темнеет.

Не может мелкий кот так орать, физически не может! Ну, да, мартовские концерты он ежегодно устраивал. Но утробный рёв, который мы только что слышали, просто не мог зародиться в его миниатюрных лёгких! Зато один его вид благотворно действует на нашу гостью.

— До-он Малявка? — лепечет она. — Ой, вы оборотень, да? А я уж испугалась…

Он презрительно фыркает. В нашу сторону, между прочим, фыркает. Не спеша приземляется на пол и трётся о ноги девушки, затем, повернувшись к буфету, требовательно мявчет. Совсем не таким, разумеется, басом, каковой нас недавно потряс.

В ответ доносится несмелое:

— Уау! Р-р-р?

Да-да, последнее — явно с вопросительной интонацией. А затем робко:

— Х-р-р-рь? Ми?

И всхлип. Самый настоящий.

— Кто там? Эй! — осторожно окликает Люся. — Вы что, плачете? Вам плохо?

Вот уж не ожидала от неё такой смелости!

— Это хороший дом! — громче и увереннее продолжает она. — И в нём живут хорошие добрые люди. И маги. И… даже домовой есть. Они все вам помогут! Не плачьте! Я вас не боюсь, правда-правда, потому что в хорошем и добром доме нечисть не заведётся. Да и дон Малявка очень умный, он не подружился бы с плохим существом, значит, вы хороший…

Стенки буфета перестают трястись. Слышно чьё-то шумное дыхание. Глазищи, таращившиеся из темноты, сморгнув, становятся из почти красных зелёными.

— Почти как у меняу! — в умилении шепчет кот.

Его слова производят удивительное действие. С жалобным воем Тот-Кто-Сидит-В-Буфете, шарахается — хотя дальше уже некуда. Глаза исчезают.

Баюн в возбуждении подпрыгивает.

— Он меня слышит, слышит! И видит! Точно, мантикорау!

— Манти… кто? — слабым голосом переспрашиваю я.

— Мантикор-ра! Вернее, мантикор-р, детёныш, что тайком увязался с тобой в последнем снеу. Он сбежал, хр-рабрый малыш!

— Храбрый?

В это время Лусия, наконец, догадывается запустить светлячка поближе к распахнутым дверцам. И снова ойкает, но деликатно прикрывает рот ладонью.

— Малыш? — с сомнением бормочет кот, будто усомнившись в собственных словах. — Как говор-ряут наши общие знакомые, фигассе!

Существо, припавшее по-кошачьи на брюхо и прикрывшее в страхе лапами глаза, габаритам не уступает Тим-Тиму. Больше всего оно напоминает львёнка-подростка, покрупнее овчарки, поменьше овцы. Над лопатками трепещут крошечные кожистые крылышки. Хвост, суставчатый, как у скорпиона, мелко подрагивает. И вообще, это создание дрожит, как осиновый лист, отчего наша несчастная кухонная мебель вновь ходит ходуном.

— Ты боишься? Бедненький!

Честное слово, это не я сказала. Это Люся.

— Кис-кис-кис…

Бесполезно.

В животе у Лусии бурчит, на сей раз отчётливо и громко.

— Такой большой и такой голодный! — ещё громче говорит она, стараясь заглушить предательские звуки. — Пойдём, я…

Оборачивается к столу и видит, что в сухарнице остались одни крошки.

— … всё равно тебя покормлю. Я знаю, где тут кладовка. Негоже ребёнку голодать, — решительно заканчивает она.

Детёныш-монстрик прислушивается к её шагам и перестаёт дрожать. Но глаз не разжмуривает.

Вспрыгнув к нему на полку, Малявка настойчиво его бодает. И заставляет поднять голову.

Ноздри «львёнка» раздуваются. Ага! Это он учуял великолепный окорок, который Люся, пыхтя, старается снять с крюка. Но огромная копчёность подвешена высоко; тогда она идёт за ножом и вскоре уже режет на разделочной доске добытый кус хамона. Рядом на свой высокий стул прыгает Малявка и требовательно стучит лапой по краю стола.

Потом он спрыгивает на пол, опять на стул, опять постукивает о столешницу… И выразительно бросает в сторону буфета:

— Мр-р-р?

Появляется когтистая, почти львиная, лапка. Неуверенно шарит в воздухе, исчезает. Затем после недолгого шебуршания в воздухе зависает толстый задок с поджатым хвостом. Под неодобрительным взглядом нашего мелкого кота детёныш неуклюже сползает сперва на широкую буфетную полку, затем и на пол. Покосившись на него, Люся поворачивается спиной, чтобы не смущать, и, раскладывая нарезку на три тарелки, негромко напевает.

Мантикорыш делает первый шажок. Ещё один. Вновь принюхивается. И, попытавшись взгромоздиться на Малявкин стул, с грохотом его опрокидывает, после чего в страхе забивается под стол. Вздохнув, Люся ставит на половицы самую большую тарелку с мясом.

И вот тут меня до глубины души поражает наш мелкий кот.

Он смотрит на Люсю настолько неодобрительно, что та краснеет… и возвращает порцию детёныша на стол. И стоит растерянно, не зная, что дальше делать. Малявка же ныряет вниз…

И через несколько минут оттуда высовывается львиный носик. А затем и его обладатель. То и дело оглядываясь на сурово шипящего кота, разворачивается, встаёт на задние лапы — а башка его при этом возвышается над столом, как башня — и стучит лапищей в столешницу, явно копируя своего мелкого наставника.

— Ай, молодеуц! — стонет Тим-Тим. — Ай, какой педагог пр-ропадаует!

Мантикорыш дёргает ухом и косится на него испуганно, но держит стойку на задних лапках до тех пор, пора растроганная Люся не возвращает на пол тарелку. И лишь тогда с урчанием набрасывается на еду.

— Теперь не пр-ропадёут! — шепчет мне Баюн. — Она его покор-рмила! А если ещё имя даст…

— Ах ты Боровичок! — ласково говорит Лусия и делает движение, чтобы прикоснуться к толстенькой спинке, но не решается. — Крепенький, плотненький, как лесной грибочек! Боровичок, да и только!

Тим-Тим пихает меня лапой в бок.

— Вот так иногдау и сходятся фамильяр и его человеук! Теперь можно и молочкау. Наливай!

В эту ночь я многому научилась.

Вслушайтесь, как звучит, а? Какая многослойная фраза! Любительницы женских романов, почитатели фэнтези, или, к примеру, суровые приверженцы реализма — все поймут её по-своему, и не факт, что схоже. А в действительности я всего лишь хочу сказать, что за одну-единственную ночь, растянутую непостижимым образом почти в бесконечность, прошла под руководством Тим-Тима целый курс науки сно-хождения. Заточенный под начинающих… и середнячков, «во всяуком случае», по словам кота. Ему пришлось взять эту миссию на себя, поскольку ни в Тардисбурге, ни в Эль Торресе не нашлось бы подходящего наставника-сноходца. Единственным, кто мог чему-то меня научить, был старец Симеон, но и тот не взялся бы по причине твёрдого убеждения, что женщине в тягости, тем более обережнице, занятия магией вредны. Не ей самой, собственно, а вынашиваемым деткам. Якобы материнская Сила мешает развитию детской магической матрицы, искажает её; переборщи мамочка с волшебством — родится не некромант, не воин, а не пойми кто, всего в нём будет понемногу, но на полноценного мага или бойца он вряд ли потом потянет. Это, дескать, всё равно, что обычному ребёнку появиться на свет с врождённым рахитом: в дальнейшем он может и исцелиться, но может и до конца дней своих остаться хилым и болезненным. Непредсказуемо.

Разумеется, вспомнила я об этом предупреждении вовремя, уже вляпавшись в новый вещий сон по самую макушку.

«С тобоуй всё не так, — успокоил меня, встревоженную, Тимыч. — Ты из немагического мир-ра, у тебяу аур-ра особаяу, как у всех тамошних. Легко уживауется со здешними магияуми. Так что волшебничай на здор-ровье, только мер-ру знай».

«Ты мне вот что скажи…» — не выдерживаю я.

Мы сидим, невидимые для Лусии, за другим концом стола, откуда с умилением любуемся, как свеженазванный Боровичок лакает «молочкоу» из Нориной миски, которая, кстати, будучи на высокой подставке, оказалась ему вполне по росту. Лопал детёныш аккуратно. Это у наших собачат брызги летят во все стороны, а у кошачьих представителей язык как-то по-другому устроен, потому-то и лакают они, не пачкаясь, и практически бесшумно. Мантикорыш млел, пофыркивал, урчал, и хвостик его со скорпионьей шишкой на конце подрагивал от жадности.

«Голодаул… — жалостливо вздыхает Тим-Тим. — Чуть не замоурила его ведьмау!»

С сомнением кошусь на пухлые львиные бочочки. Хотя… кто знает, может, мантикорыши просто рождаются толстячками, с запасами на чёрный день, вот ему и хватило, чтобы протянуть до сегодняшнего? Возможно, малыш таскал тайком еду… откуда-нибудь. Что он вообще мог есть в загробном мире? Вот же, я совершенно ничего не знаю о мантикорах! Как их содержать? Не сожрут ли они однажды воспитательницу? Каков у них характер? Мама-то Боровичка, если это с ней я однажды столкнулась, была очень уж неприветлива. Однако любого зверя, даже неагрессивного можно довести до кондиции жестокостью и скверным обращением.

«Ты вот что скажи: откуда ты всё знаешь? — не даю сбить себя с толку. — И про меня, причём в подробностях, и про то, что здесь, в нашем доме, творится? Ты ведь понял, что тут прячется детёныш, оттого и притащил меня сюда? А теперь оказывается, что ты и о Сильвии наслышан… Давай, колись! Что, сутки напролёт смотришь в своё волшебное зеркало?»

«Не-ау!»

Он зевает так, что клацают челюсти.

«Ваня, налей ещё молочкау. Он так вкусно пьёт, что и мне хочетсяу».

«Лопнешь!» — поддразниваю, берясь за кувшинчик. Другой, точно такой же, настоящий, сейчас в руках у Лусии. Я же наливаю не обычное молоко, не из обычного кувшина, причём не в обычную фарфоровую суповую тарелку (блюдечко такое, по габаритам пьющего). Сейчас это, по словам кота, «сон-молоко», «сон-кувшин» и «сон-тарелка»: проекции с настоящих предметов, утянутые в наше общее сновидение. Оказывается, так тоже можно. Потом, когда проснёшься, всё добытое вернётся на свои места. Тут главное — не перестараться, а то некоторые свойства, закреплённые в сон-проекции, перебегут в реальность. И заведутся у меня на кухне, к примеру, говорливые чашки.

А ещё, оказывается, возможно протащить через сон из одного места в другое настоящие предметы. Но это уже более высокий уровень магии. Впрочем, Тимыч обещал и это показать, позже.

«Не лопну. Во снеу ешь и пей, сколько хочешь, всё р-равно пр-роснёшьсяу голодным. Сюда хор-рошоу пр-риводить на ночь худеющих, чтобы тр-рескали всё, в чёум себе днёум отказывали».

«Мудро. Но не заговаривай мне зубы, милый. Я же жду!»

Делая вид, что не понимает, он, жмурясь от удовольствия, припадает к молоку. И пьёт, пьёт… наверное, минут пять-шесть, а молока не убывает. Блин, даже уровень в миске не падает!

«Тим-Тим, ну хватит уже! — взмаливаюсь я. — Ты, конечно, и умный, и умелый, и знаешь гораздо больше моего; не зря же столько лет в фамильярах у Светлого провёл! Не дразни!»

«Воусемь!» — с гордостью сообщает он. И вытирает усы. Не облизывается, а именно вытирает лапой. Поясняет: «Воусемь лет! Я ведь говор-рил, что вр-ремяу в нашей долине течёт по-особому? То-то и оноу… Ладно, Ваня, сейчас всё р-расскажу. Толькоу давай досмотр-рим».

Одуревший от сытости Боровичок отпадает, наконец, от миски и с пыхтением начинает вылизываться. Получается пока… не очень. После второй попытки задрать заднюю лапу он с обиженным мявом заваливается на бок. Центр тяжести у него где-то не там, где нужно, подозреваю — в набитом пузике. Разохавшись, Люся пытается взять «ребёнка» на ручки. Ага. Всё равно, что небольшой танчик тягать… А тот не сопротивляется, висит, как тесто. На помощь приходит Малявка. Муркнув призывно, прыгает на один из диванов возле большого камина. Встрепенувшись, малыш устремляется туда же, на заплетающихся лапах.

— Ах, ты мой Боровичок! — причитает с умилением Люсенька. — Спит на ходу, маленький!

Чтобы подтолкнуть отяжелевшего от еды питомца на диван, сил у неё хватает. Она даже прикрывает малыша пледом, осторожно, чтобы не повредить топорщившиеся крылышки. Детёныш тычется мордой ей в ладони… и вскоре затихает.

Лусия, растерянно улыбаясь, гладит его по круглой башке. Шёрстка плюшевая, мягкая, а на макушке — два бугорка, будто рожки прорезаются. Ничего себе! Тем временем под строгим взглядом Малявки диван становится шире, даже выдвигается угол: дескать, прилечь не желаете ли? Люся с благодарностью принимает приглашение.

Боровичок, не просыпаясь, притискивается к ней ближе, как к большой маме. И через минуту все мирно спят: и мантикорыш, и наша гостья, чья судьба, похоже, развернулась совсем в другую сторону, и Малявка, устроившийся в распадке между ними…

— А вот тепер-рь смотр-ри внимательноу.

Тим-Тим запрыгивает на стол и оттуда, как со спасательной вышки, обозревает спящих. Деловито интересуется:

— Диван не жалкоу? — Не дожидаясь ответа, отмахивается: — Да ладноу, в таких домах этих диваноув сотни, одниум больше, одниум меньше… Начали!

И на нас падает разноцветный туман.

Лишь два островка остаются в нём видны: уголок с Люсей и её новыми друзьями и наш край стола. С замиранием сердца наблюдаю, как столешница под моим взглядом меняется, покрывается сеткой трещин и кругами от горячих чашек на старой полировке. Стул подо мной раздаётся, приподнимаются подлокотники, вырастает спинка… Уже не стул, а высокое деревянное кресло, обложенное, кстати, подушками для удобства… кого?

— Так-с, местоу обозначилиу! — бормочет кот. — Местоу я помню хор-рошоу, мы с Хозяином несколькоу р-раз сюда пр-риходили. Тепер-рь встр-раиваем пр-рихваченное…

Сквозь редеющий туман постепенно проступает совершенно иное помещение. Мы оказываемся в просторном доме из бруса, возведённом с куда большим размахом, чем наше с Магой жильё: весь нижний этаж, включающий в себя и столовую зону, и кухонную, и гостиную, и какие-то озеленённые уголки, захватывает квадратов двести, не меньше. Жилое пространство угадывается и на втором этаже, за галереей, на которую ведут три лестницы с разных сторон. Под потолком «второго света» разгорается небольшое солнце-люстра.

Рассматривать обстановку в деталях пока некогда. Меня больше интересует наш диван, «пр-рихваченный и встр-роенный» со всеми спящими. Он и здесь оказывается возле камина. Впрочем, очаг не зажжён, хоть в доме и тепло, несмотря на ночь, заглядывающую в огромные окна.

— … Ой, кто это? Кто к нам пожаловал?

С ближайшей лестницы кубарем скатывается крошечная девушка. Ну, не такая уж и крошечная, мне где-то по грудь… но чем-то живо напомнившая Дорогушу. Такая же коренастая, плотно сбитая, щёчки румяные, голубые глаза круглые, любопытные. Первые слова она выкрикивает, повизгивая от восторга, но тотчас шикает на себя и переходит на шёпот:

— Вот радости-то, радости! Гости в кои-то веки! Господин Тим-Тим, что ж не известили-то? Пожалуйте, пожалуйте! Надолго ли? У меня и спаленки завсегда готовы, и баньку сейчас протопим, и стол соберём… Ой, сколько вас много-то! Ничего, всех приветим, всем рады!

Тим-Тим довольно оглаживает усы.

— Вот, Дюша, пр-рисмотрел вам жильцов, как обещал. И не гостей, а хозяев, еслиу им тут у тебя по душе всё пр-ридётсяу. Пр-равдау, детёныш совсеум ещё мал…

— Это ничего, ничего!

Чудное создание подпрыгивает от полноты чувств, зависая в воздухе, и за спиной её проявляются прозрачные, словно слюдяные, крылышки.

Ой! Да у неё ещё одна пара рук!

— Ничего, приглядим, научим уму-разуму! То-то сестрица обрадуется! А то, почитай, три года, как нам заботиться не о ком, истосковались одни! А котик-то, котик, маленький какой, хорошенький… тоже из наших, из домовых?

— Не совсеум. Иномирец он. Но котик праувильный, от здешнего доможила многое перенял, — важно сообщает Тимыч. — Ты вот что, Дюша, устрой гостей так, чтобы отдохнули как следует, а я им сны навею пр-ро это место. Как встанут — будут уже знать, что и как. Хор-рошоу?

— Поняла, поняла, господин Тим-Тим!

Она кувыркается в воздухе, делается ещё меньше… и я вдруг с изумлением вижу, что это не просто девушка: это девочка-пчела! Жужжа, она взмывает к потолку, и по её знаку солнышко, приглушив яркость, перерождается в луну, а вокруг Лусии, Боровичка и Малявки начинают кружиться призрачные осенние листья: кленовые, липовые, ольховые… неспешно оседая, они укрывают спящих цветной шуршащей периной.

Кот восхищённо цокает языком:

— Ишь, как р-работает! Любо-дор-рого посмотр-реть! Сейчас ещё и сестрица Ксюша появится, добавит… Ты посиди покау, Ваня, я тут кое-что нашим пошепчу — и скор-ро закончу. Тогда и поговор-рим.

* * *

Дюша и Ксюша, девочки-пчёлки, оказались здешними доможилочками, осиротевшими — вернее сказать, потерявшими хозяина дома, а не родителей — года три тому назад. Папа их был того же роду-племени, что и наш Дорогуша, отсюда и явное между ними сходство; а вот матушка оказалась из иномирных разумных пчёл, которых однажды пригласил сюда погостить старый О’Харра, маг-портальщик, из тех немногих, что удалялись в волшебную долину «на покой». Побывал у него в гостях целый рой и совсем было собрался остаться на жительство, но встретил здешних пчёл и не захотел их выживать. Дескать, поищем лучше другие миры, не занятые. Но в гости к магу заглядывали. А чаще всех — красавица Надюша, которой больно уж приглянулся местный домовой Патрик. Пчёлки-то иномирные были двуликие, могли и человеческое обличье принимать, только вот так и не научились лишнюю пару рук на это время прятать. Но Патрика это не смущало. Напротив, он даже гордился этаким богатством, сравнивая невесту с многорукими богинями дальних южных стран, и говоря, что такой хлопотунье и четырёх ручек мало, ей бы шесть или восемь — и все были бы заняты! Вот какая умелица!

А как ушёл старый Хозяин в мир иной — Патрик затосковал. И настолько, что жена и дочки перепугались: не пришлось бы и его относить в особую пещеру, избранную под последнее убежище магов. Но… благословенно трудолюбье и любознательность Надюши! Прекрасно помня, что и в какой тетради записывал по вечерам О’Харра, она разыскала среди дневников описание и координаты портала в свой мир. Конечно, пришлось обратиться за помощью к соседям, ведь собственной магии у доможилов не хватило бы. А в соседях у них были ведунья и стихийник, маги, хоть и иной специализации, но мудрые, опытные, за долгие века жизни многому научившиеся. Разобрались. Помогли.

Погостив немного в матушкином мире и убедившись, что батюшкина тоска под воздействием новых впечатлений и целебных медов, отступает, Дюша и Ксюша вернулись в пустой дом. Их-то родина была там; в этих стенах они родились, к ним привязались… Заручившись матушкиным словом, что скучать отцу она не даст, что, возможно, отправится вместе с ним в путешествие, показать этот новый для него мир, они принялись обихаживать родное шале, как сам О’Харра называл своё жильё. И надеяться на перемены.

Но надежда — хорошо, а ещё лучше и самим как-то эти перемены подтолкнуть или хотя бы приманить. Из всех немногочисленных обитателей долины лишь Тим-Тим, фамильяр Светлого мага, заглядывал за границы, очерченные горами. И хоть путешествовал он по-сновидчески, но кому, как не доможилам, знать, что через вещие сны можно перенести что угодно и кого угодно! Вот и попросили уважаемого кота-Баюна о помощи. И тот не подвёл.

— Погоди, — останавливаю Тим-Тима. — Прости, хотела бы уточнить. А что, доможилы тоже сно-ходцы?

— Неут, но им дано ходить по измер-рениям, — снисходительно поясняет он. — Потому-то, чаще всего, люди их не видят. Они р-рядом, но прячутся за своей особой Гр-ранью, и могут ступать за несколькоу таких. Толькоу к Мор-ране не могут, да им и не надо. А вот мантикор-ры — могут… Все, кому дано ходить по измер-рениям, умеют сквозь них видеть. Поэтому Дюша и Ксюша нас сейчас видели. И Бор-ровичок видел. И Малявкау.

— Что, у нас под боком жил всё это время вещий кот, а мы и не знали?

— Он не вещий. Просто всеу коты видящие. Не спраушивай, почему, не знаю, так мы устр-роены. Слушай дальше.

Мы сидим на качелях в ночном саду, слушая сверчков и любуясь звёздами, крупными, глазастыми. Качели широкие, рассчитанные явно на компанию, старые, отполированные, и уютно поскрипывают невидимыми в темноте петлями. Сквозь ветви яблонь просвечивают окна шале — альпийского домика — за которыми отчётливо видна луна, примостившаяся под потолком. И такая же, только побольше, подмигивает нам с неба.

Я несильно отталкиваюсь ногой от земли, придавая качелям разгон, и внимаю.

…Они бы и к Светлому обратились, кто-кто, а Егорушка не отказал бы. Но здесь он появлялся редко. Очень редко. В сущности, Тим-Тима он оставил вместо себя. И уж в сновидениях они с Хозяином встречались гораздо чаще. От него-то фамильяр и узнавал новости о семье, спасшей его и вырастившей. На самом деле, он никогда нас не забывал и даже скучал иногда, а все его гримасы, когда он якобы нас с девочками игнорировал, строил с одной целью: чтобы мы по нему не грустили. Позже, войдя в силу, он даже сумел потихоньку приглушить воспоминания о себе.

Хозяин же, неся службу у самой Макоши, многому у неё научился. В том числе и предвиденью, и просчитыванию вариантов судеб, пусть не всех людей, но, по крайней мере, близких. Он-то и посоветовал Тимычу заглянуть как-нибудь в сны одного юного кидрика, тоже фамильяра, и подружиться с ним. Дескать, пригодится такое знакомство. Ещё и на пользу всем пойдёт.

А чудесное зеркало… что — зеркало? Чтобы из него путное извлечь, нужно ещё знать, на что настраиваться. Основные сведения котик черпал в сно-хождениях, а уж от зеркала требовал детали. И так напрактиковался, что и впрямь иногда чувствовал себя мудрым-премудрым. Но нос не задирал. Он же, вдобавок, и очень скромный, вот…

Засмеявшись, я тактично прерываю этот поток самовосхвалений, почёсывая ему за великолепными ушами и под подбородком, чем доставляю несказанное удовольствие. Ну, в самом деле, каков бы ты ни был молодец и талантище, а сам себя так не почешешь, по-человечески, когти ибо. Да и приятна человеческая ласка, что уж там, ничем не заменишь.

— Про то, что ты у нас неповторимый, даже спорить не буду. Ты мне вот что скажи: ты Люсю сюда и в самом деле на постоянное жительство перетащил? А она согласится? У неё ведь и свои какие-то планы на жизнь. Через год, например, замуж выйти…

Кот сердито фыркает.

— Это мы ещё пр-роверим, что за жених! Ежели по любвиу — пусть женится, а по р-родительскому сговор-ру — извини-подвиньсяу! Нам тепер-рь не каждый подойдёут.

— О! — глубокомысленно замечаю я. — Это почему же?

— Сама знаешь: в Люсеньке проснулась магияу. А она — девочкау взрослая, но пр-ростая, читать-писать обучена, а магии её никто не учил. Даже с бытовыми плетениями такого можноу наворочать, если с Силой не справишься! Ей и мужа надоу себе под стать искать. А пр-рямо сейчаус — неделю-другую отсидеться в долинеу, потому как здешняя магияу все всплески глушит, а у неё они ещё могут быть, выбр-росы… А потоум одна дор-рога — в магическую школу. Пр-ригляжусь к ней за это вр-ремя, опр-ределю, к чему способности… Но главноеу, конечноу, что фамильяр к ней привязался, вот что. Люся может и в городе учиться, а вот ему лучше будет здесь.

Вспомнив густейший лес, озёрные берега, рассказы о просторной долине, согласно киваю.

— Это точно. Думаешь, пчёлки за ним присмотрят? Справятся?

Он улыбается своей чеширской улыбкой.

— Присматр-ривать за ним будут как р-раз не пчёлки. Они, конечноу, покор-рмяут, поигр-рают, пр-риучат чистоту соблюдать, р-раскажут, как себя вести… А вот уму-р-разуму наставлять его будет кое-кто другой.

Я заинтригована.

— Кто же?

— Давай лапу!

Его пальчики вдруг становятся гнущимися, как у человека, и такими же сильными. Каким-то образом Тим-Тим хватает меня за руку и легко сдёргивает с сиденья качелей, за собой… вверх! И вот уже, как две кометы, мы устремляемся в звёздное небо.

— Ийехоу! — вопит кот в восторге.

И я тоже ору, но больше от страха:

— Тим, с ума сошёл? Мне же нельзя… так! Я беременна, ты забыл?

— Это тебе неспящей нельзяу, а во сне всё можноу! Полетаем! Не бойсяу!

И зависает со мной… Сказать бы — на головокружительной высоте, а вот не кружится голова-то! Зато во всём теле восхитительная лёгкость, будто я воздушный шарик, что так и рвётся вверх, вверх! Кажется, не придерживай меня Баюн — я бы так и унеслась в стратосферу, сама, без посторонней помощи.

А звёзды, какие здесь звёзды! Они приблизились, честное слово!

А что внизу?

Пересилив страх, опускаю взгляд и замираю в восхищении. Красота-то какая! Простор — разве что с открытым морем сравним. Вся долина как на ладони, этакое огромное блюдечко с лесами, речушками, озёрами, деревенькой, да ещё обрамлённое каёмкой-горами, и кажется — только яблочка наливного не хватает, чтобы оно раскрутилось и приблизило картинку. Горные пики розовеют, отражая полосу рассвета, над озерцами стелется туман, настоящий, не сно-ходческий; из труб крошечных домов поднимаются дымки… А вот ещё видны постройки, красивые особнячки, каждый в своём стиле, от скромного коттеджика до небольшого замка, и разбросаны кто где: три, в том числе и «наш» — в лесу, изрядно отдалённые друг от друга, два — в горах, на противоположных сторонах «блюдца», один на островке посреди самого крупного водоёма. К нему от берега тянется ажурный мостик.

— Красивоу?

— Красиво, — выдыхаю я. — Бесподобно.

И чувствую, что подвешенное состояние ничуть не беспокоит. В какой-то мере оно привычно, похоже на парение в бестелесном виде: именно так мне чаще всего приходилось путешествовать в первых осознанных сновидениях.

— Тимыч, а я могу летать одна, без тебя?

Он фыркает.

— Конечноу. Тепер-рь можешь. Стоит телу один р-раз запомнить ощущенияу — и ты всегда сумеешь их повторить. Это и в р-реальности р-работает, толькоу медленнее. Пр-робуй!

И по очереди демонстративно отжимает свои пальчики с моего запястья.

У меня даже сердце ёкает… но вниз я не ухаю, вопреки опасениям. Просто остаюсь на месте и даже чувствую под ногами опору, будто воздух уплотнился. С замиранием в груди я, помедлив немного, делаю движение, чисто на рефлексах, как в большой воде — в море или бассейне — чтобы развернуться и… нырнуть, да? И у меня получается! Вязну в воздухе вниз головой, но не падаю камнем туда, к земной тверди, а снова висю… вишу. Видимо, для дальнейшего «погружения» чего-то не хватает.

— А тут у каждогоу свой способ! — мурлычет Тим-Тим. — Попр-робуй и дальше в тоум же духе!

Стоит мне сделать характерное движение руками, как при плавании кролем, вернее даже — обозначить его, как я легко продвигаюсь вперёд. Не на полметра-метр, как в воде, и не останавливаясь после «гребка», а плавно скользя в заданном направлении. Лёгкий толчок плечами, будто сама себя ускоряю — и да, движусь быстрее! Ийехоу! Сейчас тоже завоплю! Как здорово!

Раскинув лапы в гротескном движении, будто мультяшный кот, вообразивший себя вороной, меня догоняет Тимыч.

— Во-от! Видишь, как легкоу? В др-ругой р-раз на метлеу попр-робуй, увидишь — получитсяу! Можешь даже в ступе, если найдёушь…

Расхохотавшись, я делаю в воздухе кувырок — и отлично справляюсь! Будто всю жизнь акробатикой занималась.

— Ты меня не путай, я не ведьма и не Баба Яга, мне и так нравится! А что, любого можно научить летать? Я имею в виду — во сне?

— Если верит — полетит, — лаконично отвечает кот.

Особо пока не задумываюсь: полёт опьяняет, заставляя забыть обо всём. Делаю в воздухе несколько кульбитов. Ух, хорошо! И никаких неприятных ощущений вроде прилива крови к голове, никакой потери координации!

Наверное, обрети я такое умение наяву — довольно долго трусила бы, боясь рухнуть с небес и разбиться. Но сейчас в моей умной голове сидит твёрдая установка: это сон, я в нём всё могу! А если столкнусь с опасностью — надо всего лишь проснуться. Непреложный закон сновидения, такой же вечный, как смена времён года.

— Ну, ладноу, ладноу, хор-рош р-развлекаться! — ворчит, опять догоняя, Баюн. — Ишь, р-разр-резвилась… Погоди немногоу, сейчас ещё одно делоу доделаем — и кур-ролесь, сколькоу хочешь, заслужила. Вот покажу тебе ещё кое-чтоу…

Поманив за собой лапой, он забирает левее и идёт над лесом на бреющем полёте. Заинтригованная, лечу следом.

— А что это будет?

— Скор-роу увидишь!

Ага, должно быть, он несётся вон к той поляне, настолько большой, что видно её издалека, даже в предрассветных сумерках: обширная такая проплешина на кудрявости леса. И что там такого интересного? Какие-то сооружения, смутно что-то напоминающие… Однако на подлёте к цели мы минуем ещё один широкий прогал среди деревьев, не идеально круглый, как поляна впереди, а полосой. Вырубленной, зачищенной. Здесь тоже понатыкано множество разных штуковин. Брёвна, например, похожие на спортивные; но тут они натуральные, даже не ошкурены, разве что зачищены от сучков, да ещё ориентированы по всякому. Есть и строго горизонтальные, но чаще — наклонены к земле под разными углами. Столбы со скобами и без скоб, высокие и не очень, с непонятными рогатульками наверху, а некоторые — со смотровыми площадками. Барьеры, высокие и низкие. Щиты в рост человека и выше. Мостики через неглубокие канавы, заполненные песком или водой. Натянутая на колышки сеть, под которой, вероятно, надо проползать… Одним словом — настоящая полоса препятствий!

Но для кого? Не для престарелых же… простите, не для почтенного возраста уважаемых магов на покое? И не для заповедных животных, о которых вскользь упоминал кот?

Мы замираем над поляной.

С изумлением разглядываю небольшой амфитеатр со скамьями и кафедрой, с доской, похожей на школьную. Да тут целый класс уместится, или студенческая группа, например! Но нет, со студентами я поторопилась: подальше виден городок из игрушечных домиков, в которых с трудом поместится взрослый, зато ребёнку — благодать… Чуть в стороне — горки, настоящие детские горки, разве что выше и шире, чем на стандартной площадке. Столбы с качелями, причём не с сиденьями-перекладинами, а с основательными диванчиками. Небольшой бассейн с раскиданными вдоль бортов циновками, с вышкой и крохотным водопадом.

Что ещё?

За стволами елей проглядывает здание. Не особенно высокое, в один этаж, но как-то не совсем оно похоже на обычный дом. Скорее уж, на павильон, длинный, с высокими арочными проходами… Нет, с такого расстояния, да ещё за деревьями толком не разгляжу.

— Что это, Тим-Тим?

Вздохнув, он опускается на траву неподалёку от бассейна.

— Тс-с… тише! Они, видишь ли, толькоу угомонились…

— Да кто?

— Детёныши. Они же всеу, в основном, ночные жители, днёум спят, ночью игр-рают, учатся… Здесь детский сад, Ваня. Толькоу особенный.

* * *

По настоянию кота мы приближаемся к павильону тишайше, на цыпочках; но Тимычу этого мало. Надувшись, как лягушонок, он выдыхает целое облако цветного тумана, который тотчас окутывает нас плотным коконом, став изнутри прозрачным. Лишь едва заметная, похожая на плёнку мыльного пузыря, сфера свидетельствует о применённой магии.

— К чему это, Тим? — шепчу я и, чтобы поддержать его в игре в конспирацию, даже перехожу на мыслесвязь. «Мы же, в конце концов, во сне; дети нас не увидят и не услышат. Или… ты не просто так назвал их особенными?»

«Сейчаус-сейчаус… — бормочет он, осаживаясь на задние лапы, а передними проделывая какие-то пассы. — Сейчаус ты сама всё поймёшь… И пр-рекрати задавать вопр-росы, должен же я тебя поизводить! Я ведь стр-рашный интр-риган!»

В стене, рядом с крайним оконным проёмом, проступает светлое пятнышко. Вот оно увеличивается, разрастается на глазах…

«В окна лучше не заглядывауть. Вдруг увидят, — туманно поясняет кот. — Мы лучше… так подсмотрим».

Странное пятно ширится, становится прозрачным… и вот нам открывается пространство за стеной. А заодно — картина, настолько невероятная, что мне хочется одновременно вытаращить глаза, протереть их и привычно сощурить, хоть с близорукостью я рассталась в первые же дни пребывания в Гайе, после знакомства с наставником-паладином. Это… что? Кто?

На первый взгляд, ничего необычного. Небольшая детская спальня. Кроватка с милым декоративным балдахином в розовых кисейных бантиках. Пушистый коврик во весь пол, кстати — во многих местах с обрывками нитей, будто его долго и усердно драли когтями. Мама, присевшая на край постели, укладывает спать своё дитя, ласково что-то напевая, поглаживая детскую головёнку… львиной лапой.

В верхней части тела она вроде бы женщина, экзотически красивая. Тут и знойные очи, изысканно подведённые, и чёрные, как вороново крыло, волосы, перехваченные диадемой в каком-то египетском стиле, и точёная шея, и высокая грудь, и великолепные плечи… плавно переходящие в те самые лапы с тщательно обточенными полированными когтями. То, что с первого взгляда я приняла за пушистый плед или накидку, оказывается белоснежными крыльями, скрывающими незнакомку до самых колен. Но из-под пышной юбки, обшитой золотой каймой, выглядывают мощные задние лапы, обвитые гладким хвостом.

Кисточка на хвосте украшена бахромой с крошечными бусинами.

Дитя, к которому нежно склоняется мать, её миниатюрная копия. Черноволосая девочка, с виду не старше годика, тянет к женщине лапки и что-то нежно мурлычет. Та награждает её поцелуем в лоб и шутливым обнюхиванием.

«Сфинксы!» — прозрев, наконец, ахаю я.

«Ага, сфинги. Из здешних детёнышей это единственный, мамочка котор-рого выжила. Всеу остальные дети — сир-ротки. Пер-рвое времяу Миу едва спр-равлялась с ними, но мы помоглиу. Потом нашёлся ещё один воспитатель, его ты ещё увидишь. Идём дальше».

Минуем следующее окно. Прозрачное пятно перемещается следом и, обосновавшись в простенке, открывает вид на очередную спальню. Подсознательно готовая к новому удивительному зрелищу, я всё же не могу удержать прерывистый вздох. Посреди комнаты рычат друг на друга два маленьких трёхголовых чудовища: самый настоящий Цербер, ещё не взрослый, но и не щенок, а подросток, и… Химера, честное слово! Рядом с львиной башкой, уже обросшей короткой гривкой, грозит рожками противнику козлиная голова, а с кончика хвоста шипит настоящая змея. Змейка, вернее. Ведь оба чудовища на самом деле вовсе не страшные, и очень, очень молоденькие. Детёныши. И дерутся они не по-настоящему, а просто дурачатся. Сшиблись, поваляли друг дружку по ковру, похохотали… Странный это был смех, и лающий, и мекающий, и шипящий… Да так и уснули на полу: церберок — пузом кверху, химерёнок — головами на этом самом лохматом пузике.

— Вот это да! — выдыхаю я.

Левые ушки трёхголового щена одновременно дёргаются, головы поворачиваются в нашу сторону. Затаив дыхание, жду, пока он смежит глаза, убедившись, что вроде бы нет никого, показалось… Выходит, и эти детёныши умеют ступать за Грани и видеть и слышать сквозь измерения? И даже сквозь защиту Баюна?

Притихнув, на носочках крадусь за Тим-Тимом. Ему-то хорошо, у него лапки!

А следующим детёнышем оказывается мантикорыш, постарше нашего Боровичка, заметно крупнее, с оформленными ветвистыми рожками. Этот, похоже, давно спит, растянувшись на голом полу, но подмяв под себя огромного плюшевого кита. Через балюстраду небольшой антресоли под потолком свешивается ещё один хвост с характерной кисточкой. Да и комната здесь побольше, угловая, явно рассчитанная на двоих крупных живот… детишек.

Уже в нетерпении заглядываю дальше. При этом невольно кошусь на окно, мимо которого только что прошмыгнула. Единственное из всех — во всяком случае, на видимой мне стороне дома — оно затянуто магической тёмной дымкой.

«Думаешь, это вр-роде р-решётки? — насмешливо бросает кот. — Не угадалау! Это защита от подглядыванияу. Но нам с тобой смотреть можноу. Тем более что здесь её дар только пар-рализует, да и то не всегда и не всех. Не бойсяу, она уже угомонилась».

Девочка лет пяти, хорошенькая, как куколка, спит в настоящей принцессовой кроватке, и комнатка у неё этому стилю под стать — с миниатюрной дворцовой мебелью, с диванчиками и креслицами, заваленными игрушками. В пухленьком кулачке ребёнка зажата фарфоровая птичка. А в роскошных белокурых локонах притихли, незаметные с первого взгляда, такие же светлые, как волосы, змейки. Лишь более тёмные узоры на чешуйчатой коже позволяют их обнаружить.

Крохотная Медуза.

Уставшее дитя, мирно спящее. Вырастет — затмит всех красотой.

Если вырастет.

Если не найдётся на неё свой Персей.

С тревогой оборачиваюсь на кота.

«Им здесь безопасно?»

Он в возмущении закатывает глаза.

«Шутишь? В долине, спр-рятанной в сер-рдце гор, под охр-раной мудрейших и сильнейших магов? Ваня!»

«Поняла, поняла. Значит, маги здесь вовсе не на пенсии прохлаждаются… А можно ещё посмотреть?»

«Ну да! Для тогоу я тебя и пр-ривёул».

Напрасно я думала, что больше меня ничем не удивить. В соседней спальне обнаруживается молодняк энтов — три ростка говорящих деревьев, которых я сперва принимаю за кукурузные стебли, пока те не открывают глаза. Почирикав о чём-то, троица вытаскивает корни из рыхлого земляного пола и перемещается от центра комнаты к стене, о которую удобно опереться. Потом мы видим жилище птенцов фениксов, каждый из которых, хоть ещё и в младенческом пуху, но размером с хорошего индюка. Пол, стены, потолок здесь не имеют ни одной деревянной детали, выложены шероховатым камнем и разрисованы целыми букетами рун — по видимому, защищающих от огня… Через стену от них спит в большой ванне русалка, но догадаться о её присутствии можно лишь по хвосту, закинутому на бортик.

После увиденных чудес грифончик, обнаруженный в последней комнате, уже не шокирует. Орлёнок с туловищем льва дремлет, положив голову на лапы грифона взрослого, даже, пожалуй, старого: в его чёрном оперении будто просвечивает серебро. И почему-то именно от него, пожилого грифона я не могу отвести глаз. Будто он мне смутно кого-то напоминает.

«Погоди, Тим. Ты ведь говорил, что все дети, кроме сфинкса — сироты. А это кто? Не отец? Просто представитель такого же вида?»

«Это Наставник, Ваня. Воспитаутель. Помнишь, я обещал, что ты его ещё увидишь?»

«И этот дом… А рядом — детская площадка… И полоса препятствий, чтобы они развивались, и учебный класс… Получается, так и есть? Детский сад?»

Какое-то время кот молчит. Потом нехотя отвечает:

«Кто-то в Совете магов называет его пр-риютом, кто-то — сир-ротским домоум. Мне и Хозяину больше нр-равится „детский сад“, так… человечнее, что ли. И не важноу, что малыши не люди. Они дети. Р-разумные дети».

Слово «приют» отдаётся в моей памяти звонким щелчком. Я вновь впиваюсь взглядом во взрослого грифона… и, наконец, узнаю. Именно в этой ипостаси я видела его парящим под небесами Рая, где в девочке Глории впервые проснулась драконица.

Дон Куадро! Главный наставник Террасского приюта для сирот! А вы-то как сюда попали?

* * *

Тяжко вздохнув, мой пушистый проводник мягко притоптывает передней лапой по стриженной газонной поросли, обрамляющей дом. Мир вокруг становится зыбким, дрожащим, словно марево… и сменяется иным.

Невольно прижмуриваюсь. В лесу, который мы покинули, едва занимался рассвет, а тут гораздо светлее… Кстати, где это — тут?

— Не обсуждать же нам всё это под боком у детишек! — ворчит кот, пока я торопливо оглядываюсь. — Видела же: них у всех ушки на макушке. Зачем зря тревоужить? Пр-риглядись; догадываешься, где мы?

Есть в сно-хождениях свои прелести, вроде того, что сно-тело, как правило, чувствует себя в любой обстановке и в любом времени года относительно комфортно. Ни тебе пронизывающего холода, ни одышки и головокружения от пребывания высоко в горах; лишь намёк на возможные реальные ощущения. Окажись я в этом месте на самом деле, да ещё в той одежде, что сейчас на мне — добром не кончилось бы. Окочурилась бы через четверть часа.

…Кстати, а почему я должна узнать это место? Меня с ним что-то связывает? Не припоминаю…

Одно могу сказать: мы где-то далеко-далеко в горах. Ни намёка на какую-то долину или хотя бы равнинную местность поблизости: хребты, вершины, скалы… Занесло нас на относительно ровную площадку, пусть не пятачок, сверзиться с неё невозможно, но и не разбежишься. Размером где-то с поляну перед «детским садом», на которой мы приземлялись. Площадка обрывается в пропасть шириной метров двести, не меньше. За нашими спинами зияет в скале дыра пещеры. Неровная поверхность площадки усеяна щебнем, пестрит следами от копоти… Здесь что-то жгли? На кострища не похоже. Присмотревшись, замечаю ещё кое-что.

Обломки от стрел. Вот что это за палочки, время от времени хрустящие под ногами.

Всё правильно. Только обломки, ни на что не годные. По рассказам Лоры, после законченного боя с поверженного противника (проще говоря — с трупов!) собираются не только трофеи. Все целые стрелы — свои, чужие — всё, что можно изъять, подобрать с земли, выдернуть, тащится в закрома, ибо нефиг добром бросаться. Не брезгуют даже уцелевшими оперениями, а уж боевыми наконечниками тем более. Попадаются среди них такие, что ценятся на вес золота.

А на этой площадке кто-то хорошо прошёлся, зачищая…

Кое-где темнеет въевшаяся в камень кровь. И хоть не осталось на бывшем побоище ни трупов, ни призраков, становится жутко.

— Смотр-ри!

Тим-Тим тянет лапу к пропасти.

— Вон туда и вышеу! Как р-раз в это вр-ремя, на р-рассвете его становится видноу.

Шагах в десяти от края обрыва косые солнечные лучи, преломляясь, обрисовывают пустую арку бывшего портала. Мёртвого.

И тут на меня снисходит озарение.

— Неужели это портал самого Игрока? Тот самый, да, Тим-Тим? Это здесь его загнали в угол?[1]

— Нашли, вызваули на бой и победили. Да, Ваня. Из этого портала валом валили монстр-ры, чудовища, неописуемые твар-ри — остатки войска Демиур-рга. Потом, когдау всё закончилось здесь, наши маги и воины шагнули и туда…

Он вновь машет лапой.

— Зачистить? — ёжусь я.

— Ну да. Или убедиться, что никогоу не осталось. И нашли в подвалах двор-рца тайную комнату, где спали в стазисе детёныши… Ну, пошли отсюдау, устал я что-то пр-рыгать по р-разным местам. Домау лучше.

Он хлопает лапками, и непостижимым образом мир вновь меняется. От столь быстрой смены декораций кружится голова, и я спешу натянуть на голову одеяло, под которым вдруг оказываюсь… И вообще — похоже, я в своей постели. И проснулась.

— Устал, — поясняет кот, устраиваясь в кресле напротив. — Иногда, чтобы сил набр-раться, засыпауешь, а иногда наоборот — пр-росыпаешься. Ты слушай, слушай меняу; потом поспишь по-пр-ростому, отдохнёушь… Как пр-роснёшься — хозяйничай здесь самау, с мышатами, а то я надолго засну, дня на два-тр-ри.

И в самом деле, несмотря на то, что ночь я провела в постели — телесно, во всяком случае — оно, моё бедное тело, чувствует себя так, будто его сутки по полигону гоняли. Или по полосе препятствий. Уже ничему не удивляясь, подпихиваю под локоть подушку. Подумаю о дальнейшем житье-бытье позже, а сейчас, когда Тимыч, наконец, снизошёл до объяснений, не хочу ничего упускать.

Рассвет из-за гор добрался и сюда. Светлеет за занавесками оконный проём, гомонят в лесу птицы… а я слушаю очередную сказку, на этот раз — печальную. Хоть надеюсь, и с хорошим концом.

* * *

В своё время Игрок, он же Мир, он же зарвавшийся демиург Гайи — к счастью, ныне отстранённый — наворовал не только людей. Для своих игр в реале он тащил из иных миров и магов, и воинов, и простых юнитов — тех, кто обеспечивал «солдатиков» всем необходимым для войны и для жизни: оружием, доспехами, артефактами. Едой, в конце концов. Отсюда — целые куски от иномирных городов и деревень, вживлённые в материю Гайи, как есть: с деревнями, слободками, гильдиями…

Но были и другие объекты, которые сам Игрок презрительно называл «условно разумными».

Первых своих монстров он наваял сам. Его создания отличались кровожадностью, мощью и тупостью, и годились лишь для самых простых войнушек типа «Стенка на стенку». В сущности, это были примитивные големы, наделённые зачатками интеллекта. Идиотизм их доходил порой до того, что, обознавшись или перепутав приказы, они могли перебить своих же. В конце концов, потеряв терпение, Игрок их уничтожил, как непригодных, оставив наиболее внушительных — циклопов. И вновь принялся шастать по чужим мирам, выглядывая, где что плохо лежит. Он загорелся новой целью: набрать собственный бестиарий. С тварями, уровень которых был бы под стать их будущим противникам.

Вот только «условно разумными» и в нужной степени агрессивными оказались далеко не все из его находок. Такие существа, как мантикоры и грифоны, фениксы и энты, горгоны и сфинксы, отнюдь не были тупыми чудовищами. Напротив, они являлись представителями развитых рас, вершин эволюционных цепочек других миров, где жизнь развивалась по своим законам и под воздействием иных обстоятельств, нежели на Земле или в Гайе. Есть такое понятие — симбиоз. Сотрудничество живых организмов разных видов. Союз ради выживания. В немагических мирах его виды ограничены, а вот в магических весьма разнообразны. Где-то венцом творения стали слившиеся особи — в таких мирах процветали многоголовые псы, драконы и великаны. В других — комбинировались гены разных видов, что привело к появлению смесков вроде грифонов и пегасов. Иногда к союзу примыкала и человеческая ветвь, а развившееся в результате такого витка эволюции существо обладало способностью к смене ипостасей.

Игроку, откровенно говоря, было наплевать на высокие материи. Он был совсем молодой, «зелёный» и довольно-таки безответственный демиург, и по причине природной лености не желал отвлекаться на изучение особенностей той или иной расы. Всех «условно разумных» он считал просто боевыми единицами, мнение о которых сложил однобокое, базируясь на мифах мира, в котором однажды родилась полюбившаяся ему Игра. Кто такой Минотавр? Злобное чудовище, людоед. Горгона? Полузмея, взглядом обращающая в камень всё живое. Ну, и так далее.

А то, что цивилизация травоядных минотавров уже добралась в своём развитии до идей равенства и братства и основала города-коммуны, научные центры и первые обсерватории, его не интересовало. Как и то, что змейки-горгонидки питались только солнечной энергией, оделяя при этом защитниц-носителей способностью к целительству. И то, что трёхголовые псы были выведены изначально для охраны овец от хищных рептилоидов и успешно присматривали за человеческими детьми. Что…

В общем, как демиург со способностями, он перекраивал их по собственным понятиям, ломая и калеча природу, подправляя мышление, стравливая с людьми и магами. А то, что среди похищенных оказывались представители обоих полов, явилось для него досадным открытием. Как и факт беременности некоторых захваченных особей. Игрок был брезглив, а потому счёл ненужным лично топить ко… уничтожать детёнышей, которые одним своим существованием вносили бы разлад в войсках. В самом деле, новорожденный отвлекал родителей от их основной миссии — войны!

Игрок запретил семейные союзы. Распорядился уничтожать всех детёнышей. И жёстко наказывал непокорных.

Почти пятнадцать лет он правил Игрой, не замечая в самодовольстве, что под боком образовался настоящий заговор. Что всё это время в подвалах его дворца иномирные матери прятали своих уцелевших детишек. Несмотря на жёсткий прессинг и ломку психики, «боевые единицы» оставались живыми существами, которые иногда влюблялись, встречались, заводили тайные семьи… Среди них встречались неплохие маги, они помогали будущим матерям скрывать беременности. Ко времени последнего сражения Демиурга и его позорного бегства в Убежище под дворцом спали в стазисе сорок два малыша. Иного выхода у матерей не было. Дети, оставляемые при родителях, рано или поздно обнаруживались, судьба их была печальной. Оставалось одно: прятать тех, кто уцелел, и надеяться, что власть тирана рано или поздно закончится, что на ком-то он обломает зубы… В общем, на чудо. И защищать подступы к Убежищу, что бы ни случилось.

В свой последний бой в горах Игрок собрал почти всех, кто остался во дворце, одурманив их, как берсерков. Но даже боевой транс не помог. Полегли все. Команда магов, вошедшая в портал после завершения битвы, не встретила сопротивления: в покоях бывшего повелителя не осталось ни души. Лишь спустившись в подвалы, они, разрядив несколько ловушек, обнаружили Стража Убежища — сфинкса Миу, которая, как истинный Страж, внушениям не поддавалась, и даже освободителей пропустила в святая святых не сразу, а лишь убедившись в чистоте их помыслов.

Получив известие об удивительной находке, Совет Магов встал в тупик. Что делать с малышами? После гибели родителей, чья магия, поддерживала Убежище, стазисные плетения истончились, дети вот-вот начнут просыпаться… И тогда один из членов Совета вспомнил о Долине Магов. О её уникальном свойстве гасить магические всплески. А самое главное — о её недоступности и секретности. Там уже обитали, как в заповеднике, несколько видов уникальных магических существ, которых в Гайе остались единицы; там мягкий климат, прекрасные условия для жизни и развития тех, кто привык к слиянию с природой… К тому же, маги-портальщики могут попробовать вернуть хотя бы часть детей в их миры. Задача сложная, но не безнадёжная.

А пока — для детишек обустроили жильё и несколько площадок, в том числе учебную. Невозможно было предугадать, сколько времени проведут они в этом мире и всех ли удастся вернуть на родину. Значит, придётся учить их жить здесь, приспосабливаться к людям, думать о будущем…

Воспитывать.

Исследовать магию, чтобы та не навредила ни самим детёнышам, ни людям.

Помочь подготовиться к первому обороту тем, кто имел несколько ипостасей.

И многое, многое другое…

К великому облегчению Совета, через три месяца больше половины найдёнышей были возвращены в родные миры, к родичам, которые приняли их с радостью. Остальным не так повезло. Или их миры были невообразимо далеки, или координаты не поддавались вычислению. А кто-то оказался никому не нужным даже на родине. Разумеется, этих малышей вернули в Долину. Лучше уж оставаться там, где о тебе искренне заботятся, нежели никому не нужным, а то и в рабстве. А дальше… Дальше будет видно.

На возражения скептиков о возможной опасности, исходящей от неизученных существ в будущем, Совет сказал: никто не рождается агрессивным. Пока что перед нами дети. Что мы в них вложим — такими они и станут. А если в ком-то и проснутся дурные наклонности — что ж, будем думать. Почтенные наши коллеги, обосновавшиеся в Долине, согласились незаметно приглядывать за молодняком на этот случай. А заодно протестировать на полезные способности. Из детёнышей-животных, имеющих лишь один облик, могут получиться уникальные фамильяры, из двуликих — маги-природники… Пусть себе растут. Долина большая. А горы высоки и неприступны, защитят и их от мира, и мир от них, случись что.

[1] О сражении с Демиургом рассказывается в четвёртой книге Сороковника.

— Я больше не могу, Тим-Тим, не могу больше!

Схватившись за голову, даже зажмуриваюсь. Честно говоря, этой же головой хочется побиться об стенку. Сколько же бед натворил юный мерзавец, чьим незаслуженным преимуществом было лишь то, что он родился сыном богини! Война давно закончилась, а отголоски его чёрных дел долго ещё будут звучать в Гайе!

— Не могу!

На меня как-то разом сваливается всё пережитое и вроде бы уже отпущенное: горечь от недавней ссоры с Магой, шок после его объяснений с отцом, груз обретённых новых способностей, беспокойство за Люсю-Лусию, случайно втянутую в чужие интриги, сострадание к детёнышам и их безвестным родителям… И как вишенка на торте — жажда воскресить хотя бы на минуточку гадского Игрока, чтобы придушить окончательно, собственными руками. Да я вот-вот взорвусь от кипежа эмоций!

— Пер-редоз, смотр-ри-ка… — сокрушённо мурлычет кот. — Пр-рости, не хотел. Загр-рузил… Тебе отдыхауть надо, а я обрадовался новому человеку и начал диковинки всяукие показывать, а для них ещё созреть нужно. Погоди-ка.

Уже знакомый разноцветный туман, ставший в одночасье и пушистым, и тёплым, как целая стая котиков, обволакивает меня со всех сторон и мягко опускает на постель.

— Спи-и, Ваня…

«Вот с этого и надо было начинать, — думаю уже лениво. — А то сначала приманил сказочкой, потом вытащил прогуляться, потом вообще устроил полёты и чёрт-те что, и страшные исто…»

И проваливаюсь в сон, словно в облако. Мягкое, как пух, бездонное, как пропасть.

Поначалу кажется, что на сей раз мне и в самом деле достался обычный сон, никакой не вещий. Из тех, в которых сплетается то, что в обычной жизни по определению совпасть не может. Например, явление Люси-Лусии на берегу Дона, в милом уголке, куда мы с девочками иногда выезжали летом на пикник или на посиделки с шашлычком. Здесь, в моём мире, девушке из Эль Торреса абсолютно не место, но, тем не менее, в тени старых ракит, растянувшись на пёстром коврике, моя бывшая горничная читает вслух пристроившемуся у неё под бочком Боровичку. Тот забавно двигает ушками и таращит глазищи в книгу сказок. Кажется, ему нравятся картинки. Вот он несмело протягивает лапу, пытаясь потрогать Колобка — но, не рассчитав силёнок, слишком сильно чиркает по странице когтем, длинным и острым.

Глубокая борозда распахивает нижний край тома почти до картонной обложки. Испуганно мявкнув, детёныш отскакивает и начинает метаться по поляне, то пытаясь спрятать лапки, то рыча на них и ругаясь по-кошачьи… Переживает. С большим трудом Люся его успокаивает. И потом оба огорчённо смотрят на раненную книгу.

— Не беда, — говорит Люся. — Вот выучусь магии — и починю… или склею.

— Мы поможем, мы поможем!

Откуда ни возьмись, налетают девочки-пчёлки Дюша и Ксюша, подхватывают нашу парочку вместе с ковром и с книжкой и уносят в неизвестные дали. А я остаюсь одна, перед прячущимся в густой чаще «детским садом». Смена декораций мгновенна: только что была на берегу Дона — и р-раз! уже в Долине… Бесшумно открывается створка высоких дверей, наружу мягко, по-кошачьи проскальзывает главный воспитатель Террасского приюта для сирот, дон Куадро. Облик грифона он утерял или оставил намеренно, перешагнув порог.

Он прижимает руки к груди.

— Вы, конечно, узнали меня, я это почувствовал… Умоляю, донна Ива, не сообщайте никому о моём пребывании здесь! Понимаете… меня уже наказали. Совет магов счёл, что, упустив развитие донны Глории как драконицы, я проявил некомпетентность, и отстранил меня от работы и преподавания в Долине, а я не могу оставить этих детишек без присмотра. По крайней мере, пока не подберу подходящую себе замену.

— Никому и ничего! — заверяю, хоть и несколько растерянно. Так обычный это сон, или всё же вещий? Что-то много каких-то знаковых подробностей.

Миг — и меня уносит к побережью, в бухточку, куда можно пробраться прямо из садов Эль Торреса по природным ступеням в скалах. Да что же это такое! Долго ещё меня будет мотать туда-сюда?

— Молчи.

Бабушка Софи, присевшая на днище опрокинутой лодки, поглаживает по голове Магу, сидящего прямо на песке у её ног. Шуршат волны. Розовеет (опять!) рассветное небо.

Помедлив, матриарх продолжает мягко:

— В жизни должна иногда наступать тишина, мальчик мой. Такая, во время которой ничего не происходит; когда ты просто сидишь и смотришь на мир, а мир смотрит на тебя. Побудьте немного в тишине, дети мои. Это полезно.

Где-то за моим плечом почтительно вздыхают:

«Какая мудр-рая донна… Мудр-рый совет…»

И чья-то сильная лапа — догадываюсь, чья! — утягивает меня за шиворот в темноту, наполненную звёздной пылью.

«Да что же этоу такое! Ни на минуту нельзяу оставить без пр-рисмотрау! Только отвлёксяу — она опять по своим виденияум шастает! А ну, спи, гор-ре моёу!»

И вновь — голос матриарха:

«…Побудьте немного в тишине, дети мои. Между прочим, это и тебя касается, фамильяр моего сына. Угомонись».

Я даже успеваю ничуть не удивиться всезнанию и всемогуществу бабушки Софи. И ещё — в последний миг перед тем, как провалиться в блаженную истому на сей раз настоящего, бессмысленного, но несущего покой и отдохновение, сна, понимаю вдруг, каким важным делом займусь, появившись снова дома. Ведь рано или поздно я вернусь, да?

После того, как всё же серьёзно поговорю с моим мужчиной.

После того, как отзвучит для каждого из нас мудрая просветляющая Тишина.

После…

…И не забыть подобрать Боровичку чехольчики для когтей.

Давно уже я не просыпалась от голода.

Нет, в самом деле, так хочется есть, что ноги сами взбрыкивают, торопясь снести меня по лестнице из мансарды в уютную кухню, к накрытому столу… Ну, может, и не накрытому, если здешний хозяин такой же молодец насчёт поспать, как и я. Но хоть какие-то пироги и плюшки должны остаться от вчерашних чаёв! Да и, в конце концов, нам, взрослым обережницам, достаточно самого наличия кухни, всё остальное мы добудем, сварганим и съедим. Ещё и других накормим…

Ничего, что я не одета? Как спала в просторной сорочке, так в ней и спускаюсь. По-домашнему. Насколько помню, соседи от этого места удалены на множество километров, ничьих визитов не предвидится. А кушать очень уж хочется, и мне, и тем, кто в моём животе начинает вдруг активно о себе напоминать.

Облом-с. Пирогов не осталось.

В недоумении обвожу просторную кухню-столовую взглядом. На обеденном столе пусто. На разделочном — та же картина. От плиты, соседствующей с небольшой печуркой, такое ощущение, что веет холодом. Так и есть, и печка остывшая. И кота, паршивца, на его барских подушках не видно; хозяйство запущено, а он где-то дрыхнет! Одно слово — Баюн!

Из круглой норы в плинтусе рядом с печкой высовывается белая мордочка и замирает, уставившись на меня глазками-бусинками. Затем, выдав истошный писк, скрывается. Под половицами закипает бурная жизнь: будто какие-то крошечные существа в панике мечутся, переговариваются тонкими голосами, подбадривают, командуют… Заинтересованно послушав, всё же переключаюсь на более насущные проблемы и подхожу к печной заслонке. Смогу сама растопить? Справлюсь ли? И есть ли вообще смысл, если готовить окажется не из чего? Наконец, догадываюсь пошарить по шкафчикам. Ага. Тут у нас крупы разные, мука пшеничная и овсяная, связки сушёных грибов, баночки варений и солений… Хорошо. А вот это, похоже, нечто вроде ледника со знакомым мне охлаждающим плетением, и запрятаны там молоко в расписной крынке, горшочек топлёного масла, десятка три яиц в лукошке, решето с крупной белой малиной… Живём!

Где же, однако, Тим-Тим? Неужели и в самом деле до сих пор дрыхнет?

Несколько обеспокоенно вновь проверяю печку. Это же как долго она остывала? Ну, ладно, допустим, кот, когда предупреждал, что спать будет долго, объяснив тем, что ему силы восстанавливать надо. А я-то отчего сколько времени в постели провалялась? Вроде особо не потратилась, всю ночь за ним хвостиком бродила: он — ведущий, я ведомая…

Между прочим, в дровяном ящике рядом с печью — ни одного полена. Чем, спрашивается, топить, если мне такая блажь в голову придёт?

— И-и-и…

Под непрерывное разноголосое попискивание из норки один за другим, бесконечной чередой, словно рассыпающиеся бусины, выскакивают белые мышата. И… Не верю своим глазам. Они строятся не просто в шеренгу. В две шеренги, с просветом между ними, с тремя особями в основании и дополнительным косым рядком в завершении колонн. Поначалу мне кажется, будто, подобно китайским спортсменам, выстраивающим живые фигуры, они пытаются изобразить единицу. Но когда с первой диагональю смыкается под углом вторая… я понимаю: это стрелка! Большущая живая стрелка!

И указывает она, между прочим, на дверь.

Самый крупный мышонок, стоящий в основании живого угла стрелки, взмахивает крохотным жезлом. Да он задаёт им ритм, как настоящий капельмейстер! Раз, раз, раз-два-три! Дружно поднявшись на задние лапки, мышата начинают маршировать на месте. Короткая команда на грани слышимости — и живой указатель движется вперёд, не теряя совершенства линий. Только с правого и левого фланга появляются ещё две «бусины» — барабанщики.

В полном восторге я следую за ними. Естественно, не разгоняясь, приноравливаясь на ходу к их скорости. Но пение горнов заставляет меня обернуться.

И вздохнуть от умиления.

По лестнице под торжественные фанфары ко мне будто сам собой ползёт красный сарафан. Вслед за ним кое-как перепрыгивают со ступеньки на ступеньку расчёска и зеркальце на ручке. Ну, конечно, это пыхтит, старается мне угодить ещё один отряд маленьких помощников. И в самом деле, всё правильно, всё вовремя: указующий знак, изображаемый первым мышиным отрядом, добрался до порога, явно намекая, что там, во дворе или на веранде что-то интересное, а может, и полезное; но не выскакивать же гостье почти голышом? Хоть тут, в Долине, почти лето, но за окнами — сумерки, то ли утренние, то ли вечерние, и наверняка снаружи прохладно.

Сарафан ладно облегает мою фигуру, уютный такой, приятный. Ночная сорочка под ним преображается: рукава обзаводятся тонким кружевом, горловина обрастает стоячим воротничком и вышивкой. Повинуясь прикосновению гребня, волосы сами заплетаются в косу. Милота!

Малыши смотрят на меня взволнованно и нетерпеливо, будто чего-то ожидая. Самые несдержанные переминаются с лапки на лапку.

— Как же мне вас отблагодарить, друзья мои? — говорю ласково. — Что бы я без вас делала?

Группка, что ближе ко мне, опрометью кидается к ещё одному шкафчику, напольному, в котором тотчас распахиваются дверцы. Там, на нескольких стеклянных полках-ярусах, объединённых лестничками, устроена… столовая, самая настоящая, с крошечными мисочками и поилками. К каждой посудине ведёт тонкая трубочка.

А наверху, в столешнице, открывается нечто вроде люка, под которым спрятана глубокая ёмкость, смахивающая конусообразной формой на воронку.

— Э-э… — глубокомысленно замечаю. — А-а! Понятно! И что сюда заливать? Молочкау?

Вместо ответа мышиная братия спешит занять места у мисок. Значит, угадала. Почесав в задумчивости переносицу, иду к леднику. Ну, вот он, кувшин, а вот, кстати, рядом с ним плошка с чем-то сыпучим… Манка! Ага… А на воронке явно светится какое-то кулинарное плетение.

И опять мне на помощь приходит наука Дорогуши. Нечто похожее мы с ним проходили.

Налив молока в ёмкость до нанесённой отметки, внимательно слежу за дальнейшим.

Дрогнув, воронка начинает раскручиваться. И нагреваться: это видно по парящей поверхности молока. Помедлив, начинаю тонкой струйкой высыпать крупу, в которой по запаху чувствуется лёгкая примесь корицы. Та подхватывается белым водоворотом, затягивается, всплывает с пузырьками… И буквально через полминуты у нас готовая кашка. Только пока что горячая! Но и этот момент учтён в кулинарном плетении. Крутанувшись в обратную сторону, воронка покрывается инеем и вскоре охлаждает варево до состояния приятного и тёпленького. В самый раз.

А потом внутри этой волшебной установки что-то щёлкает — и по множеству трубочек еда начинает поступать в мышиные миски. Малыши довольны. Вооружившись крохотными ложками, они дружно стучат ими по «столам»-полкам, будто аплодируют.

Мы церемонно кланяемся друг другу, как благовоспитанные японцы. И я спешу, наконец, к двери. Ведь для чего-то меня туда приглашали?

…Не знаю, сколько я нынче проспала, но могу сказать определённо: сейчас закат. Солнце садится за лесом, обогнув озеро, как и в тот вечер, когда я впервые вышла на эту поляну. Разница в пейзаже, впрочем, наблюдается. Сейчас я здесь не одна.

Где-то с другой стороны дома характерно потрескивает костёр. Оттуда тянет дымком… и необыкновенно вкусным запахом жареной рыбы. Ох ты ж… Вот-вот — и желудок упадёт в голодный обморок, и я вместе с ним; а потому, спустившись с крыльца, спешу заглянуть за угол. Кто это у нас такой хозяйственный?

Здесь, оказывается, устроены два кострища, две ямы в земле, обложенные камнями. Одна полна угольев, над которыми, истекая соком, печётся на решётке большущая рыбина. Над второй подвешен на крюке котелок, в который Мага засыпает какие-то травки.

Он оборачивается. Смущённо замираю.

Мой некромант прижимает палец к губам.

«Тс-с…»

Наверное, это правильно. Пусть ещё немного продлится тишина. Она будет смотреть на нас, а мы с Магой — друг на друга.

Потом он переложит рыбу на деревянный поднос — и я не буду спрашивать, откуда тот здесь взялся, и как, собственно, попал сюда сам мой мужчина, ибо не мог же верный кидрик ослушаться и доставить его тайно от меня! Мы вынесем плетёные кресла на берег озера, к огромному пню-столу, и по кусочку-другому съедим эту рыбину, запивая ягодным чаем, делясь то с самыми отчаянными мышатами, то с совой-сипухой, прилетевшей на запах. Шагах в двадцати от нас будет прятаться любопытный лисёнок, думая, что мы не видим торчащего из кустов рыжего хвоста. Ему тоже перепадёт. А потом мы пойдём в дом.

Завтра я спрошу Магу, сколько же дней прошло вне Долины — потому что подбородок и щеки его обросли не просто щетиной, а намёком на будущую бородку. Завтра мы поговорим. И многое выясним и узнаем о себе что-то новое. Чтобы жить дальше, пусть долго и счастливо, но немного не так, как вчера. И, мне кажется, это правильно, что завтра. Всему своё время. А тишину, раз уж она пришла, если и можно прерывать, то лишь поцелуями.

* * *

Если обниматься как сле дует, то кровать в крохотной спальне под крышей лесного дома вовсе не кажется узкой, а в самый раз для двоих.

Поймав себя на этой мысли, не могу сдержать смешок. А я-то удивлялась в юности рассказам подружек о романах в студенческих общагах… Для меня долго оставалось загадкой: как эти парочки умудрялись не падать с казённых панцирных коек? Вот и разгадала секрет, в кои-то веки.

«Смеёшься?» — удивлённо спрашивает Мага. Мы всё ещё не решаемся нарушить Тишину, будто слово, могущее оказаться неправильным или чересчур обыденным, разрушит волшебство просветления.

«Почувствовала себя вдруг совсем молодой и зелёной. Студенткой, к которой влез в окно ухажёр».

Мой мужчина улыбается. Ничего не говорит, но я и догадываюсь, о чём он думает. Он тоже когда-то штурмовал моё окно… вернее балкон. И не сказать, чтобы я особо возражала.

«Ты и сейчас такая. Только раньше, когда я тебе встретил у Галы, выглядела… немного старше, но глаза оставались, как у той девушки, с которой свела меня судьба в чужом мире. А вот сейчас — не только глаза. Ты вернулась в тот возраст. Это не комплимент, это просто факт. Чудесный дар Мораны».

«Как странно…»

Устраиваюсь удобнее на его руке. Между дощатой стеной и его жарким телом совсем не тесно, а уютно, как в тёплой берлоге. Даже одеяла не нужно.

«Что тебе кажется странным, звезда моя?»

«Морана ведь богиня смерти, а одарила меня… молодостью, да? Как-то это не стыкуется с её специализацией. Ничего, что я так непочтительно?»

Он усмехается.

«Нормально, как говорят наши девочки. Чего-чего, а почтения ей хватает и без нас. Но мы, некроманты, как никто, знаем, насколько тесно переплетены жизнь и смерть и нет одного без другого. Зерно, попав в землю, умирает, но даёт жизнь новому ростку. Душа, сбросив оковы тела, скованного болезнями и старостью, обретает свободу и жизнь новую, иногда в нематериальной форме, иногда возрождаясь в новом теле…»

«А Сильвия? Что произошло в её случае?»

«Сильвия…»

Он берёт мою руку, поглаживает пальцы, и от его лёгких прикосновений накатывает волна тёплой истомы.

«Сильвия слишком долго упивалась всевластьем и безнаказанностью. Вот только забыла, что могущество её ограничивается, как и при жизни, пределами Эль Торреса и города. Просто уверила себя, что ей нет дела до остального мира. Да ещё Морана ей потакала. Забавлялась, как с игрушкой, ловко манипулируя её страстями. Но вот того, что ведьма, хоть и могущественная, однажды использовала её божественный облик — не стерпела. Поэтому согласилась отправить ту на перерождение и наделила нашего Основателя нужными полномочиями. Правда, для полноценного ритуала надо было полностью собрать филактерию Сильвии, из скольких бы частей та ни состояла. Хитрость в том, что к каждому фрагменту привязывается по искре, отделённой от души; упустишь хотя бы одну часть — душа за неё зацепится и не даст перенести себя в новую жизнь. Как-то так».

Не могу удержаться от вопросов, которые так и вертятся на языке. Раз уж сам некромант затронул эту тему…

«А как вообще эти гребни оказались у Рози и Мирабель?»

«Рози давно шпионила для Сильвии. Та через наведённые сновидения заморочила ей голову, пообещав избавить любимую хозяйку от… прости, от тебя. Верность, доведённую до фанатизма, можно, порой, очень ловко использовать. Наша прабабка просто заставила Рози пройти в склеп и вытащить из тайника три гребня: для самой Рози, чтобы лучше ею управлять, для матери и…»

Чувствую, как холодеет в груди.

«Для меня?»

«Д…да. Прежде чем вернуться к своей госпоже, Рози занесла одну из частей филактерии в твою гардеробную и положила на виду, на туалетный столик, рядом с… Я, видишь ли, приготовил тебе ожерелье к новому платью, и ты могла подумать, что вместе с гребнем они составляют комплект. А не подумала бы или не решилась надеть — Сильвия нажала бы на тебя ментально. Она была расчётлива, эта ведьма, решила подгрести поближе три наиболее подходящих тела и выбрать из них лучшее. Ей подошла бы даже Рози. Это вполне в духе Сильвии — вертеть окружающими, притворяясь чьей-то незаметной тенью. Но на моей защите она обломала зубы. Кольцо не позволило тебе навредить и отняло таким образом у прабабки одно тело из возможных трёх. А из сознания моей матери мы с тобой сумели её выпихнуть».

«И тогда она…»

«Заметалась. Полетела в бестелесном виде в нашу башню, подозреваю — с целью встретить хоть кого-нибудь, более-менее подходящего по полу и возрасту. И наткнулась на Лусию. Угадала в ней сильный потенциал. Напугала. Подчинила. Заставила взять гребень».

Я содрогаюсь.

«А в склеп-то она зачем её поволокла, если уже подчинила?»

«Ива, но ведь Лусия, как и Рози, хоть и подставилась, но была сама по себе! Ей можно было приказать, заставить её что-то сделать… но при этом Сильвия оставалась лишь внешним кукловодом. А ей хотелось полноценно воскреснуть! Да, филактерия всё ещё была разрозненна, но остаточной магии умерших Торресов, которой пронизан склеп, должно было хватить, чтобы вселиться в чужое тело хотя бы на время. Недолго, дня на два-три. А потом она рассчитывала добыть оставшиеся гребни для окончательного ритуала. До этого, ты же видела, девочка ещё пыталась ей сопротивляться».

«Постой, но почему тогда она не прихватила с собой костяной гребень, последний? Взяла бы сразу, для собственного спокойствия, чтобы…»

«Чтобы, попадись она в руки достаточно сильным некромантам, подарить им оружие против себя? Ну, нет… Видишь ли, Ива, тут была одна хитрость с её стороны. Работая при жизни над собственной филактерией, прабабка всех уверила, что та состоит именно из трёх элементов; четвёртый же, самый основной, замуровала отдельно, тайно. И намертво привязала его к гробнице. Она была очень подозрительна, и на случай, если до артефакта доберутся недруги, решившие отправить её на перерождение, хотела подстраховаться. Без последней Искры ритуал провалился бы».

«А знала о четвёртом элементе только бабушка Софи, да? И проговорилась при тебе, как его можно добыть. Может, даже неслучайно проговорилась».

Он вскидывается.

«Откуда ты знаешь?»

Я вдруг понимаю, что устала от мысленной речи. Помолчав и так и не надумав немногословного, но ёмкого пояснения, отвечаю кратко:

«Сны. И Зеркало».

Приподнявшись на локте, он смотрит пристально.

«Расскажешь? Потом, не сейчас».

«Конечно. А ты расскажешь, как вообще здесь оказался?»

Он вновь ложится, подгребает меня к себе.

«Скучал».

Целует в макушку. Поглаживает мне спину, бедро… ласково, ненавязчиво.

«Наши девочки, как ни странно, сразу разобрались в ситуации. Я сказал им всё, как есть: что кое в чём ошибся, а ты восприняла события по-своему и… огорчилась настолько, что предпочла исчезнуть вместо того, чтобы устроить скандал. И была, между прочим, права: скрытность до добра не доводит, а я ошибочно полагал, что лучше тебе ни о чём не знать, пока мы с Ником и отцом не покончим с Сильвией. Мне и в голову не пришло, что ты можешь явиться в Эль Торрес раньше времени, да ещё окажешься на половине матери. Тебя там просто не должно было быть! Хоть на всякий случай защиту на кольце я обновил…»

Он переходит на обычную речь:

— Я не хотел тебя подставлять, поверь, и в мыслях такого не было. Но прости, что умолчал о наших планах. Можно было бы многого избежать.

— Погоди. А перчатка?

В возмущении я даже сажусь на кровати, машинально прикрыв грудь одеялом.

— Перчатку ты для чего мне оставил? Не для того ли, чтобы я голыми руками не схватилась за гребни?

Вздохнув, он вытягивает руку.

— Смотри.

Миг — и на нём перчатка, чрезвычайно похожая на ту, что он преподнёс мне с музыкальной шкатулкой. Появляется — и исчезает.

— Ты можешь не верить, можешь смеяться, но, в сущности, это родовой… как бы сказать… знак отличия. Дань традициям, не более. Никакой функциональной роли, помимо этой, она не играет. Супруга нашего Основателя, Изабелла дель Торрес, прозывалась Изабеллой Однорукой…

Глаза мои сами собой широко открываются.

А вот не видела я среди статуй предков, что в семейном склепе, ни одной женщины с телесными изъянами!

— Она была такой от рождения. Что не мешало ей считаться самой очаровательной и умнейшей девушкой тогдашнего королевства. И завидной невестой. При общении с ней любой человек уже через пять минут забывал о её недостатке. В конце концов, из двух женихов она выбрала одного, некроманта, а второй, отвергнутый паладин, огорчившись, но не держа зла, пустился в странствия и через десять лет вернулся, обогащённый новыми знаниями. Вместе с первым Торресом они смогли создать и прирастить любимой женщине новую прекрасную руку. Тогда-то впервые объединились магия жизни и магия смерти, и паладины перестали враждовать с некромантами. А перчатка… Изабелла всегда была жизнерадостной девушкой, и хоть перчатки шили ей на заказ, она постоянно просила пару к левой, утверждая, что правая когда-нибудь пригодится, не могут же маги не придумать однажды, как ей помочь. Потом, когда стало ясно, что новая рука прижилась навсегда, Белль, бывшая Однорукая, велела достать накопившиеся, так ни разу и не надёванные, перчатки, все — на правую руку. Их к тому времени набрался целый сундук. И в память об удивительной женщине, не терявшей веры и надежды даже в безнадёжном случае, каждый Торрес получает перчатку, сохранившую частицу сильного духа нашей Основательницы. Единственные чары на ней — это подгонка под руку и неснашиваемость. Мари и Софи получат на своё совершеннолетие по такой же. Но ты ведь теперь тоже Торрес, и я решил приурочить свой подарок к бабушкиному празднику. А рассказать о нём не успел. А-а, вот ещё свойство: перчатку можно призвать. Позови её!

Затаив дыхание, смотрю на свою руку… И вижу, и чувствую, как она облачается в тончайший сафьян, украшенный тиснением на запястье. Сколько же ей лет? И не может быть, чтобы… всего лишь дань традициям!

Хотя, если вспомнить примеры из нашей истории, встречаются и там различного рода необъяснимости. Вроде Ордена Подвязки, например, чрезвычайно почётного, но само существование которого обставлено столькими условностями!

И тут мне становится стыдно.

— Прости.

Прячу лицо на груди своего мужчины.

— А я навоображала себе неизвестно что…

— Всё хорошо, Ива. Всё хорошо. Нам просто нужно научиться доверять друг другу.

— И меньше тащить всё на себе! — говорю сердито, освобождаясь. — Вспомни, сколько раз ты упрекал меня в том, что все проблемы я пытаюсь решать сама! Было такое? Было. А сам-то ты чем занимаешься? Точно так же взваливаешь всё на свои плечи, считая, что мне лучше ничего не знать. Мага, я знаю, что ты просто охраняешь мой покой и не хочешь, чтобы я в моем положении волновалась. Но неведение «во благо» — это плохая услуга, понимаешь?

— Я вообще понятливый, — подозрительно кротко отвечает он. — А как насчёт твоих сно-хождений? Симеон же запретил тебе заниматься магией; кстати, работа с воспоминаниями основана на том же. Но ты не посоветовалась ни со мной, ни с кем-то ещё, просто ставишь всех перед фактом.

— Как ты! — согласно киваю я.

— Как я, моя неуступчивая. Что ж, нам обоим есть, над чем подумать. Но ведь теорию нужно закреплять на практике, да?

И вновь притягивает к себе.

— Я скучал… Настолько, что, заснув сегодня с нестерпимой мыслью о тебе, проснулся здесь, с тобой, спящей, рядом. И понял, что всё между нами правильно, если происходит такое. Возможно, если я и сейчас засну, то проснусь уже дома, один, но больше не буду скорбеть о себе, забытом. Если ты меня притянула, значит помнишь.

«И любишь», — добавляют его глаза.

«И люблю», — соглашаюсь я.

— Но тебе, наверное, и впрямь нужно от нас отдохнуть. Не торопись. Рикки придёт по первому зову.

Провожу ладонью по его заросшей щеке.

— Можно тебя попросить пока не бриться?

И до самого утра мы говорим, говорим… Впрочем, ночь — время не только откровений, но и приобретения нового ценнейшего опыта. Особенно когда кровать узкая.

А ещё, оказывается, прогрессивными знаниями в определённой области может удивить не только Мага.

— И-ива… — выдыхает он. — Откуда ты… всё это знаешь?

— Тс-с… По большей части я всё-таки теоретик, — отвечаю важно. — Но ты же сам недавно говорил, как важна практика.

— Ну, хорошо, но теории-то ты откуда набралась?

Вздохнув, внимательно изучаю потолочные доски, сходящиеся под углом. Придётся сдаваться. Иначе ведь взревнует.

— Знаешь, Мага, в моём мире есть такая штука, как кино. Это вроде…

— Да, знаю. Видел. Но оно вполне… хм… пристойное.

— Ну, разумеется, в коллекции наших дочек иного и не может быть. Но, Мага, есть ещё фильмы… Гм. Раньше их называли фильмами для молодожёнов, — немного смягчаю реальность. — Для очень продвинутых. Можно сказать, опытных старожёнов, со стажем. Вот там многое можно было увидеть и изучить.

Откинувшись на подушку, он подозрительно сощуривается.

— Хочешь сказать, об этом тоже снимают кино? Ива! Ты покраснела! Немедленно говори, что происходит в этих непристойных фильмах! Впрочем, нет, целомудренная моя, не надо, если стесняешься — просто покажи…

…Просыпаюсь я одна. Лишь вмятина в подушке и отпечаток тела на постели свидетельствуют, что мой мужчина мне не приснилась. Ах, нет, ещё кое-что!

На столе в кувшине из-под молока — охапка нежных осенних хризантем.

— Нет. Ваня, однозначноу, нет. Ты не можешь с ними встр-речаться наяву. Я же не зря нас именноу во сне туда пр-ривёл, пойми! И всё равноу кое-кто из них тебя унюхал, забеспокоилсяу… Они оучень пугливые, Ваня. Оучень.

— Но почему?

Собственно, я не настаиваю и не капризничаю; сказали, что в «Детский сад» пока нельзя — значит, нельзя. Но мне интересно всё, что связано с необыкновенными детишками. Могу ли я помочь? Чем их кормят, хватает ли еды? Есть ли у них ещё воспитатели или наставники? Насколько случайно или неслучайно попал в мой сон дон Куадро и в самом ли деле ему запретили здесь появляться? Как относятся к детёнышам жители местной деревушки, да и вообще знают ли о них?

Мы с Тим-Тимом пристроились в развилке огромной ивы на берегу озера. Часть её кроны склонилась до самой воды, но та местина, в которой мы обосновались, располагается более чем в метре от поверхности. Отсюда хорошо видно, как на небольшой глубине снуют над песчаным дном подросшие мальки с тёмными спинками, как налетают стайки краснопёрых карасей, хватают снующих по глади водомерок и мчатся прочь. Где-то в камышах выводят первые рулады лягухи, словно настраиваясь перед концертом к хорошей погоде…

— Всё сложноу, Ваня.

Кот кладёт здоровенную башку мне на колени и задумчиво сопит. Поняв намёк, принимаюсь наглаживать его и почёсывать: информацию нужно отработать, а валюта тут одна — ласка, скучают по ней ибо… Хорошо быть мудрее и могущественнее многих прочих магов; всезнающим и всеведущим, как скромный божок; но только вот при этом никуда не деться от одиночества, раз уж оно есть. Умненькие и ловкие мышата под боком, конечно, удобны, они настоящие помощники, да и развлекут неплохо, но разве смогут они приветить и потискать настоящего кота как следует? И вот не надо мне тут о самодостаточности котиков. Они просто ловко скрывают потребность во вселенской любви.

Растопырив от удовольствия когти, Баюн всё же вспоминает о своём высоком ранге и нехотя перемещается с моих, изрядно придавленных, колен на коврик, расстеленный в развилке, где мы устроились. А она, надо сказать, образует целую площадку размером с хороший лежак. Что место здесь обжитое, угадывается с первого взгляда: по тому же коврику, выцветшему от солнца, по множеству оставленных на коре отметин от затачивания когтей… Вид отсюда превосходный. Озеро в обрамлении ракит всё, как на ладони. И, кстати, пышная зелёная кайма прерывается лишь со стороны приютившего меня дома, и то ненамного: на ширину небольшого пляжа со скромным причалом.

На противоположном берегу проглядывает сквозь лесную зелень крыша знакомого мне павильона, «Детского сада»; но подходы к воде там исключительно в виде едва заметных отсюда тропинок. А пройти на ту сторону, познакомиться вживую, значит, нельзя. «Не р-рекоумендуетсяу».

— Нужно вр-ремяу, — сообщает кот. — Детёныши боятся людей. И не оттого, что их ктоу-то якобы напугал. Деток, видишь ли, не толькоу пр-рятали, на них, кроме стазиза, наложили сторожевое заклятье, чтобы, пр-роснувшись и начав жить самостоятельноу, они дер-ржались подальше от людей и магов, убегали и пр-рятались. Дескать, этоу самые стр-рашные существа. Эта боязнь заложена на ур-ровне инстинкта. Но ничегоу, ничегоу, со вр-ременем выветрится!

— Думаешь?

— Воздух тут особенный, со своей магией, помнишь, я говор-рил? Смягчаует сильные магические выбр-росы, а вр-редоносные глушит… Р-родительские чар-ры могучи, но и они поддаются. Особенно если постоянноу твердить, что всё хор-рошо, что люди — др-рузья. Маги внушают днём, а я — ночью; так что, видишь, не пр-рохлаждаюсь я тут, у меняу — служба. Тяжё-олая…

И с готовностью подставляет шею, в которой уже клокочет мурчание.

— … А всё-таки? — не могу удержаться от вопроса. В конце концов, имею право стребовать награду за десятиминутное непрерывное почёсывание Тимычева подбородка. — Чем я, вот именно я, могу им помочь? Я уж тут подумала, что хорошо бы друга-друида в воспитатели тоже привлечь, он оборотник, приспособился бы к ним внешне. А там, глядишь, начал бы в облик добавлять всё больше от человека, чтобы дети понемногу привыкали… К тому же, им ведь рассказывают о внешнем мире, да? Ведь не будут же они здесь заперты на всю жизнь? Сколько живут те же мантикоры?

— М-м… лет двести. При хор-роших условиях, если на них не охотятся. Или их не пор-рабощают, как Игр-рок…

Гм. Про друида он вроде как и не услышал… Хорошо, сменю тему

— Тим, а откуда взялась мантикора у Сильвии? Не знаешь?

Он бьёт хвостом, смахивая в воду случайно запрыгнувшего на ствол лягушонка.

— Какие-то там её экспер-рименты, ещё пр-ри жизни. Не могу же я знать всё на свете! Спр-роси у Хозяина, когда он вер-рнётся!

И обиженно отворачивается.

— Ну, прости, прости, — спешу я извиниться, а заодно и успокоить его. Что ни говори, а признаться в собственном чего-то-там-незнании для существа такого уровня — немалое мужество, конечно, но и не особо приятно. — А вот скажи честно: это ты лапу приложил к Магиному появлению здесь?

Сменив гнев на милость, он довольно жмурит разноцветные глазищи.

— Ну, я. Делов-то — подтолкнуть маленькоу его же спосоубности! Он же у тебя пор-ртальщик, да ещё высшего ур-ровня, а совер-ршенству несть пр-ределов. Твой некр-романт постоянно о тебе думал, а потом запустил поисковое плетение, хитр-рую такую штуку. Вот я его и пр-ритянул. А заодноу чуть усилил одну его спосоубность, котор-рая к тому вр-ремени нар-работалась. Вот она и бомбанула. Это, Ваня, высший класс Хождения, почти как у моего Хозяина. Ты только не говор-ри супр-ругу о моей помощи, очень он у тебяу гор-рдый. Я и вмешался-то соувсем чуток…

Ничего себе! Поглядываю на Баюна с уважением и некоторой опаской. Если у фамильяра такой магический уровень, то насколько же продвинут сам дядя Георг?

Как я его назвала? Ага, дядя Георг. Само собой как-то получилось.

Да и то сказать: к бывшему Егорушке у меня совсем иное отношение, нежели к его брату-интригану.

Солнце за нашими спинами постепенно карабкается в зенит. Хоть мы и остаётся в тени, но ощутимо припекает. Даже сонная истома накатывает.

— Тимыч, — встряхиваюсь я. — А сколько здесь, в Долине, прошло времени? Мага проговорился, что у нас дома целая неделя ухнула! Там наверняка столько дел без меня застопорилось, что пора мне и честь знать, пожалуй. Домой бы!

— Никуда тебе не пор-рау! — категорично, да ещё голосом кота Матроскина, заявляет тот. — Где ты ещё такие условия найдёушь? Тишина. Покой. Полный, как его… дзен. Сно-способности твои я подпр-равил, теперь тебя никуда не унесёт случайно, только на сознательном ур-ровне. А вот на бодр-рствующем тебе ещё дня тр-ри пр-робездельничать надо до полногоу восстановления сил. Так что — бр-роди по лесам, купайся и валяй дур-рака. Могу тебеу книжки из твоей библиотеуки пр-ринести; сама туда не ходи, не напр-рягайся. Хочешь, я сделаю так, чтобы ты попала к себе р-ровно чер-рез полчаса, как вер-рнулся отсюда др-ражайший твой супр-руг? М-м? Отдыхай, сколько душе угодно, а та неделя не увеличится ни на день.

Соблазнительно. И всё же…

Уловив мои колебания, он фыркает.

— Ваня, ну ты чтоу? Что прошло, то прошло, все прекрасно управились без тебяу, и мир-р не пер-ревернулся! Так что — узбагойся!

Ну и ладно! С удовольствием ложусь на спину, раскинув руки, и бездумно гляжу в просвечивающееся сквозь серебристо-зелёную листву небо. Гулять так гулять!

Басовито гудящий шмель пролетает настолько близко, что видны обножки — шарики пыльцы на лапках. Значит, где-то неподалёку поле или цветущий лужок. Побродить бы и там, бездумно, просто любуясь… Как здесь всё-таки хорошо и спокойно! Но шило, с недавних пор прочно угнездившееся в некоей точке, не даёт покоя. Приподнимаюсь на локте.

— Тимыч, я же всё равно не усижу! Меня просто разбирает от любопытства. Как прошли именины бабушки Софи? Получила ли Мирабель собственный праздник? Не обиделась ли Элли за то, что я оставила её одну управляться в Эль Торресе? И не принялся ли дон Теймур за старое? И как там…

— Завтр-рау, — приоткрыв синий глаз, сообщает кот, прерывая словесный поток. А я, как разогнавшийся локомотив, не могу сразу затормозить:

— А ещё есть Глория, и дон Куадро, и Васюта, с которым бабушка собиралась переговорить… Что?

— Я сказал — завтр-рау. Я научу тебя пользоваться зеркалоум. Любым. Но только уговор: час пр-росмотрау в день. Не большеу.

— Тим-Тим! — начинаю вкрадчиво.

— Я непоудкупен!

И переворачивается на спину, подставляя солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву, великолепное тугое и мохнатое пузо. Я не сдаюсь.

— А если… если я… если мы с твоей помощью перенесём сюда девочек? Представляешь, как они обрадуются? Они будут гладить и восхвалять тебя день и ночь!

Кот внезапно переворачивается и садится. Спрашивает взволнованно:

— А они пр-ринесут с собой чучундр-риков?

— Да наделают их прямо тут, сколько угодно.

— А… мышку, мою хор-рошенькую такую, мою любименькую кр-расненькую мышку? Я однажды загнал её под ковёр-р и всё никак не мог достауть, а вы никто меня не поняли, когда я пр-росил помочь! Пр-ринесут мышку?

— Вспомни, где ты её потерял, и они найдут, непременно!

— И мячик?

— И мячик, — соглашаюсь я. — Добавишь время у зеркала?

Он фыркает.

— Вот ещё! Хозяин я своему слову или нет? Добавлю Маше или Соне за их подар-рки, пусть смотр-рят и учатся. А ты пр-росто пр-роверишь, как у них получается. А то от тебя снега зимой не дождёшься! Даже бантик не навязала на вер-рёвочку, бедному сироте поигр-раться…

«Ма!»

Из состояния лёгкой дремоты меня выводит испуганный вскрик Рикки.

«Ма! Тут странное!»

К счастью, ива, на которой мы с Тимычем пристроились, достаточно стара и широка, а то от неожиданности, да ещё со сна, я так с неё и кувыркнулась бы. Тут хоть и мелко, а в том, чтобы вымокнуть, хорошего мало. Переведя дух, пытаюсь осмыслить, что, собственно, происходит. Не иначе, как кидрик во что-то влип. Иначе не воззвал бы ко мне таким образом; он ведь не любит мыслесвязь, предпочитая явиться лично.

«Рикки, мой хороший, что стряслось? Говори быстро, чем помочь и где ты?»

«Ой, ты лучше сама посмотри, — лепечет он с запинкой. — Сам не пойму…»

Скачущие вверх-вниз стены, по которым я опознаю одну из галерей Эль Торреса. Кажется, я смотрю на свет глазами моего фамильяра. Он что, удирает?

И слышу летящее ему вслед:

— Да постой же! Погоди, прошу, глупое живот… О, нет, не глупое! Умное, умнейшее, прекрас…нейшее, не уходи, умо…ляю!..

Боже ж ты мой, за ним гонится… Мирабель? Мчится, бежит: голос срывается, дыхание сбитое…

«Рикки, стой, дружок! Оглянись, за ней никто не охотится?»

С чего мне пришла в голову этакая дичь? Да просто меня не было в большом мире неделю, а за этот срок иной раз случается бездна событий. Жизнь может рухнуть по меньшей мере дважды-трижды. Вплоть до свершения революции в отдельно взятом некромантовском замке.

Это и впрямь Мири. Но в каком она виде! Растрёпанная, без следов макияжа, в какой-то хламиде, накинутой чуть ли не на голое тело, босиком… Она кидается перед шарахнувшимся от неё Риком на колени — не в унизительном порыве просительницы, о нет — а для того, чтобы обнять его за шею. С учётом того, что сейчас он не дракончик, а крылатый пёс — самая разумная позиция в попытке удержать. Разумеется, освободиться, вывернуться из объятий тому легче лёгкого, но… случилось-то что? Нельзя же её так бросить!

— Господин фамильяр… — В голосе Мири звенят истеричные ноты. — Рикки, да? Господин фамильяр, мне очень нужно увидеть вашу хозяйку. Это вопрос жизни и смерти, понимаете? Я не могу, я больше не могу, я запуталась, а он… он давит на меня, давит… Заберите меня отсюда, прошу! Мне больше не к кому обратиться! Сыновья далеко, а из замка меня не выпускают… Господин Рикки, умоляю!

…Вскочив на коврике-лежаке, ошеломлённо смотрю на кота.

Тот хмурится.

— Можноу. Давай её сюдау. Там что-то нешуточное.

Мысленно сообщаю:

«Рикки, можноу!»

Вот чёрт, я уже на Тим-Тимычевом наречии изъясняюсь!

Негромкий хлопок. И мимо нас в тёплую воду летит, с визгом растопырив руки, фигура в чёрной хламиде. О, боже мой! Рикки, тоже перенёсшийся, зависнув в воздухе, в ужасе причитает:

«Ой, Ма, прости, я промахнулся!»

И плюхается в озеро. Спасатель.

Свесив голову вниз и любуясь барахтаньем двух тел, кот глубокомысленно замечает:

— Все планы тепер-рь насмар-рку! Ладноу, посмотр-рим, что можно сделать. Да, Ваня, тепер-рь я вер-рю: шилоу в заднице — это зар-разно.

Несмотря на тёплый, почти жаркий день, зубы у неё выбивают дробь, а руки, стягивающие на мокрой груди прозрачный чёрный пеньюар, трясутся. С волос, слипшихся сосульками, течёт вода, шёлк, облепивший голое тело, больше холодит, нежели защищает… Неловко подогнув под себя ногу, Первая Донна, вытащенная на берег совместными усилиями, озирается, как загнанный в угол зверь.

А тут ещё, нагло квакнув, на её вторую, вытянутую ножку, вспрыгивает лягуха. И издаёт презрительное «Бре-ке-ке-кекс!», раздувая щёки.

Нет, Мири не голосит. Кажется, у неё просто не хватает сил на душераздирающий вопль. Она лишь бледнеет, как мел, и едва слышно шепчет: «Ах, уберите это… это…»

Небрежным махом хвоста Тимыч сносит зарвавшуюся пучеглазую прочь. Та, издав в полёте придушенный квак, шмякается в траву. И затихает.

— Ох, простите, пожалуйста… — бормочу сконфуженно. — Рикки вовсе не хотел вас уронить, он просто не рассчитал. Мы сидели на дереве, там так мало места…

— Что?

Взгляд у Мири становится расфокусирован. Вряд ли она меня понимает. Спохватившись, прищёлкиваю пальцами, сплетая лёгонькое заклятье сушки, которым сама не так давно пользовалась. Тут главное — не обжечь, одежды-то на донне пшик. То ли она ванну собиралась принять, то ли из ванны выскочила… И что мне теперь с ней делать?

Опережая мои мысли, кот выдувает в сторону Мирабель своё коронное радужное облако, куда больше предыдущих. Оно неспешно обволакивает фигуру незваной гостьи, сливается с моим плетением — выглядит интересно, словно жидкости разной плотности и цветов смешиваются в миксере… Пых! В смысле — негромкий хлопок! И получившаяся субстанция разлетается, но не клочьями тумана, а целым облачком пуха и пёрышек. А на сухой траве, на белоснежном пледе, остаётся в полнейшем ступоре прелестная брюнетка неопределённого возраста. В лёгком белом платье эпохи ретро, в перьевом боа на шее… Помните Мону-Вертинскую из «Безымянной звезды»? Вот-вот, самое оно! И даже промокшая шевелюра высушена и рассыпана мелкими кудряшками — правда, брюнетистыми, единственное выпадение из образа. Остальное на месте: и растерянный, немного косящий взгляд, и подрагивающие от детской обиды губы…

На ногах — туфельки. Надо же, Тимыч её ещё и обул! В лёгкие бальные туфли, точно вписывающиеся в концепцию, созданные для скольжения по паркетам, но отнюдь не по каким-нибудь там плебейским мостовым.

Хоть и не сразу, но, осознав случившуюся метаморфозу, Мири потихоньку приходит в себя. Ощупывает ткань, вглядывается в непривычный крой рукавов, машинально оглаживает пышные перья… И что-то вспомнив, судорожно озирается. Подбирает под себя и вторую ногу.

— А где это… ужасное животное?

— Оно более не побеспокоит ваус, пр-рекрасная донна! — галантно отвечает кот, распушившийся, сверкающий глазюками, словно драгоценными камнями. Мне даже начинают мерещиться шляпа с пером, ботфорты и шпага, усыпанная бриллиантами. При звуках его голоса прекрасная донна вздрагивает и, кажется, вновь переходит к предобморочному состоянию. Говорящий кот!.. Но трямканье печальной музычки и шевеление в траве переключают её внимание.

По тропинке от дома к озеру вышагивает самая настоящая траурная процессия. В авангарде знакомый мышиный оркестрик, он уже заворачивает в траву. Вслед за ним, держа строй, шествуют колонной в три ряда мышата в чётных бархатных пелеринках и цилиндрах, утирающие на ходу слёзы. Четверо, запряжённые цугом, везут крошечный катафалк. Замыкающие, в траурных повязках на лапках, несут на алых подушечках какие-то награды, в которых, приглядевшись, распознаю серебряного комара, червячка-переростка, репейник… и прутик?

Незабываемое зрелище.

Дойдя до чего-то, невидимого нам в траве, процессия выстраивается полукругом.

Четверо, пыхтя и отдуваясь, поднимают на плечики и несут к катафалку лягушку, безвольно уставившуюся в небо лупатыми глазами. На пути к месту упокоения «труп», похоже, приходит в себя и протестующе дрыгает лапами. Впрочем, бесполезно. Игнорируя попытки освободиться, квакшу впихивают в хрустальный гробик и накрепко припечатывают крышку.

Оркестр затягивает печальный марш. И я, несмотря на трагизм сцены, едва не лопаюсь от сдерживаемого смеха. Поскольку в аранжировке явственно узнаётся:

'По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла.

Ах, зачем я на свет появился?

Ах, зачем меня мать родила?'

Мышата в цилиндриках обнажают головы. Особи в траурных повязках скорбно кланяются. Медленно и печально весь этот балаган устремляется к воде, не обращая внимания на трепыхания покойницы в драгоценном гробу.

— Но… Постойте же! Погодите!

Ага, Мири очнулась!

— Что они собираются делать?

— Тор-ржественные похор-роны, — важно поясняет кот. — Жаль, конечноу, ведь эта выдающаяся особау могла бы жить да жить… Под её р-руководством были безжалостноу истреблены все кр-ровососущие насекомые в окр-руге. Выставлен заслон диким гр-рызунам путём выр-ращивания зар-рослей чер-ртополоха. Пр-риручены дикие утки. Но чего стоят все эти заслуги пер-ред тяжким пр-реступлением, совер-ршённым полупокойной? Она посмелау осквер-рнить своим хладным бр-рюхом ножку пр-рекрасной донны!

В глазах Мирабель нарастающая паника. И… жалость?

— Послушайте, уважаемый…

— Тим-Тим, к вашим услугам, донна!

— Уважаемый Тим-Тим, мудрый Тим-Тим! Вы, как я вижу, здесь главный? Нельзя ли как-то… м-м-м… помиловать это… столь достойное, оказывается, существо? Они же его утопят!

«Только не бросай меня в терновый куст, Братец Лис!» — мысленно хихикаю я. Нет, правда, наивность этой женщины и незнание жизни удивительны!

— Оно должноу быть наказано! — подвывает кот.

Мышата тем временем подвозят скорбный груз к кромке воды. Самые сильные, встав на задние лапы, снимают гробик и волокут прямо в накатывающие волны.

— Всёу в ваших руках, донна! — торжественно объявляет кот. — Прикажете помиловать?

Она прижимает руки к груди.

— Да! Да! Конечно, да!

Вспыхивают на миг ослепительно-ярким светом глаза Баюна.

— Вот и славноу, — мурлычет уже обычным голосом. — Значит, свобода!

И хлопает лапками, как в ладоши.

Сверху доносится утиное кряканье. Рядом с кромкой воды пикируют и приземляются, тормозя лапами, два крупных диких селезня, неподалёку шумно приводняются с десяток уток. Тащившие гробик мышата, вытянувшись в струнку, отдают им честь, отчего хрустальная коробочка сваливается с их плечиков на траву. Крышка, вроде бы намертво привинченная, отпадает. Задыхаясь, вываливается на землю посиневшая от недостатка кислорода лягуха и ползком, ползком, оживая и дрыгаясь, устремляется к птицам. Один из селезней выдёргивает из спинных перьев гибкий прутик, оба они подхватывают его клювами, как перекладину и наклоняют шеи к земле.

Кое-как разбежавшись, квакша повисает на прутике.

С драгоценной ношей в клювах селезни взмывают в небо. Вслед за ними, недовольно крякая и дозаглатывая на лету выуженную из тины добычу, взмывают упитанные уточки. Мыши трогательно машут платочками.

Оркестрик, подумав, заводит лихо:

«Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…»

Мне бы сейчас похохотать от души… но смех замирает на губах, когда я вижу лицо Мирабель.

— Свобода…

Она переводит взгляд на кота.

— Не знаю, что здесь происходит, но благодарю, дон Тим-Тим. Это ведь не просто представление, да? Простите, я так взволнована, что не сказала самого главного. Кажется, мне удалось сбежать от Тимура.

* * *

Сбежать? От… кого? Я не ослышалась?

Безмерно долгую минуту взираю на свекровь со всевозрастающим уважением. Чего-чего, а такого Поступка С Большой Буквы я от неё не ожидала. Уйти от дона Теймура, от Главы, у которого по струнке хотят не только Тёмные рыцари, но и весь клан, от Ящера, ввергающего в ступор драконов и виверн на поле брани, от властного заботливого домашнего тирана… Сколько же храбрости и мужества, оказывается, в этой хрупкой женщине!

Эпичность момента разрушает кот, зевнув и мощно схлопнув челюсти.

— Это уже в который рауз? — небрежно интересуется, будто о чём-то обыденном. — В девятый?

Я аж подпрыгиваю на месте. Мирабель покрывается пунцовыми пятнами.

— Но позвольте… — Встретившись глазами с внимательным разноцветным взглядом, вдруг как-то разом сдувается и бормочет, отворачиваясь: — В восьмой, всего лишь.

— В девятый, донна, не соумневайтесь. Из них лишь самый пер-рвый побег можноу счесть действительно гер-роическим и по делу. Помните? Именноу тогда вы воспр-ротивились запр-рету обучаться в Высшей Магической шкоуле и сумели добр-раться на попутных кар-ретах аж до Тар-рдисбурга, бер-ременная и босая…

Она вновь вспыхивает:

— Почему — босая?

— Не важноу, так говор-рят… Тогдау, смею сказать, вы пр-родержались на воле дольше всегоу, вы ведь отучились почти месяц, не так ли? Но сама Вер-рховная поддер-ржала вашего супр-руга, когда он обр-ратился к ней за помощью, и настояла на вашем возвр-ращении домой, в Эль Торрес. Будущим детям начинающей ведьмы могли повр-редить пер-репады её магии… Потоум, почти пер-ред родами, вы поссорились с Теймур-ром по какому-то пустяковому поводу… Напомнить, из-за чегоу?

Мирабель отворачивается.

— Не надо!

— Хор-рошоу… И, вспомнив пер-рвый удачный экспер-римент, удр-рали снова. Тогда-то вы попали в лапы дур-раков-родственничков, решивших стр-ребовать за вас выкуп, и едва не потер-ряли детей. С той пор-ры дон дель Торрес и закр-репил за вами личную охр-рану. Однако вр-ремя от вр-ремени вы находили новые способы отвести им глаза и пр-ропадали. С пер-риодичностью… — Тим-Тим задумывается. — Где-то р-раз в два-тр-ри года. Дважды вас возвращали от Кэрролов, тр-рижды находили у подр-руг… У ваус хор-рошие подр-руги, донна! Далеко не каждый мужчина р-решился бы пр-ротивостоять Главе, а вот женщины — ничего, не побоялись! Последний же р-раз…

Донна Мирабель закрывает лицо руками.

— Не надо, умоляю!

— … Хор-рошоу, — после долгой паузы выдаёт кот. — Но вы же понимауете, донна, что своими поступками пр-ревратили ваши вечные побеги из пр-ротестов в какой-то фар-рс? И вы надеетесь, что в этот р-раз пр-рокатит?

Она судорожно глотает воздух.

— Что? Про… Я не поняла! Объяснитесь! Я…

Вот чего она не ожидала — впрочем, да и я тоже — так это того, что очаровательный пушистый красавец превратится в сурового обвинителя.

Рикки, всё ещё в облике крылатого лабрадора, недоумённо переводит взгляд с Тим-Тима на меня, с меня на Мирабель… В карих глазах, слегка косящих — обида.

«Ма! Зачем он так? Она хорошая! Она правда боялась! Можно, я отнесу её куда-нибудь ещё и перепрячу, а? Никто не найдёт!»

— Нет! — рявкаем мы с котом в один голос. Кидрик, понурившись, подползает на брюхе к понравившейся ему тётеньке и лижет её руку. На собачьей морде — умиление. Группа поддержки, ага…

А у Мири на глазах самые что ни на есть натуральные слёзы. С горох. Она машинально пережимает пальчиками переносицу, скашивает взгляд в небеса; порывисто вздыхает несколько раз.

— В этот раз всё не так, господин Тим-Тим. Клянусь!

Переводит дыхание, пытаясь успокоиться.

— Я не хочу… Вернее сказать, хочу… Ах, совсем запуталась. Мне трудно выразить… Я хотела бы поговорить с… Иоанной. Потому что она… сильная.

Последние слова она проговаривает с трудом, на меня не глядя.

— А поговор-рите пока со мной! — предлагает кот. — Потр-ренируйтесь, так сказать! Ива посидит р-рядом, послушает, если захочет — уточнит, спросит… но смущать вас не будет. Я за ней пр-ригляжу.

Преданно заглядывая гостье в глаза, Рикки кивает. Соглашайся, мол!

Шустрые мышата, втихаря, пока на них никто не обращает внимания, выстраиваются в изумрудной траве белым сердечком и замирают. А потом вдруг подпрыгивают все и разом. Через несколько секунд — ещё. Снова и снова. Пушистое белое сердце оживает. Пульсирует. И с каждым ударом на сантиметр-другой подвигается к донне. Та, как загипнотизированная, следит за этим удивительным зрелищем. Когда мысок живого сердечка подкатывается к её колену, мышата встряхиваются… и в лапках у каждого оказывается по цветочку. К ногам оцепеневшей от непонятных чувств гостьи падают маргаритки, колокольчики, фиалки…

— Р-расскажите нам всёу, донна. Р-расскажите. Что бы у вас не стр-ряслось — помните: мы поймём. Не осудим. Помоужем.

Даже я, вроде бы успевшая привыкнуть к мягкому голосу Баюна, не могу устоять перед его чарующим мурлыканьем. Очаровывающим, околдовывающим… Почти не могу. Всё же срабатывает иммунитет, приобретённый за месяцы его выхаживания из тощего несуразного существа в то чудо, каким он вымахал, и проживания бок о бок с этим чудом в маленькой квартирке. Поэтому, опомнившись и стряхнув наваждение, перевожу взгляд на Мирабель.

А она, похоже, меня уже не видит. Ушла куда-то в себя, машинально поглаживая по спинкам белых мышат. На лице умиротворение. И совсем не юное сейчас это личико, но принадлежит зрелой женщине в расцвете красоты, просто не слишком уверенной в себе.

«Воут… — с удовлетворение тянет Тимыч. — Соувсем же др-ругое дело! Вы, люди, так пор-рой гр-рубо работаете с воспоминаниями, пр-росто мор-роз по коже. А у нас, Баюнов, всё ювелирно, изящно, и никаких психологических тр-равм. Пр-росто погодим немногоу — и наша гостья сама опр-ределится, что же для неё главноеу, и всё р-расскажет. Ждём, Ваня».

* * *

…А начиналось всё как в самом настоящем романе, до которых юная Мирабель была большая охотница. Это в Иккаре, столице соседнего континента, где семья Карраско жила когда-то, чтение не приветствовалось, а если девочек из богатых семей и учили грамоте, то лишь для того, чтобы те могли вести хозяйственные книги. Террас же был оплотом цивилизации и прогресса, как любил говаривать дядя Фернандос.

Вернее, дядей он приходился отцу Мирабели, а ей и её братьям — двоюродным дедом. Это к нему, так и не обзаведшемуся наследниками, слетелись по первому зову уцелевшие Карраско, коих судьба долгие десятилетия томила вдали от родных берегов… Много лет назад Фернандос-младший, горячая голова, рассорился когда-то с семьёй, а заодно и убил на магической дуэли какого-то молодчика; убил не слишком честно и вынужден был бежать от мести. За морем ему первое время везло. Прибыльно вложил прихваченное при побеге золото, выгодно женился, перейдя в другую веру, от четырёх жён завёл шестерых сыновей и трёх дочерей… Но начавшаяся полоса финансовых неудач вкупе с эпидемией неизвестной болезни разорила его и изрядно проредила семейство. Стыдно сказать: ему с оставшимися тремя сыновьями приходилось подрабатывать порой контрабандным промыслом да совершать тайные набеги на пустынные гробницы, дабы выжить.

Зато в семье подрастал бесценный капитал в лице единственной оставшейся красавицы-дочки. Мири и четырнадцати не было, когда к отцу зачастили свахи. Пока что лишь с намёками и туманными предложениями, но давая понять, что на рынке невест девочка обещает засверкать настоящим бриллиантом. Очень уж редкая по здешним местам красота, да и разноглазие, что, по местным верованиям, притягивает в дом счастье и удачу, ценится неимоверно… А уж как эта дева расцветёт года через два-три!

Отец уже всерьёз подумывал над брачным предложением одного из визирей, приближенных к султану, когда вмешались жизненные обстоятельства. Обычный дворцовый переворот привёл к новой форме правления — Совету Магов, живо принявшему устанавливать прочим иккарийским магам жёсткие рамки, в которые, к слову сказать, некроманты не укладывались вовсе. Тёмных попросили убраться из страны, не слишком вежливо, но пока попросили, предупредив, что второй просьбы не будет, и, в случае игнорирования, своё слово за Совет выскажет всеочищающий огонь. На фоне этих драматических событий письмо от дядюшки Фернандоса Карраско с просьбой вернуться в отчий дом, с приложенным мешочком золота на дорогу, оказалось не просто кстати, а настоящим спасением. Выжившие Карраско смотрели с палубы удирающего в открытое море корабля на пылающий город и молились всем заморским богам, напрочь забыв только что покинутых.

В незнакомом Террасе для девочки Мири началась новая жизнь.

Можно было свободно ходить и даже гулять по улицам с открытым лицом. Правда, непременно в сопровождении дуэньи и горничной, но ведь можно! Дружить с дочерьми соседей и разговаривать с братьями новых подруг, не рискуя быть наказанной за недостойное поведение. Впервые в жизни Мири разрешили иметь собственные деньги на «приятные дамские мелочи», как выразился дедушка. Мало того: дозволялось самой покупать эти приятные безделушки, и сладости, и… книги. Да, книги! Ведь её стали учить, причём не только грамоте, но и множеству наук, о которых ранее, под иккарийским небом, она и думать не смела. А главное — перед началом обучения пригласили магов-экспертов; те проверили её способности, и оказалось, что у Мирабель Карраско очень высокий ведьминский потенциал. Лет до восемнадцати его лучше не тревожить, чтобы не спровоцировать перекосов в общем развитии организма, а потом — девушку охотно примут на обучение в любую высшую школу магии. Вот так.

И всё было бы прекрасно — и новая жизнь с новыми надеждами, и подобревший родитель с братцами, и заботливый старый дедушка… Но спустя какое-то время Мири заметила, что взгляд отца, бросаемый на неё украдкой, изменился. В нём вновь появились знакомые азартные огоньки. Он дотошно расспрашивал домашних учителей об успехах дочери, с согласия главы семейства принялся заваливать её нарядами и украшениями, самыми дорогими, какие только позволительно носить молоденькой девушке, не нарушая приличий. Во время прогулок по городу старшие братья всё чаще следовали за ней по пятам, ограждая от случайных или воображаемых ими встреч с особями мужского пола старше шестнадцати. Ей категорически запретили общение с молодыми людьми, даже родственниками подруг.

А после бала, где она произвела фурор в качестве дебютантки, отец и дед пригласили её для Важного Семейного Разговора.

Оказалось, что руки и сердца прекрасной Мирабель уже домогаются… о, нет, нижайше просят и уповают на согласие аж три претендента. Все богаты, родовиты, все — известные маги. Породниться с каждым — великая честь. Вот только единственное «но», о котором Мири не сообщили, но которое она, поднапрягши память, догадалась сама, припомнив имена кавалеров, показанных ей подружками-сплетницами на балу. Общий возраст женихов, похоже, набирал не менее чем полтысячи лет.

Бледнея и дрожа от страха, она уточнила: так ли это? И пришла в ужас, когда и отец, и дед лишь пренебрежительно отмахнулись. Дескать, это же маги, милая! Почти Архимаги! Не нравятся морщины и седина — жених в угоду тебе наденет личину молодого. А там, глядишь, привыкнешь… Зато — какие партии, какие партии, Мири!

На попытку упасть в обморок глава семьи хладнокровно заметил, что от счастья ещё никто не умирал, и раз уж его любимая и единственная внучка затрудняется с выбором, они помогут. Выберут будущего мужа сами. Через три дня — помолвка. Что? Быстро? Так женихи уже немолоды, для них каждый день дорог, а за три дня Карраско успеют подготовить небольшое семейное торжество и разослать приглашения гостям. Но главное — должно быть получено разрешение на брак от донны дель Торрес да Гама, нынешней Главы Клана. Сия достойная донна никогда не медлит с ответом на подобные прошения и, как правило, одобряет. Так что…

И пусть неблагодарная дочь и внучка вспомнит о своих летах! Через год ей уже восемнадцать, почти перестарок. Такой изумительной партии больше не подвернётся. А задёшево отдать её какому-нибудь голодранцу они не намерены.

Весь следующий день Мири проплакала взаперти. Пускали к ней лишь горничную Рози. Та утешала юную госпожу изо всех сил. Она-то и растормошила будущую невесту, застывшую к вечеру в совершеннейшей прострации, и заставила думать, думать, не сдаваться… Приводила примеры из книжек, прочитанных тайком с госпожой, о том, как отважные героини не сдавались, даже если их собирались выдать за стариков и уродов, за злобных колдунов или порочных правителей. Отважные девы не плакали. Или, порыдав немного, говорили: «Ах, так? Не будет этого!» и начинали энергично действовать. Плели интриги, сбегали из-под венца, по дороге к заветной цели непременно находили любовь всей своей жизни… Да даже если и выходили замуж за нелюбимых и отвратительных, то злодеи со временем оказывались существами с тонкой душевной организацией, исправлялись и становились настоящими героями, тоже любимыми. Так может всё не так уж страшно? Надо только взять себя в руки, подумать… и определиться: бежать ли прочь, переодевшись юношей, или, скрепя сердце, пойти под венец, но постараться разглядеть что-нибудь хорошее в муже?

Ах, эта практичная Рози…

По крайней мере, после её разговоров Мирабель тоже стала думать: а вдруг всё не так страшно? Но главное — что, если донна дель Торрес просто возьмёт да и откажет этим старикам в их прошениях о браке?

Очень хотелось верить в чудо. Потому что бежать… Куда? Кто её приютит? Кому она нужна? Страшно…

И чудо свершилось.

К полудню возле особняка Карраско остановилась карета донны Софьи Марии Иоанны дель Торрес да Гама. Величественная немолодая женщина прошествовала в дом в сопровождении двух красавцев-сыновей, одному из которых предстояло вскоре принять из её рук жезл Главы. Братья удивительно походили друг на друга, лишь смоляную шевелюру старшего, Георга, пересекала седая прядь. Поговаривали, так особо отметила его Морана при последней встрече.

Донна Софья неторопливо опустилась в кресло для почётных гостей. Сыновья заняли место по обеим сторонам, неторопливо и насмешливо изучая собравшихся в парадной гостиной членов семьи и домочадцев Карраско. Поприветствовав всех кивком, женщина, которую в Иккаре невозможно было бы даже представить Главой Клана, заговорила.

— Итак, дон Фернандос, к делу. У меня на рассмотрении — сразу три прошения о браке с твоей внучкой. О срочном браке! Видимо, чтобы не оставить возможности более ловким и смазливым поухаживать за их невестой… Покажите же мне этот прекрасный цветок, что едва появился в свете — а из-за него уже ломают копья и перья. Ну? Не эта ли крошка?

Под её немигающим, как у змеи, взглядом Мирабель оцепенела. Опомнившись, кое-как присела в положенном этикетом реверансе и замерла. Вот сейчас. Судьба. Решится.

Ей казалось — время застыло. Лишь чутьём она угадала, что донна Софья отвернулась. И только тогда Мири сморгнула, прогнав слёзы.

— Фернандос! — услышала она суровый голос. — Старый ты пень! Ты что, белены объелся? Да любому из твоих будущих зятьёв вдвое больше лет, чем тебе! Или жадность затуманила последние мозги? Этого птенца — да в игрушки дряхлым сластолюбцам? Я была о тебе лучшего мнения. Молчать!

Порывающийся возразить Карраско-старший неловко отступил, умолкнув под её тяжёлым взором.

— Вот и молчи, — спокойно добавила донна Софья. И вновь уставилась на Мирабель. — Да уж… невеста.

У Мири задрожали губы. Лишь неимоверным усилием она сдерживалась, чтобы не броситься в страхе вон из гостиной. Стояла, как смертного приговора ожидая.

И вдруг услышала прямо в голове шёпот-скороговорку:

«Всё будет хорошо, драгоценная донья. Не надо волноваться».

Тогда впервые в жизни она услышала мыслеречь. В их семье отчего-то никто не общался таким образом. Или… возможно, именно её, молоденькую девушку, выгодный капитал, который хотели удачно вложить, не торопились обучать этому искусству, дабы не водилось у неё собственных секретов? Так или иначе, но почему-то она сразу поняла, что с ней говорит один из молодых дель Торресов.

Тот самый, младший, что сейчас еле заметно и ободряюще ей подмигнул.

…Как он на неё смотрел, боги, как смотрел!

С едва заметной мягкой улыбкой, чуть сощурившись… Прищур этот слегка гасил пламя чёрных, как ночь, бархатных глаз, и в то же время позволял разглядеть густые, на зависть девушкам, пушистые ресницы. Высокие скулы, твёрдый волевой подбородок, прихотливый изгиб губ… Настоящая мужская красота, ничего общего не имеющая с картинной херувимной внешностью мужчин Карраско. Если в братцах Мирабель ангельские черты, хоть и с налётом порочности, смотрелись по молодости лет естественно, то отец их выглядел, как порядком потасканный и побитый судьбою, а то и спившийся ангел. И это несмотря на почти правильный образ жизни и совсем редкие в последнее время возлияния. Старший Фернандос, хоть и не выглядел столь гротескно, но относительно молодое (благодаря усилиям магов-косметологов) лицо, оставшись почти кукольным, плохо сочеталось с обрюзгшим телом и возрастной скованностью движений.

На братьев же Торресов хотелось любоваться.

Гигантами они не были, но стать и стройность зрительно придавали им роста. В мужчинах, замерших у кресла почтенной матери, чувствовались и сила, и ловкость, и даже своеобразная грация. Мири вспомнила, как легко и изящно они проскользнули в гостиную — бесшумные, как большие коты, опасные, как хищники… Да. Опасные, это чувствуется, но для кого-то ещё, а вот для неё здесь и сейчас страшнее всего казались нежеланные женихи. Как их назвала донна Софья? Дряхлые сластолюбцы.

Кроме того, она панически боялась остаться наедине с отцом. Дедушка-то характером помягче, к ней благоволит, и вряд ли начнёт вымещать досаду от отказа Главы на внучке. А вот с батюшки станется переложить на неё вину. Хорошо, если обойдётся пощёчинами, а то опять запрут в комнате, оставив на хлебе и воде.

А главное — он ведь не успокоится, опять возьмётся за своё. С поправкой на мнение донны Софьи, разумеется. Возможно, новые претенденты на руку дочери окажутся чуть моложе, но уж никак не беднее и родовитее этих, забракованных.

— … Подайте донье кресло! — услышала она и не сразу поняла сказанное. Слова пробивались с трудом, будто заложило уши, глаза застилал туман… Кресло? Кому? Ей? Должно быть, ведь среди собравшихся больше не к кому обратиться «донья». Она едва не упала на сиденье и испуганно вскинула голову.

Старший дель Торрес, что с седой прядью через всю голову, смотрел на неё в упор, пристально. В отличие от младшего, он не улыбался. Но губы его были странно сложены… дудочкой? Вот он едва заметно напрягся… и вместе с выдохом к Мири унеслось едва видимое серебристое облачко. Не доплыв до девушки, оно рассыпалось, обдав ароматом свежести и грозы. И тотчас отхлынула подступившая от волнения и чересчур стянутого Рози корсета дурнота. Его губы шевельнулись. В голове прошелестело: «Так лучше? Успокойтесь, донья. Всё хорошо».

Теперь на неё смотрели и Торресы, и домочадцы. Причём все они стояли перед гостьей, в полном соответствии с этикетом, а Мири, видите ли, сидела. Ей хотелось зажмуриться и провалиться сквозь пол. Без сомненья, это кресло отец тоже припомнит.

— Вполне естественное для девушки волнение, — неожиданно мягко сказала донна Софья. — К тому же, похоже, она у вас не привыкла ни к повышенному вниманию, ни к обществу, как к таковому. Я слышала, дон Фернандос, вы ещё чуть ли не взаперти держите и разрешаете выходить из дому не чаще раза в неделю. Это так?

Отец прокашлялся.

— Обычная система воспитания для молодых девушек, донна.

— Позаимствованная вами в Иккаре, где принято считать, что место женщины — под ковриком в мужниной спальне. Вы мне эти восточные замашки бросьте, дон. Добро бы, сами родились и выросли в тех местах, ещё можно было бы понять; но вы же здешний уроженец, цивилизованный, вроде, человек! Извольте вернуться к нашим традициям и к уважительному отношению к особам женского пола, в том числе и к родной дочери. Узна́ю о вашем неподобающем к ней отношении — прокляну лично и надолго. Вы меня поняли?

Дон Фернандос-отец лишь поклонился, всем видом выражая нижайшее почтение и покорность. Высокая гостья малость смягчилась.

— И не беспокойтесь, без жениха Мирабель Карраско не останется. Сколь уж я лично отказала в браке всем троим просителям её руки — с меня и компенсация за моральный урон. Нет тут никакого бесчестья ни для них, ни для вас, напомню, а есть воля Главы Клана. А достойную пару я ей сама подберу. Если только у девушки нет какой-то своей сердечной привязанности. Что скажете, донья?

Мири растерялась.

Впервые кто-то поинтересовался её мнением. Ведь даже фасоны платьев ей одобрял отец, даже книги в лавке и пирожные в кофейнях она выбирала под присмотром дуэньи. Маршруты для воскресных прогулок за неё продумывали братья. Список блюд к обеду несли дедушке, и никого не интересовало, что она ненавидит устриц, а от переизбытка шафрана в рябчиках её мутит. Удивительно, что ей о сватовстве-то сообщили, ведь могли просто обрядить в свадебное платье и привести к алтарю. А тут — сама всесильная донна интересуется её мнением! И даже подбадривает:

— Ну же, милая? Не стесняйся, ответь.

Даже если бы кто-то и запал ей в сердце, Мири нипочём не призналась бы здесь, при всех, особенно при отце и братьях, чьи физиономии аж перекосились от сдерживаемого гнева. Но скрывать ей было нечего, поэтому она лишь покачала головой. Вызвав очередное неудовольствие гостьи:

— Да, вижу. Не лукавишь. Похоже, тебя здесь как в клетке держали. Девушке в семнадцать лет не быть кем-то увлечённой? Воля ваша, но это как-то противоестественно.

Голос донны Софьи опять потяжелел. И не миновать бы обоим Фернандосам очередной выволочки, но тут ожил, тронув мать за плечо, Торрес-старший. Георг.

— Матушка…

К другому плечу прикоснулся младший. Теймур.

— Матушка!

Братья переглянулись и чуть заметно кивнули друг другу.

— Мы просим эту девушку нам в жёны, — сказал Георг.

На лике донны ни одна жилка не дрогнула.

— Триада? — только и уточнила она.

— Да. Разумеется, при её согласии.

— В противном случае — пусть выбирает между нами, — добавил, сверкнув глазами, Теймур. И в упор глянул на Мирабель, ничего не понимающую. У той вдруг сладко заныло в груди от его взгляда. Но… что такое «Триада»? И почему так стихло всё вокруг?

Что он сказал? «В жёны»? «Мы»? Она не ослышалась?

Пальцы донны Софьи стиснули костяную ручку веера… и медленно разжались. Единственный признак проявления чувств.

— Вы хорошо подумали, дети мои? Согласовали?

— Да, матушка. — Это снова Георг. Похоже, между братьями было установлена договорённость об очерёдности в разговоре. — К тому же, ты сама настаивала на нашей женитьбе. Мы выбрали.

— Окончательно, — напористо добавил младший.

Донна Софья откинулась на спинку кресла.

— Хм…

В гостиной наступила такая тишина, что Мири невольно обернулась: ей вдруг показалось, что разом исчезли все — и отец, и дед, и братья, и дуэнья с лакеями… Но нет, все были на месте, лишь застыли неестественно, кто с выпученными глазами, кто, подавшись вперёд. И, кажется, не дышали, уставившись на высоких гостей.

— Подержи их так минуты три, Теймур, нам хватит, — устало бросила донна Софья. И замолчала отрешённо.

…Медленно, неотвратимо на Мирабель нахлынуло осознание происходящего.

Да, разумеется, она слышала от подруг, что полигамные браки среди некромантов — явление обыденное и частое. Но отец и братья при ней эту тему не затрагивали, а если и случалось им беседовать между собой — всегда выражались о многомужних дамах грязно и в непечатных выражениях. Почему-то многожёнство, с их точки зрения, было вполне естественно, но вот многомужие бесстыдно и отвратительно. А теперь её, Мири, руки, просят сразу два брата!

«Мы просим… в жёны».

«Триада…»

Стыд-то какой! Что ей делать?

— Никакой Триады. Смотрите, как вы напугали девочку.

Голос Главы вновь звучал холодно и бесстрастно. Мирабель поймала встречный взгляд донны, уже не равнодушный, как раньше, но цепкий, пронизывающий. С минуту Софья Мария Иоанна изучала её помертвевшее лицо, затем отвернулась к старшему сыну.

— Она же воспитана в традициях Востока, Георг. Для неё ваше предложение безнравственно и аморально, причём установка эта впитана с молоком матери. Хотите сломать ей психику? А ведь тем и закончится. К тому же, для сохранения возможности наследования лучше, если у каждого из вас будет своя супруга. И свои дети. Вы меня поняли, мальчики? — И уже обращаясь к Мирабель: — А ты что скажешь, донья? Учитывай, милая, что никто тебя не неволит. Что выберешь, то и будет. Двоих сразу тебе навязывать не стану, но одного-то выбрать можно!

— Матушка! — вскинулся младший

— Уймись, Теймур! В тебе ещё силён дух соперничества с братом. Из чувства долга ты будешь с уважением относиться к невестке и не станешь добиваться замужней женщины; но вот жену, одну на двоих, делить не сможешь. Добром это не кончится. Так что… А ты думай, Мирабель Карраска, думай! Не то завтра твоя родня вновь бросится искать на тебя покупателя. А ты ещё и жизни не видела.

От волнения Мири понимала услышанное через слово, но главное уловила: к бесстыдному многомужеству её не принуждают. При этом сама всесильная донна дель Торрес да Гама сватает её за любого из своих сыновей. И, вместе тем, дарит настоящее чудо: возможность сбежать из этой клетки, из постылого дома, от… от старых сластолюбцев. Вот только куда? В такую же клетку?

Впрочем, братья Торресы красивы, благородны и молоды. Обоим лет под тридцать, для некромантов лишь подступ к черте зрелости… По слухам — благоразумны, не кутилы и не бабники, хоть нескромных особ женского пола рядом с ними вертится безмерно. Правда, старший, говорят, вообще живёт чуть ли не монахом, магия и наука соблазняют его куда сильнее женских прелестей. Так, может, оно и хорошо?

Уж в любом случае лучше подобранных отцом «прекрасных партий».

«Решайтесь, донья, и мир будет у ваших ног!» — звучал в голове голос младшего Торреса, мерцали бархатные глаза, манила загадочно-ласковая улыбка.

«Не настаиваю. Но всегда буду рядом. Хранить и защищать», — извещал старший.

«Увидев вас однажды, я потерял покой. И сердце, моя донья. Оно бьётся у ваших ног».

«Никто и никогда больше не посмеет принуждать вас к чему-либо. Свобода, донья».

«Белль, моя удивительная Белль…»

«Мирра, решайтесь. Не хотите замуж — обещаю, брак будет фиктивным. Зато я вытащу вас отсюда, из этих гнусных щупалец…»

— Да! — выдохнула она. И опомнилась.

— Да? Я правильно поняла, что выбор сделан? — сухо уточнила донна Софья. Проследила за направлением её взгляда, покосилась вправо. Кивнула. — Значит, Георг… Что ж, хорошо. Теймур, остынь. Бывают ситуации, которые просто нужно принять как факт. Поговорим об этом дома. Запускай время.

Торрес-младший, помрачнев, небрежно повёл ладонью в пространстве. Мирабель зажмурилась: отчего-то ей вдруг стало нестерпимо его жалко… а когда открыла глаза, мир вновь пришёл в движение.

Донна Софья негромко прихлопнула веером по пальцам.

— Сделаем так.

Начавшийся было взбудораженный говор умолк.

— Сделаем так, — повторила Глава. — Вы же готовились огласить помолвку, доны Фернандосы? Вот и огласите. Я даю согласие на брак вашей дочери с моим старшим сыном, Георгом дель Торресом да Гама. Помолвка через два дня, свадьба через год, когда невесте исполнится восемнадцать. Пусть подрастёт, повзрослеет. Пусть наречённые узнают друг друга лучше, а то не дело это — после первого взгляда сразу под венец бежать. Много их, таких, потом с разводами ко мне возвращаются… И вот ещё что.

Глаза у мужчин Карраско светились безумием и жадностью. Напрасно.

— Родство с дель Торресами — не какая-нибудь синекура! — жёстко сказала, как отрубила, донна. — Две-три протекции я вам, так и быть, обеспечу, в любом деле, но большего не ждите. И долги ваших головорезов, дон Фернандос, оплачивать не собираюсь, равно как и вытягивать их из очередного судебного разбирательства. Скажу больше: вляпаются ещё раз с глупостью вроде контрабанды или с пьяным дебошем — выкину из города вон, чтобы наше имя не позорили. В целом на этом всё. Подробности обсудим наедине и не откладывая, доны Фернандосы, старший и младший. А тебе, милая…

Сурово глянула на Мирабель.

— Час на сборы. И жду в карете. К тому времени как раз освобожусь

— Но, донна… — взвились отец с братьями. — Как же… Девичья честь, репутация!..

Она пресекла их суету жестом:

— Оглашение помолвки состоится в Эль Торресе. До свадьбы невеста будет проживать там же, под моим надзором. Это не обсуждается. Теймур, задержись, просвети братьев твоей будущей невестки насчёт традиций нашего рода. А заодно и научи их, как вести себя с будущей Первой Донной, а то ведь по глупости сами не догадаются. Георг, проводи невесту до её покоев. Доны…

Величественно кивнув в ответ на подобострастные поклоны, она встала.

Как-то нехорошо усмехнувшись, Теймур дель Торрес шагнул к братьям Мири. Та готова была поклясться, что вздорные и наглые молодчики, волею судьбы прозывавшиеся её кровными родственниками, под взглядом некроманта попятились. Георг дель Торрес, впервые за всё время визита улыбнувшись, величаво — чем ужасно напомнил свою матушку — прошествовал через всю гостиную к Мирабель и предложил ей руку. Заодно дружески кивнул дуэнье, прячущейся за креслом, и та что-то невнятно пискнула в ответ.

— … А я говорила, говорила…

Бормоча что-то бессвязное, Рози бестолково носилась между гардеробной и крошечной спальней, пока дон Георг не остановил её.

— Рози, верно? Любезная Рози, нет нужды утрамбовывать в дорожные сундуки абсолютно все платья вашей хозяйки. Просто отберите то, что понадобится в ближайшее время, за остальным я пришлю. Мирра… вы позволите вас так называть? Мирра, если у вас есть нечто особо нужное, дорогое — возьмите это сейчас. Всё остальное у вас будет. И… не стану вам мешать.

Поцеловав ей руку, он вышел.

Рози, себя не помня, присела на край хозяйской постели и продолжила:

— Не верю, ну просто как в сказке! А я говорила!..

И ещё один эпизод накрепко засел в памяти юной Мири.

Поглядывая на неё в карете, уже по-иному, снисходительно, с усмешкой и даже с некоей толикой сочувствия, донна Софья говорила негромко:

— Не такую сноху я себе хотела, ну да что поделать. Будет мой сын с тобой счастлив — и мне будет хорошо. Дар у тебя сильный, для нашей семьи полезный, дети хорошими магами станут. Но только вот что я тебе скажу, милая, и запомни хорошенько, я нечасто откровенничаю. Год относительной свободы тебе до совершеннолетия не просто так даётся. Посмотри на мир, поживи на воле, а не в четырёх стенах; а то твой драгоценный родитель устроил у себя порядки, как в гареме… Что ж я, не понимаю, что ты в Георга, как в спасение, уцепилась? Да и он… пожалел тебя, не захотел оставить на растерзание. Я ему давно уж о женитьбе твержу, вот он и решил… и меня успокоить, и тебя выручить. Мать не обманешь. На людях так и оставайтесь женихом и невестой. А дальше — как сложится. Надумаете жениться — благословлю. А нет — расторгну помолвку; придумаем, чтобы без скандала обойтись, без урона чести. Всё поняла?

Мири потрясённо кивнула.

— Вот и хорошо. О чём спросить хочешь?

— А если не замуж… — прошептала Мирабель. — То всё равно за кого-то надо выходить?

Будущая возможная свекровь воззрилась на неё в изумлении.

— Да с чего ты взяла?

— Но ведь… нельзя девушке… женщине без мужчины. Как жить-то?

— Да вот так. Учиться, например, заниматься магией или каким-то своим делом. Н-да, запущенный случай… Но ничего, за год наглядишься, как нормальные женщины живут, сама выберешь, к чему тебя тянет. Это можно — самой выбирать, сразу тебе скажу. Главное — в авантюры не пускайся сломя голову, со старшими советуйся, чтобы глупостей не наделать. И фамилию Торресов не позорь. С этим смотри у меня!

Мирабель истово закивала. Она будет смотреть. Она не опозорит. Она…

— Верю, — отмахнулась донна Софья. — Теперь помолчи немного, в окно посмотри, полюбуйся, тут виды красивые… А мне подумать надо.

Впереди ждали Эль Торрес, помолвочный бал, удивительная поездка и… сказочный Каэр Кэррол, замок паладинов, где Мири познакомится со своей кузиной, а затем и лучшей подругой, Аурелией Кэррол, Рейли. И начнётся совсем-совсем другая жизнь…

На воле.

…Вот почему она слова не сказала свекрови, когда та и не подумала поделиться браздами правления. Хозяйкой Эль Торреса осталась, и долго ещё будет оставаться, донна Софья, грозный матриарх. А Мирабель дель Торрес, в девичестве Карраско, до сих пор для неё девчонка, которую когда-то чудом успели вырвать из рук жадной родни, норовящей продать её подороже, всё равно кому. Может, Мири так и не набралась мудрости, но неблагодарной её нельзя назвать. Она всю жизнь помнит, кому обязана. И кто первый отнёсся к ней не как к живому товару.

И не важно, что, в сущности, позолоченная клетка сменилась золотой. В теперешней-то её, по крайней мере, любят… своеобразно. Исполняют малейшие прихоти. Потакают любой блажи. В конце концов, нынешняя судьба — следствие её собственного выбора, винить некого.

…Последнее откровение донны Мирабель заставляет меня подскочить на месте. Я не ослышалась? Её выбор? Винить некого? Неужели в кои-то веки прекрасная донна не переводит стрелки на кого-то ещё, а признаётся в собственных ошибках? Или последние испытания и впрямь заставили её задуматься и переосмыслить свою жизнь?

Хотелось бы верить. Но чудеса подобного рода встречаются реже, чем случаи создания философского камня или постройки очередного «вечного двигателя». То есть, в теории-то вполне допустимы, а вот на практике… Впрочем, что-то новое в её облике появилось, просто угадывается не сразу. Некое выражение напряжённой задумчивости, осенившее почти молодое личико тенью зрелости. Может, я настолько жажду изменений, что вижу то, чего нет?

Она поёживается от вечерней прохлады, и я спохватываюсь. Оказывается, мы почти весь день просидели возле неё, заслушавшись, и не заметили, как время пробежало. Или оно опять засвоевольничало? Однако белый пушистый рыцарь, хозяин здешних мест, не забывает о нас позаботиться.

От налетевшего ветерка перья боа на плечах донны колышутся… и рассыпаются белым пушистым пледом. Но, кажется, наша гостья этого не замечает. Лишь машинально закутывается поплотнее. Она думает. Меж бровей от напряжения вспухает едва заметная морщинка.

Морщинка у Мирабель? Неслыханно!

Мне на плечи опускается мягкое меховое покрывало. Огромное, странного покроя, словно пончо, оно, мало того, что утепляет, но ещё и расстилается вокруг меня идеальной круглой полянкой, которую тотчас усеивают белые комочки. Это мышата перебегают из росистой травы погреться. Прохладно, конечно, но предложить перейти в дом боязно: вдруг, очнувшись от транса, Мирабель не захочет далее раскрывать душу? А ведь ей необходимо выговориться.

И ещё одна мысль меня беспокоит.

«Ти-им! Тимыч! Она сейчас нас с тобой вообще видит? Слышит?»

«Ммм… Пр-рости, Ваня, я тут немножко колданул… В общем, она увер-рена, что исповедуется исключительно мнеу. Ты для неё на пер-риферии сознания: вр-роде бы и есть, но вот подеваулась куда-то. Потому она так откр-ровенна».

С облегчением вздыхаю.

«Это правильно. Иначе всю оставшуюся жизнь мне не простят знания её секретов».

«То-то и оноу. Р-рад, что мы с тобой мыслим одинаковоу».

Мири меж тем дышит на ладони, словно в попытке согреться, и… вновь начинает говорить, говорить, не сводя глаз с озёрного горизонта. Сколько же лет она в себе это держала!

…Вопреки грозному обещанию донны Софьи, невесту наследника не заточили под строгим надзором в мрачноватом Эль Торресе. Под её личиной оставили Рози, та и играла роль пугливой и не показывающейся никому на глаза затворницы. Поскольку горничная точёной фигурой и размерами ножки не отличалась от госпожи, на ней и примерялись новые платья и обувь. Усердные белошвейки и портнихи без устали обсуждали в городских мастерских роскошные туалеты будущей Первой Донны, а её брошенная родня, чувствуя себя одураченной и обделённой, скрипела зубами от досады, ибо уже не раз и не два схлопотала от донны Софьи увесистые щелчки по самолюбию — просто как напоминание, чтобы не зарывались! Сама же Мири упивалась свободой, будучи далеко от Терраса, в прекрасном Каэр Кэрроле, замке паладинов. Обучение этикету и различным наукам под руководством преподавателей, наставляющих кузину Рейли, оказалось увлекательным и, в общем-то, приносило удовольствие. Но главное — она увидела иной мир, который, оказывается, всё это время существовал рядом. Мир, в котором можно запросто, по первому пожеланию, выехать из поместья в соседний город, бродить по берегам озера, по лугам, в лесу… одной! Даже на людях вовсе не обязательно таскать за собой дуэнью. Другое дело, что сопровождение, как таковое, желательно, дабы не потеряться в незнакомых местах! Можно строить грандиозные планы на будущее и знать, что многие из них теперь вполне осуществимы. Подумать только, когда ей исполнится восемнадцать, она будет вольна учиться магии! И Георг ей в этом не откажет, напротив: он уже вызвался и содействовать, и помогать. Невероятно. А вот отец, стоило ей как-то заикнуться при нём о магической школе, наорал и надавал Мири пощёчин… А теперь никто не посмеет её наказать, да что там — даже выбраниться при ней!

Жених с братом часто навещали Кэрролов и, конечно, саму Мирабель. С каждым разом общение с Торресами становилось всё более естественным. Мири больше не робела, не чувствовала прежней скованности, а однажды поймала себя на том, что ждёт очередной встречи с братьями и улыбается. Невероятно. Кажется, она… не просто привыкла к ним, но стала привязываться, и не из-за подарков — сладостей и милых безделушек — а из-за их удивительной доброты и сердечности. Да, они были галантны, обаятельны, умели очаровать… но при этом не спешили воспользоваться её доверием. Самое большее, что они себе позволяли — поцеловать кончики её пальцев. Впрочем, даже от этого невинного знака внимания сердце Мири трепетало.

Именно тогда бархатный взгляд младшего брата, полный скрытого огня, стал волновать её больше, чем ласковый, но, порою, снисходительно-усталый взгляд старшего.

Со временем паузы в посещениях Георга становились дольше: он готовился к ритуалу принятия власти и почти тонул в сыплющихся на него новых и новых обязанностях. И как-то так получилось, что гораздо чаще в замке из розового солнечного камня стал появляться младший брат, Теймур, которого здесь по-домашнему и запросто называли Тимуром. С кузиной Рейли он был, что говорится, на дружеской ноге, и в своё время для Мирабель это тоже стало потрясением: неужели с мужчиной можно просто дружить? Вот так искренне, чисто, делясь секретами и безраздельно доверяя? Оказалось, можно. Потому что и к ней, будущей невестке, он относился не как к даме, за которой почему-то непременно надо ухаживать, изощряясь в комплиментах, а просто как… старый и верный товарищ, каковому, в сущности, у прежней Мири и взяться-то было неоткуда. Он заглядывал на их с Рейли занятия, охотно помогал разбираться с трудными текстами или формулами, катал кузин по озеру, выманивал их на ярмарки в Тардисбурге и на танцы, затевающиеся в ближайших деревушках, присматривал за ними на «взрослых» охотах…

А потом как-то незаметно стал то и дело попадаться на глаза Мири именно тогда, когда она оказывалась одна. Без кузины Аурелии.

И однажды, в очередной раз замечтавшись, Мирабель в грёзах увидела себя у свадебного алтаря не с Георгом, а с его братом. И испугалась.

При его очередном приезде она не вышла из своих комнат, сославшись на мигрень. В другой раз отговорилась нежеланием выходить из-за непривычных холодов. А уже и в самом деле настала зима, с первыми в жизни Мирабель метелями и вьюгами, и ей, южанке, даже при жарко пылающих каминах и под защитой стен, пропитанных согревающей магией, было зябко. В третий раз от нешуточных волнений у неё начался сильный жар, и вновь удалось отсидеться. А потом Мири долго плакала на плече у Рейли, не понимая, отчего так болит сердце, и жаловалась. Разве она не любит всей душой красивого, доброго и заботливого Георга? Она с такой радостью ждёт свадьбы! Но стоило представить, как она стоит рядом с одним братом, чью пышную гриву пересекает белоснежная прядь, а на неё с немым укором и тоской смотрит другой, смотрит и молчит, потому что любит их обоих… становилось тошно.

Поэтому, когда зимней ночью балконная дверь в её комнату распахнулась, и там, за ограждением башенки, пыхнула огнём огромная драконья голова, Мири не испугалась. Нет, она не приняла прилетевшего чёрного Ящера за сновидение, просто подумала с неожиданным облегчением: вот и хорошо, вот и ладно, сейчас он меня сожрёт — и больше не надо будет страдать и разрываться между двумя мужчинами. Просто всё закончится.

Мелькнули в ночи на фоне белёсого неба огромные крылья, и в спальню шагнул тот, встречи с которым она жаждала и боялась.

— Белль, не пугайся. Прости, но иначе к тебе не пробиться. Рейли стойко держит оборону на подступах.

Она смотрела на него во все глаза.

— Это… ты? Там, с крыльями… тоже ты?

— Я прилетел объясниться, Белль. Я больше не могу думать о чужом счастье, мне дорого своё. А вот ты, с кем ты хочешь быть счастлива? С холодным и правильным Георгом, таким благородным, таким мужественным и всегда ставящим на первое место долг перед Кланом и магию? Или со мной?

Почему-то она ни капли не испугалась, узнав о его драконьей сути. Лишь натянула на плечи одеяло и затрясла головой:

— Тимур, так нельзя! Это… Уйди, пожалуйста!

— Мне нужен ответ, Белль!

В его глазах полыхнул огонь. Не в чёрных, бархатных, а в глазах Ящера, жёлтых, с вертикальными зрачками, и, похоже, светящихся. Вот они-то её ужаснули.

— Не подходи!

Сделав было шаг вперёд, Теймур остановился. Подчёркнуто медленно отступил в сторону, к стулу. Но остался стоять, лишь оперся коленом о сиденье. Его глаза медленно темнели. Повинуясь взмаху руки, засияли свечи в обоих настенных канделябрах.

— Всё, что ты захочешь, милая. Только не надо меня бояться.

Она не успела перевести дух от нахлынувшего облегчения, как в дверь забарабанили. Едва не снеся массивную створку с петель хрупким телом, в спальню влетела Аурелия, босая, с наспех наброшенным поверх сорочки покрывалом, и, кажется, с вставшими от гнева дыбом волосами, потому что вместо всегдашних идеальных локонов вокруг её головы металось золотое пламя.

— Тимур-р-р!

Она и впрямь рычала, словно львица.

— Ты что, с ума сошёл? Ты переходишь все границы! Сюда, драконом, в башню к невесте брата! Ты… Улетай сейчас же!

Теймур дель Торрес нехотя отступил, но лишь для того, чтобы прикрыть балконную дверь, в которую нещадно тянуло холодом.

— Нет. Рейли, встань на ковёр, а то застудишься. И успокойся, мои намерения самого благородного свойства.

— Да какого там благородного? Ты ужасным образом компрометируешь невесту брата, неужели не понимаешь? А если допустить, что ты вломился не к ней, а перепутал окна… значит, ты искал меня? Так ведь подумают? Ещё лучше! Тимур, я тебя люблю, как брата, как друга, но замуж за тебя выйти не готова, так и знай! Ты подставил под удар репутацию нас обеих!

— Прости, Рейли, минуту…

Дверь за кузиной Аурелией мягко закрылась, одновременно затягиваясь чёрной дымкой.

— Это чтобы нам не мешали… Не волнуйся, как раз о вашем с Мирабель добром имени я позаботился, отведя глаза всем, кроме вас. Собственно, я и тебе-то показался, чтобы Мири не было страшно со мной наедине. Хотя, конечно, некоторые разговоры лучше вести с глазу на глаз, но…

Аурелия решительно плюхнулась на кровать рядом с Мири и крепко обняла её за плечи.

— Не бойся этого сумасшедшего, дорогая. Я защи… охраню тебя от него. Надеюсь, он не позволил себе ничего неприличного?

Она лишь затрясла отрицательно головой.

— Вот и не бойся. Давай выслушаем этого… совсем не джентльмена и узнаем, что ему, в конце концов, нужно. Он же упрямый, как осёл, и пока не выскажется, не уберётся!

Младший Торрес сверкнул улыбкой.

— Я знал, что всегда могу рассчитывать на твою поддержку, Рейли. И всего лишь хотел спросить у Мирабель, кого из нас с братом она всё же любит: Георга или меня? Кто ей дороже?

У Мири упало сердце. Куда-то ухнуло в самый живот и пропало.

Рейли совершенно не по-светски, хоть и считала себя настоящей взрослой леди, разинула рот и уставилась на ночного гостя. Хотела что-то возразить, передумала, потом снова дёрнулась, покосилась на застывшую кузину. И ничего не сказала. Просто обняла её покрепче. Дескать, решай сама, но я всегда с тобой.

Кажется, Мири плакала, но странно, как никогда раньше. Слёзы просто катились по неподвижному лицу, туманя мир, капая с подбородка, а у неё не оставалось сил поднять руку и оттереть их. Она не заметила, когда младший дель Торрес успел переместиться; обнаружила его, уже сидевшим на полу, возле её ложа, смотревшим просительно, снизу вверх.

— Не настаиваю на ответе сейчас…

Он осторожно осушил её слёзы платком.

— Просто знай о моих чувствах, несравненная донья. Белль, моя Белль… Знай — и подумай, как нам жить с этим дальше. Я ничего не хочу делать тайно или бесчестно, я сам обо всём переговорю с матерью и братом. Если ты выберешь Георга — я пойму. И покину Эль Торрес, чтобы не мешать вашему счастью. Но пока есть ничтожнейший шанс, что именно я окажусь для тебя дороже, моя донья — буду держаться за него зубами, когтями и чешуёй. Пока ты не скажешь «нет». Прости, что явился неподобающим образом, но надо же было всё это сказать!

Он бережно поцеловал ей руку, а потом и ладонь, и впервые Мирабель почувствовала не мимолётное касание, а нежное долгое прикосновение чужих горячих губ.

— Я вернусь за ответом.

Он отступил, а спустя мгновенье скрипнула дверь, опять потянуло холодом и хлопнули снаружи сильные крылья. Мири почувствовала, как спрыгнула с постели Рейли, мало того — схватила её за плечо, чуть ли не сдёрнула на пол:

— Мири, скорее, давай посмотрим! Ведь настоящий дракон!

Слёзы высохли.

Мелькнула секундная обида — как же так, ей даже не посочувствовали! — но тут же была оттеснена восторженной мыслью: дракон! В небе! Непременно увидеть, хоть одним глазком! И вот уже они с кузиной, замерев на башенной площадке, с восторгом любуются прекрасным крылатым созданием, словно выточенным из обсидиана, плавно парящим над Каэр Кэрролом.

Лишь когда исчезла в белёсых облаках чёрная точка, Мири вернулась мыслями на землю и подумала: что-то здесь не так. Декабрь. Заснеженные крыши замка. Обледеневшее ограждение смотровой площадки. Звёзды в просветах туч сияют крупно, как здесь говорят — к морозу. А они с двоюродной сестрицей стоят в лёгких батистовых сорочках, босиком, открытые всем ветрам, но совершенно не чувствуют холода. Что это?

Печально улыбающаяся и показавшаяся в тот момент не ровесницей, а взрослой мудрой женщиной, Рейли потянула её за плечо.

— Какая ты счастливая, Мири! Тебя любят такие мужчины!

…Прикрыв за собой застеклённую дверь, она уловила снаружи какое-то движение и обернулась.

Сперва ей показалось, что с крыши замка съезжает громадный пласт снега. Но белая масса отчего-то не поехала вниз а… воспарила, раскинув прекрасные молочно-сияющие крылья. Мири зажмурилась. Нет-нет, это всего лишь завихрения, это опять метель, хватит с неё драконов! Да и откуда здесь ещё один?

…А утром в Каэр Кэрроле появилась донна Софья.

Одна. И пожелала побеседовать с ней наедине.

— Сыновей своих люблю одинаково, — говорила сухо, глядя не на Мирабель, а в пламя камина. — Иллюзий не питаю: кого бы ты ни выбрала, оставшийся будет несчастен. Уж насколько долго — не знаю; но выбор женщины у нас уважают, поэтому придётся смириться. Думай, Мирабель Карраско, думай.

И, смягчившись, добавила:

— Мне что от одного сына внуки, что от другого: равно любимые будут. И долгожданные. Но выбирать из женихов единственного тебе всё же придётся.

Глянула жёстко.

— Не сможешь понять, кто дороже — представь, кого страшнее потерять.

И ушла, более ничего не сказав. Оставив Мирабель в смятении.

Как это — потерять? Не станет же донна Софья… Да нет же, совсем не это она имела в виду! Просто, должно быть…

Тимур ведь проговорился, что если она, Мири, станет чужой женой, он покинет родовое гнездо. Уедет.

А если она выберет Теймура — что тогда? Оставит ли Георг семью и Клан, удалится ли на чужбину залечивать сердечные раны?

Вряд ли. Что за чушь она себе надумывает? Георг — будущий Глава, он уже сейчас вникает во все дела матери, проводит судебные разбирательства, колесит по стране… Он настолько поглощён делами, что не находит времени на невесту. Что уж говорить о жене! Будут ли они вообще видеться?

Какое уж там сердечное страдание… И потом, не сам ли он ещё при первой встрече сказал, что их брак, скорее всего, будет фиктивным? Недвусмысленно дал понять, что протягивает руку помощи, дабы спасти Мири от корыстной родни? Он прекрасный, благородный, добрейший… и настоящий друг. И никогда не глядел на брата с затаённой яростью, когда тот, к примеру, целовал ей руку. А вот сам Тимур — тот смотрел. И сдерживал… ревность. Да, теперь она понимает, что это ревность.

Выходит, с самого начала так оно и было? Один её пожалел, а другой влюбился?

Нет, Георг, разумеется, никуда не уедет. Лучше Мири с Тимуром скроются где-нибудь далеко-далеко, сбегут ото всех.

Вздрогнув, она прогнала малодушные мысли. И целых полчаса убеждала себя, что не сможет ответить вероломством на доброту Георга. А потом зарыдала, поняв, что, если потеряет Тимура, просто умрёт от тоски. Вот упадёт и умрёт. Сердце разорвётся.

И когда в ту же ночь небо пересекла чёрная тень, Мирабель рванулась на балкон, готовая ко всему, в шубке, шапочке, в сапожках, и, не дожидаясь приглашения, вскарабкалась на подставленную чешуйчатую спину, словно выточенную из обсидиана. Небо распахнулось — и приняло её выбор.

* * *

— Вот оно, значит, как вышлоу… — бормочет кот. — А Хозяина она, выходит, так тогда и не узнала и ничегошеньки-то не поняла. А ведь всё могло сложиться совсеум иначе!

Вздохнув, он приподнимается на задних лапах и хлопает передними об землю. Этот магический жест мне уже знаком, и я с замиранием сердца ожидаю очередных чудес. Они не заставляют себя ждать.

Плед, на который опускается наша гостья, утомлённая долгим рассказом, неторопливо взмывает вверх, слегка прогнувшись под тяжестью её тела. На высоте не более полуметра от земли он, словно ковёр-самолёт, осторожно переносит драгоценную ношу к двум ракитам, стоящим на пригорке, и растягивается между ними на манер гамака. Но этим дело не заканчивается. Трава под импровизированным гамаком вспухает, разрастается в упругую перину; стволы деревьев преобразуются в высокие изголовье и изножье, и вот уже Мирабель спит на самой настоящей кровати. Высунувшись из дупла в соседнем дереве, мелодично ухает сова и стряхивает с крыльев несколько пёстрых перьев и пушинок. На наколдованное ложе они опускаются подушками и лёгким, но по виду очень тёплым покрывалом.

— Оrdinaria somno. Соун обыкновенный, — комментирует Баюн. И добавляет с плохо скрываемым раздражением: — Опять р-работать…

— Опять?

И, хоть я не в курсе, о чём он сокрушается, но искренне обнимаю его за шею.

— Бедный Тимыч, ну и служба у тебя!

— Да, бр-рат, быть мной — не шуточки.

Польщённый котик оглаживает усы, машет лапой мышатам. Те, согласно запищав, выстраиваются в цепочку… нет, в этакую белую змейку, которая, забавно извиваясь, уползает в дом. А кидрика рядом с нами уже нет: ускакал ещё раньше, непоседа.

— Поуйдём, Ваня, молочкау попьём с чаем, сейчаус малыши пр-риготовят… Ты потом отдыхай, а я похожу в сновидениях нашей гостьюшки, поговор-рю с ней незр-римо, помогу в давнишних стр-рахах р-разобраться. Эх, до чего же легко было р-работать с Люсенькой! Девочка умненькая, науку схватываует на лету, а у её маленькоуго фамильяр-ра и стр-рахи маленькие, быстр-ро р-растаяли. А тут — случай тяжёулый, запущенный. Дер-ржали девочку Мир-ри в запер-рти, потом дали свободу — а инстр-рукцию, как её пр-рименять, не пр-риложили.

На меня в очередной раз снисходит озарение.

— Тим-Тим, да ведь ты, получается, самый настоящий психолог, да? Или психотерапевт?

Он раздувается от важности.

— Я — Целитель душ, Ваня. Такое вот у меняу скр-ромное звание.

Улыбнувшись, следую за его пушистым хвостом. Но, прежде чем ступить на крылечко, оборачиваюсь. Невдалеке, у озера, взору открывается сказочная картина. В чудесной постели из трав и ветвей, окружённая искорками светлячков, лежит самая настоящая Спящая Красавица, словно дожидается своего принца. Чтобы не разбудить её, понижаю голос:

— Ты потом вернёшься к ней? Будешь лежать в ногах?

— Зачем? Этоу не обязательноу. Хоть и в ходу у домашних котоув, но они пр-росто не умеют по-др-ругому.

Кот проскальзывает в дверь, и я спешу следом. Он продолжает, запрыгивая на любимую лежанку:

— Ты же помнишь, что во сне можноу попасть куда угодноу. Спать я могу и тут, а вот в сновидение пр-роникну к любому, где бы он не находилсяу. Р-расстояние не имеет значения.

Касаюсь стенки пузатого самовара — горячо! — и наливаю себе чаю, а Тимычу тёплого молока из кувшина.

— А ты заметил, как Мирабель изменилась? Или мне настолько этого хочется, что я готова видеть то, чего нет?

Кот энергично кивает.

— Заметил. Тебеу не показалось. Конечноу, такой белой и пушистой, как я, ей никогдау не стать, и не обольщайся: ты ещё не р-раз нар-рвёшься на её фыр-рчание и остр-рый язычок. Но из детских шалостей она выр-растет.

Не могу удержаться от ехидства:

— Ага, перейдёт на шалости взрослые!

Он трясётся от сдерживаемого смеха.

— Нет, пр-ростоу их пер-рерастёт. Как, знаешь, дети пер-рерастают некоторые болезни? Так и тут. А вообще, мне кажетсяу…

Он задумывается и надолго умокает, припав к молоку. Мы с мышатами успеваем освоить с десяток пирожков, когда он, наконец, соизволит заговорить вновь:

— К делу бы её пр-ристроить. Не ко всяким дур-рацким занятиям Пер-рвой Донны — благотвор-рительность, то да сё… а к чему-то стоящему. Чтобы польза была, и ей — в пер-рвую очередь. Чтобы собой, наконец, загор-рдилась. Я вот тут, пока ты спалау, успел в блюдечко заглянуть. И знаешь, какой интер-ресный эпизоуд пр-рихватил? Стои́т наша Мир-ри с подр-ругами в саду, на своём пр-разднике… Да, ей ведь всё же устр-роили именины, чтоб я так жил каждую неделю!.. Вот слушает она подруг, котор-рые шипят о всякой там ерунде — нар-рядах, сплетнях, обидах, гадостях всяких, и любую новость завер-ршают всегдашним: «Ах, эта ужасная бесстыдная молодёжь!» А я-то вижу, что она им не внимает, а на др-ругих ушки навостр-рила. На соседней полянке спор-рят донна Софья, стар-рый маг-стихийник и какая-то молоденькая ведьмочка. Ну, ты понимаешь, что из себя пр-редставляет дискуссия пр-рофессионалов: сплошная абр-ракадабр-ра! Но в самом конце, когда юная особа доказала таки какую-то свою гипотенузу… пар-рдон, ги-по-те-зу, её почтенные собеседники в один голос заявили: «Какая у нас пр-рекрасная молодёжь! Ведь и мы такими были!» И вот тут наша Мирабель сперва пятнами кр-расными пошлау, потом побледнела, потом задумалась. И удалилась, остаувив подр-ружек с р-разинутыми р-ртами. Со своего пр-раздника ушла, пр-редставляешь? И ещё что скажу…

Кот заговорщически оглядывается, хоть подслушивать нас некому.

— Вид у неё был такой, что вот-вот сор-рвётся и очер-редную истер-рику закатит. Дон Теймур-р, твой неср-равненный свёкр-р, судя по обр-речённому выр-ражению лица, уже собир-рался усмир-рять бур-рю. Но Мир-ри только возьми да и скажи: «Что ты сделал со мной, Тимур-р, что ты сделал? Я ведь могла сейчас быть поумнее этой девчонки! Впрочем, ты тут ни при чём. Это я, я позволила себя отговорить от учёбы, потому что испугалась…» И большего он от неё не добилсяу. И, знаешь, Ваня, кажетсяу, Тимур-р не на шутку забеспокоился. Тогда-то он и р-распорядился пр-риглядывать за супр-ругой. М-м? Как тебе?

Задумчиво отхлёбываю от очередной чашки.

Отставляю чай.

— Да. Это серьёзно. Знаешь, Тимыч…

Разломив для мышат пышный калачик, пальцем подбираю в кучку крошки. Крошки для белых «крошек»…

— Отмотать время назад невозможно, и что сделано, то сделано, не исправить. Но что, если дать Мирабель шанс наверстать хоть что-то из упущенного? Знаешь, как иногда бывает? Больной, приговорённый к смерти диагнозом, отбрасывает всё, чем занимался всю жизнь через «не могу», и возвращается к любимому делу. К своей, допустим, забытой мечте, которую всё откладывал на потом, но понял, что никакого «потом» не будет. И зарабатывает такие приступы счастья, что болезнь отступала!

— Хм.

Кот задумчиво булькает молоком.

— Я тебя услышаул. И, думаю, что понял. Только вот с какого бока за это делоу взяться?

— Тимыч, сейчас я тебе задам один вопрос, важный, ты ему не удивляйся. Разноглазие, то есть гетерохромия, имеет какое-то отношение к магическим способностям? Ну, например, может оно служить генной мутации, внешним признаком того, что у человека своеобразный Дар? Глупый вопрос, да?

— Мяу!

Кот возмущён настолько, что даже позволяет себе простецкий мяв. И едва не давится.

— Ф-фу, ну ты и ляпнешь иногдау! Это же очевидноу! А впр-рочем, стоп!

Мы глядим друг другу в глаза.

— А ведь и впрямь…

Баюн прокашливается.

— Р-разноглазость, Ваня, это пр-ризнак пр-редрасположенности к ментальным и пр-ровидческим дар-рам. Ёшкин кот! Вот почему молодой Мир-ри так тр-рудно было в Высшей Школе!

— Настолько, что она позволила себя убедить, будто ведьмовство — не её? — подхватываю я. — И наверняка поддалась на уговоры мужа, и больше не пыталась учиться! А всего-то надо было…

— Напр-равить её в нужное место, по пр-ризванию! Не в Высшую Школу, а… Постой. — Кот чешет нос лапой. — Беда в том, что в то вр-ремя не было Наставников-пр-ровидцев и менталистов, они появились позже, когда в Гайю со всех мир-ров посыпались разные маги-попаданцы!

Меня охватывает радостное возбуждение.

— Я знаю, что делать, Тим.

Он с сомнением качает головой, но я не сдаюсь.

— Ну и что, что она по возрасту уже бабушка! Голова на плечах у неё есть, и вроде бы сообразительная; всего-то надо создать ей условия и как-нибудь законспирировать, чтобы муж не сразу нашёл… Рано или поздно он её, конечно, обнаружит, не таков наш дорогой дон, чтобы дать себя провести; но если к тому времени Мири чему-то научится и осознает свои возможности — отчего-то мне кажется, что в этот раз она сумеет отбиться. Ты как думаешь?

Кошачьи разноцветные глаза вспыхивают азартом.

— А ведь это интер-ресный вар-риант, Ваня! Только надо всё обдумать!

И, потянувшись друг к другу через стол, почти соприкасаясь головами, мы, невольно перейдя на шёпот, начинаем плести свой грандиозный заговор.

Да, время назад не откатишь, это аксиома. Зато здесь, в Долине Магов, оно пластично. Его можно особым образом растянуть. Здесь пройдёт минута, а за высокими горами, окаймляющими заповедник, набегут сутки или больше, тут уж всё будет зависеть от настройки магического плетения. А если понадобится, местное время можно и ускорить. И тогда беглянка, мчавшаяся по галереям Эль Торреса за моим фамильяром, даже не вспомнит, что догнала его, перенеслась куда-то, вымокла, очнулась в незнакомом месте… Если ей аккуратно подправить память, она просто окажется в своей комнате спустя каких-то своих полчаса, в полной уверенности, что так и не зацапала невесткиного кидрика, а потому в досаде вернулась к себе и уснула. И увидела дивный, насыщенный событиями и мудрыми беседами сон, который принёс ей неожиданное успокоение…

Память ей наш Баюн не стёр, а именно подправил, аккуратненько завесив нашу встречу со всеми сопутствующими обстоятельствами. С условием, что всё вернётся, когда сама Мири приступит к занятиям ментальной магией. Если уж дорастёт до этого уровня — будет молодец; вот тогда и вспомнит свою исповедь и прозрение, и уже с иных высот набранного опыта оценит события. Не дорастёт — значит, нечего душу бередить. Дескать, была попытка начать всё сначала, да опять не удалась… К чему лишние разочарования?

Впрочем, вернёмся к нашей теме. С такой тонкой материей, как время, договориться сложно, да и не каждому дано. Жителям местной деревушки, например, оно неподвластно, а вот особо продвинутым магам поддаётся, чем они иногда и пользуются, стараясь, впрочем, не злоупотреблять. Они как бы ставят запруды на видимых только им отмелях, притормаживая или убыстряя временные потоки. Тимыч попытался было объяснить подробности, но сам запутался, махнул лапой и попросил не забивать голову. Я и не стала. Лишь сохранила в памяти эту аналогию: время — река, и течение его можно иногда регулировать. Вдруг пригодится в будущем? А пока достаточно было узнать, что, благодаря умениям кота, у нас есть огромная фора. Торопиться некуда, стало быть, мы успеем обдумать как следует наши коварные замыслы и не спеша, со вкусом, реализовать.

В общем, после нашего разговора, затянувшегося до полуночи, Тим-Тим приступил к сеансу психотерапии с Мири, а я завалилась спать-работать. Отдохнуть в том плане, чтобы поспать традиционно, ещё успею, когда, наконец, провожу или выпровожу всех незваных гостей и останусь тут одна, в тишине и покое. А сейчас… улеглась поудобнее на узкую кровать, прикрыла веки, расслабилась…

Больше всего в моей новой работе мне нравится этот пункт: расслабиться.

… Чтобы легче разыскать в сно-мире нужный объект, человека или место, телу нужно на физическом плане возродить ощущения, с ними связанные. Потому-то я и возвращаюсь мысленно к нелёгким дням, о которых давно не вспоминала, слишком уж много переживаний свалилось на неподготовленную меня. Тогда, от шокирующих событий, сопровождающих моё похищение и освобождение, я едва не потеряла детей, ещё не зная, что беременна. Похищение, увечье, неизвестность, психологический прессинг со всех сторон, голод и жажда…[1] Паника из-за случайно вызванного Проклятья Горгоны, ожидание своих, когда сад вокруг убежища содрогался от огненных атак… Я не боец, не маг, я простая женщина, привыкшая к тихой размеренной жизни. Вот организм и не выдержал.

Сама судьба послала мне в тот час удивительную женщину, с которой я теперь хочу связаться. Тогда, в нашу первую встречу в гаремном саду Омара ибн Рахима она несколькими пассами и массажными движениями отвела беду, утихомирив бунт моего перепуганного организма. Мне хорошо запомнилась её разноглазость, удивительная, запоминающаяся изюминка в экзотичной красоте. И, кстати, Николас, бывший в тот вечер рядом, любезно поинтересовался у Акары, Верховной Жрицы, входящей в Совет магов, не родственница ли она его матушки, донны дель Торрес? А всё из-за той самой гетерохромности. Я ведь не просто так выпытывала у кота, что означает сей признак: читала о нём как-то мельком, но как-то позабыла. А сейчас вот вспомнила. Родственницами эти женщины могут и не быть. Но есть то, что их объединяет: Дар.

Снова слышу как наяву:

«Орден Незримого Ока приветствует тебя…»

Просторный фиолетовый бурнус. Лицо, скрываемое в тени капюшона. Аромат неизвестных благовоний, твёрдая поступь, руки, неожиданно сильные для женщины хрупкого сложения… Такой я запомнила Верховную Жрицу Ордена, попаданку, как и я, с первого взгляда опознавшую во мне землячку. Поспешив мне на помощь, она бросила через плечо сопровождавшей её амазонке, что, дескать, Совет подождёт, без неё не начнут. Всё правильно, она же там и председательствовала. Но вот по дороге задержалась ради обережницы, из-за которой, собственно, и бабахнула последняя война магов.

Вернее, магов и демиурга.

…Один глаз у неё зелёный, другой — голубой. Почти как у Тимыча.

А у Мирабель — зелёный и карий.

Вряд ли они знакомы близко, но я приметила Акару среди гостей матриарха. Раз уж она в дружеских отношениях с донной Софьей, а с моим свёкром они, так сказать, коллеги, то с Мирабель она знакома хотя бы шапочно. Это хорошо. Глядишь, присоветует что-нибудь, глянув на ситуацию со своей позиции.

…Сон в этот раз затягивает быстро, без проволочек. Возможно, потому, что я заранее планирую место попадания: наш дом в Тардисбурге, разумеется. Помня о советах кота, я стараюсь вызвать присущее этому дорогому мне месту ощущение тепла, защищённости и уюта. Слышу потрескивание поленьев в обоих очагах. Чувствую на языке каплю тающего в молоке мёда… И переношусь.

Получилось сразу, причём в этот раз без длительного блуждания по туманам. Хотя, подозреваю, бродить мне ещё придётся. В Магином доме, ставшем для меня своим, я с закрытыми глазами припомню любой уголок; а вот в башни Ордена Незримого Ока придётся тащиться по всему сон-городу, потому что знаю лишь их местоположение, а вот внутри не была ни разу. Где именно, в каком помещении там появиться, как найти Верховную — без понятия. Придётся тыкаться наугад.

Впрочем, до классической бродилки не доходит. Стоит мне шагнуть к входной двери, мысленно прокладывая пеший маршрут, как сознания касается знакомый голос:

«Уверена, что справишься? Может, помочь?»

И смешок.

«О! — Я даже теряюсь. — Уважаемая Акара! А как вы…»

«Ага, спросила у провидицы, откуда она знает, что гости на пороге… Обижаешь, землячка! Я тебе пророк или где?»

На двери вспыхивает огненная руна.

«Да знала я, знала, что ты придёшь, но вот не люблю сама по снам шастать и другим сочувствую; у меня обычно иные приёмы. Давай, заходи, поговорим…»

Толкнув дверь, я ничуть не удивляюсь, оказавшись вместо улицы в просторном кабинете с закруглёнными стенами — не иначе, как расположенном в одной из четырёх Орденских Башен. Из-за стола мне навстречу поднимается невысокая женщина в фиолетовом одеянии. Аметистовый всевозможных оттенков — излюбленная цветовая гамма Ордена.

«Ну, привет, коллега. Кодовую фразу говорить будем? Орден Незримого Ока… И так далее».[2]

Разговор у нас состоялся долгий и обстоятельный. Интересный и насыщенный. Полезный для обеих сторон. Но вот о содержании его пока умолчу. Есть ситуации, в которых невольно становишься суеверным и предпочитаешь не озвучивать планы, дабы не рассмешить Бога. Скажу только, что, выслушав меня поначалу со скептической усмешкой, Верховная задумалась, затем глянула в какие-то книги, в хрустальный шар, вытряхнула из полотняного мешочка единственную руну… и согласилась стать нашей сообщницей. Выдвинув, в свою очередь, несколько условий, с которыми я охотно согласилась.

Расстались мы, обоюдно довольные.

А вот следующий разговор, ради которого нужно было перенестись в Эль Торрес, обещал стать ох каким нелёгким… Признаться честно, несмотря на лояльное отношение ко мне дона Теймура я всё же побаивалась нашей встречи. Как-то поведёт себя Ящер, поняв, что у него пытаются похитить его сокровище? Я уже мысленно прикидывала пути отступления и не слишком позорного бегства, однако нежданно-негаданно проблема решилась сама собой. Меня спас Тим-Тим.

Так вот взял и возник рядом, стоило мне очутиться в своей замковой спальне. Плюхнулся из ниоткуда прямо на постель, деловито попрыгал, муркнул, глядя на мою ошарашенную физиономию, и скомандовал:

«Всёу, можно домой! С доном Теймур-ром я сам поговорил!»

Полюбовался моей физиономией, на которой, должно быть, забавно пропечатывались то недоумение, то восторг, то неописуемая радость, и пояснил важно:

«Я всёу-таки мужчинау, мне и вести мужской р-разговоур! К тому же, было у меня к твоему свёкр-ру важное послание; вот заодноу и по нашему делу поболтали. Ничегоу, пришлось ему потер-рпеть моё пр-рисутствие и кое с чем смир-риться. Ну он у тебя и хитр-рец, Ваня! Ох, чувствую, пер-репадёт нам ещё от него сюр-рпризов! Ладноу, пошли! Пр-росыпайся, будем смотреть наяву, чего мы там с тобой наворотили!»

…Сон слетает с меня, будто отдёрнутое одеяло. Но ещё с полминуты я лежу, уставившись в потолочные доски и соображая: сплю или не сплю? Вроде бы я в реальности: пятки мёрзнут, пушинка, выбившись из подушки, щекочет нос… Проявившийся в очередной раз из ниоткуда Тим-Тим с шумом перепрыгивает с моей постели на кресло, затем на стол. Успеваю прочувствовать, как сминается от прыжка и выпрямляется матрас, слышу и вижу кресло, свалившееся с грохотом… ага, всё-таки не сплю! А куда это он торопится? А-а, к Зеркалу! И я! Я тоже хочу посмотреть!

С круглого чердачного оконца слетает занавеска. Радужная дымка затягивает стекло-иллюминатор, а затем развеивается, и мы с моим пушистым другом видим столовую Эль Торреса.

Утро.

Знать бы ещё, которое…

— Тимыч, что сейчас вообще там, за бортом? Какой день? То есть, который? Фу ты… В общем, в «когда» мы попали?

Как порой случается в минуты волнения, меня подхватывает настоящий словесный поток. Ещё немного — и я начну тараторить без удержи. Кот картинно зажимает мне лапой рот:

— Тс-с! Молчи, несчастнаяу, самое интер-ресноеу пр-ропустим! Ну, скажу я тебе, допустим, что «завтр-ра» наступило; это о чём-то говор-рит? Сутки пр-рошли, как наша Мир-ри, неусыпно охр-раняемая, на целых четвер-рть часа выпала из поля зр-рения стор-рожей; потом, пр-равда, обнар-ружилась у себя спящей, но дон Теймур-р до сих пор-р ломает голову, куда она на это вр-ремя подевалаусь. А главное — почему он так и не смоуг пр-робиться в её сны, ха-ха! Бр-ратец Николас с твоей лучшей подр-ругой собир-раются отбыть, но колеблются: можно ли оставить мать в таком стр-ранном состоянии… В общем, смотр-ри и помалкивай!

Ага, наехал, а сам наболтал полон короб! Кажется, не одну меня потряхивает от волнения. Машинально притягиваю к себе его увесистое тельце. Котики — лучшее успокоительное! И впрямь, вскоре утихомириваемся: я — от его приятной пушистости, он — от моих поглаживаний. И уже спокойно смотрим в Зеркало.

Значит, там прошли сутки после вчерашнего визита донны… Но ведь и у нас приблизительно столько же? Смотрим трансляцию он-лайн?

Картина в волшебном Зеркале открывается вроде бы привычная, виденная не раз: семья за утренним чаем. Во всяком случае, та часть семьи, что наличествует на данный момент в замке. Матриарха не наблюдаю; да она и не балует нас утренними визитами. Дон Теймур замкнуто-мрачен и погружён в раздумья. Его «половина» бледна, с синевой под глазами, и, похоже, несколько взволнованна, хоть старается это скрыть. И вот странность: недавний налёт юности, обернувший её своим флером после снятия Кармы, ушёл: сейчас перед нами зрелая, просто весьма моложавая женщина, из тех редких самородков, чья красота с возрастом лишь раскрывается всё сильнее. Что с ней творится?

Тимыч поворачивает башку, щекоча мою щеку усами:

— Посмотр-ри на её кар-рман!

И впрямь, из кармашка свободного утреннего платья донны проглядывает уголок конверта, сливаясь с белизной наряда. Заметить его можно, лишь приглядевшись. А котик приглядывался, уверена.

— Акара умница, успела ор-рганизовать письмецоу… Вань, а как у нас со сроками? Нам же ж надоу, чтобы у Мир-ри было огр-раничено вр-ремя! С этим всё в пор-рядке?

— Всё будет норм, не переживай. Письмо датировано неделей назад, когда донне было не до почты. Горничная у Мирабель новенькая, её привычек пока не знает, вот и упустила вроде бы из виду, что госпоже о пришедших письмах нужно докладывать сразу. Принесла за всю неделю. Сомневаюсь даже, что конверт вскрыт: Мири, скорее всего, просто в карман его сунула, чтобы не забыть почитать… потому что, если бы уже прочла, с ума сходила бы от нетерпения, а тут — просто волнуется. Послание от самой Верховной Жрицы не каждый день получают!

— Ага, ага, соугласен… Ладно, глядим.

Николас с Элизабет держатся молодцами. И смотрятся теми самыми пресловутыми черепахами, на которых зиждется мироздание: изо всех сил поддерживают атмосферу повседневной беспечности. Им почти удаётся. Во всяком случае, к дежурным лакеям, застывшим вдоль стены, возвращается нормальный цвет лица вместо неестественной бледности, а в саму столовую робко прокрадывается лучик солнца. Да-а, если наш дорогой дон не в духе — всё вокруг погружено во мрак, и отнюдь не метафорично. Хорошо, что Николас ещё в Эль Торресе!

Ох, загубит дон Теймур родовое гнездо, если не опомнится в ближайшее время… Холодом, исходящим от Главы, можно проморозить всё ближайшее побережье. Интересно, море ещё не покрылось льдом? Не удивлюсь, если так.

Даже вечно жизнерадостный Ник начинает хмуриться. Не нравится ему состояние отца. Но пробиться сквозь ледяной панцирь не удаётся.

Они с Элизабет огорчённо переглядываются, когда, наконец, дон оживает.

— Дорогая…

Мирабель вздрагивает и роняет щипчики для сахара.

— Прости, Белль, не хотел тебя напугать. О чём ты так задумалась?

Будто бы сам драгоценный дон только что не представлял собой застывшую статую, слепо-глухо-немую! Однако всё же стряхнул оцепенение и перетёк в обычное «утреннее» состояние, в ипостась доброго барина и благодушного отца большого семейства. Вот только из всех присутствующих, как в кадре, так и за кадром, обмануться и выдохнуть с облегчением никто себе не позволяет, разве что Элли. К счастью, у неё сохранились некоторые иллюзии касательно нашего свёкра.

Сейчас она, ободряюще подмигнув, подталкивает к Мирабель щипчики, зависшие на самом краю стола. И делает это, между прочим, небольшим посылом магии. Ай да Элли, времени зря не теряет! Лишь недавно открыла, что будущие детишки делятся с ней крохами своих Даров, и уже их осваивает! Молодец.

— Белль?

В голосе дона Теймура столько заботы, что трудно поверить, будто это он минуту назад вымораживал тут всех своим сумрачным настроением.

Его супруга опускает глаза.

— Со мной всё хорошо, Тимур. Не беспокойся. Ты хотел о чём-то спросить?

Кротко. Тихо. Бесцветно.

— Как я могу не беспокоиться, дорогая? Меня тревожит твоё состояние. Тебе пришлось пройти через тяжкие испытания, а подобное не проходит без последствий. Я говорил с доктором Гальяро; он настойчиво советует тебе сменить обстановку, но расстроен из-за того, что ты против.

— Ах, нет! — так и вспыхивает Мирабель. — Я бы хотела… Я не возражаю! Это возможно?

Робко, чуть ли не со страхом, кидает на мужа взгляд раненой лани.

Тот с показным удивлением откидывается на спинку стула.

— Ты меня поражаешь, Белль. Разве я отказывал тебе хоть в чём-то, хоть когда-то?

— Но ты… — Она опускает глаза. — Я не вижу твоих сторожей, но чувствую, что они следуют за мной по пятам.

— Прости. — На этот раз саму кротость олицетворяет дон Теймур. — Иногда моя забота становится чересчур эгоистичной и я, как говорится, перегибаю палку. Ты свободная женщина, Белль, ты вольна отправиться куда угодно, и единственное условие, на котором я настаиваю, это минимальное сопровождение в дороге, ради твоей безопасности. Минимальное. И по необходимости. Мне важно твоё душевное спокойствие, и ради него я готов пожертвовать собственным. Не сердись.

Кот даже пихает меня лапой в бок. И шепчет:

— Ар-ртист, какой ар-ртист пр-ропадает!

Похоже, Мири с трудом удерживает слёзы. Выдохнув, она благодарно кивает.

— А у меня есть вариант ещё лучше, мама! — жизнерадостно вклинивается Ник. — Поехали с нами! Комнаты для тебя, наконец, готовы, целое крыло; Элли постаралась, чтобы его отделали в твоём вкусе. А не понравится — есть отличный домик по соседству, небольшой, комнат на двадцать. Найдётся место и для тебя, и для подруг, если заскучаешь и захочешь их пригласить. Как тебе?

На лице моей свекрови — трудно скрываемая паника.

— Ник, сынок, я… — И выпаливает, будто собравшись с духом. — Я немного боюсь этого нового мира! Но неужели ты действительно приготовил для меня покои?

— Гостиная, спальня, будуар и косметический уголок, совмещённый с ванной комнатой! — с гордостью сообщает Элизабет. — Салон и музыкальная комната! А какие там восхитительные виды из окон! И на канал, и во внутренний двор с садом и фонтаном! А ванная — просто мечта!

Мирабель растерянно улыбается.

— Поедем, мама, — тихо говорит Ник. — Чего ты боишься? На самом деле и дороги-то никакой не будет, перенос мгновенный. У нас с Элли есть свои кидрики, ты забыла? Перенесут в один миг, ты и ахнуть не успеешь! А хочешь…

Она уже не так уверенно качает головой.

— Или съездите сперва в Тардисбург, к Маге с Ивой, — подхватывает Элли простодушно. Скорее всего, о тёрках между отцом и младшим сыном она не знает. — Там сейчас такая красивая зима! Сугробы, мороз, снежные горки, коньки! Так здорово!

Запнувшись, она мило краснеет.

— Простите, матушка. Я забыла, что вы не слишком ладите с Ивой. Но дом у них с Магой такой большой, что… всем места хватит.

— Нет.

От этого жёсткого «нет» Главы присутствующие вздрагивают. А Первая Донна стремительно бледнеет.

— Дорогая Элизабет, холода — это не то, что сейчас нужно Белль, — гораздо мягче поясняет дон Теймур. — Её здоровье и без того хрупко. Я бы, право, с большим удовольствием проводил бы её к вам в Ильтариум. Или на юг, где зима вообще не наступает. Хочешь в Айравию, Белль? Там изумительные курорты. Водопады. Коралловые пляжи. Океан. Помнишь нашу поездку? Ты ведь так хотела вернуться туда! Подумай!

В замешательстве донна прижимает руки, сложенные в замочек, к груди. С отчаянием выкрикивает:

— Ах, я не знаю!

Дон успокаивающе выставляет ладонь:

— Всё хорошо, дорогая, тебя ведь никто не торопит с выбором! Подумай, определись. Скажешь нам о своём решении, допустим, завтра. Или дня через три. Только не волнуйся.

— Мама, главное — твоё здоровье, — ласково поддакивает Николас.

И всё вроде бы правильно, только от его слов донну передёргивает. Но через силу она улыбается.

— Спасибо вам, дорогие мои.

Касается пальцами висков.

— Простите, что-то я в последнее время быстро устаю… Я вас покину. Нет-нет, Элизабет, не провожай меня. Тишина и одиночество — вот мои успешные лекари. Одиночество, слышишь, Теймур?

Последняя фраза звучит несмело, но настойчиво. Глава, вздохнув, делает неопределённый жест, будто что-то развеивает в воздухе. Показательно вздыхает:

— Я же обещал, Белль. Будь спокойна.

Печально улыбнувшись, она покидает столовую.

Мне ужасно хочется узнать, о чём будет последующий разговор дона с Николасом — очень уж нехорошо блестят глаза у моего родственника — но наше волшебное Зеркало устремляется за Мирабелью. И да, приходится прижать неуместное любопытство, ибо наш объект повышенного внимания удаляется всё дальше, постепенно ускоряя шаг, а перед собственными покоями почти переходит на бег.

— Рози! — окликает она по привычке и, спохватившись, прикрывает рот ладонью. Забыла, что нет рядом служанки, пусть и невольно предавшей, но по-своему — верной… Горничная, заправляющая постель, испуганно выпрямляется и замирает в книксене. Ах ты ж, вот попала! Вышколенная прислуга должна заниматься своими делами когда угодно, но только не в присутствии хозяев!

— Простите, донна, я думала, что вы…

— Ничего страшного. М-м… Хлоя, да?

— Точно так, донна. Простите!

— Зайдёшь после полудня, Хлоя, а сейчас иди. У меня что-то разболелась голова, хочу прилечь.

Ещё раз почтительно присев, девушка бесшумно исчезает. Подбежав к двери, донна Мирабель прислушивается к удаляющим шагам, щёлкает замком… и выхватывает из кармана письмо Акары. Ищет что-то глазами — должно быть, ножик для разрезания конвертов, у каждого аристократа он наличествует рядом с письменным прибором на столе. Но идти за ним некогда. Поспешно выдернув из причёски драгоценную шпильку, донна вспарывает конверт и выхватывает оттуда небольшой листок.

— «Дорогая донна Мирабель дель…» Это понятно… «Во время моего визита с поздравлениями к донне Софье… обратила внимание на изменение в вашей ауре… Огромный потенциал… в спящем состоянии… Ещё немного — и будет поздно».

Опершись спиной о дверь, сползает на пол, хватая воздух губами.

Потом, какое-то время ещё раз пробежав по строкам непонимающим взглядом и сконцентрировавшись, находит место, на котором остановилась.

— 'У вас огромный магический потенциал, донна. К сожалению, до сих пор нераскрытый, практически погребённый в спящем состоянии. Конечно, только Вам решать, что делать с Вашей жизнью и Вашей магией, но знайте: судя по всему, остались считанные дни до закукливания вашего Дара навсегда. Ещё немного — и будет поздно, и даже Орденские менталисты не оживят его.

Возможно, Ваша нынешняя жизнь Вас вполне устраивает. В таком случае, я приношу глубочайшие извинения за своё бестактное вмешательство в чужое личное пространство и судьбу. Но, как маг по призванию, не могу пройти мимо, не поставив в известность об открывающихся перед Вами возможностях. Если всё же Вы решитесь на инициацию Дара — жду вас в Ордене. Но не позднее…' Не позднее?..

Донна Мирабель хватается за голову.

— Не может быть. Сегодня?

Вскочив, лихорадочно переворачивает листок, ищет дату отправления. Отыскав, стонет в отчаянье.

— Слишком поздно! Я не успею к полудню!

Оцепенев от горя, кое-как бредёт к креслу и падает в него.

…Тим-Тим нетерпеливо ёрзает на моих коленях. Мне так и хочется прикрикнуть: «Да что у тебя, шило в попе? Угомонись!» Но сама сижу, как на иголках.

Мири, догадайся же! Честное слово, это не моя придумка, это Акара решила усложнить: поставить тебя в жёсткие временные рамки. Если сдашься сразу, значит, не больно-то тебе и нужна магия, значит, ты зря страдаешь по прошлому, в котором тебе не дали доучиться. Тогда будем искать новые пути, так сказать, духовного исцеления… А вот если заартачишься, начнёшь действовать, дёргаться искать выход… А он есть, Белль! Их даже несколь…

Она отбрасывает письмо и вскакивает с кресла, сжав кулачки. Топает ногой. Мечется между гардеробной и зеркалом.

— В Тардисбурге холодно… Холодно!

На пол летит выхваченное из особой заговоренной кладовой нечто вроде меховой накидки. Сверху, прямо на неё, падают шапочка, тёплые сапожки, одно платье, второе, третье… И вдруг начинают бить часы.

— Десять!

Закусив губу, донна переобувается. Оправив на себе домашний наряд, быстро затягивает в меховой узел всё, что успело попасться под руку, и мчится к двери. Притормозив, бросается в спальню, к шкатулке с драгоценностями, не глядя, выхватывает и суёт в карман всё, что зацепила — горсть блестящего с золотом и камушками, издалека не разберёшь… Остановившись, словно налетев на невидимое препятствие, окидывает взглядом свои роскошные покои.

— Всё.

Голос надтреснувший, севший… Но больше она не медлит. Прочь.

Легко, как молоденькая девушка, она бежит по галереям Эль Торреса. Но ум, ум зрелой женщины тоже включается: это он предупреждает, что надо затаиться в нише и пропустить одного из Тёмных, спешащего в кабинет дона Теймура; это он подсказывает, что совсем рядом, за спиной — дверца в коридор для слуг, идущий параллельно основным коридорам и галереям. Правда, есть риск с кем-нибудь столкнуться, но лучше с прислугой, чем с мужем или сыном, или с невесткой… Это он вдруг делает донну топографическим гением, безошибочно выведя прямо к нашей с Магой башне.

И вдруг у самого входа в портал, заботливо поставленный Маркосом для меня, тот же разум словно в лоб бьёт напоминанием: послание от Акары!

— Письмо! Я забыла сжечь! Тимур найдёт меня по нему!

Бежать назад?

На лбу прекрасной донны залегает горестная складка.

— Ну, уж нет. Будь что будет.

И, выдохнув, как перед прыжком в воду, она ныряет в наш с Магой портал. Прямо в Тардисбург.

Не сговариваясь, мы с котом хлопаем друг друга по ладошкам. Йес! Есть! Есть первый шаг!

Мирабель тем временем лихорадочно оглядывается. В глазах — нарастающая паника. Ну да, это ж, считай, совсем незнакомое ей место! В доме сына она не любила бывать, даже на нашу свадьбу не пришла, и со времён её последнего визита многое изменилось. Изначально на каждом этаже было по единственной комнате-студии, а сейчас, с открытием пространственных карманов, планировка разительно переменилась. В эту же нашу спальню, как в сугубо приватную комнату, из всех наших гостей заглядывала разве что леди Аурелия, когда я устраивала ей экскурсию по обновлённому дому, и больше никто.

Судорожно вздохнув, донна прижимает к сердцу меховой узел, будто самое дорогое, что у неё осталось, и спешит сперва к окну — очевидно, убедиться, что попала, куда нужно, а не в какой-то другой город — затем на выход. И надо ж такому случиться, что у самой двери сталкивается… с Магой!

Остолбенев, они смотрят друг на друга круглыми глазами.

И мы с Тимычем, кстати, таращимся на них буквально в панике. Именно сейчас моего супруга тут быть не должно! В последнем сно-видении я успела связаться с Дорогушей и узнать, что Маркос дель Торрес приглашён в Университет с обзорной лекцией об особенностях порталов; подразумевалось, что вернётся он не ранее чем к вечеру. Видимо, что-то пошло не так… Ах ты ж, что ж делать-то?

Откуда-то из-за талии Маги робко выглядывает наш низкорослый домовой.

— Хозяин, никак гостья у нас? Прикажете чаю, кофию подать? Или сразу обед? Проводить отдохнуть? Гостевая комната в порядке!

— Подожди-ка, дружище.

Мага осторожно берёт мать за руки.

— Что случилось, матушка? Как ты вообще сюда попала? Погоди, я понял. Портал?

Она вскидывается:

— Закрой его! Закрой навсегда!

— Ну, навсегда — это чересчур крутая мера, он нам ещё пригодится. — Мага деликатно отстраняется. — Но доступ временно перекроем. Минуту, мама.

Шагнув к светящемуся после недавнего использования порталу в стене, проводит двумя пальцами вдоль контура, заставляя угаснуть.

— Я, собственно, только сейчас вспомнил, что надо бы его пока запечатать, поскольку долго теперь не пригодится… — Обрывает сам себя. — Не волнуйся, матушка. Никто сюда не шагнёт, пока я не впущу. Скажи, наконец, что случилось? Всё настолько серьёзно, что ты боишься погони?

Она кидается ему на грудь, забыв об узле с вещами.

— Не позволяй твоему отцу… Я не хочу возвращаться!

— Ладно! — миролюбиво отвечает мой некромант и, осторожно отобрав меховой ком, передаёт его Дорогуше. Тот истово кивает, хоть из-под узла его почти не видно. И не двигается с места. Даже уши от любопытства горят.

— Мне нужно к Акаре, — сбиваясь, бормочет Мири. — Ты поможешь мне, сынок? Я ведь тут ничего не знаю, я и экипаж сама не найму, и в улицах заблужусь, а надо попасть к ней до полудня… Вопрос жизни и смерти!

— Мама, ты, главное, успокойся. Тс-с! — Он прерывает её скороговорку и настойчиво усаживает в кресло. — Я понял. Тебе надо к Акаре, это очень важно и срочно. Но до полудня ещё полтора часа, я же перенесу тебя в нужное место за полминуты, так что времени у нас навалом… я хочу сказать — сколько угодно. Ты меня понимаешь?

Он принимает из рук домового стакан воды, но, протягивая матери, натыкается на её подозрительный взгляд. Неторопливо сам делает глоток.

— Тут нет ничего, даже успокоительного. Просто вода.

Мирабель пунцовеет. Сын заставляет-таки её отпить из стакана и осторожно пожимает руку.

— Я помню отцовские методы. И никогда не прибегну к ним. И знай: я всегда на твоей стороне; во всяком случае, когда речь идёт о твоих с отцом отношениях. У нас есть время; можешь объяснить, зачем тебе в Орден? И непременно к самой Верховной?

У Мири дрожат губы. И я вдруг понимаю: она не в силах что-то сказать, потому что вот-вот разрыдается. Похоже, муж мой видит то же самое, и выводы делает соответствующие. Он просто поглаживает мать по плечу.

— Хорошо-хорошо, не говори. Но ты не против, если я сам расспрошу Акару? Мне всё равно нужно с ней связаться, чтобы узнать, где она и куда открыть портал. Могу я поговорить с ней о тебе? Обещаю, что надолго не задержу.

Она кивает и зажмуривается. Сквозь сомкнутые веки пробивается слеза.

Сердобольно качая головой, Дорогуша тем временем тащит её пожитки на кровать, разворачивает узел и начинает священнодействовать с вещами. Два платья у него аккуратно укладываются в невесть откуда взявшийся сундучок, третье он проглаживает и размещает на плечиках рядом с ширмой для переодевания. Покосившись на ноги гостьи, бурчит что-то, после чего в сундук отправляется пара моих новых тапочек-мокасин, повседневные туфли и расшитые валеночки — на все случаи жизни, в общем-то. Туда же неспешно укладываются варежки, перчатки, шапочка, два домашних халата и… спортивный костюм.

Кот, не удержавшись, хрюкает от смеха, и прикрывает лапой рот, а я грожу ему пальцем. Нечего тут смеяться! Дорогуше чётко озвучена инструкция, как собрать на учёбу и житие будущую адептку, вот он и укомплектовывает всё необходимое. Физподготовка в Ордене ведётся, я узнавала, так что пригодятся и спортивная форма, и кроссовки. Помимо этого, не обойтись без ночной сорочки, и зубной щётки, и мыла с шампунем, и полотенец, и дюжины носовых платков. Отдельно — рюкзачок с канцелярщиной, блокнотами и тетрадями… На первое время хватит, а там Мири сама докупит, что ей нужно. Догадалась ведь горсть украшений с собой захватить! А золото — оно во всех мирах золото, живые деньги. И… независимость, хоть и относительная. Ибо некоторые привычки из прошлой жизни, касающиеся роскоши и комфорта, придётся пересмотреть.

Эх, жаль, я этого не увижу! Первые три месяца адепты-новобранцы вообще с внешним миром не общаются, живут в полной автономке, как на подводной лодке. Вот и будет Мири… хм… учебка. Как в армии.

Донна тем временем потихоньку приходит в себя после стресса, вызванного побегом, и теперь с надеждой поглядывает на сына. Тот, прикрыв глаза, погрузился в мысленные переговоры — похоже, действительно связался со жрицей. Вот он, не прерывая сосредоточенности, поднимает веки… и, поначалу с недоумением, а затем внимательно отслеживает все подвижки Дорогуши. Бровь его выразительно взмывает.

«Это что ж такое, я что-то не понял?»

(Кот гордо выпрямляется. Ага, помню: рядом с ним — бесплатный доступ ко всем мысленным переговорам! Вот только не ко внешним: Верховную-то я так и не услышала!)

«Набор молодого бойца для выживания, — поясняет домовой и деловито оглядывает содержимое сундука. — Вроде, ничего не забыл; всё, как Хозяюшка сказывала!»

«Ах, Хозяюшка!..» — зловеще тянет Мага.

Я аж голову втягиваю в плечи. Всё. Слил меня Дорогуша, и сам того не заметил. Ох, будет мне в скором времени разборка!

Мой некромант барабанит пальцами по подлокотнику кресла.

— Так, я всё понял. Понял. Сделаем вот что. В кабинете и приёмной Верховной сейчас пропасть народу, портал ставить рискованно, вдруг в кого угодит. Саму Башню я знаю недостаточно хорошо. А вот небольшой парк рядом с ней… Там я бывал не раз, он тихий, пустынный; через него и пройдём. Одевайся теплее, мама. Дорогуша, а ты…

— Знамо дело, сей же час пирожков на дорожку заверну! Только вот разъясню, как ларцом пользоваться.

Захлопнув крышку сундука, домовой ловко щёлкает замочком. И говорит со значением в голосе:

— А поди-ка сюда, гостьюшка! Один секретик покажу!

Мага выходит, а заинтригованная Мирабель подаётся ближе к старичку брауни. Тот выразительно двигает мохнатыми седыми бровями:

— Смотри и запоминай!

На резной крышке — посреди вязи из цветов и листьев едва заметное углубление в виде пятерни.

— Клади сюда ладошку, гостьюшка! И каждым пальчиком нажимай на крышку по разу, от мизинчика к большому! Во-от, молодец!

Под испуганно-восхищённым взглядом Мири объёмистый сундук, вздрогнув, съёживается до размеров небольшой шкатулки.

— А захочешь что достать — на эту впадинку нажми, только пальчики в обратном порядке прикладывай: от большого к мизинцу. Сундук и подрастёт. И не бойся за сохранность, чужому не откроется, а ежели кто его стибрит — о том пожалеет. Вот, держи, милая.

С поклоном подаёт ей «шкатулку».

— Спасибо… дедушка, — растроганно отвечает Мирабель.

— А во здравие! Ну, пойду, припасов на дорожку соберу. Авось, куда тебя не занесёт, пироги везде пригодятся. Пироги — они и в этой, как её… и в Африке пироги!

…А ещё через час мы с котом, взмокшие от волнений, смотрим, как Акара вместе с Магой отслеживает у себя в кабинете через хрустальный шар блуждание Мирабель по зеркальному лабиринту. Этакому полигону, предназначенному для выяснения провидческого потенциала новичков. Я назвала этот процесс «блужданием»? Ошибка. Мири плутает лишь вначале; а потом вдруг перестаёт дёргаться и с задумчивым выражением лица идёт себе, сворачивая то вправо, то влево, то сквозь тупики оказывающиеся иллюзиями. Иногда она шагает слишком широко и даже перепрыгивает некоторые плиты, которые после её ухода рушатся, образуя провалы; иногда терпеливо ждёт, и новый проход открывается в глухой стене… Вот она выходит из лабиринта к подножию одной из Башен Ордена Незримого Ока, жива, здорова, и в лёгком недоумении говорит:

— Уже всё?

…и толпа адептов и наставников, собравшаяся у выхода, взрывается аплодисментами.

Ба-бах!

Морщась от боли, Верховная потирает кулак, которым только что так шарахнула по столу, что хрустальный шар, сорвавшись с подставки, едва не рухнул. Спасибо, Мага успел подхватить.

— Ну, Теймур, ну, Ящер… — зло целит Акара. — Такой самородок замуровать в четырёх стенах! Др-раконище… Хренушки он у меня её получит, так и передай, если спросит. Пока полный курс обучения не пройдёт, я её не выпущу. Всё!

Мой муж, побледневший от переживаний, лишь слабо улыбается.

— Что, прямо сейчас её в аудитории запрёшь, или ещё можно увидеться?

Засмеявшись, Акара поднимается из-за стола.

— Да иди уж, поздравь мать-то… Впервые к нам такие великовозрастные приходят. Поздравь — и запомни её, какой есть, потому как теперь долго не увидишь. А как ты думал? Непременно личину наденем. Во-первых, чтобы от твоего драгоценного родителя прикрыть, а во-вторых — ей же самой, тётке в возрасте, как ни молодись, неловко будет рядом с девчонками и пацанами обучаться. Сочиним для неё такой образ, что никто не узнает. К нам как раз на обучение фея из Долины Магов пожаловала, вот и обзаведётся старшей сестрицей. Не боись, некромант, с нами не соскучишься!

[1] Похищение и освобождение Ивы описано в Книге 3 Сороковника.

[2] Реплика жрицы Акары из культовой иглы Diablo2, чью версию пытался реконструировать Игрок в мире Гайи.

От полноты чувств хочется вскочить и пробежаться по комнатке и заорать что-то несусветное в полном восторге. Мы сделали это! Сделали! Пусть не повернули время, не переписали судьбу, но подарили Мирабель главное — Шанс Найти Себя. Ведь вся её вредоносность, в сущности, была ничем иным, как протестом девочки, которую так и не выпустили во взрослую жизнь, не разрешили стать кем-то большим, чем любимая игрушка, о которой вроде бы заботятся, сдувают пылинки и охотно меняют убранство клетки, вот только дверцу не открывают… От всей души надеюсь, что нынешний побег донны принесёт, наконец, пользу. Что клетка опустеет навсегда.

Я всё ещё блаженно улыбаюсь, когда мою эйфорию прерывает звучный голос… знакомый… Чёрт! Откуда он здесь!

— Значит, говоришь, сделал всё, как Хозяюшка сказывала? Которая? Вот эта?

Ойкнув, мы с котом шарахаемся от волшебного Зеркала, транслирующего виды зимнего Тардисбурга, и поворачиваемся к двери. Упс…

— Что, не ждали?

Мага, сурово (это уж как водится!) нахмурившись, стоит, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. На плаще и полях шляпы подтаивает, расползаясь тёмными пятнами, снег: видимо, мой благоверный шагнул сюда прямо с улицы. Рядом с ним, робко прижав к груди шапочку с пером, жмётся Домовуша, виновато хлопая голубыми глазами.

Первым отмирает кот.

— Гоусти! Какие гоусти пожаловали!

И не успеваю я прошипеть: «Тимыч, не вздумай чудить!» — хлопает лапищами в пол. Вернее, пока ещё в мои колени, на коих обустроился.

«Та-дам! Та-да-да-дам!» — звенят торжественно под потолком крошечные фанфары. «Ба-бахи!» — стреляет пушечка… две пушечки… пять пушечек! Под потолком взрывается целое облако конфетти и серпантина, оседая на дорогих гостях. В мгновение ока пол наводнён мышатами, радостно орущими, подпрыгивающими, машущими крошечными палочками бенгальских огней. Пимкают махонькие хлопушки. Вездесущий оркестрик поспешно выстраивается перед Магой и Дорогушей, временно потерявших дар речи, и заводит сперва нестройно, а потом дружно: «С днём рожденья тебя!» Сбивается и переходит на залихватское «Джингл белс».

Динь-дилень, динь-дилень,

Всю дорогу звон!

Как чудесно быстро мчать

В санях, где слышан он!

Белые хвостатые комочки разбиваются на пары и начинают лихо отплясывать. Мало того — они подпевают тонюсенькими мультяшными голосами! Группка из особей этак пятнадцати, одетая в красные колпачки, горланит, размахивая полосатыми посошками:

Jingle bells, jingle bells,

Jingle all the way!

O what fun it is to ride

In a one-horse open sleigh!

И вся эта развесёлая компания катится лавиной к порогу!

Не растерявшись, Мага распахивает дверь — та открывается наружу и никого не грозится прищемить — и благоразумно отступает в сторону, освобождая проход. С абсолютно каменным при этом лицом, только щека иногда дёргается, как от нервного тика. Дорогуша тихонечко приставным шагом перебирается к косяку напротив и растерянно улыбается.

— Какие гоусти! — снова вопит кот воодушевлённо.

— Тимыч, ты повторяешься! — цежу я сквозь зубы, едва удерживаясь, чтобы не расхохотаться. Он же, наконец, изволит сползти с моих коленей и, встав на задние лапы, раскланивается.

— Счастлив пр-риветствовать! Р-рад! Ну пр-росто именины сер-рдца! Наслышан, наслышан, особенно о ваус, уважаемый и неподр-ражаемый Дор-рогуша! Пойдёмте, пойдёмте, др-рагоценный мой, мнеу так много нужно вам р-рассказать! И показать! И поделиться опытоум!

Игнорируя Магу, он подхватывает окончательно смутившегося домового под руку — они оказываются почти одного роста! — и, мурлыча что-то ему на ухо, увлекает прочь из комнаты, в лестничный полусумрак. Покусывая губы, мой супруг смотрит вслед этой парочке, машинально стряхивает с промокшей шляпы сосульку серпантина и… опустившись прямо на порог, начинает неудержимо смеяться. От души, до слёз.

Радостно спрыгнув с кресла, подбегаю к нему.

— Драться не будем?

— Ох, Ива…

Он притягивает меня к себе.

— Да я и не думал на тебя сердиться; с чего это вдруг твой рыцарь так разошёлся? Но, скажу тебе, это было нечто! Часто он такое вытворяет?

— А ты погости здесь подольше — сам узнаешь.

— Это приглашение?

Поцелуй из позиции сидя на пороге спальни — нечто романтическое, хоть и не слишком удобное. Зато после него можно крепко обняться, не вставая, и просто посидеть, наслаждаясь близостью. Молча, не сотрясая воздух ненужными словами. Да и о чём говорить? Он очень догадливый, мой мужчина, и умеет связывать логические цепочки такой невероятной сложности, какие мне и не снились, это у него от папы. Результат моей интриги он увидел и даже немного ему поспособствовал, а подробности и предысторию, как таковую, я расскажу позже. Не сейчас. Чтобы не нарушать таинства момента.

Наверное, мы тоже умеем договариваться со временем. Потому что эта минута вдруг растягивается на долгие-долгие вечности… Пока не прерывается негромкой репликой откуда-то снизу:

— Я очень рад, дорогие мои, что у вас всё наладилось. Может, вы, наконец, сойдёте сюда, и мы познакомимся?

— Думаешь, это он? — одними губами спрашивает Мага.

Собственно, ответа не требуется. Всё ясно без слов: Георг дель Торрес, наконец, вернулся.

Мой некромант бережно подхватывает меня под локоть, помогая подняться, после чего мы сходим с обжитого чердака вниз, по той самой лестнице, по которой недавно весело скакали мышата в новогодних колпачках, а после них ретировались от Магиного гипотетического гнева Тим-Тим с Дорогушей. Зная проказы кота, остаётся только удивиться: неужели, с его привычкой устраивать сюрпризы новоприбывшим, он не заготовил феерическую встречу долгожданному Хозяину? Объяснение напрашивается одно: бедный Тимыч настолько разволновался, что вся его дурашливость испарилась. Надеюсь, временно.

Долгожданный Хозяин…

Давно уже в воздухе витало: вот-вот он появится, скоро, со дня на день… И даже то, что в последнее время само имя Георга дель Торреса всё чаще было на слуху, как бы готовило почву к тому, что вот он придёт — и что-то в этом мире неизбежно изменится. Но какими они станут, эти перемены?

Донна Софья Мария Иоанна просто ждала исчезнувшего много лет назад сына.

Мага и Николас были уверены, что дядя вряд ли выставит их отцу счёт за прошлое, равно как и замахнётся на утраченный когда-то титул Главы Клана, поскольку Светлых, или, как их ещё называют, Просветлённых не интересует такая хлопотная штука, как власть. Догадываюсь, что мой свёкор придерживается точки зрения противоположной, но своими измышлениями ни с кем не делится.

А вот донна Мирабель… После её исповеди у меня осталось стойкое впечатление, что где-то там, в глубине души — очень глубоко! — зрела у донны толика сомнения: а того ли брата она в своё время выбрала? Не поторопилась ли? Ей тогда было восемнадцать, самый возраст скоропалительных решений, на которые каких-то лет двадцать спустя смотришь уже иначе. Да-а… С какой стороны ни глянь — хорошо, что Мири сейчас в Ордене. Пусть побудет в сторонке от мальчиковых разборок.

Спускаясь по широким ступеням, покрытым дорожкой, поглощающей шум шагов, я задаюсь вопросом: каким он вернулся? В чьём облике? Двойником своего брата? Смиренно-величественным Егорушкой? Обаятельнейшим жителем улиц Георгием Иванычем? А сколько у него вообще обличий, и нужны ли они сейчас?

А вот меньше надо думать. Поскольку проигрываю я самой себе по всем догадкам.

Из кресла у камина, держа на руках громоподобно урчащего Баюна, поднимается высокий поджарый…

…нет, не старец, просто совершенно седой, внешне не старше пятидесяти, крепкий мужчина. Одного роста с Магой, что примечательно; если сравнить, то дон Теймур-то малость пониже… Красивые седины обрамляют суровый лик, высокий лоб, подчёркивают смуглость кожи. Едва заметные морщинки вокруг глаз лишь оттеняют их серо-голубую прозрачность. Прямой аристократический нос. Высокие скулы. Белоснежная бородка, не скрывающая волевой подбородок. И сам он — живое воплощение силы и утончённости. Отчего-то, глядя на него, вдруг подумалось: теперь-то я знаю, каким станет Мага через много-много лет…

…И в то же время осталось в нём что-то неуловимое от Егорушки. Того самого блаженного, из рук которого мой будущий муж однажды принял узелок с кладбищенской землёй, что потом поставил на кон в сделке с Мораной. Чтобы спасти меня и Элли.

— Дядя… Георг? — не слишком уверенно спрашивает Мага. Его колебания понятны. Отцовского брата он до сего дня не видел, если не считать той мимолётной, хоть и судьбоносной, встречи в нашем мире; возможные его образы знал лишь по снятым с меня воспоминаниям и наверняка представлял нынешнюю встречу не так. Уж тем более не ожидал увидеть нового родственника совершенно иным, и одетым, к тому же, на иномирный манер: в потёртых джинсах какого-то дорогущего бренда, свитере крупной вязки (как сказали бы раньше — хемингуэевском) и мягкой кожаной куртке с крупными «молниями». Удобно. Стильно. Красиво. И никакой Торресовской чопорности и пристрастия к камзолам с золотым или серебряным шитьём.

Я уже говорила, что есть в нём что-то неуловимое от Егорушки? И в то же время несомненные фамильные черты дель Торресов выписаны узнаваемо и бесспорно.

Встав, он бережно перемещает кота в кресло и, как бы извиняясь, разводит руками. А потом, шагнув навстречу, умудряется обнять нас обоих одновременно.

— Ну, здравствуйте, дети.

Ослепительное сияние затопляет всё вокруг. Какое-то время я не вижу ничего, кроме этого лика, глаз, полных мудрости и доброты, не чувствую ничего, кроме тёплых любящих объятий. Свет постепенно гаснет, убавляясь до нормального, обыденного, и с меня сходит странное оцепенение.

«Ничего себе…»

Слова замирают на губах, вытесняемые знанием, пришедшим извне, сразу, вдруг. При этом мне ясно, что откровение в той же мере коснулось и моего мужчины, что он, так же, как и я, ничуть не удивлён, обнаружив, что ни гостя, ни его фамильяра более нет с нами. Лишь кружится по всему дому рой золотых искр, оседая на наших лицах, руках, одежде, на всех поверхностях, на мышатах, заворожённо следящих за их пляской… И сияние это — видимая составляющая Благословения Светлого, что по уровню развития ещё не приблизился к Бессмертным, но давно превзошёл Архимагов. Даже Просветлённые могут тосковать по дому и по оставленным когда-то близким, а потому — попав в Долину, помогающую существу его уровня адаптировать себя к здешнему миру, он навестил нас совсем ненадолго: просто, чтобы прихватить фамильяра, благословить всех и, наконец, отправиться в Эль Торрес. Обнять матушку и попросить прощения за слишком уж долгую отлучку.

Впереди его ждёт разговор с братом, не слишком приятный, но необходимый. Уклониться нельзя, поскольку Георг дель Торрес до сих пор чувствует вину за то, как сложились отношения и судьбы Мирабель и Теймура. Много лет назад, узнав о любви брата, он, поддавшись великодушию, решил навсегда исчезнуть с его пути… и сделал это слишком рано. Младший чересчур плотно слился со своей драконьей сущностью, и если Ящер твердил: «Моё!», то ни с кем не делился своим сокровищем. Он ревновал свою Белль — не к поклонникам, поскольку полагал, и справедливо, что им с ним не тягаться; но к тому, что может увлечь его женщину настолько, что она предпочтёт иную жизнь, без него. Ибо сколько угодно было примеров того, как молодые ведьмы и магини, решив полностью посвятить себя магии, покидали семьи и скрывались от мира в Орденах, забывая о бывших возлюбленных. Порой их не удерживали даже дети. Поэтому Ящер, образно выражаясь, вывернулся из собственной шкуры, дабы убедить любимую женщину, что ей, собственно, ни к чему эта магия, да и не её это призвание. Что лучше, чем с ним, обожающим, ей нигде не будет, а уж чудесами он её обеспечит, а заодно и непреходящей молодостью, и неувядающей красотой, чтобы не боялась, что долгоживущий муж однажды променяет её на молоденькую красотку.

Удивительно, что он не ревновал её к сыновьям. Впрочем, уступая Ящеру в одном, некромантовская сущность Теймура добирала в чём-то другом; дети для Тёмных — святое, так что драконьей половине пришлось с этим фактом просто смириться.

Не улети Георг слишком рано, он бы помог брату справиться, правильно выстроить иерархию сущностей, как выстроил сам, хоть его дракон пробудился гораздо позже…

(Эта часть откровений так и осталась для нас нераскрытой. Видимо, дядя Георг не счёл нужным вываливать на наши головы абсолютно все семейные тайны, ограничившись лишь необходимыми на данный момент сведениями.)

Впрочем, понимание собственной вины к нему пришло позже, когда, получив от Макоши умение просматривать судьбы, он применил его к своей семье — и понял, что, задержись на месяц-другой, или не оборви все связи — многое пошло бы иначе. Но что случилось, то случилось. И то, что мы смогли повернуть судьбу Мирабель, для него настоящий подарок небес.

Он ещё вернётся — и в этот дом, и навестит нас в Тардисбурге, и мы ещё обнимемся и поговорим, как нормальные люди. Он с удовольствием встретится с внучками, повидается с Кэрролами, объездит все любимые когда-то места… но сейчас — хочет увидеть мать.

…На чёрной шевелюре Маги и отросшей бородке поблескивают крохотные золотые точки. Впитываются в кожу, оставляя после себя сияние. Он осторожно проводит по щеке, рассматривает пальцы, касается моей руки, с которой тоже происходят странные изменения. На какой-то миг она становится белой, почти фарфорового оттенка, но потом возвращается к прежнему виду.

Мне кажется, или он подавляет вздох?

— Благословение Светлого… Совершенная защита. И вот что теперь думать? Хотелось бы надеяться, что оно просто от полноты души подарено и в будущем не пригодится. А вдруг он опять что-то предвидит?

Я вновь беру его под руку.

— Не строй мрачных прогнозов. Просто твой дядя тоже немного дель Торрес, а у вас у всех в крови… э-э… беспокойство за своих.

Он усмехается.

— Паранойя, ты хочешь сказать. Ладно, пусть будет так. А как насчёт приглашения?

Как вишенка на торте, всплывает в памяти ещё одна информация, занесённая гостем в мою голову. Причём уже не абстрактным знанием. А озвучивается голосом самого Георга.

«Дорогие мои, погостите у меня немного. Иве нужен отдых. Хватит с неё испытаний, спасательных походов и просто волнений. Поживите тут, в тишине и покое, хотите — в одиночестве, хотите — загляните в гости соседям, сходите в деревню, покупайтесь в озере… Отдохните и просто побудьте вместе. За девочек своих не беспокойтесь, Аурелия за ними присмотрит. Зеркалом пользуйтесь на здоровье, а вот со здешним временем не экспериментируйте: пусть идёт себе, как шло, ему надо войти в прежнее русло, а то что-то мой Тим переборщил, играясь с ним. До встречи, друзья мои!»

— Приглашение погостить ещё? — уточняю я, решив-таки немного набить себе цену. — Мага, но как там твоя мама в Ордене? Вдруг ей нужно помочь адаптироваться? И потом, у меня столько дел незавершённых…

— В Ордене и без нас нянек хватает, — безапелляционно заявляет он. — А уж детям надзор вообще лишний, они прекрасно освоились и в доме, и в городе. Тем более, что…

Его прерывает деликатный кашель. У камина проявляется смущённый Дорогуша. Из кармашков сюртучка, из отворотов манжет и даже ботфортов выглядывают хитрые белые мордочки с глазками-бусинками.

— Не извольте беспокоиться, Хозяин, мы присмотрим. И за детишками, и за собачками. Вон сколько у меня нынче помощников! Мы с господином Тим-Тимом договорились, что я их себе на выучку заберу. И сам у них поучусь. Вы только меня с ними домой отправьте, а уж мы…

Подобно профессору Преображенскому, мне хочется сказать: «Ну, всё, пропал дом!» А потом долго смеяться. Потому что мышат-добровольцев оказывается так много, что, в конце концов, они сами притаскивают огромную корзину, в которую и набиваются с удовольствием, пища и подпрыгивая, как цыплята. Сдерживая улыбку, мой муж формирует небольшой аккуратный портальчик и, проводив взглядом всю эту компанию, поворачивается ко мне.

— А ещё дядя Георг шепнул по секрету, что у нас с тобой так толком и не случилось настоящего «медового месяца». Ива, что это за месяц такой? Это что-то из ваших земных традиций?

Глубокомысленно морщу лоб.

— Так сразу и не объяснить. Помнишь, я тебе недавно говорила, что в некоторых вещах пока что больше теоретик?

В его глазах загорается неподдельный интерес.

— И?..

Он придвигается ближе. Миг — и я притиснута к нему дальше некуда. Склоняется к моему уху:

— Хочешь сказать, нас ждёт интенсивная практика, звезда моя?

Провожу ладонью по его эспаньолке. Неповторимое ощущение. Мягкое щекотание шелковистой бородки при поцелуях — это нечто восхитительное.

— Угадал, муж мой. Упорная и многодневная.

И только так, не иначе. Потому что мы сейчас не в нашем доме, где, хоть и закрываются двери, хоть и прекрасная звукоизоляция, но подсознательно я то и дело ожидаю стука и хорового: «Ма-ам! А к тебе можно?» И не в Эль Торресе, где, как мне кажется, постоянно шныряют таинственные тени, докладывая Главе всё обо всех. Когда ещё будет возможность остаться наедине с моим мужчиной надолго и плодотворно?

Подозреваю, не скоро.

А потому — никаких прогулов!

Не знаю, сотворил ли что Мага со временем вопреки пожеланию дядюшки, или это мне так казалось, но только дни вдруг поплыли медленно-медленно, как тягучие подтёки варенья, убежавшего было, но застывающего на бортиках вовремя снятого с огня тазика. Первые три дня долгожданного, никем и ничем не прерываемого отдыха превратились для нас в три вечности, полные покоя, безмятежности и познавания друг друга. Не в библейском смысле, хотя и эта сторона познания была нам не чужда, а в плане сближения душами. Срастания. Слияния.

Мой некромант настоял на том, чтобы открыть мне свою память. Мотивируя тем, что, дескать, несправедливо получается: однажды, воспользовавшись моим разрешением и последующим долгим сном, он считал с меня гораздо больше дозволенного, едва ли не полжизни, а сам до сих пор остаётся закрытым… Да не нужны мне его секреты, я так и сказала. Должно же у человека оставаться что-то личное, неприкосновенное! Но вот то, как они росли с братом, немного из его детства, юности — посмотреть не отказалась бы, хотя бы потому, что интересно взглянуть на жизнь в этом мире до появления Демиурга и толп иномирных монстров, до наводнения Гайи попаданцами из всех уголков Вселенной. А ещё, честно признаюсь, очень загорелось вдруг увидеть их всех мальчишками — и моего нынешнего мужа, и его брата, и идеального сэра Майкла.

А заодно — их молодых родителей…

Это были сказочные три дня и три ночи. Одну из ночей, тёплых по-июльски, мы провели на берегу озера, под открытым небом, и деревья по дружбе сплели нам прекрасное ложе, на котором замечательно было, поглядывая сквозь ресницы, любоваться звёздами и луной. В озере плескалась рыба, кладовые были полны припасов, хозяйственными хлопотами можно было не заморачиваться, погода стояла чудесная… в общем, пресловутый рай почти в шалаше оказался на самом деле раем. К тому же, уловив моё зарождающее беспокойство, Мага немного поколдовал с Зеркалом, и по вечерам мы общались с девочками, как по Скайпу: на их стороне роль консоли ноутбука играл магический кристалл связи. Девицы наши, обретя самостоятельность, были в восторге от «свободы», при посредстве Дорогуши накормлены-напоены и обихожены, хоть, впрочем, и сами неплохо справлялись. Заглянули мы и к Глории. Той уже собиралась подыскивать жилище в Тардисбурге сердобольная сестричка Диана, но вмешалась наша шебутная Лора, узнавшая о девушке-драконице от Аркаши. И заявила решительно, что у них с Аркадием домище большой, одно крыло всё равно пустует, так что пусть Глория переезжает прямо к ним. Обвыкнет, адаптируется под их присмотром — а потом, глядишь, и с дальнейшим определится. Не век же ей в госпитале куковать! Выздоровела, окрепла — и вперёд, к нормальной жизни!

Разумно. А главное — фигушки кто теперь Глорию, обидит, под крылом главной амазонки. Да и Аркаша не только оборотень, но и мечник не из последних, и если уж заступится, так заступится… Молодцы ребята. Зная их хорошо, могу предположить, что в обиду они девочку не дадут, но и навязываться со своей опекой не станут. Просто помогут врасти в новую жизнь, убедятся, что сможет и сама по ней пойти, да и отпустят в свободный полёт.

Узнать, как приживается на новом месте Мирабель, мы так толком и не смогли — во всяком случае, напрямую. На связь неожиданно вышла Акара и ехидно поставила нас в известность, что территория Ордена особым образом экранируется от прослушки и проглядки, так что со всеми вопросами, касающимися вверенной её попечению новой адептки обращаться лично к ней, пожалуйста. А первое свидание с поступившей в Орден родственницей возможно не ранее чем через три месяца. Таковы здешние правила. Не хуже, чем учебка в армии.

На настойчивые расспросы Маркоса дель Торреса Верховная жрица закатила глаза и с досадой ответила, что, дескать, всё в порядке с его матушкой, не дёргайтесь, господа, бывали у них случаи и посложнее в плане запущенности. Демониц набалованных в люди выводили, иккарийских скромниц — и тех обучали революции в гаремах устраивать… справятся и здесь. Что-что? Может заявиться с претензиями сам Глава? Ну и флаг ему в руки, пусть приходит. Встретят его вежливо, почти не нагрубят, осветят всю неприглядность и аморальность домашней тирании и поставят перед выбором: либо дон принимает здешние правила и видится с женой раз в три месяца все семь лет — если она сама этого захочет — либо Акара перенастроит защитный контур Ордена более жёстко. С учётом индивидуального реагирования на конкретного посетителя. А она может. Глава Тёмных пусть командует Тёмными, он для них царь и бог, а тут царица и богиня — она, Верховная жрица. И уровень магии у неё… достойный, скажем так.

В случае если адептка достигнет успехов в освоении новых знаний, ей в качестве поощрения может быть выделено каникулярное время. А вот использовать его она может по собственному усмотрению, и, ежели вместо того, чтобы погостить в Эль Торресе, надумает остаться в стенах Ордена или закатиться к кому-нибудь в гости — её право.

В Эль Торрес, кстати, мой супруг заглядывать не стал. А я не настаивала, памятуя о его непростом расставании с отцом. Вряд ли старшим Торресам понадобилась бы наша помощь. Несмотря на сложный характер дона Теймура, мне почему-то казалось, что не потянет он против старшего брата, да и не станет затевать какую-то свару. Всё у них утрясётся. К тому же, под боком такой арбитр, как матриарх. Разведёт по углам, случись что.

Поэтому в последующие дни никуда больше, кроме как домой, мы через Зеркало не заглядывали.

А на четвёртый день «отпуска» решили, что пора бы и встряхнуться; хотя бы познакомиться с кем-нибудь из соседей. Или навестить знакомых.

У меня уж и гостинцы были заготовлены. Накануне вечером к нам заглянул Дорогуша и занёс большущую, заказанную мной, книгу сказок. Мага над ней корпел полночи, заговаривая страницы на неповреждаемость, непотопляемость и негорючесть. А ещё — в особом футлярчике лежал подарок от Аркаши. Чехольчики для когтей. Четыре пары. Яркие, нарядные, как раз для молодого фамильяра из семейства крупных кошачьих.

Однако день, на который было возложено столько радужных надежд, не задался с самого утра.

Впрочем, даже с ночи. Ещё до рассвета я проснулась от ломоты в костях, причём какой-то перемежающейся. Ныли именно кости. Тянущая боль зарождалась в кончиках пальцев, в самых лунках ногтей; волной накрывала кисти, отстреливала в локти, через плечи — в ключицы, а потом резко, неприятно накрывала лицо… лицевые кости черепа, как сказал бы медик. И ухала в затылок, пропадая. Впрочем, неприятное это явление длилось недолго; разбудило, проехалось, как катком, по верхней части тела и прошло.

Поворочавшись немного в постели и, с превеликим облегчением, не дождавшись повторения пытки, я покосилась на спящего рядом Магу — и решила пока не будить. Прошло — и ладно… Мало ли, с какими причудами протекает в этом мире беременность женщин, наделённых магией и вынашивающих одарённых детишек! Может, подобные испытания в порядке вещей? А ведь, между прочим, оба моих курирующих врача, и сэр Персиваль, и дон Гальяро, просили сразу же сообщать о непонятных или настораживающих симптомах. Знать бы ещё, пора паниковать или рано?

В любом случае, мой отдых здесь — не изоляция и не ссылка. К тому же, три насыщенных покоем дня хорошо восстановили мои силы и душевное равновесие, так что вскоре можно подумать о возвращении к более энергичной жизни. Выбираться в заснеженный Тардисбург пока неохота, но вот заглянуть в саму Белую Розу, чтобы встретиться и поговорить с Персивалем, так, на всякий случай, не помешает.

Да, не помешает, решила я твёрдо и заснула. К сожалению, ненадолго. Очередная болевая волна стиснула пальцы ног и стоп, высверлила коленные чашечки и устремилась по берцовым костям в таз и копчик. И опять пропала, я даже вскрикнуть не успела.

Вот ёшкин кот… Рассерженная и несколько напуганная, я села в постели, прислушиваясь к ощущениям. И тут меня, что называется, опять накрыло, только в этот раз иначе.

Я чувствовала запах хорошего мыла, собственных чистых волос, лаванды и травяных сборов в подушечках-думках. Даже не видя рядом своего некроманта, могла бы опознать его по горьковатому аромату зимних хризантем, присущему ему одному. Угадывала среди едва заметного духа обструганных потолочных досок ноты проступившей и затвердевшей смолы. Обоняла сырость росы и дыхание еловой рощицы, горчинку озёрной тины и дымок погашенного ближе к ночи кострища, просачивающихся через приоткрытое оконце. Потом мир взорвался звуками. И это при вроде бы ночной тишине! Грохотали лапками мышата в подполе. Шебаршились в гнезде под крышей ласточки. Ухала сова в лесу, верещал испуганно бурундук, трепыхалось в паутине какое-то насекомое… Зрение вдруг обострилось настолько, что, казалось, можно было пересчитать в тёмной комнате все лоскуты на прикроватном коврике.

И вдруг всё разом закончилось, словно кто-то нажал кнопочку «Off». «Выкл.»

Помотав головой, разгоняя собственные страхи, я твёрдо повторила: завтра же — к Персивалю! И не затягивать! И нырнула под одеяло.

А проснулась в отвратительном состоянии, будто по мне всю ночь катались зайчики в трамвайчиках. Каждая мышца ныла так, что на память невольно приходили первые дни учебного года из школьного детства, когда после уроков физкультуры мы, ученики чересчур усердного физрука, традиционно ходили-бродили кое-как и в раскоряку, заработав растяжения и крепатуру[1] мышц везде, где только можно. Увидев мои нынешние попытки сползти с кровати, перемежающиеся ойканьем, Мага забил тревогу.

— Никуда мы не пойдём, — заявил решительно. — Лежи-ка спокойно, дай я на тебя посмотрю. Странные какие-то у тебя проблески в ауре… Давай повременим пока с визитами, Ива, мне это не нравится. Не визиты, конечно, а твоё состояние. И вот что: давай я приведу прямо сюда дона Гальяро. Или Персиваля. Или обоих сразу.

— Или сразу весь медперсонал обоих госпиталей, — подхватываю я. — Мага, погоди! Начнём с кого-то одного. Может, всё не так страшно? Ой…

Последнее относится вовсе не к тому, что при очередной попытке присесть в постели я зарабатываю нешуточный прострел в поясницу, а к голосу, ожившему у меня в голове. И носителя этого голоса я хорошо знаю.

«Давно не виделись, Ваня, — вкрадчиво говорит Аркаша, друг-оборотень. — Ты вообще сейчас где? И как себя чувствуешь?»

— Э-э…

Невольно ловлю себя на характерном жесте: поднесению к уху ладони, будто с зажатым в ней мобильником. Что поделать, до сих пор мне легче общаться по мыслесвязи именно так, имитируя разговор по телефону! Привычнее, наверное.

Мага, давно уже изучивший эту мою манеру, вопросительно приподнимает бровь. «Аркаша!» — отвечаю одними губами.

И вот тут мой супруг отчего-то бледнеет. Вновь окидывает меня сканирующим взором с головы до пяток…

«Ваня, так как? — напоминает о себе друг. — Ничего необычного?»

Я даже теряюсь.

«Откуда ты знаешь?»

«Значит, было, да? Болевой синдром, обострение ощущений, все мимолётом, накатом, да? Как часто?»

«Да вообще-то только раз, — признаюсь честно. — Сегодня ночью. Но всё-таки, откуда ты знаешь? И вообще, что происходит?»

«М-м… да как тебе сказать… Ты, кстати, так и не раскололась, где ты сейчас. Мне бы поглядеть на тебя вживую, оценить, чтобы зря не болтать, а то вдруг я сам себе надумываю? Мага сможет меня к тебе перенести? Прямо сейчас. Я дома, в холле у камина, он знает, где это. Рядом никого нет и не будет ближайшие полчаса, портал можно открыть спокойно».

— Место знаю, — немедленно отзывается мой муж, поднимаясь и подхватывая со стула кое-что из моих вещичек. — Передай, что буду минут через десять. Что? Надо же помочь тебе одеться, а то ты руки толком поднять не можешь!

Ну и правильно, никогда не понимала этих вольностей светского этикета, позволяющих больным дамам принимать гостей в постели, с томным видом и в немыслимых пеньюарах. Не наш это метод и стиль. К тому же, страдала-то я только мышечно, так сказать, внутренние-то органы никак не вопили о каких-либо неполадках; а самое верное средство от крепатуры — движение. Разминка, расхаживание и тому подобное вместо того, чтобы лежать пластом. Поэтому, прежде чем отправиться за Аркашей, Мага помогает мне спуститься на кухню. И пока он настраивает новый портал, грею чайник, шарю по шкафчикам в поисках заварки и чего-нибудь вкусненького на завтрак… Кстати, это реально помогает снова почувствовать себя человеком.

— Вот это правильно! — слышу за спиной возглас Аркадия. — Главное — не переусердствуй, нагрузка должна быть в меру. Нет, Ваня, оставь, чай я сам заварю; здесь тех травок, что у меня с собой, точно не водится.

Мага отправляет меня в кресло, а сам берёт командование у плиты на себя. Ему не впервой, да и в охотку. Оборотник тем временем деловито меня оглядывает и кивает — с чувством глубокого удовлетворения, заставив меня невольно простонать от догадки:

— О нет!

Он пожимает плечами.

— Да почему сразу «нет», Ваня? Нормально всё. Даже более чем. Ты ведь знаешь, что Долина гасит слишком буйные магические всплески? Обернуться внезапно и вдруг тебе не грозит, только если под воздействием адреналина; а мы ведь не допустим стрессов, правда? Может, и обойдёмся без второй ипостаси.

— Хм…

Мой супруг приглашающе кивает на стол, где шипит в горячей сковороде огромный омлет с беконом и зеленью. Расставляет тарелки с ловкостью официанта со стажем. И заодно продолжает:

— А это возможно? Я имею в виду — активацию крови оборотня, но при этом отсутствие смены ипостаси? А то, знаешь, не хотелось бы рисковать…

— Детьми, в первую очередь? Оно понятно.

Аркаша помогает мне встать и провожает к столу.

— Ты пока посиди, особо не хлопочи, Ваня, вдруг опять накатит. Сейчас травок заварю, они хорошо смягчают перестройку организма… Ну да, перестройку. При оживлении оборотнической крови на всё тело, и в первую очередь на костяк накладывается матрица новой ипостаси, как бы начерно прописывая новый облик и строение. К сожалению, это болезненно. Но позволяет кураторам новичка заранее подготовиться и быть на подхвате, так сказать. Я же предупреждал, что, если будут в тебе какие-то изменения, то почувствую, помнишь? Вот и напросился в гости.

Он сыплет в ошпаренный кипятком чайник какие-то травы из холщового мешочка, по кухне расплывается такой изумительный аромат, что… даже думать ни о чём не хочется, только вдыхать. Невольно подаюсь ближе и с удивлением замечаю, что простое движение больше не отзывается болью в спине, как совсем недавно.

— Что касается первого оборота, то его иногда может и не быть вовсе, — продолжает друид, вручая мне наполненную тарелку. — Ты ешь, Ваня, ешь, тебе сейчас это особенно полезно… Просто вы, ребята, ещё не сталкивались с подобным, а мне приходилось отслеживать некоторые беременности. Так вот: если будущая мама не урождённый оборотень, а просто носитель оборотнической крови — ну мало ли, по каким причинам — то в большинстве случаев она как бы перебаливает фазу первого оборота в лёгкой форме. И процесс этот, кстати, управляем. Можно простимулировать оборот, после чего мама станет полноценной двуликой. Правда, ждёт её потом обучение под контролем старших, и не вам объяснять, почему. Но чаще всего женщины отказываются от нового Дара в пользу будущих детишек, и тогда тот, побродив немного в её крови, полностью уходит в магическую матрицу ребёнка, усиливая то, что он и так получил от отца-оборотня.

— Хм… — опять задумчиво повторяет Мага.

— Именно. Кстати, если вспомнить, что «наш» биологический отец, то есть Васюта, сам не оборачивался, но в родне его до сих пор имеются полуволки, а ты, Мага, поделился с детишками своей аурой, в которой тоже, кстати, кое-что заложено… Волк, нетопырь и орлан, да? Случай у вас, конечно, интересный. Ваши тройняшки и без Ванечкиной помощи смогут менять ипостаси. А уж если она с ними поделится…

Осторожно прикасаюсь к вискам.

— Погодите. Дайте подумать. У меня что же, есть выбор?

Друг-друид протягивает мне кружку с душистым травяным сбором.

— Попробуй. Настоялся в меру. Можешь мёду добавить, будет хорошо… В общем, Вань, у тебя целых дня три насчёт подумать, что с этим Даром делать. Вне Долины лимит времени был бы жёстче, но конкретно тебе с условиями, скажу так, повезло. Не торопись, поскольку выберешь раз и навсегда.

Я уже собираюсь брякнуть: «А что тут думать-то?» У меня ещё обережный Дар — «терра инкогнита», «земля неизведанная», я с ним только начала по-настоящему знакомиться… Но, помыслив, уточняю:

— А малышам мой оборот не повредит, случись что?

Он отрицательно машет головой.

— Ни в коем разе. Единственное, что уточню: организм таки подстроится под их размеры. Так что, прости, Ваня, но стать белочкой или зайчиком, как я поначалу обещал, тебе не светит. Это я погорячился.

Мне вдруг становится весело. То ли от его последних слов, то ли от действия волшебного чая, жар от которого растекается по жилочкам, снимая боль и ударяя в голову несильным хмелем.

— Вот и ладно. А то удеру от вас в невменяемом состоянии, да ещё спрячусь так, что не найдёте!

Они с Магой переглядываются. И кивают, о чём-то явно договорившись.

— Найдём, Ваня, — ласково говорит друид. — В тебе ж моя кровь, я её всегда учую. Ты пей, пей. Лучше стало? Вот и славно… И, кстати, напомню ещё раз: это — Долина, в ней все магические изменения умягчаются. И ежели всё-таки надумаешь принять новую ипостась — не бойся, когда она попытается тебя подчинить, тебе грозит разве что временное раздвоение личности. А потом человеческая природа возьмёт верх. Я ведь уже сказал, что тебе повезло с этим местом.

И решительно придвигает к себе свою тарелку, всем видом давая понять, что первичный инструктаж закончен.

Травяной чай, кстати, он разливает на всех. И на мой вопросительный взгляд поясняет:

— А он всем на пользу, кто оборачивается. Вдруг за тобой придётся побегать или полетать? Ты уж особо далеко не удирай.

Мага неожиданно фыркает.

— Да уж. Когда я впервые обернулся волчонком, меня трое суток искали. А я в такой эйфории был… Вроде и соображал всё, но увидел мир с совершенно иной стороны. И ошалел. Возвращаться в слепо-глухо-немое бесчувственное тело, каким сам себе казался, как человек, уже не хотелось. Меня только Ник нашёл и задал порядочную трёпку.

— А я…

Аркадий задумчиво улыбается, вспоминая что-то.

— До сих пор не знаю, сколько меня плющило. Я ж иномирец, если помните. Попал из немагического мира, был как оглушённый. Мало того, что единожды обернулся — для меня это само по себе шок — так ещё и полиморфом оказался. Хочу — в слона превращусь, хочу — в бабочку. Хоть в небо, хоть в море — везде приживусь. Вот покуролесил!.. Пока меня будущий наставник не отловил и тоже наподдал, не хуже, чем тебе, наверное. Ты-то был свободным, а меня затянуло в Сороковник! Мне рулить надо, чтобы квест не упустить, а я слюни пускаю в чужой шкуре. В общем, у каждого — своё.

Какое-то время мы прихлёбываем волшебный напиток молча. А потом я вспоминаю о подарках, заготовленных с вечера. И огорчаюсь.

— Эх, придётся теперь дома сидеть. Жалость-то какая! Мне так хотелось порадовать Боровичка, да и поглядеть на него поближе!

— А смысл сидеть? — Аркаша пожимает плечами. — Хочется — иди, радуй, святое дело, а мы с Магой где-нибудь мимо пробежим. Кстати, ты что, серьёзно собиралась сама надевать молодому непоседливому мантикорышу чехольчики на когти? На ядовитые и несточенные? Смеёшься? Вот подаришь, а дальше я сам с ним позанимаюсь. Заодно покажем ему полосу препятствий. Пусть побесится с пользой, а заодно чужие запахи унюхает и начнёт привыкать, что он здесь не один.

— Ты тоже знаешь про «Детский сад»?

Мужчины смотрят на меня так снисходительно, что я краснею. И мысленно отвешиваю себе щелбан за недогадливость. Кому же, как не Аркадию, Главе Клана Друидов, члену Совета Магов, не знать! Он, поди, как раз был среди тех, кто этих детёнышей нашёл ещё в стазисе, а потом сюда, в Долину, определил…

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. (Тут должен быть ехидный смайлик.) Для меня, привыкшей, что перемещение в пространстве на каких-то три-четыре километра отнимает считанные минуты езды, либо вообще секунды, если речь идёт о портале, оказывается настоящим обломом тот факт, что в поместье покойного мастера О’Харры, где ныне гостят Лусия с Боровичком, так запросто не попадёшь. Мой некромант ни разу там не бывал, а высверливать портал наугад — дело рискованное. Хорошо, если просто промахнёшься; а если буквально перережешь им кого-нибудь, кто случайно окажется в точке перехода? Лишь крайняя необходимость может сподвигнуть на подобную авантюру. А нынче не тот случай.

Автомобилей же в Гайе, понятное дело, не водится. Кое-где на улицах больших городов мелькают первые мобили на магических кристаллах-накопителях, но разве что в качестве новинок-курьёзов. Так называемая техномагия делает здесь первые робкие шаги. Жизнь в магическом мире нетороплива, размеренна, и местных жителей вполне устраивают средства передвижения на конной тяге. Либо, если речь о значительных расстояниях — услуги портальщиков-профессионалов.

До нужного нам особнячка надо отмахать километра четыре лесом, пёхом и с песней, по грунтовой, но хорошо утоптанной дороге. В обычное время даже для беременной-меня — не проблема; мы с Магой и не такие пешие прогулки устраивали по Тардисбургу. Но именно сейчас со своим веским словом эксперта по оборотням влезает Аркаша.

— Не нужно тебе пока так нагружаться, Ваня. Мало ли, что спровоцируешь? Спокойно посиди дома, дождись нас. Мы с Магой пройдёмся до места, навесим там портал и придём за тобой. Договорились?

Ну… логично, что ещё сказать. Однако извечное женское упрямство заставляет, если не протестовать, так хотя бы поторговаться:

— А мне всё это время прикажете в четырёх стенах сидеть? Погулять-то хоть можно? — Состроив огорчённую мину, давлю на жалость: — Хоть по бережку походить или по лесу. Аркаша, очень хочется!

Он задумчиво чешет кончик носа.

— Собственно, если недалеко — большой беды не вижу, даже если опять «волна» накатит, как ночью… Да нет, не должно накатить, сбор я тебе привёз хороший. Гуляй. Только далеко не отходи, чтобы потом долго не искать.

— Я найду, — лаконично замечает мой супруг. — Кольцо-то на ней! Учую.

— Ну и в добрый час тогда. — Хлопнув по коленкам, друид поднимается из-за стола, кивает Маге. — Тогда пошли. А хочешь — побежали на своих четырёх, разомнём лапы-то. Не забыл ещё, как это делается?

Провожать на крыльцо и махать платочком вслед не выхожу. Неписанная этика общения с оборотнями подразумевает, что подсматривать за оборотом — дурной тон. Поэтому ограничиваюсь любованием из окна: как огромный чёрный волк и не уступающий ему в габаритах серый пересекают поляну и по дорожке, вымощенной жёлтым кирпичом, углубляются в чащу. Ага. Шустро бегут, красиво…

Неспешной трусцой взрослый волк одолевает за час около восьми километров. Знаю, потому что, было дело, расспросила моего драгоценного о возможностях второй его ипостаси. Интересно же! Значит, полчаса у меня в запасе есть. Вот только прихвачу рюкзачок с гостинцами, чтобы не возвращаться, когда за мной явятся Он лёгкий, особо не потянет, а мне всё спокойнее. К тому же, есть у меня одна тайная задумка.

Дело в том, что книгу сказок я заказала не одну, потихоньку от Маги поведав нашим девицам об уникальных детёнышах. Ведь они, в сущности, совсем ещё малыши! Если Боровичку так понравилась книжка с картинками, то не исключено, что и остальных она приведёт в восторг. Поэтому, хорошенько запомнив чарования Маги над первой книгой, я потихоньку поколдовала над второй, чтобы одарённые детки не спалили её случайно, не утопили и не закаменили… тьфу, не обратили в камень. Если им понравится — поставим книжное дело на поток. Мага ведь предлагал мне заняться городской библиотекой? Та, судя по ухоженности здания, не бедствует, поэтому я займусь совсем иной библиотекой. Такой, которая помогла бы ребятам и зверятам из иных миров приспособиться к миру здешнему, лучше узнать его, пройти со временем, как сейчас говорят, социализацию. Ведь рано или поздно изоляция закончится. И придётся им, как выросшим детдомовцам, шагнуть в большой мир. Насколько они будут готовы?

Для всех будет лучше, если их детский дом, «Детский сад» окажется семейным. А с Советом, отстранившим дона Куадро от курирования, я поговорю, и не одна, а предварительно накрутив Аркашу. Нам ведь ещё и преподаватели понадобятся, и маги, и детские психологи…

Дел впереди — уйма!

Из дома я выхожу по совсем иному маршруту, нежели мои мужчины. Они ломанулись в лес, разминать лапы, я же намерена пройтись вдоль берега, обогнуть озеро и прокрасться к детскому павильону. Днём его обитатели спят, поэтому очень надеюсь, что никого не потревожу и не напугаю. Наверняка поблизости найдётся местечко, где можно будет оставить книгу на виду.

Широкая песчаная полоса окаймляет берег лишь со стороны дома дядюшки Георга, а далее к кромке воды вплотную подступает лес. Однако продираться сквозь густой подлесок и уворачиваться от веток, имеющих обыкновение тыкаться в глаза, не приходится. Похоже, срабатывает удивительная магия этого места, заботящаяся об обитателях. Прямо под ногами приминается трава, намечая тропинку, пусть не прямую, петляющую меж деревьев, овражков и промоин, но вполне удобную, позволяющую поберечь ноги. Озеро само по себе не слишком велико, «Детский сад» стоит на противоположном берегу, но добираться приходится не по прямой, а по окружности, так что путь не короток. Впрочем, импровизированная дорожка сама ложится под ноги, тело поёт, забыв о ночных испытаниях, почти бежит упоительно легко… На какое-то время меня накрывает в чистом виде эйфория. Я даже забываю о цели прогулки. Я растворяюсь в этом лесу, улавливаю каждый шорох, каждый птичий посвист, наслаждаюсь запахами поздней земляники и каких-то ещё, неизвестных, но спелых, истекающих соком ягод, подмечаю грибные полянки, остающиеся пока нетронутыми, чувствую схроны белок и бурундуков — припасы на зиму, хоть здесь она гораздо мягче…

И вдруг сверху на меня что-то обрушивается.

Инстинктивно припадаю к земле, закрыв голову руками… и в тот же миг, впрочем, осознаю, что «обрушилось» — слишком громко сказано, и лишь в переносном смысле. На самом деле нахлынувшие ощущения и впрямь можно сравнить с «волной», как обозначил Аркадий. Во-первых и в главных — наимощнейшее чувство тревоги. Именно оно едва не сбило с ног, развернув, не давая пройти ни шагу дальше, вопия: «Туда нельзя!» А ещё — неслышный уху, словно прорвавшийся из соседнего измерения, зловещий треск рвущегося пространства. Будто лопнул и расползается в клочья купол магической защиты, воздвигнутый когда-то над Долиной Магов.

«Ива!»

«Ваня, ты где?»

Оба голоса звучат в голове одновременно. И нахлынувший было страх отступает. Я не одна.

Ощущение взгляда, шарящего по земле откуда-то сверху, столь отчётливо, будто наждаком по коже, и я невольно шарахаюсь под ближайший кряжистый дуб.

Магин голос напряжён, но говорит он чётко, сугубо по делу.

«Ива, у нас, похоже, несанкционированный прорыв. Сверху, с неба. Нарушитель пока один; мы справимся. Главное — укройся под деревом, чтобы не засекли. Никуда не уходи: так я быстрее тебя найду и вытащу в безопасное место. Ничего не бойся: кольцо защитит и замаскирует. Просто будь на месте, хорошо?»

«Всё поняла. Удачи», — отвечаю быстро.

Что нам, впервой в передряги попадать?

И как ни хотелось бы мне, откровенно говоря, драпануть во все лопатки, под защиту надёжных стен и крыши, здравый смысл призывает слушаться. В беге-то меня куда как быстро отследят, сверху-то. Может, этим неизвестным нарушителям я даром не нужна, но кто ж их знает? К тому же, когда два Архимага гоняются за не-знаю-кем, но очень опасным, лучше не путаться под ногами.

…И всё почти обошлось, потому что тем же сенсорным внутренним органом я уже ощущала, что тяжёлый недобрый взгляд начал отдаляться — куда-то вглубь леса — и пересидела бы я эту охоту под ракитовым кустом, и спокойно дождалась бы своих. Но тут вдруг за моей спиной раздалось испуганное басовитое мяуканье.

[1] Крепатура — синдром отсроченной боли, сложные, в том числе болевые ощущения в мышцах, возникающие через несколько часов после непривычной или интенсивной нагрузки.

Дёрнувшись от неожиданности, оборачиваюсь на звук, уже предчувствуя, кого увижу. Очень уж памятно это характерное «Мрмяв!», впервые донёсшееся до моего слуха из недр старинного буфета, где однажды затаился от всего мира перепуганный мантикорыш, каким-то образом увязавшийся за мной из мира сновидений. Ведь это он прятался под креслом Сильвии, это его она шпыняла… и, выходит, в него, маленького трусишку, собиралась подсадить чужую душу. Поняла, что из такого тихони кровожадного монстра не вырастишь, нужно сущность менять…

И ещё — Тим-Тим говорил, что мантикоры умеют ходить по Граням, по пространственным измерениям. Значит, каким-то образом Боровичок, тогда ещё безымянный, просочился в сновидение вслед за хозяйкой. Сам или на поводке — остается только догадываться. А потом умудрился прицепиться ко мне — может, инстинктивно, почувствовав, что я ухожу не только из сно-пространства, а вообще ухожу, прочь от Сильвии, и если за меня как-то ухватиться… Вот и удрал.

Именно «как-то». Понятия не имею, что за механизм перемещения у мантикор; но фактически я сама приволокла малыша домой, в Тардисбург. Как на буксире. Просто он очень хорошо за меня уцепился, а потом спрятался.

А здесь-то, в лесу, он как оказался?

Перистые ветки густых папоротников на другой стороне полянки сотрясаются от дрожи угадывающегося под ними крупного тельца. Вот где он прячется! Один? Без Люси? Без присмотра Ксюши и Дюши? Как он вообще здесь оказался? Заблудился? Ох, сколько мыслей, а существенно сейчас одно: детёныш, похоже, и впрямь один, напуган и прячется. Плюс в текущей обстановке: он догадался нырнуть в кустики, по полянке не мечется. Минус: со страху может выскочить, рвануть домой и тогда явно будет обнаружен сверху. Потому что странное ментальное давление, вызванное чужим, шарящим по земле взглядом, нарастает. Очень похоже, что панический мяв мантикорыша услышан.

А что, если это за ним и охотятся?

От жуткого предположения становится не по себе. Но я тотчас отбрасываю ту версию. Тех, кто знает о Боровичке, тем более за пределами Долины, можно пересчитать по пальцам. А вот о самом «Детском саде» известно многим. Хоть хранители тайны и избранные, хоть и члены Совета, но… утечка информации тем вероятнее, чем большее количество голов её носит. Ведь не случайно неизвестный враг появился совсем близко от детских площадок.

Сердце у меня сжимается.

Но ведь наверняка у павильона есть автономная защита, да? Не может быть, чтобы не было!

А ведь до него идти совсем ничего, каких-то метров сто. Может, и Боровичок шёл туда же? А что, вот так гулял неподалёку, распознал по запаху своих, подобрался ближе… А тут его накрыло, как и меня.

— Кис-кис-кис! — зову шёпотом. — Малыш, слышишь? Не бойся!

Мне бы подманить его или самой приблизиться, и тогда Магино кольцо укроет нас обоих.

— Не бойся, — продолжаю тихо увещевать, — ты же помнишь меня, да? Мы встречались в большом доме, там, где ты нашёл Люсеньку. Она меня не видела, а вот ты видел. А ещё рядом был белый кот, добрый и пушистый… Я — друг, я помогу!

Понимает? Или от страха потерял соображение?

Сделав пару шагов, я замираю. Папоротник больше не трясётся. Из-под него слышится едва уловимое прерывистое дыхание. Сверкают глазищи.

— Боровичо-ок! — тяну ласковым шёпотом, и потихоньку, по шажку продолжаю движение. — Боровишечка-малышечка! Сиди там, дружок, не двигайся, сейчас я тебя спасу и отнесу к Люсе! И мы не дадим злому дяде тебя обидеть, нет, не дадим! Сиди тихонько…

Плохо то, что на подходе к папоротникам стоят насмерть густые заросли колючего боярышника. Сбоку не подберешься, лишь напрямки, перескочив небольшой открытый пятачок. Но мантикорыш жалобно всхлипывает, почти по-человечески, и я решаюсь на риск. Сжав кулак, мысленно прошу: «Не подведи, колечко, миленькое!» И в ответ на мои мольбы оно окрашивает мою руку в травянисто-зелёный цвет.

Что за…

И не только руку. Одежду. Кроссовочки. Даже, подозреваю, волосы… Вот что подразумевал мой муж, говоря, что кольцо поможет мимикрировать. Ай, спасибо! Теперь вперёд!

Умудряюсь нырнуть под лапы папоротника почти рыбкой, как в воду, распластавшись на упругом слое слежавшейся листвы. «Мям!» — всхлипывают мне в ухо, и совсем рядом я вижу испуганные, круглые, как блюдца, глазёнки. В них — узнавание, честное слово! Он всё-таки вспомнил меня! Робко трогает лапой. Позволяет себя обнять. Доверчиво льнёт всем увесистым горячим тельцем. Так мы с ним и сидим, затаившись и, наконец, выдыхая с облегчением.

Осторожно глажу его по головушке, по ушкам… Ничего, теперь мы вместе. Теперь как-нибудь дождёмся сво…

Даже сюда, под зелёные своды, с неба падает тень. Запрокидываю голову в попытке разглядеть, что же это такое, вернее сказать — кто же это там такой огромный? Но страха нет. Защитное кольцо не единожды отводило от меня беду, вот и сейчас, уверена, оно нас прикроет. Однако рядом, совсем рядом, остаются беззащитными иномирные детёныши. Всё-таки поставлен над домом магический купол или нет? Или хотя бы защита по периметру, как в нашем доме? Есть ли рядом взрослые? Можно ли как-то подать сигнал тревоги или позвать на помощь? Пытаюсь воззвать к Маге. Впервые — неудачно. Причём на каждую попытку мыслесвязи кольцо вспыхивает красным, пока я не догадываюсь, что оно же создало ментальный барьер, экранируя мысли, чтобы не демаскировали нас. Но как же мне тогда…

…И вдруг я его вижу.

Кондор. Огромный, с размахом крыльев метров пять, не меньше. Парит, нарезая круги, опускаясь всё ниже, постепенно, как акулы, сужая радиус кругов, и в центре как раз «Детский дом», а наше убежище — в хорошо просматриваемой зоне. Это от него, небесного гиганта, исходят подавляющие импульсы, от которых чернеет и жухнет трава, обугливаются и потрескивают, скукоживаясь, ветви деревьев… И вдруг навстречу дьявольскому созданию взметается с земли крылатый силуэт. Грифон!

У малышей есть защитник!

Но тут же радость моя гаснет. Крылатый лев с орлиной головой уступает противнику в размерах чуть ли не вдвое. Не потянет он против него, ох, не потянет… Одна надежда: он хотя бы отвлечёт врага, задержит его, а там, глядишь, Мага с Аркадием подоспеют на выручку.

Летающая машина смерти не церемонится со смельчаком, бросившим ей вызов. Из разинутого клюва кондора вместе с клёкотом вырывается чёрная молния и прошивает грифона насквозь. Закричав от боли, тот камнем рушится вниз.

Упругие ветви деревьев замедляют, но не останавливают падение. С жутким хрустом ломаемых сучьев и крыльев поверженный валится на поляну в десятке шагов от нас и затихает.

— Сиди тут, — велю Боровичку дрожащим голосом. Беру себя в руки. — Не вылезай, что бы ни случилось! Показываться можно только хорошим людям, понял? Ты их почувствуешь.

Ссаживаю на землю.

— Потерпи, малыш. Скоро наши придут. Наши.

— На-ши, — повторяет от вдруг мяукающе. Удивляться нет времени, я лишь глажу его по голове и, борясь с желанием остаться, выскакиваю из укрытия. Прямо туда, к изломанному, истекающему кровью телу. Никогда не лечила грифонов, да и опыт целительства у меня мизерный, но если дон Куадро ещё жив… а он жив, потому что всё ещё в личине своего зверя!.. то я должна сделать всё возможное.

Господи, сколько крови! Она даже не впитывается, так и стоит лужицами в траве. Он большой, грифон, крупнее обычного льва, но даже в нём запасы крови не безграничны… Расправить и отвести в сторону огромные крылья не решаюсь из опасения сместить сломанные кости, просто опускаюсь рядом на колени и простираю руки над телом.

Моя обережная аура расправляется и накрывает умирающего. Мягко, невесомо, останавливая убегающую вместе с алой жидкостью жизнь. Нет времени на диагностику, я просто подпитываю тело жизненной энергией и прошу повреждённые сосуды перестать кровоточить, но не пытаюсь затянуть раны. Сращивать ткани вслепую — только навредить; пусть этим занимаются профессионалы. Моё дело — до их появления поддержать жизненную искру.

И тут за моей спиной вновь звучит отчаянное:

— Мрмяв!

Мало того, меня лупят по бедру! Лапой!

Испуганно обернувшись, обнаруживаю рядом мантикорыша, пригнувшего голову от страха, но упорно тычущего лапой в небо. А там… Прямо на нас камнем падает огромная крылатая туша.

Время замедляется. Обострённое восприятие выхватывает и укрупняет фрагменты происходящего.

Жёлтые лапы, покрытые грязно-белыми перьями.

Полуметровые изогнутые когти.

Прижавшийся ко мне мантикорыш.

Умирающий грифон.

Пульсация кольца, магия которого начинает захлёбываться — я вдруг понимаю это отчётливо…

Оглушительный клёкот, от которого закладывает уши.

Ах ты… зар-раза!

Ярость ударяет в голову. Бьёт таким потоком, что вздевает меня на ноги, заставляя, вопреки всякой логике, не съёжиться и спрятаться под защитной сферой, а напротив — выпрямиться во весь рост! Чистая незамутнённая злость на мерзавца, гнусно покусившегося на спокойствие моего личного мира, на тех, кого я люблю и жалею… на МОЁ, в конце концов! Убью!

Я даже замахиваюсь для бездумного удара… когда тело пронзает вспышка боли, которая, впрочем, и отрезвляет, прогоняя туман, застивший зрение. Перед моими глазами — стремительно приближающиеся когтистые лапы и… беззащитное брюхо, прикрытое хоть и крупными, но вовсе не бронированными перьями. Да и сам враг оказывается отнюдь не гигантом, каким воспринимался ранее, наверное, со страху. Не знаю, как мне удаётся, на древних инстинктах ли, на рефлексах, и откуда берутся силы, но только, прицельно сиганув, я тараню чудовище в бок головой и лапами, одновременно вонзая когти в не такую уж неподатливую плоть. Я сбиваю его с траектории, ошеломляю, и, пока он, грузно повалившись на траву, орёт от боли — рву и дальше, не обращая внимания на пинающие меня птичьи ноги, пока те вдруг не затихают, пока неведомая сила не сковывает меня, пока не услышу:

— Всё, Ива, всё, отпускай. Я держу его. Отпускай, Ива…

Не сразу, но я узнаю этот голос. А заодно и сказанное.

Хм. Всё?

А как же вкусные тёплые потроха? Я ведь почти добралась до сердца! И вообще — это моя добыча! МОЯ!

— Ива! Посмотри на меня!

— Ваня, слушай его и меня, слышишь? Это я, Аркадий! Посмотри на нас сейчас же, это важно! Никто не отберёт твою добычу, можешь потом и покусать, и съесть, но после, Ваня. Хочешь сладкого?

М-м?

Выплёвывая ошмётки перьев, заинтересованно оборачиваюсь. Сладенького? Я это люблю! Лапы всё ещё болезненно ноют. Ещё бы, такую тушу в полёте отпихнуть, а потом порвать неслабо!.. И с удивлением оглядываю двух человечков, смотрящих на меня снизу вверх: они едва достают мне до плеча. Ага, а ведь я их знаю, просто не думала, что они такие маленькие! И спохватываюсь.

— Сла-день-кое…

Отличный у меня голос: низкий, рычащий… кр-расивый. Так бы и слушала. Удовольствия ради повторяю:

— Обе-щал, р-р-р… Давай!

И, присев для удобства разговора, протягиваю лапищу к тому, голубоглазому, который, улыбаясь, лезет в заплечный мешок и выуживает что-то прямоугольной формы, большое, вкусно пахнущее, снимает бумагу…

Мё-ёд! Рамка мёда! Вкусно!

Они почтительно ждут.

Осторожно — люди ведь такие хрупкие, стараюсь не задеть! — беру угощение… и, вспомнив кое-что, шарю взглядом по поляне. Крошечный мантикорыш, робко мяукнув и пригнувшись под моим взглядом, не убегает, а спрашивает с надеждой:

— На-ши? Пр-шли?

Какой умный детёныш! И храбрый! Ему я протягиваю первый кусочек сотов.

Второй — Ар-ркадию. Третий… Ах ты ж, у него в имени нет р-раскатистых звуков… Есть! Мар-ркос!

— Спасибо, Ива.

Он не только благодарит. Он гладит мою лапу, совершенно не пугаясь когтей, которые, даже втянутые, куда длиннее его пальцев. Молодец. Смелый. МОЙ.

Облизывая сладкую лапищу, смотрю на неё озадаченно. И рычу:

— Кр-ровь. Должна быть. Где?

— Нет крови, Ива, — тихо отвечает Мой. Мар-ркос. — На тебе защита Светлого. Помнишь, как ты её обрела? Ты не только сама невредима, у тебя и разум в порядке: звериная ипостась тебе его не застит… Ты ведь меня понимаешь, да?

Поспешно проглотив остатки мёда, киваю. И опять смотрю на конечности.

Пустые. Липкие. Мыть.

— Мыть, — почему-то сообщаю людям. Ах, да: это чтобы они не волновались, когда я их покину. Поднимаюсь во весь рост и, едва удержавшись, чтобы не укусить поверженного врага, обхожу его тушу, спеленатую чёрной магической сетью, и бреду к воде. Вообще-то, так ковылять неудобно, на четырёх лапах ловчее… Шаги за спиной не настораживают. Пусть. Даже хорошо, что Мой рядом. Спокойно. А втор-рой, Ар-ркаша, остался с гр-рифоном и говорит нам вслед, что вызвал подмогу. И про какой-то стазис.

Мантикорыш не отстаёт, трусит рядом. Норовит прижаться к моей задней лапе. Больше не боится. Молодец. Остановившись, сажаю его себе на загривок. Мой человек, почти неслышно ступая, идёт рядом, поглядывая на меня с тревогой. Зря волнуется. Всё хорошо.

Зайдя в озеро по колено и потянувшись лапами к воде, замираю. Из зеркальной глади на меня любуется медведица. Чёрная. С белоснежным треугольником на груди. С прекрасными серыми глазками и великолепными клыками. Кр-раси-ивая — глаз не отвести!

Со спины шумно срывается в воду мантикорыш. Пискнув, сразу плывёт, заработав лапками. Радуется.

— Ты удивительна! — ласково говорит за моей спиной Мага. — И прекрасна в любой ипостаси, слышишь, Ива?

А я…

Плюхнувшись в озеро, подвываю от смеха.

«Белочка! — говорили мне. — Или зайчик! Даже в голову не бери!» Ну, Аркаша, ну, погоди!

* * *

Сто́ит мне, предварительно помывши лапы и окунувшись заодно с головой, прокосолапить на берег, мой человек, которого зовут Магой-Маркосом — о как, я помню! — предусмотрительно отскакивает на несколько шагов. Да не боится он, а просто умный! Иначе был бы мокрый. Привычно, будто всю жизнь этим занималась, отряхиваюсь. Вращательная волна идёт от головы до кончика хвоста, вода разлетается красиво, веером, во все стороны… Сдержанно улыбается Мой мужчина. Малыш Боровичок пытается повторить за мной и разочарованно пищит: у него пока нет даже гривы, а шёрстка короткая, так что выходит так себе.

Прищёлкнув пальцами, Мага отсылает в нашу сторону тёплый вихрь. Мантикорыш сохнет быстро, а вот со мной сложнее. Меня много. Поднявшись на задние лапы, задираю передние кверху и кружусь, как балерина, подставляясь под воздушные струи. Несмотря на объём и кажущуюся грузность, это тело удивительно ловко и грациозно. Я точно знаю, что могу пройтись бесшумно по самому запущенному бурелому, легко переплыть широкую реку, а, выбравшись на бережок, ещё и поиграть в догонялки с оленем или лошадкой. И выиграть. Такое вот я совершенное создание.

… А что у нас здесь? Прислушиваясь к ощущениям, кладу лапу на меховой живот. То, что он чуть выпирает, определить можно лишь на ощупь, зрительно же густая шерсть его маскирует. Но с ними всё в порядке, я знаю. Как и то, что первый оборот уже отослал малышам слепок с моей нынешней ауры, который накрепко врастёт в их магические матрицы. Откуда такая осведомленность? Влияние Защиты Светлого. Теперь, хоть и с небольшим опозданием, но я понимаю недавно услышанные слова моего некроманта. Если бы не Защита — мне пришлось бы туго и при первом обороте, и в схватке с другим оборотнем. Медведица, едва проявившись, ринулась в бой, не вытеснив при этом из моего сознания меня-человека, и победила. Но если бы не подарок дяди Георгия — монстро-птиц порвал бы её когтями до полусмерти. А мог и магией пульнуть.

Вот, кстати, о монстро-птицах… Озабоченно втягиваю воздух носом.

— Ива…

Мага снова рядом, бережно поглаживает меня по плечу.

— Я уже слышу кое-что из твоих мыслей, и это хорошо. Человеческое сознание в тебе окончательно берёт верх. Позже, если захочешь пожить в этой ипостаси, мы с тобой поучимся, как выдерживать баланс между двумя сознаниями. А сейчас, прости, но пора возвращаться в родной облик. Что, понравилось быть зверем?

Неожиданно для себя я не просто обдумываю его слова, но и отвечаю мысленно:

«Конечно, понравилось. Это здорово. Мир совсем другой, и я в этой шкуре умею гораздо больше… А можно ещё чуть-чуть побыть такой?»

Он колеблется.

— Минуту-другую, не больше. И достаточно на первый раз. Иначе потом… откат очень неприятен, Ива. Первый оборот всё равно что тренировка на неразвитые группы мышц: если переборщишь с нагрузкой — придётся расплачиваться болью. И, кстати…

Он снимает куртку.

— Скоро здесь будет много народу, Аркаша вызвал целителей из Белой Розы. Обычно в дежурной группе паладинов работает портальщик, так что ребята не задержатся. Не мешало бы тебе проявиться и одеться до их появления, а то тебе самой неловко ходить голышом.

Много народу? Обеспокоенно ищу глазами Боровичка. Не испугается ли он посторонних? Успеваю заметить лишь удаляющийся в сторону полянки рыжий задок с подёргивающимся хвостиком. Бедняга неуклюж, его слегка заносит на поворотах, но любопытство гонит вперёд. Сказать бы ещё при этом, что оно сильнее страха, но… дело-то в том, что мантикорыш больше не боится, я это чувствую. Как мне на мохнатый загривок влез, так и перестал трястись. Может, он раньше так на мамке раскатывал?

Вряд ли его напугают паладины. Мимо того же Маги он проскочил, не обратив на него внимания. Общение с Люсей и пчёлками явно пошло на пользу.

Вспомнив о своей личной паранойе, снова принюхиваюсь.

Есть причина, из-за которой я оттягиваю оборот. У моей Медведицы невероятно чуткий нос, и я спешу напоследок им воспользоваться. Ещё при нападении кондора ему — носу — показалось, что к отвратительному амбре падали примешивается чей-то ну очень знакомый запах, чрезвычайно и до неприятности знакомый, слишком уж нехорошие пробуждал… не могу подобрать слова… ах, да, ассоциации! Втянув в себя воздух, виновато бросаю Маге:

— Извини, я сейчас. Мне на минуточку. Только взглянуть поближе.

И топаю вслед за Боровичком. Мой мужчина, вздохнув, следует за мной, ступая так же бесшумно.

В следующую секунду нас оглушают радостные вопли, доносящиеся с поляны:

— Вот он!

— Вот он, голубчик!

— Наш малыш!

— Наш Боровичочек!

— Маленький, куда ж ты убежал? Купаться, да?

— Ты в другой раз без нас не ходи, нет, не ходи! Вдруг кто…

— Обидит? Ж-ж-ж… а это ещё кто?

— Ж-ж-ж… З-з-з…

Жужжание становится злобным и оглушающим. Кружащиеся над пригнувшимся мантикорышем Дюша и Ксюша, девочки-пчёлки, из добрых хлопотуний вдруг превращаются в разъярённых фурий. Это они засекли пленённого монстра, потом его жертву в луже крови, сложили два и два — и поняли, что их новый любимец уцелел лишь чудом! Тела пчёл-оборотней стремительно покрываются чешуйчатой бронёй, ручки обрастают когтями, а волосы — и это потрясает больше всего — встав дыбом, собираются в иглы, длинные, как у дикобраза. На кончике каждой иглы проступает ядовито-зелёная капля.

В кустах слышится треск, будто через них проламывается кто-то немалых габаритов. Миг — и на поляну выпрыгивает сфинга, женщина-сфинкс. Тоже явно не в радужном настроении: с отросшими клыками и когтями, с отливающими металлом перьями на крыльях… На спине у неё грозно размахивает коротким мечом взрослая Горгона в тёмных очках. Батюшки, эта-то откуда взялась?

— Р-рикар-рдо! — рычит сфинга, увидев поверженного грифона. И бросается на кондора, трепыхающегося в магической сети. — Ты убил его! Пор-рву, др-рянь!

— Стоять! — слышится сразу несколько голосов, и одновременно из новорожденного портала выпрыгивает несколько человек. Один успевает преградить путь воительницам, второй и третий сдерживают пчёлок.

— Спокойно, Миу, и вы спокойно, крылатые, пленный нужен нам живым!

Злобно фыркнув, сфинга не торопится отступать. Пока целитель пытается остановить её воздушной волной и увещеваниями, коллеги спешат на помощь к грифону. Я же бочком-бочком подбираюсь к злобно каркающему кондору, безуспешно пытающему освободиться, и, наконец, узнаю его запах.

В глазах темнеет от злости. Лапы сжимаются в кулаки.

Обеспокоенный Мага пытается меня остановить, но я его не слушаю. Выпрямившись во весь нехилый рост, рявкаю со всей дури:

— Хор-рёк!

Потому что там, под этой грудой порванных перьев и стремительно регенерирующей плоти затаился не кто иной, как Хорхе свет Иглесиас, а я слишком уж на него нагляделась через Глорию и, уж будьте уверены, запомнила! Я же и в обычном, человеческом виде нюхачка ещё та. Ах, ты, мерзавец, тебе жены мало? На детёнышей охотишься?

Вновь и вновь рычу так, что у самой уши закладывает:

— Хор-рёк! Хор-рёк!

Похоже, меня клинит. Злобно тычу в сторону врага лапой, твержу имя, но вместо «Хорхе» всё сбиваюсь на «хорька», эк меня проняло! То ли я становлюсь чересчур страшной, то ли кондор пытается так освободиться — но только тело его начинает ходить ходуном. Меня ослепляет вспышка собственной ауры, и вместе с тем из пасти будто выплёвывается с последним словом сгусток чего-то плотного, вещественного… Бац! Земля ударяет по голым коленкам. А потом и по машинально подставленным ладоням. Голым. Не когтистым. Челове…

— Сеть! — неожиданно с азартом вопит Аркадий у меня над ухом. — Сеть упала! Держите хорька!

Мой некромант торопливо закутывает меня, абсолютно голую, в куртку и прижимает к себе, Аркаша рвётся на помощь паладинам, а я, пытаясь сообразить, что происходит, ошарашенно оглядываюсь.

По поляне мечется, пытаясь прорваться сквозь людской и магический заслон, мелкий зверёк, узкий, как веретено, чёрно-бурого окраса, гибкий и стремительный. Вот он умудряется юркнуть меж двух целителей, но нырнуть в спасительные кусты не успевает. Вж-жих! Он верещит, настигнутый десятком игл Дюши и Ксюши. Утыканный, как подушечка белошвейки, отскакивает в сторону…

…когда, осев на задние лапки и растопырив крылышки, наш осмелевший мантикорыш выпускает в его сторону жиденькую струйку огня из пасти. Не сжигает, но опаляет изрядно: на всю поляну разит горелой шерстью. Пытаясь схватиться короткими лапами за обожжённую морду, зверь, подвывая, катается по земле, но тут…

… снимает очки Горгона. И взглядом огромных радужных глаз пришпиливает его к земле.

Когда опалённый, как фермерский цыплёнок на кухне, зверь бесславно сваливается в траву, она надевает очки. И сердито выдыхает:

— Вот так! Паралич! Бессрочный! Теперь делайте с ним что хотите!

И наконец-то наступает тишина. Слышно лишь потрескивание исчезающего с пчёлок хитина и шорох их крылышек.

* * *

«С миру по нитке — голому рубаха». Так оно и есть. Уже через несколько минут после моего возвращения в человеческий облик я обряжена с ног до головы. На мне Магина куртка, одна из цветастых юбок Горгоны, сапожки, доставленные невесть откуда Ксюшей и Дюшей, широкий пояс и заколка для волос от сфинги и даже ожерелье из чьих-то клыков, оправленных в золото — подозреваю, просто для красоты. Так и не поняла, кто его на меня навесил, но смотрелось офигительно красиво. Жаль, не знаю, кого поблагодарить. И всё это набралось между делом, походя. Вроде бы топчется себе народ вокруг грифона, делится Силой с целителями, особо не обращая на меня внимания; так, то один мельком взглянет, то другой… А я уже одета, и даже неплохо. Заодно приставлена к делу: поглядывать за клеткой размером с кошачью переноску, куда запихнули одеревеневшего, как полено, хорька. Бывшего Хорхе Иглесиаса, некроманта, тоже, кстати, бывшего; мужа Глории Иглесиас… ну, вы понимаете, да? С прибавлением того же статуса «бывший» ко всем званиям.

Присев на поваленный ствол неопознанного из-за обилия мха дерева, поглаживаю притулившегося к моим ногам Боровичка. Велено отдыхать, сторожить и не вмешиваться в лечебный процесс, ибо добровольцев в избытке, а у меня после первого оборота, видите ли, ужасный перекос в энергопотоках, которым теперь как минимум сутки выравниваться. Ну и ладно. Охранник из меня сугубо декоративный: надзирать за парализованным пленником всё равно, что караулить гору, дабы не убежала к Магомеду. Поэтому расслабляюсь и, поглядывая по сторонам, чешу мантикорыша за ушком, как Тим-Тима. А что? Оба котики, оба это дело любят… Малыш млеет, подставляет шейку и потихоньку поуркивает. Девочки-пчёлки, радостно жужжа, опускаются рядом и теребят его бочочки в четыре руки каждая и, кажется, счастливы. Я же, отыскав, наконец, взглядом свой рюкзак, целёхонький в куче тряпья — всего, что осталось от одежды после оборота — успокаиваюсь окончательно. Подарки на месте. Сейчас всё разрулится, выстроится по своим местам — и мы их пристроим.

Зычный глас одного из паладинов заставляет всех податься вперёд.

— Коллеги, на этом этапе сворачивается. Продолжим в Розе. Дон Куадро, как вы себя чувствуете?

В ответ слышится негромкий, но достаточно твёрдый голос:

— Благодарю вас, доны…

… хоть и каркающий. Не особо-то поговоришь с птичьим клювом. Но ура, ура! Грифон жив и молодец!

— Дон Куадро, будет легче доставить вас в госпиталь, если вы вернётесь в человеческую ипостась. К тому же, это ускорит регенерацию и закрепит результаты лечения. Мы влили в вас достаточно сил, попробуйте обернуться.

Их трое, паладинов, а рядом с ними ещё и Мага, и Аркадий, сфинга, то и дело трепещущая от волнения крылами и загораживающая без того невеликий обзор, и Горгона, снявшая очки, крепко зажмурившая и, видно, тоже помогавшая целителям каким-то неведомым способом. Все они, разумеется, заняты очень важным делами — перекладывают Рикардо Куадро на импровизированную переноску из плащей, поддерживают его морально и магически, и не видят того, за чем мы с пчёлками и детёнышем с интересом наблюдаем уже несколько минут. А именно — как подозрительно шевелится листва, как шуршат ветви ближайших кустиков. Будто кто-то застенчивый переминается неподалёку с лапы на лапу, с ножки на ножку, стараясь не двинуть ни крылом, ни хвостом. Правда, у невидимых наблюдателей никак не получается унять взволнованное сопение. С моего места оно хорошо слышно.

— Пожалуйста, тише! — говорю негромко, но строго, обращаясь вроде бы к Боровичку, а пальцем грозя кустам. За ними проносится и стихает смущённый шепоток. Раненого героя тем временем осторожно переносят в портал, при этом Аркаша присоединяется к числу носильщиков. На ходу он ещё и подмигивает мне.

Скептически приподнимаю бровь.

«Белочка, значит?»

Он ехидно ухмыляется.

«Ну, прости, Ваня, так получилось. А что, шикарная ипостась, честное слово! Ладно, душа моя, не прощаюсь, скоро буду».

— Он скоро вернётся, — поясняет и Мага, подходя и кивая на незакрытый портал. — Надо же кому-то доставить Хорхе на Совет. Дело-то серьёзное, похоже на попытку похищения, и разбирательство грядёт нешуточное. Если конечно…

Оглянувшись, он учтиво кланяется приблизившимся женщинам. Или правильнее сказать — существам? Нет, всё же женщинам.

— Если, конечно, уважаемая Страж временно снимет своё проклятье с преступника, чтобы он заговорил.

Горгона неохотно кивает.

— Да, я понимаю. Вам нужно его допросить, узнать, как он вообще сюда проник, в зачарованное место. Это важно. Я расколдую его, но при условии, что стану обвиняющей стороной. Если понадобится — и исполнителем приговора.

— Уверен, Совет пойдёт вам навстречу, уважаемая…

Он выдерживает паузу. Горгона вежливо склоняет голову. Белоснежные змейки-альбиносы красиво застывают в высокой сложной причёске.

— Страж Аида, сударь. Меня доставил сюда сударь Георг, разыскивающий по мирам родню здешних детёнышей. Я — сестра малышки Иды, и собираюсь остаться здесь, для охраны сирот. Мне сказали, что вы один из тех, кто помог выжить моей сестричке и остальным детям. Благодарю вас, сударь Маркос дель Торрес. Наш род у вас в долгу.

Они с Магой обмениваются церемонными поклонами. Сфинга меж тем обозревает кусты и рявкает сердито:

— Выходите уж! Позорище моё, кто ж так прячется?

Первой из зарослей появляется львиная мордочка, затем сразу три собачьих, во все глаза уставившихся на Боровичка. Тот, сперва привычно оробев, пытается спрятаться за мою ногу, но затем высовывает любопытный нос.

Мантикорчики и церберок энергично принюхиваются… и наш Боровичок выдаёт радостное:

— На-ши! Наши! Мряу?

И тут же из кустов выкатывается целая лавина, меховая, хвостатая, крылатая, радостно вопящая, чирикающая, лающая на все голоса, и лезущая обниматься с новеньким. Который до того растерялся, что даёт увлечь себя в настоящий хоровод и утащить куда-то в чащобу. Судя по направлению — к детской площадке.

Сфинга, заметно оттаяв, одаряет нас белозубой улыбкой.

— Прошу извинить. Надо присмотреть. Благодарим за помощь!

Она мстительно щёлкает кисточкой хвоста по клетке, шипит что-то на неизвестном языке… и успокаивается. Снова поворачивается к нам.

— Ждём в гости! Рады! Всегда! — Засмеявшись, добавляет, словно поясняя: — На-ши! Свои!

И мчится вслед за детёнышами, только крылья трепещут.

Озадаченно гляжу ей вслед:

— Мы приняты?

Горгона мягко улыбается.

— Ты — двуликая, человек и зверь. Твой мужчина вообще многоликий. Для детей, от рождения наделённых несколькими сущностями, вы свои. К тому же вы спасли их любимого Наставника и одолели зло. Вы желанные гости и друзья. Не покидайте нас.

Ксюша и Дюша растроганно вздыхают. И одновременно встряхиваются:

— А как же мы?

— А мы?

— Мы тоже спешили!

— Мы тоже спасали!

— Мы многому научим!

— И многое покажем!

— И научим защищаться!

— И ходить по Граням!

Горгона улыбается:

— Милости просим, новые Наставницы! Но ведь у вас наверняка есть и свои обязательства перед кем-то ещё?

— У нас дом, прекрасный дом под присмотром! — жужжат девочки-пчёлки.

— И новая хозяйка, добрая-предобрая!

— Но её пригласили учиться в магический колледж!

— И это на три года, до-олгих-предолгих года!

— А нам так скучно одним, и грустно!

— Нам хочется быть полезными! Мы без этого пропадём!

— А нужнее всего мы тем…

И завершаю хором:

— … у кого лапки! Вот! Вот как мы умеем!

И, по своему обыкновению зависнув в воздухе, одновременно хлопают в ладоши. На двоих — четыре пары ручек, так что аплодисменты выходят звонкие и оглушительные. По поляне словно вихрь проносится. Отряхивается и встаёт в полный рост примятая и притоптанная трава, испаряются подсыхающие лужицы крови. Покряхтев, выпрямляют и сращивают ветви деревья, пострадавшие от падения грифона. Рассортировывается по кучкам валяющийся бесхозно валежник. И даже клочья моей многострадальной одежды и обуви живёхонько собираются в целые вещички. А рюкзачок, очищенный от налипших хвоинок, шлёпается рядом со мной, едва не придавив клетку с пленным зверем.

Горгона округляет глазищи.

— О!

И, справившись с изумлением, добавляет:

— Бытовая магия высшего порядка! Как же нам её не хватало в походах и казармах! Знаете что, мои новые друзья? Я сама с удовольствием у вас поучусь!

Пчёлки переглядываются и радостно шлёпают друг дружку по ладоням. «Йес!» — завопили бы у нас сейчас.

Трогательную сцену прерывает Аркадий, шагнувший из портала.

И выходит он не один. Вместе с ним — двое из ларца… ох, простите, два боевых мага, судя по специфичной ауре: магической защите высшего порядка. Аркаша кивает на клетку.

— Забирайте, ребятушки. И сразу тащите в ваш изолятор. А мы пока продумаем, как организовать допрос. Надо же его сперва в должный вид привести.

Наморщив лоб, отслеживает, как один из помощников заключает клетку в прозрачный кокон. Всматривается в неподвижного хорька и обрывает сам себя:

— А ведь в человека-то он уже не того… не сможет. Не допросишь… Ну, Ваня, ну, молодец! Что ж, запросим у Акары хорошего менталиста, он нам всё и считает. Тогда, пожалуй, паралич с этой сволочи снимать ни к чему. Чем дольше в звере, тем слабее человеческая память, так что пущай он пока так полежит, в отключке. Упаковали? Отлично. Дальше с ним Совет разбираться будет.

… А потом наваливается странная апатия.

Писк и визг детенышей, резвящихся неподалёку, уже не привлекают. В иное время я, может быть, увязалась вслед за весёлой разнопёстрой компанией, похитившей от нас Боровичка, перезнакомилась бы со всеми, потискала бы, кого можно. Но прямо сейчас не могу заставить себя встать. Резвятся себе малыши и резвятся. Без меня, пожалуйста. И хор-рёк этот гадский на то и хорёк… тьфу, на то и мерзавец, чтобы, в конце концов, быть наказанным самой судьбой, торжествовать и произносить пафосные речи я не собираюсь. Достаточно, что и его, наконец, долбанула по кумполу Карма, пусть не та самая, что пометила женщин из семейства Иглесиас, но какая разница? Главное, что каждому досталось по делам его. Нет у меня больше эмоций, ни положительных, ни отрицательных, а будить не вижу их смысла.

Прикрыв глаза, пытаюсь улечься на ствол поваленного дерева, служащего мне до сей минуты скамьёй. Ничего, оно достаточно толстое, мне места хватит… В ответ на обеспокоенный оклик Маги бормочу лишь:

— Что-то я устала. Простите, я тут немного… отдохну.

— Откат в чистом виде, — слышу голос Аркаши. — Ну, ты подумай, как её сморило! Ничего страшного, поспит сутки-другие и встанет бодрячком. У неё вообще хороший механизм восстановления: все стрессы гасит сном. Помочь, Мага?

— Спасибо, я справлюсь.

Нахлынувшее отупение чувств не приглушает удовольствия от того, что меня берут на руки. Я даже успеваю вяленько обхватить своего ненаглядного за шею. Приятно, да. Взрослому человеку редко выпадает шанс попроситься «на ручки», к тому же в силу объективных причин мужчинам удача в этом деле не светит, всё больше молоденьким девушкам. Вот и мне немного перепало.

Лёгкое потрескивание и шорох в воздухе, как при открытии портала…

Мягкая постель, вожделенная, долгожданная, и подушка под щёку, подушка…

— Книга! — успеваю пробормотать перед тем, как окончательно отключиться. — В рюкзаке! Подарить малышам. Пжалст…

Слышу в ответ:

— Я понял, милая. Отдыхай.

Всё. Теперь можно и вырубиться.

…И кто меня просил мечтать когда-то о сладком сне без сновидений? Таком, чтобы провалиться в него — и очнуться не раньше, чем через сутки, с осознанием отдыха и блаженной пустоты, ничем не тяготящей? Пустота оказывается серой, тягучей, давящей безразличием ко всему, в том числе и ко мне, как составной части «всего». И настолько въедливой, что, проснувшись, я продолжаю нести в себе это равнодушие, пропитавшись им от маковки до пяток. Ни заботы и внимание Маги, ни хлопоты невесть откуда взявшихся дочек не могут вывести меня из нездорового транса. Умом-то я всё понимаю, а вот вынырнуть из этого состояния не могу. Какое там, мне даже из постели вылезать неохота! Так и лежу себе в комнатушке на чердаке, иногда в полудрёме, иногда рассеянным взглядом исследуя дощатый потолок…

Впрочем, мимоходом, опустив веки, приветствую Аркашу. Тот появляется в поле зрения ненадолго, изучает меня взглядом, чтобы бросить обеспокоенному Маге:

— Ничего страшного. Чем крупнее зверь при первом обороте, тем бо́льшая встряска для организма. А тут ещё этот переросток напасть пытался… Сплошные нервы. Пусть отдыхает до утра.

— А потом? — напористо спрашивает муж.

— А потом мы закинем ей какую-нибудь приманку и вытащим из этого состояния. Впрочем, может и не понадобиться, Ваня сильная, сама справится. И не дёргайся так, почти все через это проходят. Забыл?

К моему великому облегчению, они уходят, оставляя меня в покое, в тишине и в одиночестве, за что я безмерно благодарна. Немного тревожит одно: впереди — очередная ночь, и коротать её, созерцая унылую серую хмарь, больше не хочется. Не нравится мне это Нечто или Ничто, слишком уж затягивает. Как трясина.

Именно этот, в общем-то, иррациональный страх оказывается первым шажком на волю из того кокона, в который я сама себя упаковала. В конце концов, обережница я или где? А обережницы хоть терпеливы и хорошо воспитаны, но вертеть собой никому не позволяют. Даром, что ли, Тим-Тим потратил на моё обучение время и силы? Поэтому, не дожидаясь тягомотных видений, вспомнив его науку, делаю над собой усилие…

И кое-как встаю с постели, разгоняя кровь по обленившемуся телу. Первым делом тащусь к окну, впустить ночную прохладу. Поёживаясь, брожу по комнате босиком, чтобы озябнуть как следует. Уже бодренько, покрываясь мурашками от холода, взбиваю подушки, встряхиваю одеяло. Продрогнув окончательно, захлопываю окно и, натянув кусачие вязаные носки, ныряю в постель. На самом деле, я не маюсь дурью: просто порой, чтобы заснуть быстро и крепко, достаточно озябнуть как следует, а потом согреться. Методика проверенная, рекомендую.

…И, закрыв глаза, почти тотчас оказываюсь в опостылевшем мне туманном царстве. Но ничего, я к этому готова.

Давно, ещё порхая с Тим-Тимом над Долиной Магов, я мечтала прихватить в свой сон ещё и дочек, подарить им и необыкновенное зрелище, и чудесные ощущения. Теперь, используя наставления кота, я моделирую место нашей встречи, стартовую точку полёта. Начну с той же поляны в ночном саду, откуда мы с Тимычем прянули в небо. Так, по уже проторенной дорожке, легче идти самостоятельно. А получится — можно и другие локации освоить.

Обычно девочки ложатся спать позже, наши с ними режимы не совпадают. Но моей задумке это не помеха. Тимыч объяснил, что, ежели правильно притянуть попутчика — его сознание унесётся к тебе сразу же, а тело само найдёт, куда прилечь. Поэтому создаю Зов с отсрочкой в пять минут: чтобы девочки успели добраться до ближайшего дивана или кровати. А я пока поработаю над местом нашей встречи. Тем более что особо и голову ломать не надо, просто вспомнить качели в саду у Дюши и Ксюши, где мы беседовали с котиком.

И тотчас оказываюсь на месте. Мое сновидение — мои законы.

Вот только места на качелях маловато для троих. Подчиняясь мысленному приказу, доска-сиденье удлиняется, обзаведясь по ходу ажурной спинкой и боковинами. Получается этакий диванчик, на котором не особо раскачаешься, зато можно посидеть небольшой компанией. Присев, с удовольствием обвожу взглядом ночной сад, прислушиваюсь к шороху листвы, посвиркиванию кузнечиков, шуршанию каких-то зверушек в траве… Здорово. Не отличить от реальности. И распахиваю объятья. Что ж, девочки, ко мне!

Под левой рукой появляется Соня, недоумённо хлопающая ресницами. Под правой — Машутка.

— Ой, мам! Это что?

— Это где? Это… ты нас сюда, да?

И тут же ахают:

— Ух ты, какая лунища!

Сонька, оглядываясь, всматриваясь и даже принюхиваясь, озабоченно сдвигает брови. Думает. Она вообще в их дуэте аналитик, Машутка — та в чистом виде эмоции. Прекрасно дополняют друг друга.

— Мам, да ведь вечер только начался! — выдаёт, наконец, моя старшая. — А у тебя тут, похоже, полночь. Это почему?

— И ты вообще как? — вклинивается Машка. — В смысле, как себя чувствуешь? Ты нас сперва чуть не напугала, такая… как заторможенная, но папа нам всё рассказал и успокоил. Вроде бы… Слушай, это правда, что ты теперь ещё и медведица? А мы так сможем? Хоть когда-нибудь? А как ты нас сюда притащила? А зачем?

Что-что, а засыпать вопросами по самую макушку они умеют.

Подумать только, целую вечность я не могла их обнять! То скитанья по разным мирам, то исследования фамильных замков, то новый учебный год в новой гимназии, то эксперименты в папиной лаборатории… Жизнь у нас в последнее время, конечно, интересна и удивительна, но вот то, что иногда некогда посидеть вместе, обнявшись — нехорошо. Надо срочно исправляться.

— Погодите, не всё сразу, лапы мои. Давайте сразу обозначу главное: тут сейчас творится мой личный сон, и мы с вами можем растянуть его на сколько хотим. Всё время — наше, успеем поговорить обо всём. Но сначала сюрприз! Зря я, что ли, вытащила вас сюда в такую ночь?

Не сговариваясь, мы, все трое, запрокидываем головы и любуемся звёздами. К этому зрелищу, не затмеваемому светом фонарей, привыкнуть невозможно.

Крепко беру девочек за руки.

— Ну, что, полетаем?

Пробуждение с улыбкой — лучшее начало дня. Как вариант хорош ещё утренний поцелуй, и непременно от любимого мужчины. А уж если и то, и другое по времени совпадают…

Любимый мужчина, мягко улыбаясь, касается губами уголка моего рта.

— Что ты опять натворила, выдумщица? Мало нам горных вершин на кухне и полного дома чокнутых мышей; скоро по крышам Тардисбурга поскачут монстры из сновидений, и мне придётся объясняться с горожанами!

Я лишь блаженно щурюсь. Солнечный луч ненавязчиво заглядывает в левый глаз, греет щеку. Тело, ещё помнившее скольжение в воздушных потоках над Долиной, млеет от тепла одеяла и мужских объятий, от мягкости подушки, от окружающего меня уюта… Откуда-то доносится аромат кофе и булочек. Шуршит за окном лес. Рассыпается дробь дятла.

Живой удивительный мир, не менее дивный, чем тот, что я покинула, проснувшись.

— И там хорошо, и здесь, — мурлычу, довольная, как кошка. И вдруг меня накрывает понимание. Становятся ясны опасения Маги, замаскированные шутливым тоном. — Не волнуйся за девочек, милый. Если бы мир сновидений открылся им год назад, на Земле — тогда да, я и сама побоялась бы, что они зависнут в нём и не захотят возвращаться. Всё-таки жили мы там скучновато… Но, во-первых, я затащила их в свой собственный сон, где мне всё подконтрольно, а во-вторых, здесь, в Гайе, у девочек такой насыщенный реал, что вряд ли они его променяют на грёзы. Им теперь с каждым днём всё интереснее жить. Им даже учиться интересно, вот что удивительно!

Он вроде бы несколько обескуражен. Поводит рукой вокруг.

— Хочешь сказать, что всё это… всё, как мы живём… настолько притягивает?

— Ну да! Для вас это обыденность, а для них — полное лукошко чудес, причём бездонное. Подумай сам: здесь к их услугам бытовая магия, волшебные замки и магические существа, артефакты и волшебство! Вы среди этого родились, вам привычно, а вот иномиряне — те сразу попадают в сказку. Да вот тебе пример наоборот, если можно так сказать: тебе, уроженцу магического мира, чудом казались простые приборы и электроника из нашего. Тот же ноутбук, вспомни! И электричество, и мобильная связь… и полёты в космос…

Он хмыкает.

— Это верно. Ваша техномагия кажется чудом, хоть ты и не признаёшь её магией. Но всё же, Ива, не торопись пока обучать детей сно-хождениям. Забредут ещё куда не надо в своих фантазиях… Хватит с них пока обычных экскурсий.

Коварно воспользовавшись Магиной озабоченностью, рывком притягиваю его к себе.

— Обещаю. Но имей в виду, как раз у меня лично — очень много нереализованных фантазий. Взрослых! И я не собираюсь гоняться за ними по снам, когда под боком такой конкретный и вполне себе во плоти реальный муж. Вот ещё!

Прежде чем доказать свою реальность, особенно во плоти, он успевает фыркнуть:

— Согласен!

Хорошо день начинается. Хорошо ощущать себя любимой. И знать, что реальность эта — самая что ни на есть настоящая.

Ох уж эта мне реальность! Как ни бывает она порой хороша, но всё же после некоторых особенно замечательных выпадений из неё возвращаться — вернее сказать, выныривать из постели — категорически неохота. А хочется млеть, нежиться и, по выражению одной моей знакомой, «ощущать себя немного тюленем». Существом мягким, нежным, к передвижению по суше неспособным в силу собственной лени.

Поэтому вместо того, чтобы встать и заняться делом, я исследую, упершись взглядом в потолок, природные узоры на морёных досках. В щелях проглядывает черепица. Ни малейшего намёка на утеплитель или хотя бы изолирующий слой; тем не менее, здесь тепло, уютно, и никаких сквозняков. Похоже, применён какой-то вид бытовой магии, только не изнутри дома, а снаружи. Надо потом выйти, приглядеться внимательнее, да порасспросить Тим-Тима.

Где он сейчас, кстати, этот прекраснейший кот?

К первому вопросу пристраиваются, как вагончики к паровозу, остальные, интересные и актуальные. Понятное дело, Тим-Тим рядом с любимым хозяином; но вот где, собственно, сам дядя Георг? В Эль Торресе, с обретёнными родственниками? И если там — то надолго ли? Как человек деятельный, вряд ли он долго усидит на одном месте, да и в планах у него, помнится, намечен грандиозный вояж по городам и замкам…

И где сейчас его драгоценный брат, мой дорогой, очень дорогой свёкор? Тоже рядом? Или гоняется за сбежавшей супругой и разносит по кирпичику Орден Незримого Ока? А что сама Мирабель? Не разочаровалась ли в обретённой свободе? В её-то возрасте начинать новую жизнь нелегко, особенно, если прежняя, устоявшаяся и стабильная, наверняка так и соблазняет вернуться! А как Николас и Элли отнеслись к поступку матери, а заодно и к моему участию? Впрочем, последнее известно далеко не всем, однако отследить путешествие донны по порталам возможно, как и попадание её в Тардисбург через наш с Магой дом…

…в котором, по выражению моего некроманта, ныне вовсю резвятся и куролесят «чокнутые мыши», нежно опекаемые домовым. Не сдержавшись, хихикаю.

— Ты о чём? — не открывая глаз, интересуется мой мужчина. Ему, как и мне, явно не хочется вставать.

— Да представила Дорогушу в компании здешних мышей. Интересно, чему они успеют друг друга научить? Хоть бы дом уцелел после их опытов!

— Этот же в порядке! — резонно замечает он. Привстав, тянется за рубашкой, оставленной на спинке стула. А я испуганно вздрагиваю, заметив на его спине несколько параллельных глубоких царапин, вроде бы почти затянувшихся.

— Что это, Мага? Ты поранился?

Вот чёрт. У меня даже голос дрожит. Потому что внезапно я понимаю, что услышу в ответ, и знание это огорошивает и угнетает.

Вздохнув, он накидывает рубашку и поворачивается ко мне.

— Ива, это бывает с… новообращёнными, если можно так назвать оборотней, совсем неопытных. И я не себя имею в виду. Тебе пока трудно сдерживать порывы своей медведицы; в моменты ярких эмоций её прорвавшиеся на волю инстинкты могут привести к частичной трансформации. В общем… это следы от когтей. Твоих.

Я даже глаза закрываю от страха. Что ещё я могу натворить, потеряв контроль?

— Прости. Прости… Больно? Почему ты не остановил меня сразу?

— Ну, милая…

Натянув штаны, он подсаживается ко мне, обнимает за плечи.

— … вообще-то, я тогда особо и не почувствовал, отвлёкся на иные ощущения, более интересные. А потом, ты учитывай, что я тоже в какой-то степени оборотник. Болевой порог у меня повышенный, как и регенерация. Полно, Ива, это всего лишь царапины, в квестах порой прилетало гораздо тяжелее. А здесь, в такой пикантной ситуации… как мужчине, мне даже приятно, что я заставил тебя забыться.

Сердито его отталкиваю.

— А мне-то теперь что делать? Как с этим жить? Дрожать из-за того, что могу кого-нибудь покалечить?

— Не видеть в случившемся трагедии. Проснувшийся зверь — одна их твоих сутей. Она всегда была с тобой, Дар лишь помог ей облечься в подходящую телесную форму. Просто живи с ней, общайся — уже осознанно — учись слушать и слышать, понимать, где твоё, где медвежье… Я тебе сейчас кое-что скажу, только не возмущайся сразу, ладно?

— Хм… — отзываюсь я и на всякий случай хмурюсь. Он усмехается:

— Я бы мог зарастить царапины сразу. Но хотел, чтобы ты их увидела.

Возмущённой тирады я так и не выдаю. Конечно, хочу высказаться о его методах воспитания, но… передумываю. Он прав. О подобных «побочках» оборотничества новичкам нужно знать.

Мой некромант целует меня в макушку.

— Спасибо за понимание. Надеюсь, теперь ты не станешь возражать, если я дополню защиту на твоём кольце?

Настораживаюсь:

— Чем именно дополнишь?

— Оно сдержит неосознанный оборот. И полный, и возможную частичную трансформацию, вроде когтей.

— Неосознанный?

— Да, такой, что может спонтанно произойти под воздействием стресса. То, что хорошо разово, для инициации, в дальнейшем изрядно навредит, так что давай ограничим слегка этот процесс. Обещай, что не будешь пытаться оборачиваться, если рядом нет ни меня, ни Аркадия, договорились?

Что ж… Совсем уж запирать в себе эту очаровательную мохнатую непоседу, с которой мы успели друг другу понравиться, не хочется. Но и экспериментировать, помня о шрамах, коими наградила Магу, даже не заметив, не хочется. Всё же под руководством кого-то опытного спокойнее — и за себя, и за окружающих.

А заодно мне приходит на ум, что ещё пару месяцев назад Мага вряд ли поступил бы столь дипломатично. Он предпочёл бы, не заморачиваясь, взять мой новый Дар под жёсткий контроль, просто собственного спокойствия и моей безопасности ради. То, что происходит между нами сейчас — новая ступень доверия. Не оценить это невозможно.

Поэтому киваю:

— Договорились.

— Вот и хорошо. Давай-ка я тебе помогу.

Вот с последним предложением я согласилась зря. Потому что помощь мужа в одевании грозит перейти в процесс совершенно противоположный, и лишь обоюдными усилиями воли мы заставляем себя довести начатое до победного… э-э… правильного конца. Когда, наконец, расправлены складочки на моём здешнем сарафане, Мага, предложив мне руку, тянет меня к окну.

— А теперь — сюрприз!

— Да?

С любопытством выглядываю наружу и широко открываю глаза.

Ещё вчера в Долине царило лето. Сейчас в ней дивная золотая осень. Причём, что интересно, не везде, а только на чётко ограниченном участке. Кольцо золотой, багряной, медной листвы с вкраплениями вечнозелёных елей огибает озеро, будто очерченное гигантским циркулем, прихватывая полосу в сотню шагов от берега. Фрагмент Долины вместе с нашим домом словно помещён в огромный стеклянный шар, этакую детскую игрушку, потряси которую — и вместо традиционного пластмассового снега взметнутся и закружат пёстрые осенние листья.

— Осень, Мага? Здесь тоже бывает осень?

— Бывает. А вот зимы раньше не было. Но завтра она придёт, и не одна, а с Рождеством.

С чем я сравнила осеннее чудо? Со стеклянным «Волшебным шаром»? Пожалуй, не совсем точное определение. Объёмный фрагмент мира, накрытый защитным куполом, правильнее было бы назвать не шаром, а полусферой. Должно быть, именно так наши предки воображали себе плоскую землю: идеальный диск, синеющий озёрным донцем, с позолотой осенней листвы по ободку, а заодно надёжно изолированный от остальной Вселенной чашей небесного свода. Не хватает только трёх слонов и черепахи.

Под чудесный колпак, прикрывший изрядную часть Долины Магов, попал и «детский сад» с постройками и площадками. А вот жилище девочек-пчёлок осталось снаружи, у самой границы. Ксюша и Дюша всё-таки насекомые, напомнил Мага. Хоть и наполовину, а всё же пчёлы, у них грядущие холода могут запустить зимнюю спячку и многое сбить в физиологии человеческой составляющей. Лучше не рисковать их здоровьем. Сам погодный эксперимент, что сейчас протекает, затеян не особо масштабный, на каждое время года отведены сутки, чтобы не травмировать флору и фауну. Хоть оставшиеся под куполом существа и в состоянии выдержать длительное похолодание, но в силу особенностей здешнего климата к таковым не привыкли.

Зачем вообще нужен купол? Да чтобы оградить от морозов теплолюбивых жителей Долины. Эти существа по природе своей любознательны, пусть поглазеют на настоящую зиму из безопасного места. Потом, когда детёныши «Детского сада» с ними подружатся, будет о чём поболтать. Это сближает.

Что это за неизвестные мне аборигены, Мага наотрез отказался отвечать. «Ещё увидишь. Позже». На расспросы о том, кто, собственно, затеял это чудо и для чего, отговорился туманно: мол, один из здешних магов, погодник на покое. С ним я тоже увижусь, но всему своё время. И, видя, что меня распирает от любопытства, плеснул, что говорится, маслица в огонь:

— А кто виноват изначально, не догадываешься? Кто подарил детёнышам книгу сказок, м-м? Между прочим, Наставницы жалуются, что детей теперь приходится укладывать с боем, они требуют новых историй! Приходится читать.

— А какая связь? — поражаюсь я. — Вообще-то, сказки — это здорово, их все детишки любят; но причём здесь смены времён года и Рождество? И я, собственно?

— Видишь ли…

Он пропускает меня вперёд, из дому, на жёлтые камни дорожки, ведущей от крыльца в лес, шумящий золотом. Под очередным порывом ветра (откуда он под куполом? нужно бы выяснить!) срываются и летят, еле слышно постукивая друг о друга, тысячи листьев. Закручиваются штопором кленовые кораблики. Золотятся липы, благородной корицей темнеют дубы, багряными пальчиками дразнятся рябины и акации… Самое щедрое на краски время года!

— Там, среди сказок, одна детишек просто заворожила, — продолжает тем временем Мага. — Про девочку, которую мачеха отправила зимней ночью в лес за подснежниками. И, скажу тебе, нашим Мари и Софи пришлось несладко, растолковывая, что к чему. Я ведь попросил их поработать консультантами…

— Да ты что! — не могу удержаться от изумления. — И малыши приняли их нормально? Не испугались?

— Ну, положим, трудно испугаться того, кто приходит с улыбкой до ушей и полными руками подарков, да ещё ваяет всяких там Чучундриков из всего, что под руку подвернётся. Уж по этой части наши девочки мастерицы, сама знаешь. Они и растолковали, как могли, почему невозможно найти в лесу зимой цветы, что это вообще — зима, и подснежники в частности. А главное, что такое снег, откуда он берётся и зачем, собственно, нужен. И ещё ответили на несколько миллионов вопросов. Нам всем пришлось несладко с этими вопросами, Ива, особенно погоднику, которого мы со Стражами долго уговаривали на учебный показ времён года. Так что я теперь намерен немного на тебе отыграться. Безумно устал отвечать и хочу поделиться грузом. Но сперва у нас с тобой впереди небольшое теоретическое и практическое занятие.

Я с интересом поворачиваюсь к нему.

— Да? На какую же тему?

— На тему, для тебя теперь очень актуальную: «Как во время оборота сохранить одежду и обувь, а потом благополучно вернуть».

От радости я готова завизжать, как девчонка. Однако, сдержавшись, уточняю чинно:

— Мы будем оборачиваться?

— Совершенно верно, милая. И помни, что подобные познавательные лекции без практики — пустое сотрясение воздуха. Слушай, внимай и делай, как я.

…Ходить, ступая четырьмя могучими лапами по упругому ковру прошлогодней листвы, изрядно присыпанной нынешней, оказалось восхитительно. Медвежье тело, несмотря на габариты, движется легко, изящно, а главное — абсолютно бесшумно. Ни сучок под лапищей не треснет, ни кочка, будто ты не мишка, а кошка. Внутреннее чутьё докладывает: вот тут шагать аккуратнее и шире, а здесь просеменить, сюда не наступать вообще, а туточки как раз спокойно шествовать… И так далее. Сперва я пыталась контролировать сей процесс, хотя бы интереса ради, анализировать; но едва не запуталась в собственных ногах и руках. Или у медведей рук нет, одни ноги? Как вообще правильно? В общем, едва не увязла в конечностях. Но огромный чёрный волчище, мой надёжный спутник и по совместительству педагог, нахально напомнил известную притчу о сороконожке, которая в недобрый час задумалась, с той ли ноги ползёт, и ничем хорошим её самокопание не кончилось. Поэтому я, махнув… хм… пусть будет лапой… на опыты и аналитику, предоставила матушке-природе и инстинктам делать своё дело, оставив для меня, любимой, наслаждение прогулкой, запахами и яркими красками.

Кстати о красках. Их спектр отнюдь не чёрно-белый, а, напротив, расширенный. Не шесть цветов, как принято считать у японцев, не традиционных семь, перечисленных в культовой скороговорке об охотниках и фазанах[1], а полновесная художественная палитра со множеством оттенков. Не знаю, каким уж зрением пресловутая мать-природа наградила настоящих медведей Гайи, но вот Дар оборотничества здесь содержал в себе некую изюминку: глаза оборотня оставались почти человеческими, с тем же цветом радужки, но видели при этом куда острее.

«Достаточно, моя мохнатая красавица. Мы на месте».

Ухмыльнувшись во всю пасть, волк растягивается в центре знакомой поляны.

«Чувствуешь кого-нибудь рядом, Ива?»

Ещё одно достоинство обмена мыслями: возможность переговариваться собеседникам в не-человеческой ипостаси. Впрочем, при желании моя медведица умеет рявкнуть одно-другое слово, но уж очень потом болит гортань! Поэтому лучше уж так, телепатически.

Фыркнув, присаживаюсь рядом. Ощущение, будто на меховой коврик опускаешься, тёплый и очень, очень пушистый… Ну да, это ж моя собственная медвежья зад… попа! Ух ты, мягонько!

О чём это он? Шутит? Да я этих малышей давно почуяла!

«Детёныши в кустах. Затаились, как мышата. Шестеро справа, двое впереди, подсматривают. С ними сфинга Миа и кто-то ещё на подходе… А почему мы остановились? Чтобы их не напугать?»

«Точно. Мы большие и сильные, но мирные и нестрашные. А когда обернёмся людьми у них на глазах, докажем лишний раз, что человеки и звери очень близки. Ну, попробуешь перекинуться так, как я учил?»

Я вдруг робею. А смогу? Вдруг опозорюсь, как сороконожка?

«Не бойся, — подбадривает он. — Надо же когда-то учиться! Главное, что в человека ты в любом случае вернёшься: тело уже помнит трансформацию и не подведёт. П заодно закрепи сегодняшнюю тему, появись одетой и обутой. Если в процессе что-то потеряешь — выручу, как тогда».

Крепко зажмурившись, добросовестно вспоминаю, во что была одета. Какое счастье, что занятие магией, даже бытовой, приучает к концентрации и обостряет память! Она-то и подсказывает подробности, вплоть до крошечных подковок на каблуках. И хорошо, иначе эти мелкие железные штучки остались бы в том самом личном пространственном кармане, что создаётся оборотниками при переходе в иную ипостась. Соорудить такой магический схрон, на первый взгляд, легко, а вот извлечь заначку бывает проблемно. Карман временный, завязан на создаваемую ипостась и пропадает почти сразу с возвращением в человеческий облик. Замешкаешься — останешься полуголым. Очень неудобно может получиться.

Мне повезло: я почти не пострадала. Разве что сарафан остался без полусотни жемчужных пуговок, нашитых, впрочем, для красоты, но то невелика потеря.

Поднявшись с корточек, неловко взмахиваю руками, едва не потеряв равновесие. Мага бережно подхватывает меня под локоть. Полностью поглощённая собственным возвращением, его преображение я прошляпила, но тут уж не мне тягаться с опытным некромантом. У него стаж трансформаций — ого-го, а я что? Пока лишь новичок.

Он одобрительно кивает.

— Отлично! Главное, не торопись и избегай на первых порах резких движений: может закружиться голова. Потом будет легче.

В кустах поблизости раздаются смешки и пофыркивание. Затем звучный женский голос деликатно интересуется:

— Люди, вы закончили? Можно к вам выйти? Или вы предпочитаете гулять в одиночестве?

Не дождавшись ответа, на поляну выскакивает Боровичок. Вслед ему несётся возмущённое шиканье. Мантикорыш пристыженно пригибается к земле и пятится; женская рука, украшенная литыми золотыми браслетами, хватает его за драгоценный ошейник и утягивает назад, в кусты.

— Извините, — голос звучит сконфуженно. — Мы ни в коей мере не хотим мешать…

— Можно! — поспешно заявляем мы с Магой. — Мы будем очень рады.

— … познакомиться! — добавляю.

Из кустов, смущённо улыбаясь, выходит женщина-сфинкс. За нею с явным облегчением выскакивают аж три мантикорыша, а ещё церберок и маленький химер. В полуметре от моих сапожек вспухает земля, и, пронзив макушками дёрн, выпрыгивают юные онты, приплясывая от возбуждения на длинных и гибких, точно щупальца Ктулху, корнях. Из кустов напротив высовываются мордашки обеих Горгон — младшей и старшей, удивительно похожих то ли из-за родственной крови, то ли из-за одинаково прописанного на них любопытства. Ж-жих — и из кроны знакомого дуба высовываются остроклювые фениксы.

— Все в сборе? — со смешком интересуется Мага. — А-а, малышки Ари не видно… Впрочем, с ней-то как раз всё понятно.

— Она здесь, здесь! — слышатся голоса Сони и Машки. Секунда-другая — и на поляну выскакивают наши девочки, волоча за собой по воздуху — левитируют, что ли? — небольшую ванну, в которой, поблёскивая чешуёй на предплечьях, размахивает руками русалочка-подросток. — Здесь Ариэлька! Правда, мы здорово придумали её притащить?

— Отлично! Вот теперь действительно все в сборе! Миа, книга с вами?

— Она теперь всегда со мной, Великий Жрец! — благоговейно отвечает сфинга, выуживая из складок белоснежного одеяния хорошо знакомую мне книгу сказок.

С трудом сдерживая смех, Мага продолжает:

— Тогда рассаживаемся, где кому удобно, слушаем, готовим вопросы и задаём по очереди. Но уже не мне. Сейчас я познакомлю вас с великим экспертом по иномирным сказкам, а заодно и с лучшей их рассказчицей.

— Сказительницей тогда уж! — громко шепчет Соня.

— Принимается. Со сказительницей волшебных историй, Обережницей, непревзойдённым знатоком неизвестных этому миру защитных амулетов, и, наконец…

— … нашей мамой! — хором заключают девочки, горделиво поглядывая на детвору.

— Совершенно верно. Итак, сегодня на вопросы, задаваемые неспешно и без суеты, отвечает Иоанна, она же Ива.

— Верховная жрица? — почтительно уточняет Миа.

«Ива, не возражай! Жрецами и Жрицами в её мире называют учителей высших ступеней. Ты вполне достойна этого звания».

Мысленная скороговорка Маги удерживает меня от смешка.

Жрицей я ещё не была, но ведь всё однажды случается впервые, не так ли? Зато… вот она, прекрасная возможность подружиться с магическими созданиями. Разве не к этому я стремилась?

Пристраиваюсь на знакомое бревно и обвожу взглядом непосед, собирающихся вокруг меня в кружок. Глазёнки у всех горят. Лапки-ручки-хвостики подрагивают. Нетерпение. Азарт. Любопытство.

— Начнём с Ариэль, — объявляет мой «Жрец», присаживаясь рядом. — Она не может долго пребывать на воздухе, скоро ей придётся вернуться в озеро, так что её вопрос первый. От неё пойдём по кругу.

Детёныши серьёзно и с пониманием кивают.

— Я? О, я! — в восхищении выдыхает русалочка. — Ой! Спасибо! Привет! — Закашлявшись, она поспешно ныряет в ванну, булькает… появляется снова. — Ой! Сухое горло, плохо, простите!

— Мы знаем, Ари! — ласково говорит Миа. — И наши новые друзья теперь знают, что твоё горло не дружит с воздухом. А мысленная речь пока что плохо даётся. Ничего, не смущайся, просто спроси, о чём хотела узнать, и ныряй снова. Ты всё отлично услышишь!

— Что такое «лёд»? — выпаливает русалочка. — Зачем он? Он опасен? Если моё озеро станет льдом, я не погибну?

Поперхнувшись, вновь опускается в ванну, прямо к окошку-иллюминатору в торцевой части. Окошко большое, обзорное, причём работает, как линза, позволяя детально разглядеть озабоченное русалочье личико с плоским носиком и шестигранными крупными чешуйками на скулах.

— Хороший вопрос! — бодро отвечаю я. — Ари, тебе не нужно бояться ни холода, ни льда. В этой Долине настоящей зимы не бывает, а та, которую наколдуют для вас, будет очень короткой. Ты спокойно переждёшь её в тёплом доме.

По поляне проносится вздох облегчения.

— Ари, мы с тобой!

— Видишь, всё будет хорошо!

— И интересно!

А наши девочки озабоченно переглядываются и, похоже, начинают мысленно что-то обговаривать. Наверняка изобретают нечто креативное для русалочки. Какой-нибудь скафандр наоборот, с подогревом, в котором можно будет «дышать» не воздухом, а водой. Им же вечно неймётся!

Ариэль невнятно булькает и, спохватившись, высовывается из воды.

— А как же милые озёрные рыбки? И тритончики? И усатые зверьки-выдры? Они не замёрзнут?

— Что ты, им холода не страшны!

Украдкой перевожу дух. Вопросы такого порядка давно не пугают: покажите мне хоть одну маму, не поднаторевшую отвечать на них в любое время дня и ночи! Я продолжаю:

— Рыбы спокойно зимуют подо льдом, им нужно только, чтобы кое-где были просветы во льду, чтобы иногда глотнуть воздуха. Лягушки и прочие зароются в ил и заснут. У них изменится состав крови, что позволит без всякой магии пережить даже заморозку, если водоём промёрзнет до дна. Впрочем, нашему озеру это не грозит.

Так вот и начинается наш первый урок.

Наш. Общий. Во время которого обучаются не только дети.

А к радужному куполу, граница которого угадывается недалеко, смешно прилипают носами в попытке расслушать и разглядеть, девочки в пышных платьицах из цветочных лепестков, с крылышками за спиной. Переступают копытцами белоснежные лошадки-единороги. Порхают огромные бабочки и крошечные птички. Замерла парочка жирафов с бархатными чёрными глазами. Им тоже интересно. Теперь-то я понимаю, почему ареал погодного эксперимента жёстко ограничен.

У здешнего теплолюбивого народца нет телевизоров, зато есть жажда новых знаний. И вот кто-то могущественный и добрый подарил им возможность взглянуть на другую сторону их иномирной Луны.

Честное слово, не будь я Обережницей, я бы захотела стать магом-погодником.

* * *

Вечер прошёл в обсуждении, в каком всё-таки антураже провести завтрашний день, день Зимы. В рождественском или в новогоднем? Совместно остановились на последнем, более нейтральном варианте, несмотря на то, что в Гайе, населённой множеством иномирян, праздновалось и то, и другое. Однако слишком долго пришлось бы разъяснять детёнышам сакральную суть Рождества, чтобы они поняли суть праздника; с объяснением целой лавины попутных вопросов вещать о рождении когда-то в ином мире будущего Спасителя, о волхвах и Звезде, о бегстве святого семейства в Египет, о традициях, соблюдаемых в Святки… Лично у меня после сегодняшних посиделок гудела голова, и это всего лишь в рамках обсуждения безобидных «Двенадцати месяцев»; что уж говорить о целом пласте истории, без поднятия которого невозможно обойтись, затевая праздник для существ, абсолютно о нём несведущих! Пожалуй, проще и быстрее поведать о смене времён года, о добром волшебнике Деде Морозе, о наряжаемой ёлке, подарках, гостях и непременном угощении с гуляньями и плясками. Для детских умишек, познающих новый мир с нуля, и того достаточно. Дон Куадро, примчавшийся на наш с Магой и Стражами настоящий Совет, так и заявил: «Учитывайте, доны и донны, что неокрепшей детской психике вреден перегруз. Наши воспитанники и без того ежедневно получают уйму информации, которую им порой нелегко бывает усвоить».

И мы учли.

После этого меня, как наиболее уставшую за день, проведённый в почти непрерывном общении с малышнёй, отправили отдыхать. Велев не беспокоиться и даже голову не забивать программой завтрашнего дня: авось тут полно желающих приобщиться и поработать. Так что в свою спаленку на чердаке я отправилась с чистой совестью.

…А заодно перед тем, как уснуть, успела разгадать узор магического плетения, позволяющего лёгкой крыше сохранять тепло, не пропуская ни сквозняков, ни осадков, а заодно и самоочищаться от всяких птичьих «подарочков», время от времени прилетающих с неба, как же без них. Ещё одна полезность легла в копилочку заклинаний, в мой личный уникальный архив.

…И почти на стадии провала в сон меня настиг мысленный зов.

«Ваня, привет. Не спишь? Можно к тебе? Твой суровый муж не возражает».

«Аркаша! — отзываюсь радостно, выныривая из дрёмы. — Тебя что, пригласили в команду? Погоди, я сейчас!»

«Ни-ни, даже не думай вставать!»

Под его ногами уже поскрипывают ступени.

«Ага, меня привлекли, как группу поддержки. Да ты не дёргайся, я так, по-дружески, на пару слов загляну. Уложу тебя и пойду по своим делам».

Мне становится смешно.

Сажусь на постели.

— Ты меня разбудил, чтобы уложить? — весело спрашиваю у друга, появившегося в дверях. Тот улыбается от уха до уха.

— Ага. Дурак, да? А вот и нет. Ключевое слово тут — «в спячку».

— Не поняла?

Он присаживается на край постели.

— Я пришёл уложить тебя в спячку, что тут непонятного? Завтра ж тут снега навалит — под крышу! Были бы здесь кроме тебя ещё мишки — давно сопели бы в берлогах. Инстинкт штука могучая и своенравная, с ним не поспоришь. А ты у нас медведица совсем ещё молоденькая, природе своей послушна, и шатуньей, звереющей от недосыпа, тебе становиться ни к чему, так ведь? Так что, Вань, ты давай, сама засыпай, по-человечески, а твоей подружке я помогу заснуть по-медвежьи, на всю зиму. Вам обеим, кстати, пойдёт на пользу: Во сне она с тобой гораздо лучше сживётся. Давай, укладывайся, я не помешаю, так, рядом посижу.

Я даже слегка огорчаюсь:

— Что, до самой весны её усыпишь?

— Ничего, потерпишь. Теорию поизучаешь, лучше подготовишься к новым оборотам. А то как-то с бухты-барахты эта твоя новая сторона жизни началась, моя вина, упустил маленько… Ладно, ты не болтай, ты спи. Мне с твоей красоткой легче будет с глазу на глаз договариваться.

Послушно прикрываю веки.

— Угу… Как там Лора?

— Цветёт, как всегда. И ругается дурняком каждый раз, когда вспоминает, что верхом носиться ей строжайше запретили. А я, чтобы она не партизанила, прицепил ей незаметно один хороший амулет: от неё теперь все лошади разбегаются. Ло злится, но меня пока не подозревает, а то быть мне битым. Ей через месяц рожать, а она всё в казарму бегает, не может без своих девчат и без тренировок. Вот уж точно, амазонка — это призвание… Спи давай, чудо мохнатое!

Последние слова я слышу откуда-то из далёкого далёка. Успеваю свернуться калачиком, прислушаться к бойкому шевелению медвежат… деток в животе, прикрыть нос лапой — так теплее… и уплыть в тишину и покой.

… А утро меня встречает ослепительно белое. И сказочно тихое. Лишь прислушавшись, где-то в глубине сознания, можно услышать ровное сонное сопение. Доброй тебе зимовки и сладких снов, моя мохнатая половинка!

* * *

Хорошо, что Мага заранее ознакомил меня с планом на сегодняшний день. Первым пунктом этого замечательнейшего со всех сторон плана значилось: выспаться всем участникам, и как можно лучше, поскольку и у детей, и у взрослых на пороге насыщенный делами день, а потом не менее насыщенная и восхитительная «Новогодняя» ночь. Наши милые детёныши, как известно, вели ночной образ жизни, но сегодняшняя развлекательная программа для них начиналась белым днём. Мне же, да и прочим «жаворонкам»-приглашённым, предстояло внеплановое бодрствование бессонной ночью. Так что дополнительная порция сна никому не помешает.

Поэтому я и ухом не веду, обнаружив, что проснулась почти к полудню, хоть дрыхнуть до этакого часа для меня беспрецедентный случай. Подозреваю, что открывшаяся новая ипостась сыграла со мной беззлобную шутку, и я едва не отбыла в спячку за компанию с ней, но на помощь пришла человеческая составляющая. Разбудила, родимая; пусть и с опозданием в несколько часов, но всё же лучше, чем в несколько месяцев!

За утренне-дневным чаем наши девочки, поспешно закидываясь пирожками, наперебой сообщают, что притащили из Тардисбурга кучу зимней одежды, и не только мне; заодно раздобыли великое множество всяческих попонок, шубеек и шапочек для зверят всех размеров и возрастов. Хоть мороз на дворе несильный — градусов пять ниже нуля — но для обитателей «Детского сада» он сам по себе серьёзное испытание. Даже для взрослых. Из них с настоящими холодами довелось однажды столкнуться только Миу, ей, неподготовленной, тогда пришлось несладко в горах. Даже дон Куадро, наш отважный грифон, ныне благополучно исцелённый, за всю свою жизнь почти не покидал тёплого побережья. Но ради своих питомцев Наставники мужественно согласились потерпеть суровые условия.

И не так уж это оказалось трудно, как потом выяснилось. Обошлись без жертв.

…Идеально круглое озеро, затянутое голубоватым льдом, с берегами, засыпанными снегом, ничуть не напоминало своего безлюдного летнего двойника. Здесь уже толпилась уйма народу, большого и маленького, занятого делом и праздношатающегося, серьёзного и хохочущего. Прямо по центру высилась величественная пушистая ель. Новый год же, всё правильно! Вокруг прыгали и суетились детёныши, пребывающие в восторге и от чудо-дерева, и от множества коробов с ёлочными игрушками. Неподалёку местные деревенские ребятишки осваивали санки и снежные горки. Чуть подальше флажками на льду обозначалась зона катка. На стеллажах поджидали желающих всех возрастов коньки: и старинные добрые «снегурочки» с закруглёнными концами полозьев, и взрослые, классического вида. Недалеко от скамеек с утеплёнными сиденьями выстроились павильоны с горячими напитками — чаем и кофе, сбитнем и даже глинтвейном — для «больших», коих тут ожидалось немало. Горячие пирожки, горячие сосиски, горячие булочки, тёплые салатики, завёрнутые в блинчики на манер роллов… В павильонах, тоже явно утеплённых магически, шустро хозяйничали парнишки и девчата, показавшиеся мне знакомыми. Приглядевшись, я так и ахаю:

— Девочки! Да вы сюда весь свой класс пригласили?

Те прыскают.

— Только половину, мам! А что? Ребята и без того подрабатывают в буфете при городском катке. Опыт есть! А здесь им в охотку побывать; о Долине Магов у нас такие легенды рассказывают! Не переживай, мам, они все отличные бытовики. И пончики пожарят, и коньки наладят, и ёлку игрушками закидают, только скажи! И у всех с собой на всякий случай программка мероприятий, всё под контролем.

Мага с удовольствием кивает.

— Отлично. Командуйте, девочки. А что у вас там по плану оставлено для мамы?

— Ёлка! — выдают они хором. И ехидно улыбаются.

Я так и знала. Собственно, у нас и дома было заведено что под Новый год на мои плечи ложится оформление, а на девчачьи — стол, как на мастеров сервировки и любителей вкусно готовить. Ёлка так ёлка! Стянув с запотевших рук перчатки, подхватываю Магу и устремляюсь к детишкам.

И, кстати, заговорённые подошвы сапожек прекрасно держат на льду, не скользя. Какое полезное плетение для беременных, не правда ли?

Единственное, что вызывает досаду — нет у меня с собой телефона или фотоаппарата. Какие кадры остались бы для истории!

Первыми у ёлки нас встречает неразлучная с недавних пор троица мантикорышей в цветных попонках с вырезами для крылышек, в шапочках-колпачках. Боровичок машет мне лапкой, хвастаясь подушечками, заросшими густым мехом: такие лапы в ботинках точно не нуждаются! Лохматый церберок и вовсе обходится без попонки, зато обмотался ворохом мишуры. Горгоны, а с ними и красавица Миу — в элегантных долгополых шубках с огромными меховыми капюшонами. А вот Фениксам одежда вроде бы без надобности, но накинуты лёгкие плащики, теплоизолирующие, чтобы не подтопить случайно лёд.

Самое неизгладимое впечатление производит на нас теплозащита русалочки, той самой, для которой лёд представлялся этаким вселенским злом.

— Вот это да… — только и могу сказать. — Это кто ж такое придумал? Конгениально!

По горделивому блеску в глазах моего некроманта нетрудно догадаться, чьих фантазий творение мы наблюдаем. Конечно же, его дочек-умниц-красавиц. Ну, и сам наверняка руку приложил к добыче матчасти. Потому что огромный шар, заменивший Ариэль ванну, явно доставлен с Земли, из какого-нибудь игрового центра или современного бассейна. Вы наверняка видели такие штуки, в которых запросто поместится среднестатистический взрослый человек: влезаешь, половинки сфер герметично закрываются, образуя цельный шар — и можно, наступая на внутреннюю поверхность, разгуливать хоть по траве, хоть по воде. Главное –случайно не покатиться под горку.

Разумеется, нынешний шар усовершенствован и обвешен магическими плетениями. Он абсолютно прозрачен, предоставляя русалочке прекрасный обзор во все стороны. Это вам не жалкое окошко в торце ванны! Он заполнен водой — этакий круглый аквариум! Каким уж образом, и куда вся эта вода ливанёт, если хозяйке приспичит выйти — отдельный вопрос, но мне кажется, и этот момент продуман, нужно будет потом расспросить девочек… И, конечно, волшебный пузырь тоже утеплён, я вижу следы плетений, чрезвычайно похожих на те, что защищают дом дяди Георга от непогоды и холодов. Совершенный наземный экипаж для созданий, дышащих жабрами!

А если наоборот, заполнить его воздухом, а заодно и системой управления? Вот тебе и батискаф! Ого! Да-а, надо почаще спрашивать у детей, чем там они занимаются, а то упустишь на свою голову испытание очередной новинки… Ладно, не будем отвлекаться, просто возьмём на заметку.

Ариэль весело машет нам и что-то булькает. Ловко постукивая хвостом вправо-влево, заставляет шар крутануться на месте, потом лихо обогнуть ёлку и притормозить в метре от нас. Ага, хвост у нас — руль… Ну что сказать, здорово!

— Ари, ты просто чудо! — одобрительно замечает Мага. — Освоила новый транспорт за час, подумать только! Не мёрзнешь?

Смеясь, та отрицательно крутит головой. И тычет рукой в сторону коробов с игрушками. Дескать, хватит тут разговоры разговаривать, пора делом заняться!

И мы дружно приступаем к делу, без труда обнаружив в каждом ящике ещё и по мешку магических шнурочков. Те легко продеваются в петельки-держатели на игрушках, а потом, уже на ветке, подгоняются до нужной длины. Издали кажется, что шарики, снежинки-балеринки зависли меж еловых лап сами по себе.

Моя помощь сводится к советам и, собственно к продеванию шнурочков в петельки, поскольку для этого нужны руки, а у большинства детёнышей — лапки! Впрочем, фениксы после недолгой тренировки начинают довольно ловко орудовать клювиками. Это ж не нитку в крошечное ушко вдеть, тут проще! Мантикорыши вообще додумываются до собственного метода: один игрушку держит, другой крепко зажимает меж подушечек шнурок и продевает торчащий хвостик в держатель… Мы с Наставниками не скупимся на похвалы.

Кстати, с нижними еловыми лапами проблем при украшении не возникает: до них без труда дотягиваются сами детёныши. Но как быть с верхними? Озабоченно поглядываю на вершину дерева. Метров восемь высоты, не оставлять же всё это богатство ненаряженным! А ни лестниц, ни подъёмных устройств поблизости не предусмотрено. Угадав мои сомнения, Мага заговорщически подмигивает.

— Сейчас прибудет ещё одна команда, и ты всё поймёшь. Только не удивляйся!

И сразу же после его слов звенит хрустальным звоном защитный купол, кого-то пропуская снаружи. На глазах изумлённых зрителей на лёд грациозно ступают стеснительные жирафы, кося бархатно-чёрными глазами. Их длинные шеи обмотаны шарфами, а копыта обиты войлоком — очевидно, не только для тепла, но и чтобы не поскользнуться. Мчится, взбивая клубы снежной пыли, небольшой табун единорогов с хохочущими феями-снегурочками, обсыпающими всех толпящихся на озере сверкающей пыльцой. Но больше всего достаётся игрушкам. Те словно оживают, начиная подскакивать в коробах, как воздушные шарики с гелием.

Покружившись над детёнышами, пообнимав, потискав, феечки, хихикая, шепчут им что-то быстрое и неразборчивое. Но детки отлично их понимают и приходят в восторг. Оказывается, теперь им остаётся выбрать место на ёлке — и метнуть обсыпанную золотой пылью игрушку в гущу веток. Та сама прицепится, куда нужно. А вот у жирафов никаких проблем с высотой не существует. Грациозно переступая длиннющими ногами, они, склонив прелестные головы, украшенные рожками, аккуратно берут из ручек и лапок подготовленные украшения и с удовольствием возносят их на верхотуру, сохраняя такое благоговение на прелестных мордах, будто им позволили участвовать в каком-то таинстве.

Единорожки, впрягшись в большие сани, привозят целый короб с гирляндами, на который феечки тотчас налетают, распаковывают, волокут из него снизки магических светильников и пристраивают повсюду, не забывая про павильоны, каток и горки. Хватает даже на кусочек леса вдоль берега.

А потом, когда ёлка и окружающий мир начинают сиять волшебными огоньками, раздаётся чей-то громкий хлопок в ладоши.

И все почему-то смотрят вверх, на свод купола.

Под ним, клубясь и уплотняясь, собираются тучи. Проскакивает крошечная молния. И вдруг начинает сыпаться снег, снег, снег… крупными, словно пух из перины, хлопьями. Белый пух оседает на красные шапочки и рыжие гривы, на густую шерсть и пятнистые бархатные шкуры, на шубки и муфточки, на румяные щёки и восторженные мордашки… Не касаясь льда, закручивается позёмкой и собирается в бордюры, в крепости, в скульптуры. Вдоль берегов застывают снеговик-мантикорыш, снеговик-единорог, долговязый снеговик-жираф… В сумерках мерцают цветные огни, подкрашивая снег в немыслимые оттенки.

Выстреливают холодными бенгальскими фонтанами ледяные пушки.

Праздник начинается!

* * *

— Позвольте представить вам, донна Ива, коллегу по воспитанию…

Послушать со стороны, так ничего странного и необычного в словах дона Куадро не найдёшь. Но вот ситуация, в которой они звучат, мягко говоря, нестандартная.

Взрывающиеся в небесах фейерверки. (Боже, как хорошо, что кто-то из устроителей празднества догадался поставить шумовые фильтры, а то вот ещё был бы звуковой шок, под куполом-то!) Восторженные крики, писки, мяуканье, лай. Ржание, обрывки музыки, весёлые восклицания… Цветные вспышки салютов и огни праздничных гирлянд. Волны вкусных запахов от столов с угощениями. Стихийно возникающий, распадающийся и тотчас собирающийся вновь хоровод вокруг «ёлочки», удивительный, смешанный, из людей, существ, зверей… Весёлый сумбур, кавардак, ералаш!

А напротив меня — огромный ящер. Не тот Ящер, что прочно ассоциируется в моей памяти с драконом дона Теймура, а самый настоящий тираннозавр. С двумя «н», прошу запомнить, недавно специально глянула правописание в словаре.

Тираннозавр, ага.

В Санта-Клаусовом красном колпачке с белой опушкой, украшенной отражающими цветные вспышки стразами. Впрочем, возможно, это бриллианты. В белоснежном полушубке… ну, насколько можно считать полушубком это одеяние, облачающее мощный корпус, бугрящийся мышцами, угадываемыми под оперением. Драгоценный коллега дона Куадро, профессор педагогики и детский психолог из соседнего мира, уважаемый грр (такое вот обращение) ТирР — и в самом деле ящер, достойный представитель цивилизации рептилий и рептилоидов, но есть в его облике потрясающая изюминка, помимо одежды. Тираннозавр почти с ног до головы покрыт мягкими перьями, образующими узор вроде тигровых полос. Даже хвост, офигительно полосатый, как у кота, украшен на конце плоским опахалом из узорчатых, будто покрытых иероглифами, перьев.

То ли срабатывает эффект Санта-Клаусовой шапочки, с которой у каждого из нас связаны представления сугубо позитивные, то ли к середине ночи я окончательно одурела от впечатлений, но только страха в моей душе не заводится вот ни на столечко. Наоборот, я едва удерживаюсь от смешка. Тирекс в праздничном колпачке — это круто!

Рядом с профессором — вернее сказать, под его ногами… тьфу, лапами! — крутится его сильно уменьшенная копия. Этакий юркий ящерок, тоже в подобии тулупчика, да ещё в красных варежках на крошечных передних лапках. Сквозь нежный жёлто-цыплячий пух пробиваются более тёмные пёрышки. Похоже, детёныш унаследовал родительский окрас.

Тираннозавр вежливо кланяется и чуть размыкает пасть. Невольно задерживаю дыхание… но аромат, доносящийся до нас, отнюдь не неприятный. Апельсины. Натуральный апельсиновый запах, чтоб мне пропасть!

А стоит ящеру заговорить, я чуть не сваливаюсь со скамейки от неожиданности.

— СЧАСТЛИВА ПОЗНАКОМИТЬСЯ, ГРР ИВА…

Глубокое контральто, от силы которого малость закладывает уши, очаровывает не хуже мифических голосов Сирен.

— ПРРОШУ ИЗВИНИТЬ ЗА ПРРОИЗНОШЕНИЕ. В НАШЕМ ЯЗЫКЕ МНОГО РРЫЧАЩИХ ЗВУКОВ. КИРР!

Малыш вздрагивает, виновато сморгнув. Задирает головёшку:

— Ма-ам, а можно…

Его голосок не дотягивает пока до родительского. Этакий подростковый дискант.

— ГДЕ ТВОЯ ШАПОЧКА? ТЫ ЧТО, ЗАБЫЛ, ЧТО МЫ — ХОЛОДНОКРРОВНЫЕ?

— Агхрр кррискрр… Я только… Ай! Вот она! Мам, ну что ты чуть что — срразу «шапочка»!

— ПОТОМУ ЧТО ЗНАЮ, КАКОЙ ТЫ ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЙ! НАДЕВАЙ!.. ТЫ УЖЕ ПОЗНАКОМИЛСЯ СО ЗДЕШНИМИ ДЕТЬМИ?

— Ага, мы вместе катались с горки на хвостах. Так здорово! Можно, я ещё с ними поигрраюсь? Я осторрожно, честное слово!

— ИДИ.

— … Какой прелестный… мальчик? — неуверенно говорю, отмерев. Ну да, вроде бы окончания звучали мужского рода. «Познакомился». А то как бы не сесть в лужу, вроде того, как я недавно маму за папу приняла… А как их различить, динозавров? Я, например, не знаю!

Но, привстав со скамьи, церемонно раскланиваюсь с зубастым детским психологом. Этикет — наше всё. Хорошо, что Мага предупреждал о нескольких приглашённых из других миров. Я тогда ещё подумала, что, возможно, на праздник заявятся представители родственных нашим малышам существ, для возможного дальнейшего усыновления-удочерения, но меньше всего ожидала увидеть… вот это чудо.

— ПРРОЙДЁМСЯ? — как-то застенчиво предлагает госпожа профессор. — УВАЖАЕМАЯ ГРР, А НЕ НАЙДЁТСЯ ЛИ ТУТ ПОБЛИЗОСТИ МЕСТЕЧКА… — С тоской оглядывается на веселящихся. — … ГДЕ МОЖНО НЕМНОГО ПОГРРЕТЬСЯ? И ГДЕ НЕ ТАК ШУМНО?

А уши у неё, между прочим, очень даже крупные, лопухами, в отличие от классических тирексов, внешний облик которых мы, при содействии мастера Спилберга, изучили от и до. И передние лапы, кстати, не настолько малы по сравнению с прочими параметрами тела. И, что интересно, почти полноценные ладони, только четырёхпалые.

— У меня тоже голова болит от этого шума, — признаюсь честно. — Я люблю праздники, но быстро от них устаю. Дон Куадро, не посоветуете ли…

— Могу предложить доннам пройти за купол, — отзывается он. — Собственно говоря, барьер непроницаем только для холодных воздушных масс, а для живых существ его проходимость двусторонняя. Там поблизости обустроены для отдыха несколько полян.

— ЭТО ЖЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! МИНУТУ, ГРР, Я ВАС ПОДВЕЗУ!

Госпожа ТирР аккуратно укладывается на лёд, недвусмысленно подставляя спину.

— ПРРОШУ ВАС, САДИТЕСЬ. И НЕ СМУЩАЙТЕСЬ, У МОЕГО НАРРОДА ТАК ПРРИНЯТО, ЕСЛИ МЫ ПЕРРЕДВИГАЕМСЯ С СУЩЕСТВАМИ НИЖЕ НАС РРОСТОМ. ПРРИ РРАЗНИЦЕ В ДЛИНЕ ШАГА ТАК ГОРРАЗДО БЫСТРРЕЕ.

«Мага?» — зову растерянно. А так можно — верхом на разумном существе? Спрашиваю, не задумываясь и не оглядываясь, поскольку, хоть супруг и не рядом, но обещал за мной посматривать и помочь советом, если что.

«Всё в порядке, Ива, это не нарушает приличий, — без промедления отзывается он. — Профессор ТирР — милейшая дама, в Гайе не в первый раз и с людьми очень аккуратна. С ней безопасно. К тому же, у тебя уникальный шанс прокатиться на динозавре, не упускай его!»

Ну, раз так…

— Точно в порядке вещей? — уточняю на всякий случай.

— МНЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ ПРРИЯТНО.

Спина тираннозавра оказывается куда шире лошадиной и устойчивее, даже без седла. Воротник полушубка, в который я машинально вцепляюсь, уплотняется и становится похож на луку седла, за которую удобно держаться.

— А я долечу своим ходом, — как-то мечтательно говорит дон Куадро. — Чуть позже. Давно, знаете ли, хотел посмотреть на этот праздник сверху… Встретимся снаружи, дорогие донны.

Поступь профессорши нетороплива, величава и плавна, меня даже не трясёт, так, чуть покачивает. Откуда-то слева доносится восторженное: «Ма-ам! Ну, ты даёшь! Круто!» Проносится мимо упряжка оленей с Дедом Морозом, катающим всех желающих, хоровод остаётся далеко позади, и вскоре я осознаю практичность предложенного способа передвижения. Один шаг тирекса — моих десять. Катая попутчика на собственной спине, холоднокровные экономят, в первую очередь, собственное время, которое вынуждены были бы терять, приспосабливаясь к скорости людей. Наш вес для них — пушинка, так почему бы и не донести?

Расстояние от центра озера до берега мы пересекаем за полминуты. Кажется, перед нами почтительно расступаются не только люди, но и деревья.

Перед радужной стеной защитного купола Тир останавливается.

— МАГИЯ! — произносит благоговейно.

Осторожно просовывает сквозь барьер голову, шею… Хоп! — и мы снаружи. В тишине. В тёплой летней ночи. Под настоящим звёздным небом. Ах, как тут тепло после зимнего морозца!

— Сюда! Сюда! — зазывно машут крошечные цветочные феи, нисколько не убоясь огромной грр. — Погреться — это к нам, к нам!

— МАГИЯ! — оглушительным шёпотом повторяет ТирР. И делает глубокий вдох, наслаждаясь ароматами росистой травы, ночных цветов… и чего-то дымно-вкусного. Кажется, неподалёку кто-то что-то жарит на угольях. — КАКОЙ ПРРЕКРАСНЫЙ МИРР! КАКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ! ГРР ИВА, КАК ВЫ ДУМАЕТЕ, НАЙДЁТСЯ ЛИ ЗДЕСЬ МЕСТО ЕЩЁ ДЛЯ ДВОИХ-ТРОИХ МАЛЕНЬКИХ РЕПТИЛИЙ? МЫ МОЖЕМ ПОГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ?

[1]' К аждыйо́хотник ж елает з нать, г де с идят ф азаны' — фраза, помогающая школьникам по начальным буквам запомнить порядок цветов светового спектра: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый.

Ничего себе тема! Мне, как тому Волку из культового мультика, хочется просипеть: «Шо, опять?» Опять кого-то спасать? Вот чует моё сердце, не просто так гостья хлопочет за свой молодняк: слишком уж тщательно слова подбирает… Да я-то не против, чтобы помочь такой симпатяге; но почему — я? Именно я, а не местные власти, Совет Магов, например, Клан Друидов, и прочая и прочая? Что, свет клином на обережнице сошёлся? Есть в этом какая-то странность.

На мою удачу, позволяя потянуть паузу, вокруг нас начинают хлопотать крылатые феечки, хозяйки поляны, причём не из тех созданий, что сейчас в шубках и валеночках резвятся под защитным куполом. Нет, эти крошечные, по цветочкам порхают и росой умываются; таким малышкам на холод лучше вообще не соваться, как и птичкам, носящимся за ними чирикающей свитой. Однако миниатюрность не мешает девочкам расстелить нам с ТирР под ноги магическую тропу к широкой открытой веранде, увитой плющом. Зубастая профессор присаживается, привычно откинув хвост, на высокое крыльцо, я же устраиваюсь на перилах, которые, чуть прогнувшись, трансформируются в надёжное удобное сиденье. И теперь мы с гостьей из иного мира можем беседовать, глядя друг другу в глаза. Гораздо удобнее, право слово, чем беседовать, задирая голову или окликая со спины… С благодарностью киваю малышкам в платьицах, похожих на цветы. Очень удачный выбор места для общения таких разных иномирянок.

Прощебетав в ответ нечто непонятное, но жизнерадостное, девочки, напустив на себя важный вид, одновременно взмахивают палочками — да-да! — и вот уже от теремка с угощением в нашу сторону плывут по воздуху два кубка. Один — с хороший бочонок, другой обычный, под мою руку. Ягодный морс с мёдом, узнаю по аромату!

С удовольствием отпив пару глотков, отставляю кубок на подскочивший поближе столик и расстёгиваю шубку. Заодно вылезаю из рукавов. Разница температур здесь и под куполом очевидна, даже госпожа ТирР с облегчением избавляется от красной шапочки. Но разоблачаться полностью не спешит: очевидно, всё же основательно подмёрзла на озере.

Ну, вот, с формальностями покончено, тянуть с ответом будет с моей стороны крайне невежливо.

— Вы хотите погостить в Гайе с семейством, грр ТирР? — интересуюсь как можно радушнее…

…и, кажется, чуть меняюсь в лице, несмотря на природную сдержанность.

Потому что словно снегом за шиворот сыпануло: так не к месту, но ярко, оживает перед глазами картина, впечатанная однажды в память, не затёртая, а всего лишь отодвинутая на задворки. Топот в ночной подворотне, сопровождаемый цоканьем страшных когтей. Девушка, почти девочка, бьющаяся в пасти огромного ящера. Хруст ломаемых рёбер. Падение тела на мостовую. Злобный глаз с вертикальным зрачком, из которого уходит жизнь…

И рада бы вытереть холодный пот незаметно, да не получается. Вдобавок, у меня, кажется… нет, не дрожат, но подрагивают, руки. Та, роковая для Гели, стычка с чудовищем давно канула в Лету, раптор мёртв, туша его распалась в прах, сама Геля жива и здравствует, а вот страх и за неё, и за себя, оказывается, въелся в клетки памяти накрепко[1].

Запаять его, что ли, в бусину? Чтобы не всплывал, когда не надо, не провоцировал бы межмировых осложнений. Ладно, подумаю об этом позже.

— ВОТ ВИДИТЕ…

Грр, надо отдать ей должное, деликатно пытается понизить голос почти до шёпота, но с её глоткой это плохо удаётся.

— У ВАС ОЖИЛИ КАКИЕ-ТО ДУРРНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ, СВЯЗАННЫЕ С ПРРЕДСТАВИТЕЛЯМИ НАШЕГО ВИДА, ГРР ИВА? ПРРОШУ ИЗВИНИТЬ…

— Это был неразумный представитель, из неразумной расы, созданной, скорее всего, искусственно, — откашлявшись, сообщаю я. — Вы не в ответе за него.

— КВЕСТОВЫЙ МОНСТРР? — склонив голову, уточняет она. — МНЕ РРАССКАЗЫВАЛИ ОБ ИГРРЕ МЕСТНОГО ДЕМИУРРГА. НЕ УДИВЛЯЙТЕСЬ. КО МНЕ ОБРРАТИЛИСЬ ЗА КОНСУЛЬТАЦИЕЙ ПО ПОВОДУ СОВМЕСТНОГО ОБУЧЕНИЯ И РРАЗВИТИЯ ДЕТЕЙ РРАЗЛИЧНЫХ РРАС И ОБЪЯСНИЛИ, ПОЧЕМУ ИХ ТАК МНОГО СОБРРАЛОСЬ ПОД ЗАЩИТОЙ МЕСТНЫХ МАГОВ. ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРРИЯ.

— Логично, — бормочу я. — Психологу, как врачу и адвокату, нужно знать о пациенте как можно больше. Уважаемая грр…

— ТИРР, — мягко поправляет она. — И ДАВАЙТЕ ПЕРЕЙДЁМ НА «ТЫ». В НАШЕМ ОБЩЕСТВЕ ЭТО НЕ ФАМИЛЬЯРНОСТЬ, А ПОКАЗАТЕЛЬ ДОВЕРИЯ. Я ВЕДЬ МОГУ РАССЧИТЫВАТЬ НА ПОДОБНОЕ ОБРАЩЕНИЕ?

А я с удивлением отмечаю, что её вроде бы звериная морда вовсе не кажется отталкивающей или страшной. Очень… интеллигентная морда лица, я бы сказала. С живой человеческой мимикой: вот прямо сейчас скорбно сжаты тонкие губы, а надбровные валики сведены, будто нахмурены. Глаза… да, с вертикальными зрачками, как и те, въевшиеся в память, но умные, живые, страдающие. Четырёхпалая лапа нервно приглаживает встопорщившееся на шее оперение.

— Да, — отвечаю, не задумываясь. — Вам… Тебе я доверяю. И, ТирР, не принимайте… не принимай мои перепады настроения и минутную мрачность на свой счёт. Люди — и те разные, даже одной расы, а уж ящеры… Мне пришлось пережить из-за одного из них страшные моменты, но это никак не повлияет на наш разговор. Давай вернёмся к тому, что тебя интересует.

От шумного вздоха со спины тирекса взмывает в воздух стайка ночных бабочек, вздумавших передохнуть на этой, показавшейся им вполне неживой и устойчивой, скале.

— СЛИШКОМ ЧАСТО ИГРРОК ВАЯЛ РРЕПТИЛИЙ, ПОХОЖИХ НА НАС. ОБИДНО. НЕГАТИВ ДОЛГО НЕ ЗАБЫВАЕТСЯ. УВИДЕВ МЕНЯ ВПЕРРВЫЕ, МНОГИЕ ЗДЕШНИЕ ОБИТАТЕЛИ СПЕРРВА ХВАТАЮТСЯ ЗА ОРРУЖИЕ И НЕ СЛЫШАТ, ЧТО Я — НЕ ХИЩНИК. ИНЕРРЦИЯ МЫШЛЕНИЯ. ОЧЕНЬ ТРРУДНО УСТАНАВЛИВАТЬ КОНТАКТ, КОГДА В ТЕБЯ СРРАЗУ СТРРЕЛЯЮТ, ИВА.

С трудом удаётся проглотить комок в горле.

— Мне жаль… Но ведь удаётся же?

— К СЧАСТЬЮ, ДА. Я ВЗРОСЛАЯ АДЕКВАТНАЯ ОСОБЬ, МЕНЯ НЕ ЗАДЕВАЕТ АГРРЕССИВНАЯ РЕАКЦИЯ. НО ВОТ ДЕТИ!.. НАШИ ДЕТИ К ТАКИМ ВСТРРЕЧАМ ПОКА НЕ ГОТОВЫ. А ВЕДЬ МЫ ПРРИШЛИ СЮДА ЗА ПОМОЩЬЮ ДЛЯ НИХ!

Отхлебнув морса, она машинально потирает большим пальцем о стенку кубка. Чисто по-человечески.

— ИНОГДА У НАС СЛУЧАЕТСЯ НАСТОЯЩАЯ БЕДА. РРОЖДАЮТСЯ ОБДЕЛЁННЫЕ ПРРИРРОДОЙ ДЕТЁНЫШИ.

В голосе, наполненном грозовыми перекатами, прорываются ноты горечи. Похоже, вот оно, самое больное, сокровенное, ради чего, собственно, затеяна наша встреча. Но сути просьбы я пока не улавливаю.

— БОЛЬНЫЕ, КАК МОЙ КИРР, — с болью добавляет она. — МАЛЫШ НЕ УМЕЕТ ХОДИТЬ. И, ПО ПРРОГНОЗАМ НАШИХ ЦЕЛИТЕЛЕЙ, ВРЯД ЛИ НАУЧИТСЯ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ — БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА ЧУДА.

— Прости? — не верю своим ушам. — Но ведь он только что… Я же своими глазами видела…

Совсем недавно малыш Кирр не просто ушёл от нас к новым друзьям — он унёсся вприпрыжку! И не выглядел увечным либо немощным… Или я чего-то не понимаю?

ТирР напряжённо сдвигает «брови».

— КАЖЕТСЯ, Я НЕУДАЧНО ВЫРРАЗИЛАСЬ. ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ТРРУДНОСТИ… МЫ, ГРРЕКСЫ, ОТ РРОЖДЕНИЯ УМЕЕМ ХОД… ПЕРРЕМЕЩАТЬСЯ. ДА, ПЕРРЕМЕЩАТЬСЯ, НЕ ТОЛЬКО НА СОБСТВЕННЫХ КОНЕЧНОСТЯХ, НО И С ПОМОЩЬЮ ВРРОЖДЁННЫХ ОСОБЫХ УМЕНИЙ. ЗДЕСЬ, В ГАЙЕ, ЕСТЬ ПОХОЖАЯ МАГИЯ. ПЕРРЕНОС МГНОВЕННЫЙ. ТОЛЬКО ЧТО ТУТ — И СРРАЗУ ТАМ, В НУЖНОМ МЕСТЕ, ИНОГДА ОЧЕНЬ ДАЛЕКО.

— Телепортируетесь? — озаряет меня.

Она словно катает незнакомое слово на языке:

— ТЕЛЕ… ПОРРТ… ПОРРТАЛ? А, НЕТ, НЕ СОВСЕМ ТО. НЕ ВЫСВЕРРЛИВАНИЕ ДЫРРЫ В ПРРОСТРРАНСТВЕ. ИНАЯ ТЕХНИКА, ИНЫЕ ПРРИНЦИПЫ. МЫ НЕ СОЗДАЁМ ПЕРРЕХОД, КОТОРРЫЙ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ МНОГО РРАЗ, МЫ ПРРОСТО ШАГАЕМ… ХОДИМ. СЕЙЧАС ПОКАЖУ.

Привстав, она вдруг исчезает. Мгновенно, без всяких эффектов и вспышек, без какой-то предварительной подготовки вроде сосредоточения, концентрации… Просто р-раз — и появляется шагах в десяти от веранды, в центре поляны, где в неё тотчас врезается рой светлячков. Сконфуженно пробормотав извинения, грр замирает… и, пребывая всё в той же неподвижности, вновь появляется передо мной, облепленная светящимися букашками.

Цветочные феечки, замершие было от изумления, разражаются восторженными воплями и аплодисментами. Но нашей гостье не до поклонов. Она ёжится, не решаясь стряхнуть живых существ.

— ОХ, Я ВЕДЬ НЕ НАВРЕЖУ ЭТИМ МИЛЫМ НАСЕКОМЫМ? ЧТО ОНИ ТАМ ДЕЛАЮТ? СНИМИТЕ… СНИМИТЕ ИХ С МЕНЯ! ОНИ ТАК ЩЕКОЧУТ!

Захихикав, феечки начинают кружиться над ней в хороводе. И гомонят что-то неразборчивое. Впрочем, из их щебета я улавливаю одно полезное слово: «Выкуп!» и спешу на помощь.

— Держите, девочки!

Запускаю в проказниц красной шапочкой. В лунном свете брызжут крошечными радугами драгоценные камушки. Дружно завопив, феечки хватают Санта-Клаусовый колпак: «Берём! Берём!» и взмывают в небо, разом затянув какую-то нежную песенку.

Один за другим живые огоньки срываются с огромного тела и светящимся ручейком устремляются вслед за певуньями. Грр, успокоившись, провожает их взглядом, полным умиления и восторга.

— МАГИЯ…

— Погоди-погоди, ТирР, — не выдерживаю я. — Ты уже не впервые так восхищаешься! Разве в твоём мире нет магии? А как же ваши уникальные способности?

Она отмахивается.

— НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ПРРИРРОДНЫЕ ДАРРЫ, УСИЛЕННЫЕ ЭВОЛЮЦИЕЙ. НИКТО ВЕДЬ НЕ УДИВЛЯЕТСЯ ТОМУ, ЧТО РРЫБА ПЛАВАЕТ, А ПТИЦА ЛЕТАЕТ!

Помолчав, продолжает:

— ПРРЕДСТАВЬ СЕБЕ ПТИЦУ, РРОДИВШУЮСЯ С КРРЫЛЬЯМИ, ЗДОРРОВЫМИ, СИЛЬНЫМИ, НО НЕ ЖЕЛАЮЩИМИ ОТЧЕГО-ТО ДЕРРЖАТЬ ЕЁ В ПОЛЁТЕ. НИКТО НЕ МОЖЕТ ПОНЯТЬ — ПОЧЕМУ? МЫШЦЫ, СВЯЗКИ, КОСТЯК — ВСЁ НА МЕСТЕ, НО КРРЫЛЬЯ СЛОВНО ПАРРАЛИЗОВАНЫ… ТАК И НАШИ ДЕТКИ. ПРИ АБСОЛЮТНОМ ЗДОРРОВЬЕ ОНИ НЕ МОГУТ ХОДИТЬ. ИЗ ДРРУГИХ МИРРОВ НАМ ПОМОГЛИ С ДВИЖУЩИМИСЯ ПОВОЗКАМИ, И ТЕПЕРРЬ УЩЕРБНЫЙ ГРРЕКС МОЖЕТ ХОТЯ БЫ НЕ ЗАВИСЕТЬ ОТ ДРУГИХ, ПЕРРЕМЕЩАЯСЬ НА ДАЛЬНИЕ РРАССТОЯНИЯ. НО ДЛЯ НЕГО НАВСЕГДА ЗАКРРЫТЫ МОРРЕ, ГОРРЫ, ЛЕСА И ПОЛЯ — ВСЕ МЕСТА, ГДЕ НЕТ ДОРРОГ ДЛЯ ИХ МОБИЛЕЙ. ДА И…

Недосказанное ясно и без слов. Ни одна самая совершенная коляска не избавит инвалида от осознания ущербности. Никакой протез не заменит живой руки или ноги, увы. Вернёт, конечно, многие возможности, но… не живой он. Не живой.

— Я понимаю.

Соскользнув с импровизированного кресла, подсаживаюсь на ступеньки к ТирР. Мне хочется её обнять, но… рук не хватит. Так хотя бы так…

— Чем мы можем помочь? Думаешь, наши целители справятся с этим недугом?

— ВОЗМОЖНО.

Грр шумно вздыхает и шарит по карманам, как я бы шарила в поисках платка. Протягиваю большую салфетку. ТирР промокает глаза.

— СПАСИБО… БОЛЬШЕ, ЧЕМ НА ЛЕКАРРЕЙ, МЫ НАДЕЕМСЯ НА ПОМОЩЬ ВАШИХ ЧУДЕСНЫХ ИНОМИРРНЫХ ДЕТИШЕК, ВЕРРНЕЕ — НА РРЕЗУЛЬТАТ ОБЩЕНИЯ С НИМИ. ЭТО МОЯ НОВАЯ ТЕОРРИЯ. ПОНИМАЕШЬ… ПОЧТИ ВСЕ ОНИ РРОЖДЕНЫ С УМЕНИЕМ ХОДИТЬ ПО ГРРАНЯМ, ЭТО ТАК ПОХОЖЕ НА НАШЕ ХОЖДЕНИЕ! ВОТ МЫ И ПОДУМАЛИ: А ЕСЛИ НАШИМ ДЕТЯМ ПОЖИТЬ БОК О БОК С ВАШИМИ? МАЛЫШИ ВЕДЬ ТАК И ОБУЧАЮТСЯ, ПОДРРАЖАЯ ДРРУЗЬЯМ И НАСТАВНИКАМ. ЧТО, ЕСЛИ ОНИ СМОГУТ ПЕРРЕНЯТЬ У НОВЫХ ТОВАРИЩЕЙ НАВЫКИ ПО ПЕРЕМЕЩЕНИЮ?

С тихим шорохом сложив крылья, с небес спускается грифон. Пригладив львиной лапой перья на орлиной голове, неуловимо быстро перетекает в человеческую ипостась, продолжив движение рукой и оправив почти не тронутую сединой гриву волос. Вот это уровень! Ловлю себя на жгучей зависти. А то вот тут некоторые присутствующие во время оборота в человека чуть обувь не теряют…

Благодарно кивнув феечкам, дон Куадро опускается в притащенное ими плетёное кресло.

— Мы возлагаем на вас большие надежды, донна Ива.

От озабоченности меня так и тянет почесать нос, и я едва удерживаюсь от этого простецкого жеста, дабы не нарушить серьёзность момента.

— А что именно я могу для вас сделать, друзья мои? Конкретно я, конкретно для Кирра и подобных ему? Здесь и сейчас? Понимаете ли…

Разбегающиеся мысли вдруг выстраиваются в стройную концепцию. Мне становится ясна причина некоего дискомфорта, охватившего меня с первых же слов гостьи о беде маленьких гррексов. Но, как ни странно, измышления мои касаются самого разговора лишь косвенно, а потому… я подумаю о них позже. И не одна. Но пока что, конкретно здесь и сейчас вернёмся к нашей теме, действительно важной.

Жестом ладони останавливаю дона Куадро, порывающегося что-то возразить:

— Ни в коей мере не отказываюсь вам помочь, всего лишь не понимаю, чем могу посодействовать я лично? Не целительница, не маг, не уроженка этого мира… Тут ведь нужны профессионалы, согласитесь! Вот разве что поддержать…

— Именно! — в один голос восклицают воспитатель и гостья. Причём от голоса последней вздрагивают и роняют листву деревья, окружающие поляну. Профессор психологии сконфуженно замолкает.

— Именно! — продолжает шёпотом дон Куадро, хотя ему-то как раз и нет необходимости понижать голос. — Донна Ива, мы узнали, что Совет Магов, курирующий «Детский сад», собирается пригласить вас в качестве Наблюдателя. Понимаете, Наблюдатель — это своеобразный эксперт с независимой точкой зрения. Его обязательно выбирают из иномирян, причём из относительно недавно прибывших, не успевших… как бы это выразиться? ассимилироваться в наш социум. У вас свежий взгляд на наши традиции, поведенческие линии, установки; вы оцениваете события с иного угла зрения, и к тому же, надо отдать должное, умеете откровенно и вместе с тем деликатно — я бы сказал, дипломатично — донести своё мнение, опираясь не только на эмоции, но и на логику и здравый смысл. Но главное — вы непредвзяты.

Озадаченно хмурюсь.

— Уверены?

Он опускает глаза.

— Донна Ива, назову вещи своими именами. Вы — не ксенофоб.

Последнее слово даётся ему с трудом.

— Вам просто не приходилось ещё сталкиваться с… активным неприятием инаковости. А я ещё помню времена, когда от нас, некромантов, отворачивались и шептали вслед оскорбления и угрозы… Лишь избавление Гайи от демиурга-тирана, за которое нашему Клану пришлось слишком дорого заплатить, сломало предвзятое отношение к Тёмным. А потом и тайная война с Игроком, в которой мы приняли самое деятельное участие. Очень трудно пробиться через щиты предубеждений, донна. Наше общество с благоговением относится к драконам, но неразумных хищных рептилий, мягко говоря, недолюбливает. А внешний облик гррексов таков…

Невольно опускаю глаза.

— Понимаю. Но неужели Совет… Ах, да, они же помогают «Детскому саду», и вообще…

— Большинством голосов они его, конечно, поддерживают. Но незначительным большинством.

Дон Куадро смотрит на меня умоляюще:

— А вас, как я слышал, собираются пригласить не простым Наблюдателем, но с правом голоса в Совете.

— Да, это серьёзно.

Подперев подбородок рукой, задумываюсь.

Факту, что о предстоящих в моей жизни событиях узнаю… гхм, пусть не последней, но и не первой, не удивлена. То, что «верхи» не спешат оповещать простых смертных о своих намерениях — это, знаете ли, и в нашем мире не ново. А вот ксенофобы в рядах Совета… Неожиданно. Их неприятие повредит не только гррексикам, но и здешним детёнышам, нашим детёнышам, за которых я уже чувствую ответственность. И раз уж появилась возможность помочь, доказать безопасность детей, а главное — будущую полезность для общества — я это сделаю.

Тем более, сейчас, пока есть время, и собственные малыши ещё не поглощают моего внимания денно и нощно. А то знаю я эту круговерть с новорожденными. Хоть сто нянь в дом приведи — я ж всё равно буду стараться успеть всё, везде и сама!

Лапа ТирР осторожно касается моего плеча.

— ДУМАЕШЬ, У НАС ПОЛУЧИТСЯ?

— Должно получиться. Если дети подружатся — они непременно наберутся друг у друга всего, и нужного и ненужного. В сущности, человек, как и любое мыслящее существо, только так и учится. Ему говорят: «Делай, как я», он и повторяет. Особенно, если лучший друг заверит, что «сделать, как он» это вообще легкотня. Вера в то, что всё получится, творит чудеса. Думаю, у нас есть шанс.

— А… УБЕДИТЬ ВАШ СОВЕТ?

Чтобы посмотреть на ТирР с удивлением, мне приходится задрать голову.

— Не вижу препятствий. Мне наши маги не кажутся ни ретроградами, ни ксенофобами. Я верю в здравый смысл большинства и, если хотите, в практичность.

Оба собеседника смотрят на меня с сомнением.

— Практичность, — повторяю с нажимом. — ТирР, вы упоминали, что у вашей цивилизации налажены контакты с техногенными мирами? В Гайе сейчас стремительно растёт интерес к техномагии. Вот и сделаем упор на новые межмировые связи. Что вы, в самом деле, волнуетесь? Разумеется, за вашими малышами в «Детском саду» возьмутся наблюдать лучшие здешние целители, и делать это они будут совершенно бескорыстно, просто потому, что не смогут не помочь. Но условия для их работы будут не в пример спокойнее, если члены Совета не станут чинить им препятствия. А они не станут, когда поймут реальную пользу от сотрудничества с гррексами.

— О!

ТирР трогательно складывает лапки перед мощной грудью.

— Сотрудничество! — добавляю я. — Начинайте именно с этого. А ещё… Да, именно вот этот фактор!

Киваю на феечек, проносящихся мимо с хихиканьем. Они весело треплют в полёте красную шапочку ТирР, забавляясь игрой света на гранях драгоценных камней.

— Вот о чём нужно помнить: о внешнем виде и первом впечатлении. Ты же психолог, ТирР, вот и подумай: разве неразумный плотоядный хищник, действующий на инстинктах, вырядится по-человечески? А тут — ты, совсем не свирепая и не рычащая; можно сказать, интеллигентная такая грр, профессор… На тебе шапочка и шарф. Может, даже очки. Стильная одежда. Несравненные пёрышки, что вообще вызывают воспоминания о чём-то мягком и пушистом, а это ни разу не негатив! Возможны аксессуары — даже такие простые, как сумочка или детский рюкзак. Всё это вкупе ассоциируется с чем-то привычным и безопасным. Так что, ТирР, поменьше думай, за кого тебя теоретически могут принять, и вместо этого оставайся такой же милой, спокойной и рассудительной. И будет вам счастье.

— ЧТО? — тихо переспрашивает она.

— Донна Ива, вы уверены? — вскидывается дон Куадро. — Вы сейчас пророчествуете?

Вот чёрт! Я всего лишь ляпнула… короче, отпустила с языка расхожую фразу из своего мира. А они уже решили, что я выдала самое что ни на есть предсказание!

Но деваться-то некуда. Вера в себя никогда не бывает лишней.

— Будет, — отвечаю твёрдо. — Непременно.

[1] Первый квест Иоанны при попадании в Тардисбург, Сороковник, Книга 1.

Казалось, сказочная зима, плод фантазии и мастерства неведомого мага-погодника, будет длиться вечно, до того насыщенными и наполненными жизнью казались её мгновения. Но всё на свете заканчивается. Ночь, полная чудес и подарков, истаяла в новом рассвете, нежно-розовом, отнюдь не багряном, на мороз, а лёгким, несущим дыхание весны.

Бывшие Стражи, нынешние Воспитатели, ещё собирали вокруг себя спящих на ходу детёнышей, ещё сновали вокруг ТирР и малыша Кирра девочки-пчёлки, провожающие огромную гостью с сыночком; размеры дома вполне позволяли Ксюше и Дюше с комфортом разместить на постой небольшое стадо динозавров. Но уже бледнел в небе серп убывающей луны, и ясно было, что очередная сказка закончилась. Возбуждённо переговаривались Машка с Соней, обсуждая отснятые кадры. Я так и не поняла, когда, а главное — чем они успели нафотографировать, потому что за всё время веселья ни разу не видела у них в руках ни фотоаппаратов, ни мобильников. Гаджеты, разумеется, применялись, современные дети без этого не могут, но, должно быть, совершенно необычным способом. Так и до техномагии недалеко, в самом-то деле.

Наконец, под куполом становится тихо.

«Не уходи». Мага задерживает мою руку в своей.

«Девочки доберутся сами, они прекрасно знают дорогу. Задержись немного, Ива, посмотри переход. Это красиво».

«Переход?»

«К весне. Очень сложно пробудить, разморозить мир, не навредив ему при этом. На самом деле весна — самое трудоёмкое для погодника время года. Лето, как правило, уже приходит само, на готовое, и почти не требует хлопот».

Мы пристраиваемся на ступенях той самой открытой веранды, на которой ещё недавно беседовали с застенчивой грр. Запыхавшиеся феечки опускаются на перила, волоча трофейную шапочку, порядком истрёпанную. Покосившись на них, мой некромант щёлкает пальцами — и забавный санта-клаусовый убор распадается на десятка два своих миниатюрных копий. Визжа от восторга, девочки расхватывают колпачки, напяливают, охорашиваются и, наконец, затихают, уставившись на защитный купол над макушками деревьев. Из рук в руки передаются бумажные ведёрки с попкорном.

Довольные и усталые, на поляну нестройной толпой бредут феи постарше, уже не верхом, а кое-как, на заплетающихся ногах. Точно так же, запинаясь на каждом шагу, плетутся единорожки. Одни жирафы, таинственно улыбаясь и не выказывая ни малейших признаков усталости, вышагивают, как ни в чём не бывало, и даже везут на спинах и шеях самых измождённых «снегурочек».

Вся эта тёплая компания заполняет собой поляну, усаживаясь стройными рядами. Впереди те, кто росточком пониже, постарше и выше — в задних рядах. «Снегурочки» одновременно хлопают в ладоши и выпевают длинную фразу на незнакомом языке. Деревья, закрывающие обзор, дрогнув, расступаются. Озеро — как на ладони.

И начинается новое представление.

Лучи рассветного солнца, один за другим пронзая купол, сотворяют чудо. Под их жаром оседает снег, с леса сползает зимнее покрывало. Вот уже чернеют первые проталины. Тают, как куски рафинада в горячем чае, толстые льдины. Ель, торчащая посреди водоёма, встряхивается и, в окружении забурлившей воды, движется к берегу. Оказывается, волны нагоняются её корнями. Выбравшись на сушу, статная красавица, сверкая сохранившимися игрушками, подкрадывается к дому детёнышей и, потоптавшись, укореняется неподалёку. Всё это прекрасно, до малейших деталей, видно нам, зрителям.

А земля пари́т, пари́т так сильно, что пространство под куполом быстро заполняется густым туманом. Ещё немного — и сгущаются тучи. Громыхает гром. И, наконец, разражается гроза, шумная, прекрасная, с ветвистыми молниями, прицельно бьющими в округлый периметр купола, в самое подножье. Вместе с очистительным весенним ливнем защитная сфера плачет и растекается по земле.

Феечки аплодируют, не жалея ладошек. Единороги радостно ржут. Но никто не торопится сорваться с места и подбежать к освобождённому подкупольному пространству ближе.

«Рано! — мысленно поясняет Мага. — Главное, что выровнялся температурный фон между изолированным ранее участком и окружающей средой. Сейчас почтенный Мастер подгонит испарение, чтобы убрать лишнюю воду, иначе всё тут превратится в болото. Это тоже интересно: какое-то время здесь будет душно и влажно, как в тропиках. Потом ветер разгонит лишний пар и отнесёт облака за горы, чтобы здешний климат быстрее восстановился до природного. А дальше всё пойдёт естественным путём. Разве что феи помогут Мастеру подстегнуть оживление ростков и почек».

О да, оживление!

Когда тёмные прогалины начинают вдруг пушиться нежной зеленью, а затем обрастать голубыми, жёлтыми, нежно-сиреневыми ковриками первоцветов… от восторга перехватывает дыхание. Лопаются и взрываются клейкими бомбочками почки, обрастают серёжками берёзы и орешники. Воздух… боже ж мой, какой воздух, хоть ложкой ешь! Уже щёлкает в кустах самый смелый соловей. Суматошно мечутся от поляны к поляне пчёлы. Каёмка прибрежного леса, ещё недавно кажущаяся оголённой, постепенно сравнивается цветом и густотой с основным зелёным массивом.

Весна.

Цветочные феечки уже не с нами — они разбрелись по первоцветам и вскоре засыпают вповалку среди подснежников и пушистых головок мать-и-мачехи. Прикорнули в траве, обнявшись с верными единорогами, «снегурочки». Улеглись, подогнув длинные ноги, жирафы.

«Пора и нам».

Мага тянет меня за собой, обняв за плечи. Заметив, что и я вот-вот засну на ходу, усмехается по-доброму и открывает в шаге от нас небольшой портал. Прямо в мою спаленку на чердаке.

Уже делая шаг, я оборачиваюсь…

…и вижу на краю поляны двух донов Теймуров, любующихся весенним рассветом.

Один из них, чуть выше, с благородной сединой, на мгновенье отвлекшись от дивного зрелища, приветственно машет мне рукой. Тим-Тим у его ног улыбается, сверкая глазищами.

«Жди вскор-рости гостей, Ваня! И не забудь для меня молочкау!»

Кажется, отпуск заканчивается. Что ничуть меня не огорчает.

— Что там? — резко оглядывается Мага.

— Вестник, — улыбаюсь я. — Но, думаю, выспаться нам всё же дадут. А потом… будет много-много новостей.

…Невысокая сероглазая женщина в лёгком струящемся одеянии, похожем и на греческий хитон, и на бальное платье, улыбаясь, кивает мне и отворачивается к окну. Лёгким движением отдёргивает шторы.

Так, с местом попадания всё понятно. Моя «берлога». Моё личное убежище в Магином доме, копия родной квартирки. Лежу я на обожаемом диване, в излюбленной домашней вязаной тунике и лёгких бриджах, как, собственно, и привыкла шастать по дому. И ежели на мне не то, в чём засыпала — вывод: я всё ещё сплю.

А гостья, заявившаяся в мой сон, поразительно похожа на Морану, только не с леденящим взглядом, а тёплым и живым… Ну, конечно. Ошибиться невозможно. В прошлый раз она тоже являлась во сне. Что, так легче общаться со смертными?

— Легче. Кстати, хороший вид, — кивает Макошь, вглядываясь во что-то за окном. — Интересная работа и не менее интересный результат. Хоть многих и озадачил бы. Пространственная магия в сочетании со способностью вызывать разумные иллюзии дают удивительный результат. Да посмотри сама, убедись!

Неловко сдёрнув себя с дивана, выглядываю в окно.

Изначально, в первозданном, так сказать, виде из него открывался обзор на торец дома напротив и лоскуты грядок, нарезанных соседями под зелень. А что ещё можно увидеть из хрущёвки, в которой прожила чуть ли не сорок лет? Правильно, одну и ту же картину с поправкой на времена года. Впрочем, скопировав оригинал, мой супруг предупредил об особенностях этого оконца. В моём родном мире оно оставалось обычным. А вот копия, каким-то образом настроенная на меня, должна была со временем улавливать моё настроение и, соответственно, менять панораму снаружи.

Сейчас там, за двойным стеклопакетом «под дерево», шумит океан. Как и полагается — бескрайний. Широкие волны лениво набегают на полосу песчаного пляжа и уходят, с шорохом унося перекатывающиеся крупные песчинки, гальку, частички ракушек… Высоко в небе парит белая птица, судя по немалому размаху крыльев — не чайка, больше похожа на альбатроса.

Но больше всего меня поражает тень от моего жилища, падающая на песок. Можно подумать, что я выглядываю не из относительно современного дома, а… судя по остроугольнику, из какой-то туземной хижины, над крышей которой размахивает макушками парочка пальм.

— Какая точная передача душевного состояния! — с иронией замечает гостья и берётся за ручку балконной двери. — Ну, что, Ваня, попробуем выйти?

— Вчера это был третий этаж! — бормочу я, но послушно шагаю следом. Если уж богиня решается на эксперимент, то наверняка уверена в безопасности оного. В лицо мне ударяет жаркий воздушный поток, отдающий йодом и водорослями. Отчётливо рокочет прибой. Поскрипывают за спиной невидимые глазу пальмы.

Песок, прогретый тропическим солнцем, печёт даже сквозь носочки.

Не утерпев, оглядываюсь. Точно! Вместо дома — хижина с островерхой крышей, ну, хоть не на сваях, стоит прямо на песке. Щелястые стены из бамбука, тростник на крыше, сама с виду крошечная, площадью на комнатушку. Зато с современным пластиковым окном «под дерево». Класс.

— Судя по всему, после утомительной праздничной ночи тебе захотелось побыть одной. И подальше от новых забот. Не так ли? — Лукаво поглядывая, Макошь зачерпывает из-под ног горсть песка, пересыпает с ладони на ладонь. Развеивает по ветру. — Поздравляю, у тебя получилось. Ты больше не прячешься от хлопот в реальности, но просто отдыхаешь от них в созданной иллюзии, очень качественной, надо сказать.

— Это всё же иллюзия? — с невольным облегчением выдыхаю я.

Её брови приподнимаются:

— Ты не огорчена? Я-то думала, что тебе хотелось бы найти свой способ переходов в пространстве, пусть не портальный и не такой, как у кидриков, но всё-таки свой…

— Ага. И оставить в общем доступе этакое рандомное окошко в непредсказуемые места, а потом гадать, куда подевались дети? Или в школе задержались, или в иное измерение угодили? Нет уж, пусть будет иллюзия. Она хотя бы безопасна. А попади я на настоящий необитаемый остров и захлопнись случайно выход — что делать? Нет, конечно, я выберусь рано или поздно или сумею позвать на помощь, но сколько времени ухлопаю! Да и сил потрачу с нервами. А мне нельзя… нервничать.

Макошь усмехается.

— Хорошо, Ванечка, иллюзия так иллюзия. Если тебе спокойнее, пусть будет так… О чём ты хотела со мной поговорить?

Я? Поговорить?

И вдруг вспоминаю.

Во время беседы с ТирР о судьбах маленьких гррексов мне вдруг стукнуло в голову: а не слишком ли много странностей вокруг меня творится в последнее время? В сущности, жизнь моя лет до сорока катилась по накатанной колее, за исключением нескольких катаклизмов… ну, да у каждого они по жизни случаются, никого не минует. Но оснований пожаловаться на рутину и на то, что каждый день похож на предыдущий, было сколько угодно. Однако с попаданием в Гайю мой личный распределитель катастроф, кажется, сорвался с предохранителя. А после того, как исчерпал проблемы, касающиеся меня лично, взялся подкидывать чужие. Очевидно, уже по инерции.

Вот об этом мне и хотелось поговорить с кем-то, знающим о странностях судьбы. Только я никак не могла предположить, что откликнется сама Хозяйка дорог, перекрёстков и судеб, Проводница в иные миры, Богиня земли и дождя, покровительница ремёсел, женщин и домашнего очага. Макошь. Но раз уж так вышло…

А Макошь это не Морана, с которой нужно держать ухо востро. Хозяйка судеб — во всяком случае, в ипостаси, мне известной — куда добрее и сердечнее. С ней можно быть откровенной. Да и кто лучше неё разъяснит происходящее?

— Почему именно вокруг меня столько событий, вдруг и сразу? — подумав, формулирую я. — Дело, в общем-то, не в том, что мне неохота их разгребать. Впрочем, если быть честной — да, иногда и не хочется, я по натуре своей личность чудовищно ленивая. С другой стороны, как не помочь, если жалко, а главное — можешь? Но то, что события в последнее время сыплются на меня, как горох из мешка, беспокоит. Я-то надеялась, что закончится Сороковник, утихомирятся страсти, я приживусь на новом месте, и пойдут дела, как после обычного переезда: дети в новой школе, новый дом, новая работа… ну, или занятие, что найду вместо офисного сидения. Отхожу беременность спокойно, наконец, не то, что в первый раз, нормально рожу; хоть оценю, что это такое — сознательное материнство, а не одурение от хронического недосыпа… Да ведь не получается спокойно! То вдруг является загнанная в угол девочка Глория, которую нужно срочно спасать. То тёрки со свекровью оборачиваются семейной драмой, и приходится затевать настоящую интригу. То я сама вдруг откалываю номер: Дар, видите ли, проснулся, к нему надо приспосабливаться. То детёныши-мантикорыши… Когда ТирР заговорила о помощи, со мной чуть истерика не случилась. Я поняла, что уже ничего не понимаю. Почему всё это случается со мной? Притягивается ко мне? Затрагивает мою семью? Я же не какая-нибудь Избранная, я обычная женщина, ну, разве что с толикой недавно проснувшейся магии…

Подумав, добавляю тоном ниже:

— Или это вроде как для баланса? Дескать, если в первой половине жизни потрясений шиш, то во второй — на полную катушку? А среднестатистически всё, как у остальных, в массе?

Богиня безмятежно улыбается.

— Вот видишь, ты сама и ответила на свои вопросы. Для того и полезно вести внутренние диалоги… В сущности, в сновидении ты беседуешь со своим подсознанием и разбираешься в проблемах самостоятельно.

Должно быть, у меня слишком разочарованная физиономия, потому что Макошь смеётся.

— Ах, Ванечка, да не будь ты такой доверчивой. Впрочем, в большинстве случаев всё так и происходит, как ты думаешь: выравнивается событийный баланс. За исключением того, когда я лично слежу за чьей-то судьбой. Пойдём-ка отсюда, а то тебе скоро пятки прижарит на этаком песке!

Берёт меня за руку, и в мгновение ока мы переносимся в сад Эль Торреса. В ту самую беседку, где свиделись впервые. Никакой двери, разумеется, богине для переноса не требуется.

Здесь не прохладнее, чем на знойном океанском побережье, но летний жар смягчён тенистой прохладой пышного сада. Тоже иллюзия? Скорее всего, ведь в настоящем Эль Торресе сейчас осень, а здешние деревья стоят в завязях и полуосыпавшихся бутонах. Опустившись на скамью, Макошь выразительно похлопывает по поверхности:

— Присаживайся. В ногах правды нет, как говорят у вас в народе. Люблю здесь бывать… Георг часто рассказывал об этом месте, пока я, наконец, не решилась заглянуть сюда сама. Здесь хорошо. Здесь он отдыхал и набирался сил, хоть, согласно нашей договорённости, не пытался ни увидеть родных, ни заговорить с ними. Потому и создал эту иллюзию, с привязкой к родному дому… Не хочешь узнать о моём рыцаре подробнее?

— Не сейчас, — в смятении отвечаю. — Я, пожалуй, не готова к новым секретам, новым длинным рассказам и семейным тайнам. И без того каждый день узнаю что-то новое, так пусть хоть ночи будут спокойнее. Мне ведь наверняка доведётся узнать всё наяву?

Она кивает. В глазах сочувствие.

— Потерпи немного Ваня. Ещё чуть-чуть — и будет у тебя полным-полно тихого безмятежного счастья, о котором мечтаешь. Осталось пережить небольшой катаклизм. И не с тобой. Тебе лишь придётся немного вмешаться; подсобить, так сказать.

— А… — начинаю, похолодев. — Кто это будет?

Богиня качает головой.

— Не спрашивай. Скажу только, что придётся немного поволноваться, но закончится всё хорошо. И ещё скажу вот что.

Выдерживает паузу.

— Я — Хозяйка Судеб.

Её лицо вдруг заслоняет собой весь мир. Слова звенят и перекатываются раскатами грома.

— Я выбираю или прохожу мимо, направляю или не вмешиваюсь… Но уж если взялась за ваяние судьбы — то вложу всё умение. Помнишь, что за дети у тебя родятся? Богоборцы. Воины, оберегающие рубежи миров. Наделённые уникальными Дарами. Им предстоит не единожды оказаться лицом к лицу с каким-нибудь беспринципным демиургом, вздумавшим подмять под себя очередной мир. Твои сыновья дадут отпор любому сопернику, однако им будет легче нести свою ношу, если рядом встанут верные соратники. Если поддержат друзья из иных миров. За один день такой подмогой не заручиться, Ванечка, она взращивается долго, подкармливаясь добрыми делами, дружбой, самопожертвованием, если нужно… И именно сейчас, ещё до рождения своих детей, ты своими руками щедро разбрасываешь семена, из которых прорастёт опора для богоборцев и их сестры-Обережницы. Ты, твоя семья, друзья из разных миров — все вы прямо сейчас создаёте силу, на которую будут опираться ваши будущие защитники. Потерпи, Ваня. Оно того стоит.

У меня вдруг начинает кружиться голова.

— Обещаешь? — шепчу я.

— Обещаю. Ни одного шага не сделано зря. Всё продумано. Всё во благо будущего.

— Тогда… ладно. Потерплю.

Сон, благостный, покойный, накрывает могучей ладонью. Погружаюсь в него, как в тёплую пучину и успеваю подумать ехидно напоследок (вот какая язва, оказывается):

«Вот только поменьше пафоса, пожалуйста!»

И слышу смешок:

«Учту!»

* * *

Закатной порой и вернувшейся, наконец, ранней осенью мы покидаем Долину Магов.

Малыши давно не дичатся. К великому умилению старшего Наставника-грифона, заметно повеселевшего, за несколько дней чудес они настолько свыклись с людьми, что вышли их, то есть нас, проводить. А ведь после нападения Хорхе детёныши нервно вздрагивали при малейшем шуме и дурно спали: им снились кошмары. Тогда-то и выручила измученных Воспитателей полученная книга сказок. Внесли лепту и наши выдумщицы-девчонки, которые, зайдя познакомиться и попав на чтение, взяли и брякнули: «Ну, надо же! Эта малышня ещё ни разу не видела всех времён года! Вот было бы интересно им их показать…» Они-то подразумевали мультфильм «Двенадцать месяцев» и жалели, что посмотреть его не на чем, а вот сфинга Миа поняла «показать» по-своему. И отправилась к отцу девочек, то есть к Маркосу дель Торресу, за советом и подмогой. Поскольку сама пойти с просьбой о помощи к соседу-погоднику ужасно стеснялась. Вернее, боялась грубого отказа. Вот это она зря.

Сосед не только помог, но и подкинул идею Новогоднего праздника, а заодно вызывался договориться с лесным народцем. Тот, охочий до развлечений, согласился посодействовать.

Соня и Маша взяли на себя доставку игрушек и подарков. Ещё один сосед, огневик на покое, организовал освещение и фейерверки. Соседка-бытовичка подняла на ноги селян и с их помощью обустроила всю прибрежную зону, как под куполом, так и вне его.

И конечно, детёныши нет-нет, да примечали то магов, то людей, крутящихся поблизости и занимающихся всяческими интересными делами. Некоторые малыши осмелели настолько, что решились подойти ближе, познакомиться. И оказалось, что люди совсем не страшные, они могут мастерить удивительные вещи и игрушки, и вообще очень добрые.

«Новогодняя ночь» стала в жизни детёнышей переломной.

Им захотелось в большой мир. К людям-друзьям, к волшебникам, к интересным книжкам и чудесам. И теперь на площадку для ежедневных уроков они не плелись с неохотой, а мчались со всех ног и лап, поскольку каждый день учёбы приближал их к заветным «каникулам». Впервые это слово они услышали от наших девочек и с тех пор осаждали Воспитателей с просьбами устроить им эти расчудесные каникулы, что, наконец, были им обещаны в награду за усердие, новые знания и достойное поведение. Их даже не пугали «экзамены» по этому самому хорошему поведению, которые каждый из них непременно должен был сдать перед путешествием в Большой Мир. Профессор ТирР не успевала тихо радоваться и повторять:

— КАКАЯ УДАЧА! КАКАЯ ПРЕКРАСНАЯ МОТИВАЦИЯ!

Она уже успела множество раз перекатать на своей мощной спине весь «Детский сад», восхититься тому, как мгновенно влился в коллектив малыш Кирр, подружиться с нашим Риком… Тот, кстати, мгновенно прискакал по моей просьбе, прихватив с собой родителей — взрослых дракончиков-кидриков, и они с ТирР составили целую программу обучения гррексов, от рождения лишённых способности ходить в пространстве. Тут уж настала моя очередь тихо радоваться. Оказывается, я угадала: техника телепортирования кидриков во многом была родственна технике гррексов. Думаю, эти ребята во всём разберутся. И будет им счастье.

Мага установил постоянный портал в дупле старой ракиты на берегу озера. Выход же сделал на территории небольшого парка, примыкающего к питомникам Друидов, по просьбе Аркаши и с прицелом на будущее сотрудничество. Шастать туда-сюда кто попало не будет, лишь те, у кого окажется артефакт с правом доступа. Мало ли кому понадобится заглянуть? Кураторам из Совета, целителям, новым Воспитателям и Наставникам, книготорговцам и другим полезным людям. И, кстати, мой некромант заодно установил на портал так называемый интеллектуальный сканер эмоций. Сунется кто с недобрыми намерениями — не пройдёт.

А сейчас мы обнимаемся со сфингой и старшей Горгоной, гладим гривы детёнышей, говорим ласковые слова, улыбаемся и машем русалочке. Хоть и знаем, что мы-то, уж мы-то… теперь в любой момент можем заглянуть, и не обязательно из этого дупла, Мага сделает персональный выход в дядюшкин дом… А всё равно грустно.

«Бамц!»

Это звонко хлопают крошечные литавры.

Торопливо обегая толпу провожающих, на поляну перед порталом стекается мышиный оркестрик. Важно обмахиваясь хвостом, усаживается в траву Тим-Тим и величаво кивает: «Начинайте!»

Детёныши дружно ахают.

Белые мышата сегодня хороши, как никогда. Часть из них — в паричках, имитирующих львиные гривы; хвостики лихо загнуты вверх, как скорпионьи. Кларнетисты и флейтисты собрались по трое и изображают церберков, перевязавшись широкими лохматыми поясами и обзаведясь одним пушистым хвостом на каждую тройку. Есть даже трубач в египетском платьице и в диадеме — очевидно, «сфинкс», и девочка-«горгона» в хитончике и с гривой распущенных волос-змеек. Маленький капельмейстер с трепещущими грифоновскими крылышками кланяется публике. Поворачивается к чудо-оркестрику, взмахивает жезлом… И над поляной несется прелестный трогательный вальс.

Шмыгнув носом, Машка улыбается дрожащими губами… и начинает:

Забытой тропинкой я шла за рекой,

И эхо манило меня за собой,

Волшебные звуки в лесной тишине

На крылышках нежных летели ко мне…

Не успеваю я невольно улыбнуться, как до меня доходит нечто важное. Супер-важное! Машутка поёт не одна! И подпевает ей не только сестричка.

Правда, детёнышам не слишком хорошо даётся человеческая речь, но они стараются.

Быбытой тр-ро-ринкой я сла за лекой,

Е ехо минило мине са сабой,

Вашеббые зуки лесой тифыне

На клылыхах незных лелели ко ме…

Часть звуков проглатывается, но не страшно, главное, что малыши поют, подвывают старательно и с упоением. И когда это они успели выучить с девочками целую песенку?

Ни кучай, ай-ай,

И дади ди-ди,

Насида, да-да

Я С ТОБОЙ!

Последнюю строчку они рыкают вместе с ТирР.

Мелодия резко меняет ритм, переходя в походный марш. Подпрыгивая и перестраиваясь в колонну, оркестрик, торжественно трубя, соединяется со сводным хором мышат. И те старательно подхватывают тонюсенькими голосами:

Не скучай, ай-ай,

И в дожди жди-жди,

Навсегда, да-да

Я с тобой!

Не скучай, ай-ай,

И в дожди жди-жди,

Навсегда, да-да

Я с тобой!

С морды профессорши скатывается слеза, сшибая с ног самого маленького мышонка. Пострадавшего высушивают и сажают на спину ТирР, где он гордо подпрыгивает и машет нам платочком.

Так светло и трогательно завершается наше прощание. Будут ещё и встречи, и радости… всё будет. Но сейчас — между нами словно протянулись и закрепились невидимые нити, связавшие навсегда.

— Мам, а вы там у себя в Совете ещё не решили, что делать, если вдруг…

— Маша, где это — «у себя»? Меня только пригласили на заседание и пока ничего не предлагали! Во всяком случае, официально.

— Ну, это дело времени, — снисходительно замечает Соня, натягивая шапочку и ненавязчиво оттесняя сестрицу от зеркала в гардеробной. — Раз уж ТирР сказала, что тебя пригласят независимым консультантом, а ей сообщил дон Куадро, а тому проговорился дядя Аркаша…

— А дядя Аркадий сам в Совете и всё знает! — подхватывает Машутка. — А раз Совет решил… Мам, ты же не откажешься, нет?

Она вдруг испуганно замолкает. Ой, неспроста такие переживания! Что-то опять мои девицы замыслили.

— Куда ж я денусь? — говорю обречённо. — Я же обещала. У наших детсадовцев должна быть своя рука в Совете. Да не переживай, там и без меня их защитников хватает!

— Ага, ага, а вот что делать, если кого-то из детёнышей хотят усыновить? Они ещё не решали, а нам уже сейчас надо знать…

Соня делает страшные глаза, Маха, стушевавшись, пытается прошмыгнуть мимо меня к выходу, но я перехватываю её за плечо.

— Мам, да взяла я перчатки, взяла! — делает та невинные глазки.

— Ты мне зубы не заговаривай, — говорю строго. Мне всё ещё удаётся командирский тон, хоть и с трудом: попав в родной для себя мир и взявшись интенсивно расти, девчонки обогнали меня уже на полголовы. В папу уродились, ёшкин кот! Попробуй тут, покомандуй, задирая голову… — Кто кого собирается усыновить и почему это так важно, что может потребоваться решение Совета?

— Ой, мам…

Соня выпархивает из гардеробной, на ходу закидывая на плечо рюкзачок. Явно раздосадована.

— Да ничего ещё не решено, Машка, как обычно, ставит дракона позади телеги. Просто кое-кому так понравился Горик, что… Давай, в самом деле, вечером поговорим, а не сейчас, на ходу. Там папа заждался, мёрзнет.

Обычно перед совместным выездом Мага ожидает нас на улице, у экипажа. Объясняет свой маневр нелюбовью к бездельному торчанию в доме, когда он уже одет, а барышни, сообразно своей природе, всё ещё вертятся у зеркала и прихорашиваются. А ему, видите ли, жарко. На самом деле, подозреваю, что время наших сборов он использует, проявляя бдительность, высматривая, нет ли чего и кого подозрительного на улице, а заодно и накладывая защитные плетения на карету. С пунктиком некромантов касательно безопасности нет смысла бороться, да и не стоит. Конечно, Тардисбург — город мирный, но…

За себя-то я спокойна. Магино защитное кольцо не единожды доказало свою надёжность. А вот из-за дочек всё время дёргаюсь. Мало ли, при их беспечности… Или это тоже паранойя?

В общем, дочкина отмазка вполне ясна: «Папа заждался, и ты, мам, нас не трогай, пока, во всяком случае. Ну, сболтнула Машка лишнего, с кем не бывает, но не хотим мы сейчас об этом разговоры разговаривать…»

— Хорошо. Вечером обсудим, — многозначительно выдаю вслед удаляющимся спинам.

А когда дверь за ними захлопывается, поворачиваюсь к Дорогуше:

— Ты что-нибудь знаешь?

Домовой лишь вздыхает, выразительно опустив глаза. Ясно. Сейчас примется шантажировать.

— А покушать сперва, хозяюшка? У тебя режим! А у нас нынче на завтрак пирог с капустой и свежая земляничка, а на второй завтрак…

— Хватит пока и одного, — бурчу, направляясь к столу. Впрочем, долго разыгрывать обиженную не удаётся: Дорогушины «утрешние» пироги — это шедевр. Удивительно, что на мою долю что-то осталось, со здоровым-то аппетитом дочурок! А вот я нынче к завтраку не успела: проспала, видите ли. Сплю в последнее время, как сурок. И беременность влияет — уставать я стала больше — и ощущение, что моя мохнатая топтыжная ипостась как-то своей зимней дремотой делится… В общем, все выездные дела, запланированные на первую половину дня, я перенесла на час-полтора позже.

Домовой охотно наливает чаю и себе. Сажает на стол пару белых мышат, оделяя куском пирога. Подозреваю, он сам не в курсе, сколько добровольных помощников осталось у него в карманах, а скольких вернул Тим-Тиму: он каждый раз подкармливает всё новых и новых. Ох, и расползутся они скоро по соседям! Тардисбург — город большой…

— Так что там с Гориком? — напоминаю после второй чашки.

Горик — это церберок-дедсадовец. Буквально на днях огорошил всех проснувшейся способностью пыхать огнём, за что, хоть и не Змей, был прозван Горынычем. Трёхголовый всё-таки! Именем своим возгордился сразу и, начитавшись — вернее сказать, наслушавшись — сказок, повадился на досуге «похищать» Иду, маленькую Горгону, и прятать в чуланчике, как в пещере. Мантикорыши, изображая названых братьев-богатырей, пленницу освобождали, а потом шло замирение и пир с обязательным загадочным «мёд-пивом», которым с удовольствием снабжали малышей Ксюша и Дюша. Пивом там, конечно, не пахло, лишь цветочным мёдом, но каким!

Глаза у Дорогуши становятся несчастными.

— Горик очень понравился одной девочке…

— Та-ак…

Поперхнувшись, отставляю пирог подальше. Такие новости следует выслушивать, не отвлекаясь.

— Они познакомились на Ёлке, на Новый год. Девочка очень хорошая, почти взрослая, самостоятельная…

— Из местных? Я имею в виду, из Долины?

— Нет, хозяюшка, городская. Она вместе с нашими девами обучается, новенькая в их классе. Вот и вызвалась помочь на празднике. Там, сама понимаешь, каждая пара рук на счету; конечно, её взяли. Сбитень она всем разливала. А потом помогала малышам на горку забираться и на больших санях правильно съезжать. Очень уж она хорошо с ними управляется, с санями-то, привычная.

— Что-то не видела я в Тардисбурге больших горок, — озадачиваюсь я. — Во всяком случае, таких, какая на озере была накидана. Или здешние все за городом?

Брауни печально вздыхает.

— Нет, хозяюшка, у нас таких и вправду нет. А вот в Ново-Китеже…

— Погоди. — Мне в душу закрадывается некое подозрение. — Дорогуша, это ты меня так постепенно готовишь к какому-то известию, да? Говори уж, что там за девочка такая самостоятельная, новенькая. Не тяни.

Он сердито сопит. Выдаёт нехотя:

— Неждана, княжна юная, Ново-Китежская. Её ваш Вас… в общем, батюшка её, князь Северный, в нашу гимназию определил, чтобы дочь заграничное образование получила. Потому как в их мире таких школ ещё нет, а она всё же княжна, ей надо быть лучшей.

— Ого…

Я задумываюсь.

— Погоди, это что же получается… А девочки… как к ней отнеслись?

— Знамо дело, как. Сперва друг на дружку волчатами смотрели: огрызались да тявкали. Но не дрались, нет, хоть характерец у каждой не сахар. А потом с её Хорсом подружились…

— И Хорс тут? — перебиваю радостно. Красавец и умница, боевой пёс Васюты навсегда покорил моё сердце.

— Так он при княжне теперь, как охрана. Он с ней и в Долине был, — охотно отвечает Дорогуша, повеселев. Видать, понял, что дружбу девочек с Васютиной дочкой я в штыки не приму. Постойте-ка, он что, боялся меня огорчить? И девчонки по этой же причине сбежали? Ну, заговорщицы доморощенные!

— Ладно, Дорогуша, о детской дружбе мы чуть позже поговорим. Ты мне про Горика расскажи. Он-то как себя как повёл? Что это за идеи об усыновлении? Это ж не щенок, которого с улицы в дом принесли и просят: «Мам, давай оставим!», да и к щенку нужно относиться очень-очень серьёзно! А у нас вообще не простой зверёныш, а разумный, представитель иной расы, иного мира. А вдруг у него ещё какие-то родственники найдутся? Отыскал же дядя Георг сестру Идочки! Да и в качестве кого Горика возьмут? Как редкую игрушку-диковинку?

Нет, не зря Дорогуша опасался. Я уже настроена категорически против всего, что услышу дальше. Поймав себя на этой мысли, усилием воли сдерживаюсь.

Взгляд брауни наливается тоской.

— Хозяюшка, не бранись, а? Детки ведь такие детки — и наши, и эта, русичей, богатырочка, и сам Горик… Он, я тебе скажу по секрету, как Хорсушку увидел, так и обомлел. Знаешь, что твердит теперь день и ночь? Дескать, скоро ли папа меня к себе заберёт?..

Прикрыв лицо ладонями, растираю лоб. Думаю.

Думаю…

— Так. Постой, Дорогуша. Не разводи меня на эмоции, это лишнее. «Папа…» Это всё понятно, это… синдром ожидания, с детдомовскими ребятишками такое случается. А вдруг он сейчас привяжется к Хорсу с Нежданой — а завтра возьми да и объявись настоящий, трёхголовый папа? Или мама? И его с собой заберут? И что тогда? Какой удар по детской психике! Не-ет, погоди, тут с ходу ничего решать не надо, тут надо со всех сторон подумать, посоветоваться… Давай вот что сделаем. Я пока что об этом разговоре «забуду» и девочкам напоминать не стану, а со всеми, с кем можно, переговорю.

Вот если бы ещё с дядей Георгом повидаться… Он ведь свободно ходит по иным мирам; так не встречался ли где с церберами?

Брови Дорогуши трагически сходятся «домиком». И я его понимаю. Хочется ведь, чтобы всем было счастье, особенно маленьким и брошенным существам, вот он и старается. Тем более что хорошо помнит, каково это — оказаться никому не нужным! Чтобы проверить догадку, спрашиваю участливо:

— Ты ведь знаешь всё об одиночестве, так ведь? Поэтому хлопочешь, чтобы малыши поскорее обрели свой дом и родителей. Чтобы их любили. Но, заботливый друг мой, дети и сейчас не одиноки. Ты же видел Наставников: среди них нет ни одного, несущего службу лишь потому, что его к ней приставили, все — по велению сердца. Они любят малышей и жизнь за них отдадут, если понадобится. Как дон Рикардо.

Наш домовушка опускает глаза, да так жалостливо… Просила ведь не давить на эмоции, но такой уж он есть, всё на лице прописано.

— Потерпи, — добавляю ласково. — Со временем каждый детёныш найдёт того, кто ему нужен больше всех на свете. Может статься, Судьба уже наметила их дороги и обозначила перекрёстки. Предоставь событиям идти своим чередом. И вот что скажи толком: Неждана и впрямь хочет…

Морщу лоб в попытке подобрать нужное слово.

— … взять в семью малыша-цербера? Или это просто мимолётное желание получить необычную живую игрушку? Погоди, — прерываю, поскольку старичок брауни явно задет моими словами. — Я никого не хочу обидеть. Просто эту девочку я совсем не знаю, ни её характера, ни степени ответственности. Ни-че-го. Да и с малышом нужно бы поговорить: к кому он больше тянется — к Неждане или к Хорсу? Не будет ли он видеть «отца» в любом боевом разумном псе, глянувшем на него с симпатией? В конце концов, может, эти трое пока просто понравились друг другу, не более, а Соня с Махой у себя в умах перевернули всё по-своему и выдают желаемое за действительное?

Дорогуша расстроенно сопит, и меня охватывает подозрение, что не так уж я неправа.

— Но мысль сама по себе здравая, — подбадриваю его. — Знаешь, обсуждая программы обучения и развития детишек, мы с Наставниками отчего-то ещё ни разу ни говорили об их будущем. Не знаю, какие планы вынашивает Совет, а ведь без своего видения перспективы… — Брауни смаргивает, и я изъясняюсь проще: — Скорее всего, они намерены получить пользу от магических существ, которых сейчас опекают. Например, сделать из них уникальных фамильяров. Но мы-то уже сейчас видим, что разумны все ребятишки, в каком облике они ни находятся — антропоморфном либо зверином. Я хотела сказать…

— Я знаю слово «антропоморфный», — тихо говорит Дорогуша. — Не один десяток лет при большом учёном состоял. Это что же… таких малышей — и раскидают по магам, которые их до этого в глаза не видели? И даже не спросят?

Наступает мой черёд задуматься.

— А мы не сгущаем краски? А если спросят, да ещё создадут условия для знакомства? Взгляни для примера на случай с Гориком. Допустим, они с Нежданой и Хорсом начнут и дальше встречаться, узнавать друг о друге, притираться характерами. Повзрослеют — и уже сами определятся, как быть дальше. В одном я уверена: если Горик станет фамильяром, то необыкновенным, таким, как Тим-Тим. И в то же время не привязанным на поводок хозяйской магии, а независимым и верным другом.

— Эх, кабы так! — вздыхает брауни.

— Или они просто останутся товарищами, а наш малыш-цербер однажды найдёт свою семью и мир и умчится туда, за своим цербериным счастьем. Ведь всё может случиться к тому времени, как он повзрослеет. Но мы должны оставить им всем возможность выбора. Понимаешь, Дорогуша? Ты натолкнул меня на хорошую мысль: мы уже сейчас должны думать о грядущем деток, нормальном, а не подневольном. И говорить об этом на Совете Магов.

Я вдруг умолкаю.

Хорхе Иглесиас в облике огромного кондора не просто так кружил над «Детским садом». Он ведь высматривал себе… может, фамильяра, может, жертву. Магический потенциал в каждом воспитаннике необычайно велик, к тому же сейчас, пока он в латентном, ещё не пробуждённом состоянии, его проще изъять. Слить. Знаю, о чём говорю: дон Куадро рассказывал о таких страшных вещах. К ним в Террасский приют однажды подкинули детёныша-оборотня, почти опустошённого. Кто-то перед тем, как бросить у приютского порога, высосал из ребёнка всю магию, оставив, впрочем, на донце, вроде как шанс восстановиться… А мог и не оставить.

Это я к чему?

К тому, что Хорхе свет Иглесиас хорошо понимал, куда летит и зачем, вернее — за кем. Знал, как пробить защиту над Долиной, мигом сориентировался на местности, не теряя время, и запустил ментальный сканер-щуп. Собирался выудить добычу без особых хлопот.

А от кого, собственно, он узнал о «Детском саде» и его обитателях? Информация до последнего времени была закрыта. Даже с Машкиных одноклассников, помогавших на озёрном празднике, взяли магическую клятву о неразглашении.

Значит ли это, что у Хорхе свой человек в Совете? Предатель — или так, использован им втёмную? Есть ли ещё шпионы? Жадные до халявы маги, беспринципные, не останавливающие ни перед чем… Возможно, я идеалистка, но очень хочется, чтобы садист действовал в одиночку. Очень хочется.

Отгоняю мрачные мысли. Нет, не идеалистка. Но знаю, что защитников у наших малышей хватает. Мы ещё поборемся с недоброжелателями.

«Ива?»

Вот так-так, Мага на связи! Я-то думала, он уже забивает очередными премудростями головы своим студентам! Какое-то неурочное время он выбрал для переговоров.

«Случилось что?» — откликаюсь мысленно.

«Случилось».

Даже в виде ментального отголоска его голос звучит довольно-таки мрачно.

«Ты ведь сегодня собиралась в издательство? Ничего не поменялось?»

«Собираюсь. У нас встреча с художниками, я же говорила. А что? Опять надумал запереть меня дома?»

Отшучиваться-то отшучиваюсь, но как-то становится неспокойно.

«Да как тебе сказать… Ива, со мной только что говорил отец».

После памятного тяжёлого объяснения с доном Теймуром, когда мой супруг жёстко заявил о разрыве с родом, они со старшим дель Торресом прекратили всякое общение. Никто не желал уступать и замиряться. Откровенно говоря, я надеялась, что возвращение дяди Георга умягчит сердца и как-то прорвёт эту зону молчания. Отец есть отец, свой своему поневоле рад, и всё такое… Но мои чаяния не оправдались. Мало того: сам Георг, несмотря на обещание навестить нас, не торопился с визитом. Возможно, не желал вмешиваться и предоставил обеим сторонам самим разруливать конфликт? Как бы то ни было, до сегодняшнего дня из Эль Торреса не поступало никаких вестей. Даже матриарх отмалчивалась.

А сейчас вдруг… Да что такого должно было случиться, что драгоценный дон переступил через самолюбие и вышел на связь первым? Пора паниковать?

«Он послал к нам… к тебе, собственно, малую группу сопровождения. В этот раз только магические сущности, без Тёмных рыцарей, чтобы не привлекать внимания горожан. И согласовал наблюдение за тобой и детьми, когда вы находитесь вне охраняемого периметра. При выходе из дома, одним словом. Прошу тебя, не возражай, так всем будет спокойнее».

«Надолго?»

Тон Маги становится несколько виноватым.

«Надеюсь, что нет. На неделю-другую. Пока мы не перехватим Даниэлу здесь, в Тардисбурге, или в ином месте, и не удостоверимся, что больше она никому не навредит».

Вот оно что. Мелкая пакостница встала на тропу войны?

«Она…»

«Несколько дней назад пропала вместе с матерью и тёткой из охраняемого дома. Есть основания думать, что она может заявиться сюда. Но, Ива, это не повод задыхаться тебе в четырёх стенах и менять планы: гуляй, встречайся с подругами, ходи по делам, просто помни, что тебя охраняют. Если что-то покажется подозрительным или странным — сообщай охранникам, они разберутся. Договорились? Ну, и я, разумеется, всегда по первому зову рядом».

«Договорились».

Я так и знала, я чувствовала, что грядут неприятности. Причём с той стороны, где, вроде бы, всё успокоилось.

Такие, как Даниэла, не смиряются после первого же облома, а лишь заводятся. Что ж, посмотрим, где она выскочит! Мага прав: не стоит из-за этой… нехорошей девицы рушить планы и забиваться в угол, вот даже из принципа не стоит. А постоять за себя мы с девочками уже умеем.

Обычно, если я встаю позже остальных, Мага провожает девочек в гимназию один, затем добирается до Университета и отсылает экипаж — закрытый тёплый возок — в моё распоряжение. К этому времени я успеваю определиться с дневными планами и либо еду по делам, либо отпускаю возницу. Дел, собственно, хватает, независимо от времени года. Просто летом и осенью я предпочитаю пешие прогулки, а вот снег и временами гололёд к оным не располагают, в моём положении-то. Так я и не возражаю против комфорта. Тем более что положенное для здоровья количество шагов за день нахаживала и в перерывах между поездками.

Поэтому, твёрдо решив сегодня, что никакие гипотетические угрозы в лице беглой Даниэлы не собьют меня с намеченного пути, благословляю Дорогушу навестить новых любимцев из Долины — для них припасена прикрытая рушником горка пирожков! — а сама, закутавшись в шубу, выпархиваю из дома.

Мягкий морозец. Воздух искрится от оседающего инея. Четвёрка белых лошадей, запряжённая цугом, переступает с копытца на копытце, деликатно кося лиловыми глазами, шумно выдыхая клубы пара. Бодро здороваюсь с кучером в овчинном тулупе… и в первый момент не могу сообразить: кто же это открывает мне дверцу?

«Позвольте, донна…»

Невидимая рука подхватывает под локоть, помогая подняться по откидной ступеньке. Узнав голос и улыбнувшись, окликаю таинственного рыцаря:

— Алехандро?

«К вашим услугам, донна. Мы, как всегда, будем снаружи. Доброго дня».

— Спасибо.

Оперативно работают сущности дона Теймура, однако! Уже здесь! Не иначе, как Мага, со своей стороны прервав гордое молчание, доставил привычный мне эскорт из самого Эль Торреса порталом! Что ж, если я, пусть и косвенно, но как-то поспособствую примирению этих двух упрямцев, отца и сына — буду рада.

— Сколько вас здесь, Алехандро? — уточняю вслух.

«Я и Санчо с вами, остальные присматривают за доньями Марией и Софьей».

Кивнув, более ни о чём не спрашиваю. Благодарность мои нематериальные телохранители чувствуют и без слов, такова уж их природа. А отвлекать их расспросами было бы с моей стороны неэтично: они сейчас, как говорится, при исполнении. Ничего, пусть ребята работают. Мы ещё в Эль Торресе привыкли к обществу друг друга, и никто никому не мешает. А за девочек мне теперь спокойнее.

И всё же, всё же… вот гложет что-то.

Зима в Тардисбурге на удивление ровная. Никаких дождей на Новый год, никаких мокрых и скользких, как стекло, тротуаров, перепадов температур и трескучих морозов. Никаких пресловутых «Первый снег всегда тает!» Выпал, укрыл землю — и до весеннего солнышка. В возке чуть прохладно — в самую меру, чтобы не запариться одетой, окна тёплые, не запотевают. День занимается ясный, погожий. Встреча предстоит интересная. Всё вроде спокойно, мирно; а на сердце нехорошо.

Я чего-то не разглядела или недослышала? Или… тревожит меня не конкретный недавнишний разговор, а что-то из прошлого?

А ведь так оно и есть. Пророчество Макоши, что не все ещё испытания завершены, что осталось одно, и хоть коснётся меня лишь косвенно, хоть понадобится только «пособить»… тянет за душу. Кого накроет? Кто под ударом?

Вот и задумаешься: так ли полезно знать будущее?

…Издательский дом, где назначена встреча, расположен на границе двух секторов: европейского и русичей. Разделены сектора широким бульваром. По одну сторону — реплика средневекового города с тесно прижатыми домами, по другую — просторные подворья. И так интересен этот стык двух культур, двух эпох, что, бывая здесь, я высаживаюсь из кареты пораньше, чтобы пройтись по центральной пешеходной части не спеша, любуясь. Вот и сейчас: стукнув в оконце кучеру, выхожу. Пусть едет греться, раньше, чем часа через два, он не понадобится.

Праздных прохожих нынче почти нет: день-то будний. К вечеру соберутся гуляющие пары, почтенные семейства, местные поэты, которым и холод не помеха, чтобы забраться на подножье памятника местному гению-стихотворцу и угощать прохожих скверными и не очень виршами. А сейчас я практически одна. Разве что неподалёку, у неработающего фонтана, остановилась группа девушек в колоритных шубках, подбитых атласом, в круглых шапочках с меховой опушкой, в вышитых узорчатых валеночках. Глазки горят, туда-сюда зыркают, головы во все стороны крутятся, ушки на макушке, слушают, что одна из них важно вещает. Ну, чисто туристы! А ведь это явно гостьи из Ново-Китежа, к родне заявились, сейчас таких приезжих много. Та девица, что им здешние красоты показывает, местная: одета по-здешнему. Не совсем в европейском, но кое-что из деталей проглядывает: стильная молодёжная шапочка с шарфом, сумка-котомка безразмерная, что недавно тут у нас в продаже появилась… Девицы щебечут меж собой, никого вокруг не замечая, в мою сторону поначалу даже голов не поворачивают. Мы почти разминулись, когда одна из них, бросив случайно взгляд, вдруг вспыхнула, запнулась — и склонилась в поклоне. Остальные, узрев меня, поспешно кланяются и не разгибают спин, пока я не бормочу:

— И вам здравствовать!

Надо же, молодёжь какая воспитанная пошла! Смущаясь, спешу дальше. И слышу за спиной шепотки: «Княгиня?» «Вестимо дело, княгинюшка наша». «Ох, хороша!»

Ничего себе! Они меня… за Любаву приняли, что ли? В теории-то возможно: очень уж мы похожи с княгиней Северной. Недаром на ярмарке в Террасе русичи поглядывали на нас озадаченно. Очень уж похожи.

Замедляю шаг. И машинально подношу ладонь к уху, будто мобильник держу.

«Мага?»

«Ива, минуту, только минуту! Подожди, мне нужно закончить наглядную демонстрацию. Я свяжусь».

Я не могу ждать. Я… Меня начинает потряхивать. Если Даниэла исчезла несколько дней назад, могла она за это время добраться до Тардисбурга? Вполне. А кого она начнёт искать здесь в первую очередь? Меня, конечно, причину своих неудач и паутины на лице. У таких авантюристок вечно кто-то другой виноват во всех бедах, не они же… Но вот незадача: девушки из Ново-Китежа обознались, приняв княгиню за меня. Не значит ли это, что Любаву могут спутать со мной? Охрана при ней есть? А что охрана? Витязи не маги, а Даниэла, судя по всему, сильная ведьмочка, если уж сумела от бдительного ока дона Теймура ускользнуть. Одна, сама ли, при содействии матери и тётки — но ведь сбежала! Что ей охрана!

Мага, я не могу ждать! Но… у тебя демонстрация чего-то там перед студентами, а магические плетения высшего порядка — конструкции настолько сложные, что, будучи прерваны, могут хлестнуть нешуточным отказом. Нельзя тебя сейчас трогать.

Тогда… есть ещё контакт!

«Сончик, солнышко, можешь говорить?»

Пауза. Удивлённое:

«Да, мам, могу. Что случилось?»

«Нет времени на подробности. Скажи, ваша новенькая, Неждана, она сейчас от тебя далеко?»

«Да ну, на соседнем ряду сидит… А чё? Мам, а откуда ты…»

Машинально поправляю:

«Не „чё“, а „что“… Скажи, она со своей мамой, княгиней, может связаться вот прямо сейчас, по мыслесвязи, как мы с тобой?»

Снова пауза.

«Нет, мам. Они так не умеют. Что надо сделать?»

«Предупредить…»

Перевожу дыхание. А как они предупредят?

«Ма-ам? Она не мысленно, но может, тут Хорс в дежурке её ждёт. Он быстро добежит! Говори, что передать, мы записку пошлём!»

Нет, какая умница, а? Никаких пустых расспросов!

«Напишите, что надо быть осторожной и не выходить без охраны и без Симеона. Чтоб обязательно Симеон при ней был, понятно? А я… Чёрт, я сейчас сама с ним свяжусь, вот ведь не сообразила сразу! Но записку пишите и посылайте Хорса срочно, ему там самое место. Всё поняла?»

«Ага, — отвечает дочь как-то заторможенно. — Мам, ты во что там опять… Ладно, дома поговорим. Сама там осторожнее».

Нет, она не отключает телефон, а «выпадает» из моей головы. И я точно знаю: всё обещанное будет исполнено в кратчайшие сроки.

Мне становится так жарко, что я едва не распахиваю шубу. Но вовремя спохватываюсь.

«Донна Ива? Вы чем-то встревожены?»

Донне очень хочется хватануть ртом полную горсть снега, настолько пересохло горло. Но в то же время донна прекрасно понимает, что психовать и простужаться — только делу вредить.

Может, я опять надумываю себе лишнего. Но лучше перестраховаться.

Поэтому как можно лаконичнее излагаю невидимому телохранителю причину моей внезапной нервозности. В конце концов, тот же Мага советовал делиться с ними любыми подозрениями. Помедлив, Алехандро отвечает:

«Мы позаботимся, донна. Не волнуйтесь».

Легко сказать: «Не волнуйтесь», когда потряхивать начинает… Только бы отозвался Симеон! Он портальшик, он маг высшего порядка, он… успеет оказаться в нужное время и в нужном месте. Должен успеть.

— Вот и прекрасно. Достаточно, моя дорогая донна. Очень дорогая донна.

Шарахнувшись от… Боже-боже-боже, это ведь не дон Теймур! И он придерживает меня за локоть, дабы я не навернулась, дёрнувшись от неожиданности; а улыбка у него совсем иная, нежели у моего свёкра. Мягкая. Добрая.

— Дядя Георг! Ох, простите, дон Георг, это вы?

Морщинки-лучики, разбегающиеся вокруг серых глаз, красят его необычайно. Проводись в этом мире конкурс на самого красивого мужчину в его возрастной категории… М-да, без вариантов.

— Обращение «дядюшка» мне как-то ближе, дорогая моя. Остановимся на этом варианте. И прошу извинить, что чуть не напугал, но пришлось срочно вас окликнуть. Ваше вмешательство должно быть строго дозированным.

Ничего не понимаю.

— Вмешательство?

— Оно самое. Вскоре всё увидите и поймёте. И, разумеется, я не оставлю происходящее без комментариев, но… минуту, Ива… Вы позволите вас так называть? — Он шутливо кланяется и окликает в пространство: — Алехандро!

«Слушаю, мессир!» — немедленно отзывается мой сопровождающий.

— Возлагаю на себя заботу о сей прекрасной донне. Если понадобится ваша помощь — я вас призову. А пока что присоединяйтесь к вашим коллегам, охраняющим двух юных дев; им может понадобиться помощь.

«Будет исполнено, мессир! Прощайте, донна Ива!»

Лёгкое дуновение ветра — и скорее догадываюсь, чем чувствую, что охранники унеслись куда-то в неизвестном направлении. Похоже — по приказу старшего по званию.

И осознаю услышанное.

— Постойте! Что значит — «может понадобиться помощь»? Девочки в беде?

Глядя мне в глаза, он говорит чётко:

— Всё. Будет. Хорошо. Поверьте.

И окутывает нас знакомым радужным облаком, которым в различных вариациях так любит впечатлять Тим-Тим.

— Всё будет хорошо, Ива, но подстраховаться не мешает. И даже не в целях охраны — с этим справятся те двое, что уже приставлены к нашим девочкам — а ради безопасности горожан, тех случайных прохожих, что могут оказаться рядом с эпицентром событий. Три сильных ведьмы, настроенных агрессивно — это не шутки, их нужно блокировать сразу, при малейшем намёке на враждебные заклинания. Сущности прекрасно с этим справятся. Их присутствия ведьмы не ощущают, и фактор внезапности сыграет в нашу пользу.

Он говорит, говорит… а тем временем мир по ту сторону радужной сферы приходит в движение. Вернее, это мы плывём сквозь него, понемногу разгоняясь, набирая скорость.

— Ещё немного — и мы на месте. Потерпите. Способ передвижения не столь быстрый по сравнению с портальным, но в данных условиях более приемлем для вашего положения.

— Что происходит?

Спрашиваю нетерпеливо, но уже без затаённой дрожи, несмотря на упоминание о ведьмах. С появлением этого удивительного человека меня накрывает чувство, что всё и впрямь будет хорошо. Абсолютно всё. Абсолютно хорошо.

— Используя терминологию вашего мира, можно сказать и так: проводится операция по захвату. Тщательно продуманная, спланированная и подготовленная. Но не ваша, моя дорогая донна. Участие обережницы свелось здесь к минимуму: вы подтолкнули наших юных заговорщиц на решительные действия. Они поняли, что, скорее всего, некто Даниэла Иглесиас уже в Тардисбурге. Запустили поисковое заклинание. Приняли меры безопасности. Вычислили местоположение объекта охоты и скоро окажутся рядом. Как и мы.

Движение сферы замедляется. Мельтешение за её плёнкой перетекает из сплошной полосы в показ отдельных домов, прямо как при остановке вагона метро, и, наконец, мы останавливаемся.

— Это же наша улица! — говорю, отчего-то возмущённо. — Только наш дом — в двух кварталах отсюда, а здесь, совсем рядом…

— Ну-ну! — подбадривает меня Георг.

Обвожу взглядом окрестности.

— Вон в том угловом доме живут Лора и Аркадий. А они-то тут при чём? Ой!

Парадная дверь Аркашиного жилища распахивается. По широким ступеням спускается, придерживая на руках собачонку, изящно одетая девушка в меховом капоре.

— Это не Лора… — говорю обескураженно.

— Разумеется. Это спасённая вами девочка. Глория. Не узнали? Конечно, ведь она удивительно расцвела, когда оправилась от нервного истощения. У вас ещё будет возможность встретиться и поговорить, но позже. Прямо сейчас нас не видно и не слышно. Мы с вами, донна, должны оставаться лишь свидетелями того, что произойдёт.

— Но что должно случиться?

— Встреча. По мнению Даниэлы — случайная, на самом же деле весьма тонко организованная. Обратите внимание сперва на Глорию…

Девушка опускает на тротуар зверька. И я вдруг понимаю: это не болонка, не такса, не шпиц, вообще не собачка! Это взрослый хорёк, сытый, гладкий, в меховой попонке и в ошейнике, украшенном драгоценными камнями. Зверь с любопытством поводит носом и зарывается в сугроб, наметённый вдоль стены. Придерживая поводок, Глория с улыбкой следит за его прыжками. И даже посмеивается:

— Хо, какой же ты глупый! Это тебе не лес, тут норку не вырыть!

Это Хорхе? На поводке у Глории?

За моей спиной слышится сдавленное рычание. В смятении обернувшись, вижу неподалёку три тёмных силуэта, на фоне заснеженной мостовой кажущихся чёрными, словно иероглифы. Лица прячутся под низко надвинутыми капюшонами, только рдеют в провалах алым три пары глаз.

— Мой Хорхе! — шипит та, что в центре. — Эта с-сука водит его на сворке!

И замахивается — не трудно опознать эту короткую палочку с сияющим камнем в навершии! — магическим жезлом. Те, что по бокам, хватают её за руки.

— Эль, остановись! Мы не за ней сюда пришли!

— Нам нужна другая!

Она свирепо огрызается:

— Прочь! Моей силы хватит на всех сук!

Лёгким движением отбрасывает обеих. Вихрь, закружившийся вокруг воздетого к небу жезла, срывает капюшоны… и я содрогаюсь. У женщин, всех троих, нет лиц. Обугленные, как головешки, черепа с угольками глаз, с клочьями волос и провалами ртов.

— А что это вы здесь делаете, а? — слышится насмешливый голос.

Крутанувшись на пятках, я с какой-то обречённостью вижу Соню. Моя старшая дочь, этакая аккуратная гимназисточка в белоснежной шубке и шапочке, помахивая сумочкой, приближается к ведьмам. Будто не видя жутких масок вместо лиц. Будто не чувствуя ауры злобы и ненависти.

— В Хеллоуин играете, тётеньки? Так опоздали уже, он месяц назад как прошёл!

— Она! — глухо говорит одна из ведьм — уж не знаю, мать или тётка Даниэлы, их теперь вряд ли кто различит. — Одна из её отродий… Эль, лучше хватай эту!

— Выкуп за неё! — хрипит вторая. — А сами перекинем на неё Карму! О-о, это будет лучшая месть!

Но Даниэла не поддаётся.

— Заткнитесь! Там мой Хорхе!

— Выкуп! Карма! Исцеление! Хватай девчонку Торресов! — визжат ведьмы, вновь повиснув у неё на руках.

И та, кажется, теряется. Всего на несколько мгновений. Я ещё успеваю рвануться к Соньке, почувствовать, как сдерживает меня дядя Георг, увидеть за спиной дочери на миг проявившийся лик Алехандро, укоризненно на меня взглянувший… Дескать: «Да здесь мы, здесь, бдим!»… И тут Сонька швыряет под ноги женщинам свою сумоч…

Ридикюль бабушки Софи! Матриарха!

И поперёк мостовой разверзается пропасть. От стены до стены. Огромный бездонный разлом, ширящийся на глазах.

Ведьмы невольно пятятся.

— Иллюзия! — фыркает, опомнившись, Даниэла. — Нашла, чем напугать меня, девчонка! Высшую ведьму!

И, всем видом выражая презрение, шагает вперёд, волоча за собой мать и тётку. Кто из них справа, кто слева — уже неважно. В провал разом, с истошными воплями, соскальзывают все. Трое.

У меня перехватывает дыхание.

Удаляющиеся крики затихают где-то далеко-далеко в недрах земли.

Не спеша, моя старшая дочь нагибается за сумочкой.

Дождавшись, когда розовый туман утянет за собой и пропасть, и часть горной тропы, и кусок скалы, контрфорсом подпиравший стену ближайшего дома, она захлопывает ридикюль и суёт под мышку.

Оборачивается.

— Машка, ты как там? У меня всё, нам пора!

Машутка, оказывается, с удовольствием гладит хорька по узкой длинной спине. Я слышу её весёлый голос:

— Какой он хорошенький! Вот бы нам такого! Но у нас уже есть собачка, щенки, котик и мантикорыш, а ещё сто пятнадцать мышек. И хоть за мышками присматривает Дорогуша, боюсь, мама заругает, если мы заведём ещё кого-нибудь. Спасибо, донна! Я побежала, сестрица зовёт!

— Всего хорошего, милая девочка! — ласково отвечает Глория. И тут только я понимаю, что она ничегошеньки не видела из страшной сцены; что, скорее всего, моя Маха отвлекла на себя внимание. Что-что, а это они могут, мои девчонки. Уболтают кого угодно.

Сестрицы шлёпают друг друга по ладоням:

— Есть!

— … Молодцы, доньи!

Из портала странного вида — какого-то полупризрачного, полупрозрачного — шагает Софья Мария Иоанна дель Торрес. И завершает фразу:

— Я знала, что вы справитесь. Далее уже дело Теймура — почистить Совет от ренегатов. Однако я его, пожалуй, подстрахую, а вы, стрекозы, домой! Мы с Теймуром заглянем вечером, прикроем вас от родителей.

Она исчезает, оставив правнучек с разинутыми ртами.

— Вот так-так! — растерянно говорит Маха. — Это что же… сдаваться? Сонь, а может, не надо, а? Мы ж так всё здорово придумали, чтобы всё тихо, чтобы маму не волновать!

— Надо, Маша, надо, — сурово отвечает моя старшая дочь. — Не выпорют же, в конце концов! Ну, поругают, ну, отработку какую-то назначат… ничо, прорвёмся! Зато я папе… вот… — Она выразительно потряхивает сумочкой. — Он сразу начнёт ломать голову над этой псевдоиллюзией и долго сердиться не станет.

— А мама?

Тут уж вздыхают обе.

— А перед мамой я сам похлопочу, — посмеиваясь, негромко ставит меня в известность дядя Георг. — Ну, вот и всё, дорогая донна. Тардисбург и вы можете спать спокойно. Пойдёмте, разыщем вашего мужа, он уже волнуется. И совсем скоро я, наконец, всё вам расскажу.

На деле всё оказывается просто, как день.

Бывают девицы любопытные. Есть среди них ещё и особая категория правдолюбцев, любящих доказывать справедливость. А наиболее продвинутые, с шилом в небезызвестном месте, пытаются эту справедливость восстановить, обиженных накормить, злодеев отдубасить. И иногда, надо сказать, им это удаётся. Особенно при наличии сообразительности, умения работать с информацией и шила в зад… ну, вы поняли.

Нет, я, конечно, не считала, что образ жизни наших девиц подчинён строжайшему расписанию и на миллиметр не выходит за рамки периметра «дом — гимназия — дом». Но как-то мне и в голову не приходило, что им однажды — а затем и не раз — приспичит воспользоваться порталом в родительской спальне. Справедливости ради, следует отметить, что поначалу подобная идея им даже в голову не приходила — развлечений и без того хватало. Но вот однажды бабушка Софи «забыла» у нас в гостях шикарный артефакт, создающий иллюзию. Сцапав его в загребущие ручки, девчонки принялись экспериментировать.

К сожалению или к счастью, но в городе оказалось слишком мало мест для развёрнутой в полном объёме панорамы, выползающей из бабулиной сумки. Горы в кухне или в библиотеке — экзотично и в какой-то мере забавно, особенно когда умная иллюзия адаптирует под себя интерьер, придавая обычным предметам непривычные очертания. Но эффект новизны уходит, а желание почувствовать, «будто ты по-настоящему в настоящих горах», остаётся. Мама в подобных делах не специалист, папа хитро ухмыляется и предлагает сперва самим подумать… Вот девочки и пришли за консультацией к самой прабабушке: в самом деле, кто расскажет об артефакте лучше, чем его создательница? Но, хорошо запомнив отцовское «сперва сами», попёрлись в гости, предварительно подготовившись. Чин чином расписали полученные результаты исследований, желаемые цели, а заодно и намеченные пути достижения. Дескать, дорогая прабабушка, мы тут не с улицы пришли и не на халяву, мы работаем, не покладая рук; ты только глазком взгляни и хмыкни, ежели что так или не так. Может, что и посоветуешь. Так, под настроение.

Ну, что сказать? Молодцы. Стратегию выбрали правильную.

Давно к нашему матриарху не обращались за помощью с таким хитрым подходцем. Уважительно и в духе «Бабушка, научи!» Учить она любила. Просто не каждый выдерживал её методику.

А вот наши девицы приноровились. И даже после первого занятия, на котором научились сами привязывать иллюзию к местности, забросали бабулю вопросами совсем по иной теме. В Эль Торрес они, собственно, приключений ради прошмыгнули через мой портал в Башне тайком, и когда благополучно миновали незамеченными почти половину замка, им стало интересно: а сработает ли и дальше амулет отвода глаз, стянутый из папиной лаборатории? В сущности, если их и обнаружат — чем они рискуют? Скажут, что проводили полевые испытания сего амулета. Дед (в смысле — дон Теймур) даже порадуется, что магия сына против его плетений не устояла. А не обнаружат — тоже хорошо. Потом как-нибудь папе скажут, какая классная у него поделка получилась… Так, играя в «поймают — не поймают», молодёжь вообще потеряла берега и прокралась мимо дедова кабинета. Шпионы, блин. И подслушали — разумеется, совершенно случайно — разговор дона Теймура с начальником внешней охраны. Узнали, что почему-то Тёмные рыцари держат оцепление вокруг дома неких Иглесиасов, что какая-то донья Даниэла одно время «очистилась лицом, будто Карма её отпустила, а потом почернела ещё хуже прежнего»… и ещё много интересного, но неясного. Они ведь понятия не имели об интриге, раскрученной охотницей на чужих мужей!

Послушав откровения партизанок, матриарх нахмурилась, помолчала и… выложила юным девам всё, без утайки. Сказав жёстко, что неведение порой приносит куда больше бед, чем пользы, за которую ошибочно принимают житейское спокойствие. В конце концов, дети должны знать в лицо недругов семьи, чтобы не вляпаться случайно в неприятности по тому же незнанию. Предупреждён — значит вооружён.

Именно тогда в их светлые головушки, не особо сдерживаемые тормозами, пришла мысль, что неплохо на случай гипотетической встречи с врагом заготовить какую-нибудь гадость. Ловушку, например. А что? Боевым заклинаниям их пока никто не учит, обучающую литературу попрятали, выдают по крохам знания по какой-то бытовой ерунде… а чем они помогут, если, например, им встретятся настоящие похитители, а? К сожалению или к счастью, дети иной культуры слишком много знают о киднеппинге. Просто в родном мире это явление если и случалось, то где-то вдалеке, в основном в кино, а вот здесь и сейчас, при наличии недругов семьи всё может быть. И они, младшие Торресы, должны суметь постоять за себя любыми посильными методами. Иной раз и мухобойка может стать оружием, если правильно хлопнуть.

За консультацией они наведались ещё и ещё, пока Софья Мария Иоанна, потеряв терпение из-за того, что её постоянно отвлекают, не назначила дни и часы занятий. Постоянные. С чередованием визитов и дистанционного обучения. Я-то радовалась, что девочки быстро освоили безмолвную речь, а у них, оказывается, была богатая практика! После конфликта Маги с отцом донна Софья перешла в конспиративный режим и установила для связи личный портал из девочкиных комнат прямо в свой кабинет. Поэтому, когда после бегства Мирабель Маркос закрыл проход из Башни, девочки этого и не заметили.

Зато, как оказалось впоследствии, значительно обогатили свой лексикон идиоматическими выражениями. Никогда бы не подумала, что бабушка Софи, узнав о поступлении невестки в Орден, начнёт столь цветасто и изысканно выражаться…

Так вот и оказалось, что, несмотря на упорное умалчивание с нашей стороны о происходящих событиях, дети были вполне себе в курсе того, что творится в мире взрослых. Да ещё и поглядывали на нас снисходительно: дескать, думайте и дальше, что мы ничего не знаем, ну-ну.

А потом в Эль Торресе появился дядя Георг. И оказалось, что вся их конспирация давно рассекречена, просто дону Теймуру забавно было наблюдать за нахальными шныряниями прямо у него под носом. Ну, и за изысканиями он следил с неподдельным интересом. Как естествоиспытатель и дед, гордящийся внучками.

Георга он ждал давно и с нетерпением. Давнишнее соперничество было забыто, да и не стали бы братья враждовать из-за женщины, которую любили до сих пор, каждый по-своему… Этой части повествования дядя Георг коснулся лишь вскользь, не вдаваясь в подробности. Впрочем, с нас хватило. Главное, что войны не случилось: ни из-за прекрасной Еле… Мирабель, ни из-за мифических прав на лидерство. Старшего Торреса, Светлого Рыцаря Макоши, давно уже не интересовало кресло Главы Клана. Да и невозможно было не признать, что место это словно создано для Торреса-младшего. Пусть всё остаётся как есть.

А вот выстроенная доном Теймуром иерархия и поддержка нездоровой подконтрольной зависимости Георгу не нравились, о чём он заявил решительно и сразу, потребовав на правах старшего брата, чтобы младший (представляю, как морщился дорогой дон!) пересмотрел жизненные установки, сколь уж они оказались неэффективными и привели к отношениям на грани разрыва. Пока — на грани, ибо всё ещё исправимо. Состоялось серьёзное объяснение и вдумчивый анализ ситуации, в котором волей-неволей пришлось принять участие и матриарху. Что ни говори, была и её доля вины в том, что Мирабель застыла в возрасте юной девы — не сколько телом, сколько разумом. Будь она полноправной хозяйкой Эль Торреса или хотя бы части его, потяни она на себе ответственность — и, как знать… Впрочем, и тут наш гость не стал углубляться в подробности. Остановился лишь на одном моменте, сыгравшем основополагающую роль в дальнейших событиях.

Многие беды в развитии семейных отношений возникают из-за неумения доверять близким и привычки держать всё под своим контролем. Причём одно неотъемлемо от другого. Страх выпустить ситуацию из рук исходит из опасения, что тот, кто за неё отвечает, не справится. Не готов ли, недостаточно эрудирован, не силён… в общем, не дорос. Часто примешивается и желание удержать человека при себе, быть для него необходимым, единственной поддержкой и опорой.

Но что дальше?

Вот и стареют некоторые дети, так и не повзрослев…

И, гася волну возмущения от любимых родственников, дядя Георг с ходу предложил им пари.

Чтобы убедиться, что даже дети способны на самостоятельные решения и поступки, поглядим, как поведёт себя в сложной ситуации младшее поколение Торресов. Поставим (ненавязчиво) перед Софи и Мари серьёзную проблему. Аккуратно, не выдавая своего участия и заинтересованности, снабдим информацией и возможностями. И посмотрим, как они справятся. Получится — Тимур и драгоценная матушка поймут, наконец, что молодых нужно вовремя отпускать на свободу. Не получится — что ж, он не станет более никому навязывать свои убеждения.

Вот тут-то и поступил сигнал от охраны, что женщины Иглесиас готовят прорыв магической защиты и побег. Что ж, бежать им позволили, намеренно создав пресловутую критическую ситуацию. Скрепя сердце, дон Теймур и донна София согласились на пари, оставив, впрочем, за собой право контролировать ситуацию в целом. Поэтому не далее как позавчера уважаемая матриарх, беседуя с правнучками, как бы случайно проговорилась о побеге ведьм, об их возможных планах мести, но тут же напомнила, что меня, беременную женщину, пугать нельзя, а потому лучше об услышанном помалкивать.

По поводу моих нервов, кстати, у девиц было своё мнение. Их мама, закалённая земными реалиями, кинематографом и средствами массмедиа, могла бестрепетно вынести куда больше, чем среднестатистическая будущая мать здешнего мира. Тем не менее, волновать меня они сочли лишним. И уж тем более — подставлять под удар маму своей новой подруги. Нет, сами они не догадались, что Любаша может пострадать из-за сходства со мной, но когда я связалась с Соней — вмиг сообразили, что именно угрожает княгине Северной. И прямо с занятий отправили Неждану и Хорса в княжий терем, сторожить. А сами запустили поисковое заклинание, нащупали местоположение Даниэлы в Европейском квартале, убедились, что от русичей она пока далеко и выдохнули с облегчением. По крайней мере, за безопасность Любавы можно было не волноваться. Она, кстати, так и не узнала, чего сумела избежать…

А ещё у девочек была договорённость с нашим Домовым. Помните, я рассказывала о чарах на входной двери, отсеивающих гостей по принципу «Друг — враг»? Так вот, это плетение стало не просто отваживать недоброжелателей, а побуждало их, не найдя входа в дом, кружить поблизости, с незаметно навешанным маячком-следилкой. Дурного человека лучше не отпускать просто так, а проследить и обезвредить. Потому-то и не составило труда найти опасную троицу.

Сумочка-ловушка давно была доработана и опробована на школьном полигоне. Внедрив одну из идей, «случайно» подброшенных дядей Георгом, девочки усовершенствовали иллюзию, сделав из неё своеобразный выход в иное измерение — фактически, сами не зная того, повторив модель зачарованного окна в моей тайной комнате. С той разницей, что окно выводило в определённое место; а вот куда выпадут из иллюзорной пропасти три ведьмы, никто не мог предугадать. Бесспорно было одно: пространство, что их притянет, будет той же, полуиллюзорной природы, что и материя самой ловушки. И, скорее всего, ведьминскую силу эти голубушки потеряют. Почему? Потому что ловушка так запрограммирована: прежде, чем вытолкнуть жертву за Грань, она обдерёт с неё магию, как шкурку. И её же вложит в перенос. Чем сильнее ведьма, тем дальше её закинет.

Так что не увидеть нам дамочек Иглесиас долго-предолго, возможно, никогда. И не сказать, чтобы кто-то им сочувствовал, в конце концов, что они заработали, то и получили. Пытались убить меня с ещё не рождёнными детьми, исподтишка изводили Глорию, чтобы Хорхе полностью перешёл к Даниэле, вытянули жизнь из двенадцати человек прислуги, чтобы создать резерв Силы для перемещения в Тардисбург… Хорошо ещё, несчастных вовремя обнаружили и спасли Тёмные рыцари! Вот и пусть себе бродят тенями по Граням. Недаром говорят, что задумавший месть роет две могилы — для обидчика и для себя.

— Значит, вы поспорили, доны, да? Пари заключили?

Ещё недавно я бы кипела от возмущения. Как это, однако, по-Торресовски — решать проблемы чужими руками! Манипулировать!

А ещё — использовать детей в сомнительных и опасных экспериментах!

Впрочем, от взрыва эмоций удерживает меня одно обстоятельство. В сущности, на кону пресловутого пари — признание доном Теймуром своей неправоты и Магиной независимости, не больше, не меньше. Всё серьёзно. Всё по-взрослому.

Мой супруг, думающий, видимо, в унисон со мной, величаво расправляет плечи. В суровом взгляде — отблеск каминного пламени. Домашний очаг — лучшее место для родственных сборищ и объяснений, а потому мы все здесь, в нашей большой кухне-столовой. Вроде и по-домашнему, и торжественно-парадно, ибо Дорогуша не пожалел усилий на праздничные скатерти, полировку мебели и полов. Старшие Торресы и сам Мага — в каких-то камзолах, здорово смахивающих на парадные мундиры, что тоже задаёт тон. Над камином сияет коллекция мечей и кинжалов, этак хищно-умиротворённо, точь-в-точь, как глаза моего супруга. Он удовлетворён. Наконец-то. Прямо сейчас «де факто» признаётся не только его независимый статус, но и нечто большее: право быть собой.

Поэтому вместо бурного возмущения лишь замечаю спокойно:

— Собственно, вы ничем не рисковали, дядя Георг. Я бы тоже не сомневалась, что девочки справятся.

Сгустившееся было напряжение взрывается восторженными воплями. Девчонки бросаются мне на шею. Вот что для них главное — родительское признание! Кажется, что даже Георг с затаённым облегчением переводит дух. Всё-таки бури с моей стороны он опасался. Он продолжает рассказ, а я…

Я тоже внимаю, притихнув, расслабившись. Всё закончилось! Теперь нашему семейному благополучию не грозят ни внешние факторы, ни внутренние, а это дорогого стоит. Да и если подумать, сердиться на мужчин не за что: раз уж сам дон Теймур взялся за обеспечение безопасности внучек — с их головы волосок бы не упал, тут можно не сомневаться.

Да, касаемо внучек…

Надеюсь, их победа и, соответственно, претензии на самостоятельность заставят моего свёкра притормозить с возможными поисками партий для девочек. А то до меня стали доходить слухи, что некоторые почтенные семейства Терраса активно намекают на возможность породниться. Мнение нас с Магой, а уж тем более будущих невест при этом отчего-то игнорируют, общаясь исключительно с Главой. Ну-ну… Скоро я лично надаю кое-кому по жадным лапкам. И ничего мне за это не будет. А пока — мы наслаждаемся тихим семейным вечером, долгожданным примирением с роднёй и неспешной беседой, так основательно расставляющей всё на свои места.

Огорчает лишь отсутствие бабушки Софи. Но, по словам дяди Георга, она осталась с Акарой, помочь разобраться с новым составом Совета. Расследование, предпринятое доном Теймуром, выявило целую секту ортодоксов, пятеро из которых периодически мутили воду в Совете Магов. Среди них оказался и некто Хорхе Кортес, чуть ли не пятиюродный дед Хорхе Иглесиаса, единственный оставшийся в живых родственник с материнской стороны. По странному стечению обстоятельств внучатый племянник был абсолютной его копией, и внешне, и по убеждениям, чем с юных лет завоевал сердце сварливого старца. Лишь одно их разнило: Хорхе Кортес был Архимагом, с мощнейшим магическим потенциалом от рождения, а Хорхе Иглесиас почти пустышка. Сострадая любимцу и желая со временем возвысить его до своего уровня, Кортес, маг-менталист, вливал в мальчика понемногу частички собственной магии, а затем уговорил найти личного магического донора и присосаться к нему. Особую роль тут играла симпатия будущей жертвы, и вот тут-то Хорхе-младший вспомнил о девочке-соседке, влюблённой в него не на шутку. Сформировать несильную воздушную волну, столкнуть жертву в пруд, а потом героически спасти оказалось нетрудно. Так Глория и попала в рабство.

Впрочем, он старался её беречь. Ведь она оказалась сущим кладезем Силы! Ему не было дела до того, кем она так и не стала, ведь ворованная магия позволила ему развить собственные каналы и подняться до вершин, о которых раньше и не мечтал. Главное было — не позволить девчонке забеременеть. Будущий ребёнок мог оттянуть весь нереализованный дар матери на себя. И тогда — прощай, источник дармовой силы! Подключиться к кому-то ещё подразумевало время на приспособление к иному виду энергетики, а было уже лениво. Поэтому потеря Глории и последующий разрыв их связи его подкосили.

Помог дед Кортес.

По его наущению Хорхе отправился на охоту за маленькими монстрами. Полетел не задаром: в качестве платы за информацию о детёнышах и способе снятия защитного барьера Долины он должен был прихватить ещё одного зверька: для деда. Потому и кружил, высматривал: ему нужна была не одна добыча, а сразу две.

— Тут-то ему и надрали задницу! — жёстко говорит Сонька. И до такой степени вдруг становится похожа на прабабушку-матриарха, что вместо того, чтобы одёрнуть, я лишь киваю. Суть-то обозначена верно!

— И правильно! — поддерживает Маха. — Ишь, разлетался! Халявщикам среди магов не место!

Дядя Георг примирительно улыбается.

— Типа того!

Я лишь прикрываю глаза ладонью. Ну что поделать, остаётся только «рука-лицо»… Эти трое спелись за моей спиной как-то незаметно и окончательно, и есть у меня подозрение, что ждут нас впереди новые подвиги. Надеюсь, не такие рискованные, как сегодня.

А что же Совет, спросите вы?

А Совет поступил очень просто. Рассмотрел в качестве доказательств нечистоплотности своих коллег их письменные договорённости о продаже поштучно воспитанников «Детского сада» любителям диковинных зверушек. Пособники Кортеса давно были «под колпаком» у Маги и Аркадия, и времени на то, чтобы заполучить компромат, хватило. Бывших Архимагов, лишённых регалий и с заблокированной магией отправили в место с особыми условиями содержания, где ещё недавно пребывал в стазисе Хорхе Иглесиас. У того после ментального допроса что-то перемкнуло в мозгах, и он окончательно потерял человеческую составляющую. С помощью менталиста ли, самостоятельно ли — неизвестно, но только вместо бывшего садиста остался шустрый зверёк с почти чистым разумом, любопытный и игручий, как ребёнок. Аркаша научил его основным правилам пребывания в человеческом жилище, убедился, что участок мозга, отвечающий за агрессию, атрофирован, и подарил Глории новую игрушку. Забавного юркого зверька по кличке Хо.

Добрейшая девочка Глория вряд ли узнает, кого она выгуливает и временами водит к ветеринару. Аркадий же признаётся, что в жизни не видел зрелища лучше, чем хорёк с занесённым над ним скальпелем. А как же! Как мужчина-оборотник, он не мог допустить, чтобы какой-то посторонний самец метил углы в его доме. Впрочем, операция сия — из простейших, и к тому моменту, когда мы с дядей Георгом застали Глорию на прогулке, её питомец полностью оправился от небольшой поправки внешности.

…А малышам из Долины больше никто не угрожает. Завесу секретности над ними слегка приоткроют, чтобы подготовить общество к появлению в его рядах новых, необычных существ. К тому времени, как детёныши подрастут, воспоминания о злобных тварях Игрока если не сотрутся, то притупятся, а в большой мир явятся совсем другие монстрики. Смешливые мантикоры, охотно помогающие человеку. Верные церберы-охранники. Горгоны-целительницы. Друиды-онты. Фениксы, хранители пламени, которых будут боготворить в краях вечных снегов и морозов. И, возможно, многие другие. Для всех в этом мире найдутся дом и место у очага и в человеческом сердце.

Январь наступает бешено-метельный. Будто и здесь покуролесили погодники из Долины магов, поменяв местами месяцы с их традициями. Что ж, значит, февраль с мартом окажутся и мягче, и спокойнее; оно и хорошо, поскольку в марте мне рожать, а уж очень хотелось бы к тому времени и тепла, и солнышка…

Несколько раз Тардисбург заметает по самые подоконники вторых этажей, и тогда жизнь в городе замирает. Во всяком случае, наземная. Зато небо наполняется почтовыми голубями и крошечными ручными гарпиями, а время от времени сквозь толщу снега на улицах пробивается бирюзово-синее сияние: молодые выпускники-портальщики, Магины ученики, защитив дипломные работы, теперь набивают руку. Самое время практиковаться, да и подзаработать: город хорошо платит за новые переходы, особенно транспортные.

В такие дни семейные посиделки на кухне особенно интересны: в голубоватом полумраке, пробивающемся сквозь засыпанные снегом окна, перед очагом с котелком горячего глинтвейна и пекущимися на решётке яблоками, как бы в безвременье, в вечных сумерках, не уныло-скучных, а полных романтики, уюта и вкусных историй. Самое время — перепрыгивая из портала в портал, ходить в гости и посмеиваться над стужей, которая злится где-то там, за пределами пространственных туннелей, потому что лютует зима, а люди безо всякого почтения к ней сигают из дома в дом, из города в город, из замка в замок, даже рукавиц не натянув! Беспредел.

В один из таких вечеров в нашем доме появляется Николас, бледный до синюшности, с совершенно безумными глазами, полными счастья.

— Двое! — хрипит он и падает в кресло. Специальное, гостевое, с недавних пор всегда пустующее именно что в расчёте на гостей, способных шагать через пространства. — Двое! Мальчик и… мальчик. Как я это пережил, не знаю, но я жив и почему-то не сошёл с ума. Ребята, пойдёмте к нам прямо сейчас, я не могу оставить Элли надолго, просто не могу!

Рядом с ним плюхается на коврик Дикки, личный кидрик, растопырив драконьи крылышки и тяжело дыша. Мы еще не успеваем удивиться, как из пустоты шлёпаются Ван, Хель и Синг, его братцы.

— Это чтобы на перенос всей компании хватило, — залпом выдув стакан воды и отдышавшись, поясняет родственник. Его очумелый взгляд малость проясняется. — Не думаете ли вы, что я возьму с собой только своего любезного братца, Иву, племянниц…

Сэр Майкл и сэр Джон, гостившие у нас, широко улыбаются.

— … Да-да, и вас, дядюшка, тоже беру, и тебя, Майки, и вообще всех, кто найдётся в этом доме. Сейчас ещё заглянем за тётушкой и кузинами в Каэр Кэррол, потом быстренько в Эль Торрес…

Визжа от восторга, девчонки повисают у него на шее. В кои-то веки у этого балагура нет сил сопротивляться, он лишь покорно подставляет щёки и размыкает руки для очередных объятий, бормоча из последних затухающих сил разъяснения.

Элли в порядке. В полном порядке! В конце концов, её курировали лучшие врачи Гайи и Ильтариума! Дети… Кажется, их действительно двое, но он не понял, потому что трудов бедняжки Элизабет хватило бы на пятерых. Вернётся — пересчитает… Да здоровы, здоровы! И совсем как настоящие, даже пальчики на руках и ногах как у людей… Нет! Не надо его бить, его надо пожалеть, простить и поторопиться вместе с ним к Элли! Но сперва…

По команде Маги кидрики Ван, Хель и Синг исчезают с глаз долой — прямиком в Каэр Кэррол, нести радостную весть и забрать гостей прямо в дом Ника. В резиденцию Торресов отправляется Дикки.

— Брат, успокойся! Незачем тебе метаться по замкам самому, все только и ждут сигнала. А отец с дядей Георгом и сами доберутся, если уже не на месте.

Николас грозит ему пальцем:

— Не-ет, я должен собрать под своё крыло все-ех, кого застану, сам, это традиция. И без того я её нарушил, позволив новым Торресам родиться не в родовом гнезде, а в новом мире, но ведь им там жить! И магичить там же, так что пусть сразу к родному магофону привыкают. Привыкают, представляешь? Дети! У меня! У нас!

Он со странным всхлипом прикрывает лицо руками и давит в себе истерический смешок. Подскочив, мой некромант вливает в него не менее половины фляжки коньяка. И, взволнованный, машинально допивает остальное. Любуясь им с умилением и гордостью, и гадаю: а вот как он сам перенесёт такое же испытание? Ведь скоро…

— Ур-ра! — вопят девчонки. Они всё ещё не могут угомониться. — У нас кузены! Братья! Первые! Ник, а какие они?

— Чёрненькие, — всё ещё борясь со смехом, отзывается их дядя. — Как ваша мама и обещала. Ваши будут рыжие, наши с Элли — чёрненькие. И уже сейчас кудряшки до плеч, хоть стриги.

Он на несколько мгновений замолкает.

— На меня похожи. Не верите? Сам не верю. Это такое… такое…

— Чудо, — приходит на помощь мудрый сэр Джон. — Да, друзья мои. Такое чудо, перед которым меркнет вся магия мира!

— Акара, да как ты можешь! — шиплю, наступая, и вынужденно останавливаюсь. Подойти ближе к Верховной мешает мой изрядно подросший живот, упершийся в стол. — Как это так — не сообщить Мири о новых внуках! Она ведь так их ждала! Мы даже мысленную весточку послать не могли из-за Орденской защиты!

Та лишь отфыркивается.

— А вот так. Уставом Ордена в первый разрешаемый выход за пределы его стен допустимо только одно свидание. Одна адептка — один гость, не более. И этот гость успел первым! Всё, дорогие мои, поезд ушёл и место занято!

Мы с Магой переглядываемся.

Не верю своим ушам.

— Погоди, как это — занято?

— Позволь уточнить, — подхватывает Мага. — Хочешь сказать, что нас кто-то опередил? Но кто?

Акара расплывается в улыбке. И, поманив рукой, стягивает дымчатое покрывало с ростового зеркала у себя за спиной. Общение с нашим Тим-Тимом значительно обогатило копилочку её опыта: вместо морально устаревшего хрустального шара Верховная Жрица предпочитает кристальной чистоты и достаточного объёма окно, мерцающее амальгамой.

Увиденная в зеркале картина заставляет нас озадаченно нахмуриться и вглядеться внимательнее.

В кафе-кондитерской, между прочим — гордости Тардисбурга — за столиком у углового панорамного окна расположилась колоритная парочка: беловолосая молоденькая эльфийка с прелестными заострёнными ушками и хорошеньким, хоть и несколько длинноватым носиком, и молодой орк, зеленокожий, громадный, едва умещающийся на стуле. Эльфиечка, несмотря на принадлежность к прекрасноликой расе, не слишком красива: рот великоват, разноцветные глаза с косинкой, хоть и интересной; одна бровь чуть выше другой, будто вздёрнута в вечном изумлении… И веснушки, веснушки: на щеках, на руках, даже на ушах, унизанных целыми рядами серёжек с крошечными бубенчиками. Кстати, они, бубенчики, удивительно гармонируют с заколками-бабочками, прихваченными когда-то некоей беглянкой из шкатулки Первой донны.

Глядя на орка, невольно вспоминаешь поговорку: плохо скроен, да крепко сшит! Скуластое, слегка зеленоватое лицо словно вырублено из камня, но, в общем-то, довольно симпатичное, мужественное и не лишённое интеллекта. Этакий Терминатор в его положительной ипостаси и в камуфляжной расцветке. И такой же белозубый обаятельный оскал.

— Не понял? — с каким-то подозрением тянет Мага. — Это… кто?

На какой-то миг парочку заслоняет подоспевшая официантка. Несколько ловких движений — и она улетает, оставив на столике многоярусную горку пирожных, кофейник с чашками и пирамидку конфет. Кажется, аромат кофе и шоколада просачивается через зеркало прямо сюда.

— Иржи! — ахает эльфийка. — Как ты угадал? Мои любимые пирожные, миндальные, с шербетом, с патокой! Как давно я их не пробовала, их не готовили даже в…

Она поспешно прерывается, будто осадив себя, как человек, едва не сболтнувший лишнего, и в смущении хватает бисквитную корзиночку. Тянется за ложечкой… но вдруг, оглянувшись — не подсматривает ли кто — робко, а потом смелее слизывает кремовую верхушку. Жмурится от удовольствия и, кажется, от собственной храбрости.

О, да! Шагнуть за рамки этикета — это, порой, тоже подвиг!

— Всё для тебя, Бель…линда, — проникновенно отвечает её зеленокожий спутник. — Всё, что захочешь. Всегда.

И не спеша разливает кофе, изящно, точными движениями. Будто не огромные лапищи наклоняют кофейник к крохотным чашкам, а точёные руки аристократа.

— Наш новый адепт, — подозрительно сдавленным голосом поясняет Акара. — Прибыл из солнечного Адана, в рамках программы по обмену опытом. Задержится до лета, а там… Сказал: «Время покажет». А что? Пусть общаются. Новый ракурс — это всегда полезно!

— Ммм… Угу, — так же зажато отвечает мой муж. — Он что… знает?

— Так он всё время знал, — не выдерживаю я. — Ещё когда письмо-вызов от Акары было только в проекте. Перед самым началом акции мы с Тим-Тимом честно его предупредили. А он… специально повёл себя так, чтобы подстегнуть Мири к активным действиям. Стал выпихивать её из дома куда-то на курорт; та перепугалась, что упустит последний шанс сбежать и… сбежала.

— Сумасшедшая семейка, — фыркает Акара. — Нет, ребята, с вами не соскучишься! Представляю, как весело будет вам жить, когда родится тройня!

— Ох!

Невольно прикладываю руку к трепыхнувшемуся животу.

Глаза у моего мужа медленно округляются. «Да нет, — хочу я его успокоить, это просто уже привычка»… как чувствую тянущую боль в копчике. Ой-ой-ой!

— Точно не соскучишься, — уже серьёзно говорит Акара. — Дорогая, у тебя скоро первые схватки начнутся, а ты всё не угомонишься! Мага, живо, транспортируй её домой, а потом к Персивалю! А я предупрежу в Белой Розе, чтобы ждали.

…Через десять часов образцово-показательных родов мне на грудь кладут два увесистых комочка, недовольно кряхтящих, и один поменьше, пищащий звонко и пронзительно. Мои. Рыженькие.

— И-ива… — шепчет Мага, склоняясь надо мной. — Ты только посмотри! Мама с ума сойдёт от радости, когда увидит… Посмотри на глазки нашей Элли!

Несмотря на то, что для скорейшего восстановления после родов в меня влили безмерное количество жизненной силы, голова моя соображает с трудом. Я никак не пойму, в чём странность. Потому что за время общения с Торресами, с Акарой, с Тим-Тимом привыкла, вроде бы, к разноглазости собеседников, и то, что глазки у моей рыженькой дочурки вовсе не серые, как ожидалось, а зеленый и карий, воспринимаю, как нечто обыденное. Само собой разумеющееся.

А потом до меня начинает доходить.

— С тобой уже сейчас не соскучишься! — шепчу дочурке и целую чистый светлый лобик. Два тугих комка, завёрнутые в пелёнки, тотчас басовито ревут, требуя того же.

— И с вами, — соглашаюсь я. — Рыжие вы мои чуда…

Улыбаясь и поздравляя нас с Магой, оба моих любимых доктора покидают палату, прихватив с собой медперсонал и оставив нас наедине с детьми. Вздохнув, перевожу взгляд на своего мужчину и вижу в его глазах знакомую радостную сумасшедшинку. Если не позволить ему сейчас поделиться этой радостью — он взорвётся.

— Иди уж, — говорю ему. — Собирай под своё крыло всех, кого можешь. Раз у вас традиции и всё такое…

Мне тоже надо побыть наедине. Совсем наедине с этими крошечными…

«Богоборцами? — фыркают за моим плечом. Но холодом не осыпает, как обычно при явлениях Мораны, только изножье кровати на мгновение покрывается инеем. — Какие же это Богоборцы? Обычные крохи плоти, ещё даже ничего не соображаю… ОХХХ!»

Карие глазёнки одного из моих малышей вдруг становятся сердитыми, как у взрослого. Треск пелёнки, взмах крошечного кулачка — и куда-то за мою спину улетает солнечная искорка, врезавшись во что-то с треском.

В страхе я прижимаю всех троих к груди.

За моей спиной — негромкий смех, Красивый, грудной… И смеются там двое.

«Убедилась, сестрица? Эти комочки уже сейчас каждого заставят себя уважать. Ничего не бойся, Ваня, мы просто заглянули на минуточку, посмотреть… И благословить».

«И благословить. Клянусь, я им не наврежу».

«Счастлива будь, Обережница!»

Спасибо, Макошь. И тебе спасибо, Морана. Получить от тебя такое обещание… дорогого стоит.

Скрипнув, приоткрывается дверь палаты. Сперва кажется, что она открылась сама по себе, но вот у самого пола, цокая когтями, проскакивает тень. Огромный пёс осторожно кладёт на постель букет полевых цветов — ромашек, маков, колокольчиков, вперемешку с пшеничными колосьями. Чья-то рука, более привыкшая к мечу и копью, перевязала пышную охапку широким воинским кушаком.

Пёс, махнув хвостом, подбегает к окну, становится передними лапами на подоконник и негромко гавкает. И ещё не встав, не подойдя, я знаю, кого увижу в саду Белой Розы.

Спасибо, Васюта.

Придёт время — и эти маленькие сильные ножки, что уже сейчас пытаются брыкаться, протопают по ступеням твоего терема в Ново-Китеже. По садовым дорожкам Эль Торреса. По земным трассам и тропам Ильтариума. По горным тропинкам Рая. Но пока… для них всё только начинается. С меня. С той, что для них пока что и богиня, и все миры, и просто Мама.

Конец второй книги

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Домоводство. От сессии до сессии