Дивно дивен, вельми щедр, наполнен суровой красотой и глубокими таинствами благословенный Рязанский край! Его бесконечные, густые, непроходимые леса, его величественные шеломообразные холмы и топкие болота исполнены бесчисленными преданиями древних лет.

Сказочно богат он целебными источниками, многоводными озёрами, широкими и глубокими реками, драгоценными недрами.

Овеяна легендами и многократно полита кровью каждая пядь рязанской земли, потому что на плодовитость и богатство её издревле зарились захватчики, а благостное сияние берёзовых рязанских лесов неоднократно заслоняли рысьи шапки кочевников. Ибо рязанцы пахали и сеяли, а степняки разбойничали и грабили.

Коловрат жил с матушкой-вдовой в небольшой рязанской веси-деревушке Фролово, что в пяти верстах от Неринского городка (ныне город Шилово Рязанской области). Отца своего не помнил, но точно знал, что был он храбрым княжеским дружинником именем Гаврила и погиб в злой сече с волжскими булгарами.

Матушка Меланья ведала целебные травы и коренья. В избе всегда пахло чистотелом, мятой, рябинкой, подорожником, другими травами, пучками висевшими под потолочными балками.

Коловрат с детства знал, какие травы исцеляют от каких недугов. К примеру, отвар из корней и корневищ синюхи голубой – хорошее успокаивающее средство, в том числе при кашле; появляющиеся к осени на листьях дуба шаровидные тёмные «орешки» можно применять в виде отвара для примочек, которые хорошо помогают при ожогах и обморожениях.

Средств было великое множество, затаились они в полях и лесах. Надо только знать, где какое, протянуть руку и взять.

Рос-то он смышлёным, вдумчивым с малых лет, но частенько оставался одинок, поскольку водиться с ним было мало охотников. Коловрат этим не шибко впечатлялся, бродил по лесам, собирая травы, гонял скот на выпас. А ещё любил сидеть на крутом берегу небольшой речушки именем Пра, чуть ниже её впадения в Оку и глядеть на отражение облаков в воде, любил находить похожие на людей, коней, коров, тем и забавлялся.

В сельце Фролово, не в пример другим хилым деревушкам, была и церковь небольшая, но зато с колоколенкой. Хоть это и был всего лишь подвешенный к берёзовым плахам колокол малого размера, но фроловцы всё равно были несказанно рады его незвонкому голосу и по воскресеньям прилежно ходили молиться. Коловрат с матушкой тоже желали душевного отдохновения, которое дарило пребывание в церквушке: запах ладана, суровые, но добрые лики святых на разноцветных иконах.

Отец Пимен скороговоркой произносил слова о неземном блаженстве на том свете для тех, кто его выстрадал на этом, так утешая убогую паству, но, когда раздавал благословения прихожанам, неизменно вопрошал вдову об одном и том же строгим голосом:

– Сын твой крещён именем Никифор.

Он многозначительно поднимал указательный палец, словно тыча им в небесный свод.

– Имя святое… – говорил при этом. – Пошто кличешь Коловратом? Коловрат – языческое словцо, означает коловращение, беспрестанное верчение… Язычники, ведуны! – в сердцах восклицал. – Наложу епитимью, станете ведать, как Господа нашего страшиться!

– А и наложи, батюшка, – смиренно отвечала Меланья. – Авось присмиреет сынок-то, а то ведь никак не желает откликаться на Никифора. Не ведаю я, батюшка, откуда взялось это слово «Коловрат». Родитель его звался Гаврилой и никаких «коловратов» не ведал…

– Ан взялось откуда-то! – пыхтел отец Пимен. – Не с небес же пало имечко-то, не от Бога, а от лукавого! Не оттого ли нравится оно ему, прозвище-то, а?

– Да упаси Господи, батюшка! – непритворно пугалась Меланья такому обороту. – Хоть ты и служитель Спасителя нашего, а слов таких я терпеть от тебя не стану! Окстись! Сын мой – это мой сын… И вскорости получит он имечко, которое придётся ему по сердцу.

– Именем Господа нашего ему уже дано имя! – сердился батюшка. – Идолопоклонники! – незлобиво ругался вослед тихой вдове и её сыну, зная, что они смиренны и кротки.

Жили обыкновенно.

Случалось, голодали.

Как-то поздним вечером в их ветхую избушку кто-то негромко постучался, шумно кашляя при том.

– Мир вам, добрые люди! – послышался надтреснутый голос.

Меланья открыла дверь и окликнула пришедшего.

– Спаси тебя Господи, странный человек! Мы-то гостям рады, только потчевать тебя нечем… Ступай в другие избы, они будут побогаче.

– Господь не оставит своей милостью, – отвечал странник, входя в избу и крестясь на закопчённую икону Николая Чудотворца, у которой тлела лучина. – Не оставит, истинно вам говорю, и вместо лучины зажжёт свечу из чистого воска.

Увидев Коловрата, изумился:

– Господь Вседержитель! Какие ясные очи! И в полутьме сияют. В них, как в чистом озере, можно всю судьбу отрока прочесть.

– Судьбы наши в руках Господа, – настороженно отвечала матушка. – Он их ведает до самого нашего тихого креста…

– Ин добре, – не стал противоречить ей странник. – Не пужайтесь меня, люди добрые, я из благословенных Печор киевских, имя мне Варлаам. Несу свет веры Христовой на мордовские украины – эрзю северную и мокшу южную.

– Трудна стезя тебе досталась.

– А я и сам её выбрал. Стезя трудна, – согласился Варлаам, – да дело Божье. Давно иду, шибко устал. Не подадите ли водицы испить?

Коловрат метнулся до колодца, принёс воды в берестяном ковше.

Странник пил, тяжело дыша, как измученная лошадь.

Тыльной стороной ладони утёр усы и бородищу, поблагодарил.

– Ложись на лавке, – сказала Меланья. – А потчевать тебя нечем, уж не взыщи бедных людей… Хотя погодь, – всполошилась она, – кус хлеба припрятан для сына, ежели уж вовсе оголодает.

Она принесла завёрнутый в портно[1] небольшой кусок хлеба.

Странник принял с поклоном и стал неторопливо жевать. Крошки сбирал в ладонь и отправлял в рот.

– На доброе здоровье! – пожелала Меланья.

– Добрые вы люди, простые и душевные, – изменившимся голосом ответил Варлаам. – И за доброту вашу несказанную будет вам слово моё заветное.

Лучина едва освещала скудную утварь в избе, но Коловрат навсегда запомнил вещание странника и его почти иконописный лик, который, казалось, источал благое сияние.

– Сын твой, матушка, скоро войдёт в силу, славный из него выйдет ратник, а потом и воевода могучий. Но настоящим воителем, которого будут помнить во все времена, во всех градах и весях, станет твой внук, имя которому – защитник и поборник земли Русской.

– Аминь, – ответила Меланья, дрожа всем телом.

Коловрат благоговейно перекрестился и наивно переспросил:

– Батюшка, а как будут звать его?

– Кого, чадушко?

– Внука матушки Меланьи.

– Ипат, – уже засыпая, ответил странник. – Ипатий, чадушко…

– Ипат? – засомневался отрок. – Ипат сиречь воевода? Да как возможно?..

Но странник не мог ответить, он спал.

…Ранним утром Варлаама в избе не застали, он ушёл, оставив на столе каравай ржаного хлеба, туесок с медом и большой кус вяленой медвежатины.

…Настоящее имя себе Коловрат заработал вскоре после того, как миновала его четырнадцатая весна.

Это случилось во время одного из половецких набегов на Рязанщину летом 1194 года.

Ранним утром надрывно и беспрерывно трезвонил колокол, возвещая о беде.

С южной стороны на Фролово, пригнувшись и дико гикая, скакали чужие всадники на косматых лошадёнках.

Неистово залаяли псы по дворам, следом за ними замычали коровы, заблеяли овцы, заплакали дети: всё живое проявляло животный страх и беспокойство.

С окраины веси донёсся приторный запах тлеющей соломы – загорались крыши.

– Кочевники! – раздался страшный крик. – Половцы!

Старики и женщины кинулись искать спасения, они бестолково метались от избы до риги, кричали не своим голосом, сзывая деток, изнывали едучей тоской, вспомнив, что их защищать некому, все мужики далеко – на покосе.

Коловрат тоже собирался идти на луга, дотачивал косу небольшим каменным оселком. Вначале он вздрогнул от крика, потом его лицо исказилось ужасом и жалостью, когда увидел, что пронзённая стрелой соседская бабушка Пелагея упала и больше не встаёт, только вздрагивает изредка.

Половцы дико орали, словно подпитывая в себе недостающую храбрость, метали наугад стрелы, махали кривыми мечами, шарили по дворам и ригам, врывались в избы и хватали всё, что попадалось под руку.

Было их немногим больше десятка. Зачем пришли во Фролово, и вовсе непонятно: жили здесь чёрные люди, дворов немного, даже тиуна-управляющего своего нет, приезжал взимать подать из Неринского городка.

Меланья выбежала в ограду, заслышав визги и крики.

– Кто это? – спросила, мертвенно побледнев.

– Степняки клятые, – ответил Коловрат. – Тебе, матушка, надобно спрятаться.

– Убегай, – попросила она тихо. – Очень тебя прошу, сыне, беги на луга, зови подмогу, авось отобьёте нас…

Тем временем разбойники стали вязать детей и женщин, которых успели изловить.

В избу Меланьи забежали двое в кожаных шлемах с медными бляхами, деревянных доспехах, обтянутых бычьей кожей. За широким поясом у каждого по два больших ножа, кусок верёвки, кривой меч в правой руке да округлый щит, больше похожий на крышку от деревянной кадки, в левой.

Не обращая внимания на хозяев, ворвались, круша входные двери, перевернули стол и лавки, зло посрывали с потолка пучки трав, громко переговариваясь меж собой.

– Сыне, молчи, – тихо шептала матушка, – пусть заберут, что хотят, пропади они пропадом…

Не найдя ничего, кроме пары старых мисок на столе, степняки расшумелись, перебивая друг друга. Один схватил за руку и потащил за собой Меланью, другой стал показывать Коловрату на верёвку, чтобы дал себя связать.

Обида за матушку поборола чувство страха и неуверенность. В руках была коса, и отрок Коловрат использовал её как оружие. Замахнулся со всего плеча и сам закричал диким зверем. Молодой половец, по виду ровесник Коловрата, испуганно заверещал, но увернуться не успел и получил остриём прямо по лицу. Пискнул жалобно, бросил меч и стал зажимать рану руками. Вида крови испугался и Коловрат, он застыл на мгновение, но матушка была в беде, потому, поборов робость, кинулся ей на выручку, потрясая железным лезвием мирного орудия труда.

Бросив Меланью, второй степной разбойник вскочил на коня и поскакал к своим, громко взывая на ходу.

– Храбрецы, – посмеялась Меланья. – Один отрок перепугал половецкую орду… Нечего сказать.

– Матушка, убегай! – тихо отвечал Коловрат. – Они сейчас вернутся. Пожалей меня, родимая, уходи, Богом заклинаю.

– Нет, сыне, – отвечала она, – если суждено отдать душу Господу нашему, то я подле тебя, ибо жить без тебя я не сумею. Мы разом умрём здесь.

Она взяла в свои хрупкие руки палку, чем-то отдалённо напоминающую ослоп-дубину, готовясь защищаться, сколько хватит сил.

Так и стояли они посреди рязанской веси, затерявшейся в непроходимых лесах, двое одиноких людей – мать и сын, – готовых насмерть биться со степными налётчиками.

Половцы тем временем оставили связанных пленников и стали торопливо совещаться, недоумённо разводя руками, словно не понимая, как такое могло случиться. Гикнули на коней, растянулись цепью и неторопливо двинулись в сторону Коловрата и Меланьи.

– Прости меня, родненькая, если был в чём-то виноват перед тобой, – сказал юноша, невольно всхлипнув. – Я от них не побегу, потому как отче мой станет недоволен мной на небеси. Я – сын княжьего дружинника!

– Ты – сын храброго Гаврилы, – блеснув слезами, отвечала Меланья. – Господь нам всё простит. И ты прости меня, сыне.

– Прощай, родимая! – крикнул Коловрат и ринулся навстречу врагам, размахивая косой.

Он не ощущал страха, перед его глазами была бабушка Пелагея, которую они убили, убили просто так, ради забавы…

…Первые стрелы, казалось, прилетели ниоткуда. Четыре половчанина, аккурат из середины, вывалились из сёдел, роняя мечи и щиты.

Из-за ближайшего овина появился отряд всадников в остроконечных блестящих шлемах, с червлёными – красными, острыми книзу щитами, в отливающих серебром кольчугах.

– Никому не давайте уйти! – послышался зычный голос. – Руби половецкую погань!

Ещё несколько стрел попали в цель. Пятеро налётчиков повернули коней, желая спастись бегством. Их догнали и порубили на ходу.

Всё было кончено за несколько минут.

– Это кто ж такой смелый? – спросил высокий статный воин в блестящих доспехах и алом княжеском плаще-корзне, указывая на Коловрата.

– Сын вдовы-травницы, – отвечали женщины, сбившиеся в кучу. И тут же запричитали: – Защитник ты наш благостный… Спаси тебя Господи, добрый княже!

– Поплачьте, бабы, но не шибко, времени мало у нас, надо далее идти вышибать погань половецкую с земли нашей. Да и то чудо, что мы вовремя оказались рядом.

Он слез с коня, кинул поводья ближнему ратнику и подошёл к бабам.

– Как именем?

– А никак, все Коловратом кличут.

– Негоже. Послушайте меня! – властно сказал незнакомец. – Коловрат сие есть коловращение беспорядочное, ничего не значит имечко такое. Я – князь Святослав Глебович – говорю вам, запомните сами и другим передайте: отныне этого отрока зовут Лев. Ибо как лев, не устрашась многочисленности, кинулся на ворога лютого, подлейшего… Подойди ко мне, сыне.

Коловрат (отныне Лев Коловрат), во все глаза глядя на князя, робко приблизился.

– Смелее, сыне, – подбодрил его князь Святослав. – Али князей не видывал?

И воинские люди, и деревенские, собравшиеся вокруг, дружно рассмеялись.

– Точно, батюшка-князь, князей видывать ещё не доводилось, – тихо отвечал Лев Коловрат, земно кланяясь.

Князь Святослав по-доброму усмехнулся и погладил льняные вихры отрока.

– Будет из тебя добрый молодец.

И вьюнош, никогда не знавший отцовской ласки, вдруг заплакал навзрыд.

– Ну-ну, супротив половца стал не задумываясь и не слезясь, а теперь что ж? – мягко укорил его князь Святослав.

– Это он от радости великой, пресветлый князь, – отозвалась матушка Меланья, принимая сына в объятия и сама обливаясь слезами.

– Подойди и ты ко мне, – позвал Меланью. – Да брось плакать, жив твой сыне, слава Господу.

Она подошла и поклонилась.

Святослав Глебович жестом попросил не делать этого, добавив при том:

– Не кланяйся мне, не икона. Это я тебе кланяюсь, мать рязанская, ты взрастила настоящего защитника земли нашей. Сколько отроку лет?

– Четырнадцать минуло.

– Сбирайтесь, отправитесь со мной. Беру его к себе, в нём есть гордость стоящего ратника – не побежал от ворога лютого, не побежал…

И хитрым взглядом обведя вкруг собравшихся, добавил:

– Хоть бы и устрашился. А всё одно стал крепко… Смерти не боится только дурень стоеросовый, но долг рязанского витязя пуще всякой смерти. А сие есть витязь.

Любили дружинники своего князя и за меткое слово, и за доброе сердце.

Так решилась судьба простого деревенского паренька, которого отныне звали Лев.

На это имя он стал откликаться.

В шестнадцать лет стал он полноправным княжеским дружинником, выезжал в сторожах, участвовал в скоротечных лихих стычках и суровых боях.

…Во время отражения очередного набега на окрестности стольного града десяток рязанцев в горячке погони нарвался на тщательно скрытую и хорошо вооружённую полусотню степняков. Проще говоря, попал в засаду. Многолетние набеги на русичей приучили половцев к обдуманным тактическим уловкам.

Обсыпали друг друга стрелами, а потом сошлись на расстояние меча, сминая первые ряды неприятеля. Но силы оказались неравными, враги напирали.

Схватка должна была оказаться короткой, но стала отчаянной из-за того, что дружинники решили отдать свои жизни подороже, не помышляя о пощаде.

Спасло от неминуемой гибели то, что следом шли основные силы рязанцев во главе с князем Романом Глебовичем.

Коловрат в той сече показал силу и удаль. Один отбивался от четверых, прикрывая раненного в живот десятника Остромира. Двоих яростно изрубил, третьего вырвал из седла и бросил оземь, потом затоптал конём. Но и сам вышел из боя изрядно посечённым.

С той поры его щеку от левого уха до подбородка украшает багровый шрам.

Князь Роман Глебович пожаловал Льва Коловрата оружием и доспехами. А через год, когда десятник Андрон погиб смертью храбра, стал во главе десятка дружинников.

Его воинская судьба складывалась как нельзя лучше: Господь оберегал, князья жаловали, матушка холила и лелеяла… И всё бы ничего, да с недавних пор потерял Лев Коловрат и покой и сон.

Весна это была, настоящая рязанская весна: цвела природа буйной сиренью, яблоней и черёмухой; соловьи в лесах надрывались от первозданных трелей; прозрачный воздух трепетал и рвался по вечерам. Кружилась голова от запахов, слабели и подгибались ноги от неясных пока чувств.

Выходил во двор, садился на скамью и, дичась самого себя, мечтательно глядел на луну. Глядел до боли в глазах, и чудился ему вместо полной луны лик невзрачной голубоглазой полонянки. А чистейшие белые облачка, проплывавшие вдоль дорожки лунной, казались её кудрями. Грешные мысли, в которых он касался губами этих дивных глаз, гладил льняные волоса своими грубыми руками, одолевали Льва Коловрата.

Он нежданно пугался, вскакивал со скамьи, озирался по сторонам: не заметил ли кто из дружинников его мечтательной улыбки. Потом шёл в церковь, чтобы в который раз истово помолиться, ограждая себя от непонятного состояния и, как ему самому казалось, от лукавого.

Но это был никакой не лукавый, это была самая настоящая любовь. И звали её Надийка.

…В тот год на Рязань, несмотря на оговорённое перемирие, набежали многочисленные дикие половцы. Они никому не подчинялись, никого из ханов не признавали, потому перемирие им было не указ; равным образом грабили и своих и чужих. Так же бывали биты со всех сторон. Потому и прозывались «дикими».

Град торопливо и бестолково осадили, взять не сумели, зато вволю пограбили близлежащие веси, поизгалялись над безоружными смердами, несколько сотен угнали в полон. Сопротивляющихся побили до смерти. Забрали всё, что можно было запихать в седельные сумки, остальное пожгли и быстро двинулись к восточным рубежам, в сторону мордвы.

Поспешали, опасаясь возмездия рязанского князя, который с недавних пор возымел невиданную силу и поддержку со стороны владимирского и черниговского правителей и стал оказывать кочевникам изрядное сопротивление.

Полоняников гнали с неистовой силой, задыхающихся рубили…

Но кара настигла кочевников уже в первую ночёвку. Более двух сотен конных грабителей были окружены рязанскими дружинами и поголовно вырублены. В живых оставили только одного. Пешим отослали в Дикое поле, дабы предостеречь всех половецких людей: Рязань отныне им недоступна.

Плакали полоняники, в большинстве своём женщины и дети, целовали дружинникам руки, коленопреклонённо кланялись князю Святославу Глебовичу и воеводе Даниле.

Князь велел всех накормить и одеть.

Льву Коловрату на шею кинулась худенькая дивчина с большими голубыми глазами и молочно-белыми спутанными волосами. Она плакала и что-то торопливо рассказывала про погубленных родных, сожжённую избу и забитую корову, постукивая маленькими кулачками по его крепким плечам.

Молодой десятник велел дать тулупчик и кусок мяса. Усадил бедную у костра, укрыл, накормил и не отходил, пока она не забылась тяжким, тревожным сном.

«Бедная ты, бедная! – думал участливо. – И сколько вас таких обиженных и обескровленных. Эх, вдарить бы разом по всей половецкой погани, какая только есть на свете, чтобы и следа от неё нигде не оставалось».

…В одном из последних походов, в котором участвовал Лев Коловрат, а это случилось в 1203 году, он принял в себя две стрелы, предназначенные для князя Святослава, уж больно нехристям хотелось изничтожить предводителя русичей и славного воина.

В полном беспамятстве увезли его на телеге. Матушка Меланья выхаживала больше двух месяцев. А когда Лев, исхудавший и обессилевший, вышел во двор, увидел, что наступила осень.

– Матушка, это ж сколько времени прошло? – спросил потерянно. – И что теперь станем делать?

– Ничего, – сдерживая слёзы, отвечала она. – Главное, что ты вживе…

А к нему навстречу бежали, спотыкаясь, два сына-погодка – Дементий и Евпатий, недалече застыла в беззвучных рыданиях жена Надежда, повторяя сквозь слезы:

– Спасибо, Господи! Ведь вживе ты, Лев Гаврилыч мой ненаглядный…

И суровый ратник прослезился, обнимая жену, детишек.

На следующий день к нему пожаловал сам рязанский князь Роман Глебович с братом Святославом.

Коловрат сидел на брёвнах, вдыхая запах прелой листвы, любуясь красотами осени, рядом сыновья размахивали палками, «сражаясь» меж собой, как два русича, «половцем» быть никто не пожелал.

«И тут, – подумал Коловрат мимоходом, – русичи меж собой бьются…»

Увидев князей, хотел пасть на колени, но его удержал князь Роман. Он душевно и проникновенно сказал:

– Тебе ли стоять перед нами на коленях? Ты – драгоценное узорочье, украшение и слава земли Рязанской! Если бы все сражались тако же, подлые нехристи половецкие давно забыли бы к нам дорогу. Ты принял на себя стрелы, которые должны были убить моего любимого брата… Слава тебе, Лев Гаврилыч!

Коловрат изрядно удивился такому величанию. Но самое главное ожидало впереди.

– Великий князь, я сделал то, что должен сделать каждый дружинник, – просто отвечал Лев Коловрат. – Долг каждого ратника отдать жизнь за своего князя. Все рязанцы дрались, не щадя себя.

– Добре дрались! – гордо отвечал князь Роман. – Победили, дали нехристям знатную острастку, побрали имущество половецкое, шатры, кибитки, скот, освободили из плена многих христиан.

– Слава тебе, Господи! Слава тебе, княже! – прошептал Коловрат.

Князь Святослав, положив ему руку на плечо, произнёс:

– Мы с братом решили держать тебя возле самого нашего сердца, быть тебе воеводой рязанского князя.

Лев Гаврилович едва не лишился чувств, осознав всю громадную значимость только что сказанного.

– Поедешь воеводой в Неринский городок. Отныне имя тебе Лев Гаврилыч, – добавил князь Роман Глебович и возложил на шею коленопреклонённого Коловрата золотую боярскую цепь.

– По заслугам и честь, – сказал при этом.

Лев Коловрат – боярин и воевода рязанского князя – был уважаем и почитаем в Неринском городке за природную доброту, которую не смогли из него изгнать тяжкие воинские будни, а также доподлинное мужество. Все ведали, что в битвах за отчину он за чужими спинами не прятался. Зная настоящую цену мирным дням, заботился об устройстве и обороне, творил суд и расправу по справедливости.

Истинный патриот Рязанского княжества, прирождённый витязь, он и младшему сыну с детства уготовил ратную судьбу.

В три года Евпатия усадили на коня. Матушка Надежда изрядно переживала за сына, но он усидел, крепко ухватившись за гриву.

Это походило на княжеский праздник под названием «пострижение». В день, когда княжичу исполнялось три года, ему срезали прядь волос и сажали на коня, дав копьё в руки. Отныне он считался мужчиной.

Воеводы подражали своим владетелям и считали себя вправе делать подобное, подразумевая рождение нового военачальника.

В пять лет Евпатий забавлялся маленьким луком и пускал стрелы в чучело.

К шести годам кузнец Светозар выковал для него небольшой меч, который ладонь юного витязя могла легко обхватить.

Любимые бывальщины, которыми его потчевала перед сном старая няня Горислава, были про древних русских воителей – князей Святослава, Владимира Красное Солнышко, богатырей Илью Муромца и Святогора.

Повзрослев, Евпатий любил вспоминать своё детство. Оно было чудесным! Сказочные, завораживающие просторы кормилицы земли Рязанской Оки и небольшой речушки Пра, которыми они любовались с другом детства Найдёном; окрест – сумрачные дубовые и еловые леса, ещё хранящие горькие запахи языческих капищ; светлые, как божий день, берёзовые лядины-заросли молодняка, где Евпатий любил сиживать на поляне, разгадывая непостижимые очертания белых облаков. Он любил находить похожие на людей, коней, коров.

Семья жила в достатке, изба была просторной, с широким красным крыльцом и блестящими стёклами на окнах, а не какими-нибудь бычьими пузырями.

У Евпатия был старший брат Дементий, который уже бойко читал по написанному и задушевно пел псалмы в храме, да младшая сестра Любомила.

«Старшего сына – Господу, – говорил воевода, – но молодший – моё продолжение».

Поединков и битв, в которых участвовал Лев Коловрат, не счесть.

И если половцев, булгар или мордву побитую вспоминал без сожаления, то русичей, с которыми волею князей приходилось драться, жалел всем сердцем. И понимал, что неправедно это и неправильно.

По его глубокому убеждению, наибольший вред Русской земле наносят межусобные войны.

Говорил Евпатию:

– Никакие подлые вороги так не кусают княжества русичей, как бойня меж своими. Она намного страшней всех внешних вторжений и помнится дольше.

И сам думал, что, вспоминая лихолетье, рязанцы прежде всего видят не булгар, половцев или мордву, а владимирские полки князя Всеволода Юрьевича.

Лев Коловрат не любил владимирцев за их природную заносчивость, но врагами не считал. Недальновидность князей, любыми путями жаждавших получить власть, он считал высшим бедствием Руси.

Всякое лиходейство имеет свои истоки, а также хранит первоначальный замысел. Зачатки исадского искать надобно в 1207 году. Именно тогда, с кончиной сразу троих Глебовичей – Игоря, Владимира и Ярослава, – в Рязанском княжестве произошёл новый передел волостей, который сулил нешуточные распри. Недовольными были все, но особенно обделёнными считали себя сыновья Владимира: Глеб, Константин, Изяслав и Олег. Как когда-то их батюшка, они обратились к великому князю владимирскому с жалобой, но… не дождались ответа.

Тогда их сердца исполнились злобой и коварством. Они стали плести сети заговора, думая, как устранить соперников.

Главным зачинщиком стал Глеб. Он решил возвести напраслину на своих родственников, найдя активного помощника в Олеге.

В то время великий князь Всеволод Юрьевич собрался походом на Киев против Всеволода Чермного, зятем которого был Кир Михаил – сын Всеволода Глебовича, князя пронского. Он отказался участвовать в походе против тестя, чем и навлёк на себя первоначальный гнев всесильного правителя.

Через своих бояр Глеб и Олег Владимировичи уведомили великого князя о том, что рязанские князья находятся в давнем сговоре со враждебными Ольговичами, замыслив супротив него израду.

– Подлое семя! – сказал Всеволод Юрьевич в сердцах, вспомнив мятежного Глеба Ростиславича, и повелел заключить обвиняемых в поруб – темницу.

Шестерых рязанских князей арестовали, безо всяких доказательств вины: Романа Глебовича, его брата Святослава с сыновьями Мстиславом и Ростиславом, сыновей Игоря Глебовича – Ингваря и Юрия.

Роман Игоревич каким-то чудом остался на свободе, временно оказавшись «старшим» князем. Таким образом, никакой выгоды коварные Владимировичи от клеветничества не получили.

С 1207 года и до самой смерти Всеволода Большое Гнездо, последовавшей в 1212 году, о рязанских правителях ничего не было слышно.

Наместником в Рязань посадили сына великого князя – Ярослава. Города княжества подчинялись только владимирским тиунам и посадникам, всюду и всё вершили владимирцы. И вся правда на Рязани отныне была за ними.

Унижение было полным, скоро это почувствовали все рязанцы. Дружинники великого князя вели себя как на захваченных территориях, и это повлекло за собой несколько крупных восстаний, одним из которых руководил всё тот же Глеб Владимирович.

Толку от них не получилось совсем, а послужили они лишь причиной прямого захвата Рязанского княжества посредством военного вторжения.

А череда стычек и дерзновенных речей, тоже совершаемых бестолково, закончилась строгим наказанием повергнутых, заключавшимся в сожжении непокорного града Рязани, откуда, впрочем, заранее вывели всех жителей с имуществом и детьми.

Дабы ослабить напряжение в рязанских землях, жителей разорённых городов разослали по разным местам Владимирского княжества. А лучших людей и первого Рязанского епископа Арсения великий князь владимирский взял с собой в стольный град.

В 1212 году рязанских князей освободил из темницы пришедший на «первое княжение» Юрий Всеволодович. И в этом был корыстный смысл, без человеколюбия. Чувствуя своё положение на владимирском столе довольно шатким в борьбе со старшим братом Константином, он хотел сделать рязанцев союзниками. Потому одарил князей и дружину золотом, серебром, конями; утвердился с ними крестным целованием и отпустил на родину.

Но домой возвращались не все. Судьба догнала Романа Глебовича. Освобождённый из владимирской темницы в 1179 году, в которой сидел за дело, он скончался в неволе, в которую попал по чистой клевете.

Его брат Святослав Глебович дожил до освобождения, но недолго пользовался старшинством…

Делами Рязанского княжества стал управлять Ингварь Игоревич, как старший среди Игоревичей.

Но коварные Владимировичи не думали опускать руки, они терпеливо выжидали целых десять лет, потом решились ударить сразу по всей династии рязанских правителей. Можно было бы назвать всё это семейство преступным, но Изяслав отказался поддержать распрю, потому его и убили вместе со всеми. Олег умер за девять лет до Исадской резни.

Исад – так назывался рыболовецкий выселок на Руси.

Исады – так называлась княжеская весь в нескольких верстах вниз по течению Оки от стольного рязанского града. Именно здесь произошло братоубийство, которым запятнали себя князья Глеб и Константин Владимировичи, став позором земли Рязанской и не только…

Константин, шибко уязвленный – раненный Евпатием Коловратом, после свершённого злодеяния вовсе где-то исчез, о нём забыли. А вот Глеб заслуженно получил прозвание «нового Святополка Окаянного».

Глеб вовсе не был обойдён судьбой, вместе с Изяславом владел самым богатым после столицы рязанским городом Пронском, но этого ему недоставало, потому вызывало зависть к тем, кто обладал большим. Константин вовсе не имел своей волости и всякий раз жаловался Глебу. Недовольство их объединило.

– Игоревичи просто так первенства не отдадут, – говорил Глеб. – Вцепились крепко и мнят себя едиными по всему княжеству. Сидят в Рязани накрепко – не собьёшь.

– Но я имею право, я тоже князь! – кричал Константин. – И мой пращур такой же, как и у них всех, – великий Ярослав Мудрый! А для меня даже маленького княжения нигде не сыскалось!

Он обиженно шмыгнул носом и даже всхлипнул.

– Князей так много, что уже княжить стало не над кем… Да и кто ты такой? Чего совершил, чем заслужил городок в правление? – нарочно изводил брата Глеб.

– Я-то ладно, а вот ты чего тщишься? – неистовствовал Константин. – У тебя Пронск, ты князем рязанским обласкан изрядно. Тебе-то чего выискивать, брат? Али под нас стараешься?

– Да не ори ты так, – мрачно отвечал Глеб. – Мне за всех вас обидно. Я за праведность в отношениях меж родичами.

– Ну а коли за праведность, придумай что-то, – хныкал Константин. – Ты же умнее нас всех…

– Мы с покойным Ольгом уже однажды придумывали, да толку никакого не оказалось. Посидели наши родичи в порубе да и вышли на волю. Слава Богу, дядья поиздыхали, а вот братьев двоюродных не поуменьшилось.

– И как теперь нам быть? Что нам придумать, чтобы стать выше всех?! – горячо выспрашивал Константин. – Ну, говори скорее, чего удумал?

Он даже скинул лёгкий цветной кафтан, оставшись в исподней рубахе, стало жарко от мыслей.

– Теперь надо сделать так, чтобы никто и никуда больше не вышел, – прошептал Глеб.

– Это как же?

Глеб провел большим пальцем по горлу.

Константин на миг оторопел.

– Это как же, братка? – выдавил единственное возражение.

– А вот так! – ответил Глеб и залпом выпил чашу мёда. – Я их всегда ненавидел, – угрюмо произнес при этом. – Всех!

Константин вдруг спохватился:

– А как же Изяслав? Он ведь родной наш…

Глеб сильно тряхнул его за плечи и горячо спросил:

– Хочешь Рязанью володеть? Хочешь, чтобы государем тебя почитали и низко кланялись издалека?!

– Х-хочу!

– Тогда знай себе помалкивай и делай, как скажу.

Он махнул рукой куда-то в сторону.

– Изяслав всегда был больше за них, чем за нас. Они ему роднее, чем мы – родные братья! Я его намедни допытывал: что, брате, всегда будем так обретаться на кормлении у единого града? А он отвечает: как великий князь положит, так и будем…

…Через некоторое время князья рязанские, муромские, коломенские получили приглашение от брата Глеба собраться 20 грозника-июля 1217 года в его вотчине Исадах, учинить ряд о волостях, попировать да навсегда прекратить распри меж своими.

Обычное дело, князья иногда собирались вместе, чтобы решать какие-то сложные семейные дела.

Учинить ряд никто не против, к тому же родные и владетельные давно не собирались вместе, не пировали толком.

Потому пришли только с воеводой, несколькими ближними боярами да малыми дружинами.

Среди прибывших был родной брат отступников Изяслав и пятеро двоюродных: Кир Михаил Всеволодович, Мстислав и Ростислав Святославичи, Роман и Глеб Игоревичи.

Недоставало только Ингваря да Юрия Игоревичей, которых ожидали скоро.

Никто не ведал, что Игоревичей невольно спас великий князь владимирский Константин Всеволодович, приславший гонца с сообщением, что волжские булгары осадили и взяли Великий Устюг; предупреждал о необходимости усилить заставы на восточных рубежах, где особенно возможны прорывы пургасовской мордвы.

Евпатий Коловрат с малой дружиной Романа Игоревича тоже пришёл в Исады.

Семнадцатилетний отрок своим ростом уже выделялся среди дружинников, но при этом был гибок и увёртлив, а широкие плечи, крепкая грудь и сильные руки выдавали в нём природного бойца.

По мнению десятника Савватия: «Мощь и разум Евпатия его лет более горазды».

Друг детства Найдён стал его щитоносцем.

Большой половецкий шатёр князя Глеба был разбит посредине поляны, с трёх сторон окружённой густыми вязами. Вокруг шатра суетились дружинники братьев-хозяев.

– Не нравится мне это глебовское хлебосольство, – тихо молвил Евпатий. – Уж больно все здесь велеречивы и благостны… А в глазах бесы скачут.

– Да? – удивился Найдён. – А я полагал, что попируем. Отчего ж такой расклад получается, Евпатя?

– Да мне батюшка сказывал, как десять лет назад Глеб обнёс рязанских князей перед Всеволодом Юрьевичем так, что они потом пять лет томились во владимирской темнице. Кабы нынче не вышло чего похуже…

– Так родня ж…

– Это мы с тобой родня, а у князей свои понятия о родстве, – задумчиво ответствовал Евпатий. – А что касательно отдыха, погодим…

Постепенно темнело.

Княжеский пир набирал силу, из шатра уже доносились хмельные здравицы.

– Найдён, – позвал Евпатий, – давай-ка, друже, сходи, посмотри вокруг, нет ли чужаков.

И показал глазами на лес.

Найдён, вынув меч из ножен, молча растворился в сумерках.

Часть дружинников братьев-гостей тоже беспечно гуляла, всех угостили на славу. Столы стояли близ усадьбы и ломились от закусок. В серебряных ковшах – игристые вина, меды, настойки.

Десятник Савватий усердно подливал себе в чашу.

– Десятник, – окликнул Евпатий, – не надо бы шибко хмельным баловаться…

– Ты кому это, отроче, указывать удумал? – грозно вопросил десятник.

Евпатий и ответить не успел, как со стороны леса возник Найдён.

– Евпатий, – тревожно прошептал он, – подалее в лесу половцы. Их видимо-невидимо. Все оружны.

«Все чёрные дела на Руси творятся с потаканием половцев», – вспомнил слова батюшки.

Хмель мигом вылетел из головы Савватия.

– Господи! Делать-то что станем? А вдруг худо какое учинится?

– Дружинников подымай, князей спасать надобно, да и самим поберечься.

– Думаю, уже поздно, – произнёс Найдён.

Со стороны шатра стали доноситься дикие крики, шум борьбы, топот многочисленных ног.

На миг показалась кудлатая голова Кира Михаила.

– Израда! – послышался крик, но тут же оборвался.

– На коней! – скомандовал десятник Савватий.

Кто успел, тот оказался в седле. Попытались вырваться с ходу, но потеснили половцы, быстро выдвинувшиеся из леса, и воины Глеба, не давая пути.

Пришлось обнажать мечи.

Найдён ближайшего недруга полоснул сталью по кольчуге, уворачиваясь конём, зацепил ещё нескольких, расшвыривая по сторонам.

Конь десятника стал на дыбы, потом озлился и лягнул ближайшего половчанина копытом так, что тот оторвался от земли, роняя меч и щит, упал на столешницу, проехался по ней, собирая посуду…

Евпатий слегка завяз в обороне, на него накинулись сразу несколько недругов. Бросив взгляд на шатёр князя Глеба, где произошло кровавое преступление, увидел, что из него, размахивая окровавленным мечом, выбежал князь Константин.

– Найдён, друже, ко мне! – позвал щитоносца. – Это князь Константин…

Евпатий кинулся к братоубийце, сбивая визжащих кочевников конём. Уже над головой подлого князя взлетел грозный шестопёр, но в эту самую минуту коня Евпатия задели копьём, он метнулся крупом, и это спасло жизнь израдцу Константину. Удар пришелся вскользь по лицу и поднятой правой руке, ломая локоть. Раздался страшный крик.

Раздавая удары направо и налево, Евпатий направил коня в лес за шатры, где, по его разумению, уже никого не оставалось.

В трёх верстах от Исад, на лесной дороге, ведущей в Рязань, Евпатий, Найдён, Савватий и ещё семеро дружинников съехались.

Молча переглянулись и поскакали в столицу.

Прибежали в ту пору, когда малая дружина князя Ингваря уже миновала Средний город и через Спасские ворота направлялась в сторону Исадской дороги.

– Княже, остановись! – крикнул десятник Савватий.

Князь Ингварь поднял руку, сжатую в кулак.

– Что стряслось, десятник?

– Израда, княже! Глеб и Константин побили князей до смерти!

Ингварь и Юрий смертельно побледнели и некоторое время не могли произнести ни единого слова.

– Как… могло статься? – выдавил, наконец, из себя князь Ингварь.

– Пусть Евпатий расскажет, он последним ушёл из того логова.

– Кто таков, молодец? – спросил князь Юрий.

– Воин малой дружины князя Романа Игоревича, сын воеводы Льва Коловрата Евпатий.

– Знаем Коловрата, ценим его.

– Княже, наши люди бились до последнего, но многие были хмельны…

– Спасся ли ещё кто-то?

– Не ведаю, но князю Константину я вложил шестопёром, он вряд ли доживёт до завтрева. Думаю, надо ждать гостей на Рязань, там половецкой рати, как при набеге.

Князья переглянулись.

– Возвращаемся в детинец, – скомандовал Ингварь Игоревич.

В Рязани объявили тревогу. На ближайшие заставы и посады разослали княжьих людей, которые на Оке и Проне скликали плотогонов и гребцов, рыбаков и просто охотников к защите стольного града. Всем пришедшим выдавали оружие и ставили на бойницы.

Утром князь Глеб подступил к стенам города, с ним многочисленное половецкое войско.

– Сдавайте град! – кричали Глебовы доброхоты. – Пришёл истинный владетель земли Рязанской.

– Вот вам, клятые израдцы!

В сторону бирючей летели камни.

Рысьи шапки мелькали вокруг городских стен, ища место для прорыва. Горожане поражали степняков стрелами и копьями, поливали кипятком и жидкой смолой.

Томительно тянулась осада. Через несколько часов, основательно утомившись отбиваться, то есть быть жертвой, князь Юрий нервно предложил:

– Брате мой и княже, нам ли сидеть за стенами, ища укрытия? Устал я праздновать недоумка! Бивали мы половцев ранее, побьем и ныне. Дозволь?

Князь Ингварь решительно поддержал брата. Стали выкликивать, кто желает идти на прорыв по доброй воле. Вызвались все вои, и посадские ополченцы, и речные люди.

Отворили ворота. Княжеские дружинники на конях стремительным натиском отбросили степняков от городских стен, шедшие за ними ополченцы схватились с пешими дружинниками князя Глеба, выкрикивая на ходу: «Израдцы! Иудины дети!» Но у тех, похоже, не было ни сил, ни желания сражаться: кто побежал, на ходу с себя срывая доспехи, кто просто отбросил оружие, покорно склонив голову перед неизбежным мечом. Но сдавшихся не казнили…

Победа была полной, но не окончательной.

Через несколько месяцев окаянный Глеб собрал свежее войско кочевников и вновь подступил под стены Рязани. Ингварь Игоревич, заблаговременно оповещённый о грозящем набеге, заранее запросил помощи у великого князя владимирского Юрия Всеволодовича, и она была немедленно оказана.

На этот раз, зажатым между двумя дружинами, половцам и «Глебовым израдцам» учинили окончательный разгром.

Лев и Евпатий Коловраты, другие военачальники получили личное указание князей-братьев: «Глеба привесть живьём…»

Но его не оказалось ни среди убитых, ни среди полонённых.

Один из подручных сообщил, что князь убежал раньше, чем началось избиение.

По некоторым сведениям, Глеба постигла обычная, с точки зрения летописцев, судьба братоубийц: «…обезуме и тамо (среди половцев) скончася…»

Александр Леонтьевич Попович в который раз за последнее время проснулся от собственного крика.

Удары сердца походили на глухой и частый стук лошадиных копыт, такой громкий, что оставалось лишь удивляться, отчего сердце не лопнуло совсем, раздавленное теми копытами; холодный пот выступил по всей плоти, а в голове длинно и раскатисто звучал набольший колокол…

Прижал к вискам ладони и так посидел немного, раскачиваясь взад-вперёд.

Постепенно, понемногу, по чуть-чуть дурнота стала отступать.

Посмотрел по сторонам: лавки, на которых, укрывшись овчинными полушубками, спят княжеские дружинники, по стенам висит оружие. Гридница.

Скупые лучи рассвета едва пробивались сквозь слюдяные окошки.

…Опять ему снилась гибель младшего брата Ивана в той злосчастной, злополучной Липицкой битве.

«За что, Господи? Почему?» – неведомо кого спрашивал Александр Леонтьевич, не надеясь получить ответ.

Повествуя о событиях того далёкого времени, рассказывая о городах средневековой Руси, нельзя не упомянуть Ростов Великий, в котором родился, жил и служил Александр Попович, ставший легендарным витязем ещё при жизни.

«Великим» град сей назвал великий князь ростово-суздальский Юрий Владимирович Долгорукий. Ох и богонравен был князь, ой христолюбив! Назвал-то, должно быть, в страстном порыве либо слукавил по привычке. «Великим» нарёк, но свою пышную княжую резиденцию из Ростова перенёс в Суздаль, вероятно, по острой необходимости, но и это лишь означало, что выбор городов в княжестве был обширен: Ростов – прекрасен и многолик, как зеркало венецианское, Суздаль по-русски бесшабашен и бесподобен храмами великолепными да монастырями цветущими.

Русь-матушка в те далёкие времена являлась страной городов. К концу XI века их было около девяноста, к концу XII века насчитывалось более двухсот. В первую четверть следующего, XIII века появилось ещё тридцать два…

Юрий Владимирович был истинным градостроителем и рачительным хозяином, укреплял старые, возводил новые: Переяславль-Залесский, Юрьев-Польский, Дмитров, Константинов, Москва и другие.

Подчеркну, что все эти крепости-поселения образованы в бытность князя Юрия Долгорукого правителем Ростово-Суздальского княжества.

Значение самого Ростова в этих окраинных землях действительно было великим. Это проявилось прежде всего в том, что в разное время градом управляли князья, чьи имена стали притчей во языцех древнерусской истории – это и молодой Ярослав, тогда ещё не «Мудрый», и князь-мученик Глеб.

Сын Юрия Долгорукого, старший брат Всеволода Большое Гнездо Андрей Боголюбский перенёс великокняжеский престол из Киева во Владимир, что повлекло за собой его дальнейшее развитие и упрочение: возводились новые храмы, крепости, гражданские сооружения. Одновременно стали меняться в лучшую сторону и значительно укрепляться города княжества, Ростов Великий в первую очередь.

Но пика наивысшего расцвета град достиг в годы правления Константина Всеволодовича, который родился в Ростове и очень его любил.

Тогда укреплённая часть города вместе с валом и рвом превышала сотню гектаров. Улицы и переулки были покрыты деревянным настилом. Территория вокруг Успенского собора – первого христианского храма на северо-востоке Руси – вымощена камнем.

В Ростове процветали ремёсла, торговля. Центр города украшал кремль, не в пример другим древнерусским городам, являющийся резиденцией Ростовских митрополитов с конца ХII века, когда Ростов, в своё время прославившийся «восстанием волхвов», стал епархиальным центром.

Вызывает восхищение и архитектура всей центральной части – с севера к кремлю примыкала Соборная площадь, с юга – Митрополичий сад. Здесь же располагался княжий дворец.

Гармонично во всех сторонах Ростова были расположены пятнадцать православных храмов и несколько монастырей, которые украшали город и составляли его духовную ценность и крепость.

Среди них Григорьевский затвор, являвшийся центром грамотности и просвещения. Здесь писали и переписывали православные, исторические и житийные книги, переводили иностранные. Велась огромная просветительская работа среди местных жителей: открывались школы, в которых учили грамоте не только боярских и купецких детей, но также детей ремесленного люда.

Здесь же располагалась княжья библиотека, в которой было собрано более тысячи томов. Некоторые привезли в дар от Царьградского патриарха, другие купили за огромные деньги – книги были дорогим удовольствием.

Великий князь Константин Всеволодович сам являлся просвещённым человеком: знал несколько языков, писал книги – богословские и философские. Летописцы его называли украшенным «всеми добрыми нравы», часто упоминали о его заботах в создании прекрасных церквей, которые он щедро оделял иконами и книгами.

Его замечательным продолжением стал сын Василько, в недалёком будущем русский святой, почитаемый как мученик, который тоже прославился и строительством храмов, и тем, что был «исполнен книжного учения».

О Липицкой битве было сказано так: «И восстал брат на брата, сын на отца, друг на друга! И лилась невинная кровь рекой, перекрывая и Гзу и Липицу. Бесчисленно побито русичей за престол владимирский в той ужасной сече. Око не может всё охватить, а ум человеческий домыслить избиенных. Звери зверьми, а не Божьи создания, именуемые человеками, сошлись в битве той. Раненых безбожно дорезали победившие и раздевали донага. Разве так поступают люди добрые? И где конец зверству людей друг над другом? И где окончание диким распрям?..»

«За что, Господи? Почему Ваньша?» – вновь и вновь неведомо кого спрашивал Александр Леонтьевич, не надеясь получить ответ.

Уже и месяца не стало, уже и утренние лохмы сумерек подбирались к воротам княжьего дворца, а Попович всё мучился воспоминаниями, вновь и вновь проживая тот горестный день…

Прикрывать торопецкого князя поручили Ивану Поповичу и его оруженосцу Нестору.

Копья летели беспрерывно, стрелы сыпались дождём и с той и с другой стороны. Русичи воевали меж собой, применяя одинаковую и тактику, и стратегию. Сколько материнских сердец порвалось в этот день, не в силах выносить тяжесть потери кровинушки. Вот и мать Ивана и Александра тогда пала без чувств, ровно в ту минуту, когда Ивану был нанесён смертельный удар.

Лучший витязь Юрия Всеволодовича огромный Ратибор, разметав всех, уже занёс свой двуручный меч над Мстиславом. У того вздыбился конь, и Александр Леонтьевич лишь на миг увидел гримасу ужаса на лице князя Удатного. И гримаса эта никак не походила на воинский оскал.

Иван его спас, приняв удар на себя: «Не замай, Ратша…»

«Брате молодший, как оберегал я тебя ранее, как не уберёг потом… Ведь не его битва эта была, не хотел пускать его – младешенек… А Иван умолял, просил, заклинал именем батюшки родного… Прости меня грешного, Господи! Простите и вы, родители мои, страдальцы».

Силы слишком неравны: Иван был искусным бойцом, но Ратибор намного превосходил его и опытом, и силой.

Мстиславу Удатному вновь сопутствовала удача, он благополучно скрылся, а яростный Ратибор разрубил своим огромным мечом и щит Ивана, и его меч, и его самого. Потом, обманным движением заставив Нестора открыться, разрубил и его наполы – нещадно и жестоко.

Безумен стал Ратибор. Все были безумны тем днём.

Вскипел Александр Попович…

Щадил он противников в бою: «свои же», но тогда сдерживаться перестал.

Суздальцы перед ним падали как колосья под рукой опытного жнеца, многие спасались бегством.

Ратибор бился исправно, но и его изрядно помяли: левый рукав кольчуги изорван, шелом сбит, лик безумен.

– Да я бы вас даже не мечами щекотал, – прохрипел он надсадно, увидев в глазах бывшего сотоварища неизбежную смерть, – я бы вас вожжами выпорол…

Поединщиков на Руси всегда уважали, о них рассказывали сказки, их имена вписывали в летописи.

Битва прекратилась, ряды отхлынули, освобождая место.

Ратибор кинулся с рёвом, с замаху пытаясь нанести тяжёлый удар, будто кузнец молотом. Александр легко увернулся. Сам хлестнул мечом, словно молнией. Ратибор отбил.

Это была схватка гигантов, но Ратибор весил намного больше, потому быстрее устал.

Встретились глазами.

– Отвечай за брата убиенного, – вымолвил Попович, тяжко дыша.

Помнит он предсмертный свистящий шёпот опомнившегося Ратибора:

– Олёша, останови сие… Они же нас как псов стравливают. Негоже нам бить друг дружку. Прости за братку…

За десять тысяч жизней Юрий уступил владимирский престол Константину.

Десять тысяч молодых, здоровых русичей пали в Липицкой битве от рук русичей же!

«Где Твоя правда, Господи? Где Твоя воля?! Невосполнимы потери… И это в то время, когда со всех сторон вынашивают планы завоевания Руси вороги внешние. Разве их мало?! Немцы, свеи, ляхи – на западе; булгары, мордва – на востоке; половцы все время норовят ограбить с южных окраин. Чтобы всех отразить, жизни не хватит, даже ежели каждый день от зори до заката махать мечом… Разве их мало?!»

С особой нежностью Александр Леонтьевич вспоминал сейчас родную деревню Стрешнево, что недалече от Ростова, родительскую избу, храм у реки на пригорке.

«Ах, батюшка! Ты учил нас добру и терпимости, учил врагов своих любить… Сюда бы тебя, чтобы посмотрел и удивился, как братья друг над дружкой лютуют. Я бы тебя спросил, где Господь Бог находится всё время, ежели Русь для Него – возлюбленное царство? Это ведь не просто десять тысяч, которые полегли в сече лютой, это защитники земли нашей, которых завтра будет недоставать».

Вспомнил он в который раз, как Мстиславовы новгородцы и смоляне ходили по недавнему полю боя и дорезали суздальцев, что ещё дышали. И донага раздевали всех мертвецов…

Вспомнил, как, словно выйдя из своего сознания, воли и чувства долга, обнажил меч, чтобы немедля покарать зарвавшихся Мстиславовых слуг! Не пустили верные оруженосцы, против которых меча не поднимешь. Бился в их руках Александр Леонтьевич, бился и рыдал, страдая неимоверно.

«Боже правый! Отчего мы так безжалостны к своим же русичам, к их избам и нивам? Ещё и вчерашнего злого ворога зовём, чтобы вернее одолеть вчерашнего лучшего друга-побратима. Поганого половца, болотного литвина, ляха-безумца, булгара-бесермена (мусульманин) щадим, своим же желования оказывать не приучены. Кто так урядил? Кому надобно, чтобы русичи всё время сокращали число русичей же, безо всякого милосердия?!»

Вспомнил, как безудержно рыдал на могиле молодшего Ивана, и не потому, что брат погиб – доля витязя отдать свою жизнь за отчину, а потому, что сгинул он в битве неправедной от рук одного из лучших витязей русских – Ратибора, которого тоже будет недоставать, когда к рубежам нашим нагрянут захватчики.

…Год спустя князья-братья замирились. Юрий получил Суздаль. Константин посулил ему великое княжение по своей смерти в обмен на ростовский удел для сынов: Васильку – Ростов, Владимиру – Углич, Всеволоду – Ярославль.

«За что мы дрались? – мучительно думал Попович. – За что умирали? Неужли уряд не был способен без Липицкой бойни? Они поделились, а нам с Иваном чем поделиться осталось?»

Через два года Константин умер. Великим князем владимирским (во второй раз) стал Юрий.

Слишком хорошо Александр Леонтьевич знал нового (прежнего) великого князя. Ведал и то, что рано или поздно сам не минет опалы, потому как многие любимцы воинские Юрия Всеволодовича повержены им в поединках.

Повезло, что после смерти Константина Александр Леонтьевич стал служить его сыну Василько в родном богоспасаемом граде Ростове.

И всё одно заключение в поруб-темницу – дело времени, мыслил он удручённо.

Но ростовский витязь, всегда точно выполняющий волю князей, отказывался признавать себя в чём-то повинным. Он служил Всеволоду, Константину, теперь Василько.

И не его вина, что князья русские грызутся промеж себя как волки.

Повинен ли в этом он? Повинен ли Иван, Нестор, Ратибор? Нет!

После горестной Липицкой битвы его верные мечники Тороп и Тимоня случайно обнаружили в дремучих владимирских лесах, недалече от Юрьева-Польского на речушке Гза, затерянное городище, видимо, волховских времен, состоящее из нескольких ветхих избушек, окружённых такой же обветшалой бревенчатой стеной. В самой середине городища небольшая ровная площадка, выжигаемая огнём не одно десятилетие. Скорее всего, здесь было языческое капище.

Заново соорудив ворота, подлатав избы и стены, пополнив припасами и едой, здесь можно было и осаду держать многие дни.

Уже через пару седьмиц смерды весей Александра Леонтьевича занялись починкой и обустройством.

Так у Поповича появилось своё городище.

Необходимо отметить, что Александр Леонтьевич был неординарным, замечательным человеком своего времени. Наделённый от природы недюжинным умом, грамотный и просвещённый стараниями отца – благочинного храма Успения Богородицы в родном Ростове Великом, Олёша с малых лет остро чувствовал добро и зло, праведность и несправедливость, искренность и лесть. Богатырская сила гармонично сочеталась в нём со смекалкой и состраданием, способностью быстро ориентироваться во враждебном окружении и принимать единственно верное решение.

Великий князь Всеволод Большое Гнездо души не чаял в своём дружиннике, Константин и Василько почитали за наставника.

Откровения Мефодия Патарского поражали воображение мрачными картинами жестоких войн, гибелью больших государств: «…изыдут нечистые народы, выйдут Гог и Магог, и дрогнет вся земля от лица их. И убоятся все люди и скроются в горах и в пещерах, и погибнут многие, и некому будет погребать мёртвых».

В те года никто не верил пророчеству…

…То утро конца месяца просинца-января 1223 года выдалось пушистым и ярким.

Белые сугробы блестели и переливались разными красками под начинающимся солнечным светом. Их игра щедро отражалась на золотых куполах соборов, а мерный звук большого колокола, призывающий православных к заутрене, селил в душе умиротворение и покой.

Берёзы и ели, с одетыми на них шапками снега, рядами и поврозь тянулись во все стороны града, достигая Чудского конца на востоке и Спасо-Яковлевского Дмитриева монастыря, который куполами и кровлями отражался на зеркальной глади озера Неро, на западе.

Родную картину милостиво дополняли вороний грай и хлопотливый воробьиный треск.

Ростов Великий просыпался.

Степенно шли торговцы-рядовичи к своим лавкам у гостиного двора.

А в посадах уже вовсю, в кристальном утреннем воздухе, рассыпался звук кузнечных молотков.

…Это утро конца месяца просинца 1223 года стало для многих судьбоносным.

Горница, в которой располагался Александр Леонтьевич Попович, примыкала к княжьему терему. Это было большое помещение в шесть окон, стены которого были отделаны гладко выструганными досками из морёного дуба и увешаны копьями, мечами, рогатинами, щитами и панцирями. На противоположной от стола стене красовалась огромная кабанья морда, рядом с ней волчья – охотничьи трофеи.

Справа от стола прибиты гладко струганные берёзовые доски, на которых были расставлены толстые книги, в том числе на греческом и латинском языках.

Пол горницы сплошь устлан медвежьими шкурами.

Великий князь Константин, а следом за ним и Василько своих дружинников жаловали, заботились, не жалели средств на их содержание.

Александр Леонтьевич, пользуясь ранним часом, в который уже раз перечитывал «Моление Даниила Заточника». Дойдя до слов: «…кому Боголюбово, а мне горе лютое; кому Белоозеро, а мне оно смолы чернее; кому Лаче-озеро, а мне, на нём живя, плач горький…», в очередной раз изумился точности и ёмкости слов священника, в двух строчках описавшего всю свою долю горькую.

Он хорошо помнил бледную тень Даниила в покоях Константинова дворца, с благодарностью перебирал в памяти их долгие беседы. Годы опалы сломили бунтарский дух книжника, и он жаждал только покоя. Отец Даниил высоко отзывался о познаниях русского витязя в иноземных языках, истории и философии, ценил его тягу к истине, призывал не только мечом орудовать, но и к писалу пристраститься…

Происходил Даниил из свободных людей, многих превзошёл в познании канонов веры православной, ведал философские споры, вёл записи основных событий княжества, был сведущ в истории миров старинных. Безупречным знанием языков обратил на себя внимание великого князя Всеволода Юрьевича и был назначен летописцем. Сытая жизнь во дворце и княжьем замке Боголюбово не сделали Даниила равнодушным к судьбам простых людей.

Это в полной мере показал пожар, случившийся во Владимире в 1192 году.

Александр Леонтьевич помнит рассказы тех, кто видел тот лютый пожар воочию.

Начавшийся в ночь на 23 июля и продолжавшийся до следующего вечера, он выжег половину города и 14 церквей, княжеский дворец едва удалось отстоять, но соборный храм изрядно обуглился снаружи. Сгорело живьём и задохнулось в едком дыму около пятисот человек по причине ночного времени и тесноты застроек.

Долго ещё гарь и плач витали над стольным Владимиром. Помощи из великокняжеской казны хватало не всем, да и невелика она была.

Пользуясь бедственным положением погорельцев, богатые горожане – «сильные люди» – выдавали ссуды на кабальных условиях, обрекая на горькую судьбу закупа.

Даниил, не желая молча взирать на несправедливость, всё подробно изложил в письме великому князю владимирскому. Прямым следствием словотворчества стала ссылка на Белое озеро. Затем её сменила жизнь у озера Лача в Новгородской земле.

Хлебнув лиха, Даниил Заточник пишет своё «моление» новгородскому князю Ярославу Всеволодовичу. Испросив позволение отца, Ярослав приближает Даниила к своему двору, а затем передаёт на попечение брата Константина, который собирал вокруг себя книжников и летописцев.

Кончина великого князя Константина, который всячески поддерживал и оберегал Даниила Заточника, способствовала его окончательному уходу в глухую обитель. И где он теперь, жив ли – неведомо…

После того как Александр Леонтьевич отправил брата Ферапонта, сомлевшего от сытной еды и долгого рассказа, отдыхать в одну из келий Спасо-Яковлевского монастыря, в горнице остались три русских витязя: Александр Попович, Добрыня Злат Пояс и Тимоня Рязанец. Они были похожи, как братья: Попович – старший, Добрыня – средний, Тимоня – младший. Одинаковые ростом и статью, всё-таки отличались: у старшего больше седых волос, чуть шире плечи, сам основательнее, рассудительнее, привык повелевать.

Добрыня попроще, да и шрам на левой щеке немного отличал от остальных. И не в битве шрам получен, а вовсе нечаянно – наскочили разбойнички на большой дороге, не зная, кто мирно проезжает мимо них…

Тимоня, как натянутая тетива лука, всегда готов подраться, всегда в форме, лих, порывен…

Ещё здесь был Еким Иванович, правая рука воеводы тайных дел княжества, незаменимый помощник и распорядитель.

– Ну что, братья мои, – сказал Попович, – давайте станем вслух рассуждать, ибо сказанное слово ведёт к целому рассуждению, а рассуждение может показать выход.

– А я вовсе не дивлюсь тому, что половцы предали горских людей, – тут же откликнулся Добрыня. – Это на них похоже – и матушку родную продадут.

– Монголы – искусные выдумщики! – похвалил Тимоня. – Отдали добычу, чтобы самим с ней не возиться…

– Добыча войско отягощает, – заметил Попович, – монголы, судя по всему, воины крепкие. Стало быть, станут хранилища устраивать и дальше Дикого поля не отойдут, зазимуют на половецких землях.

– А ежели весной ожидается приход большой орды? – пытливо спросил Еким Иванович.

– Навряд ли, – ответствовал Добрыня. – Согласно грамоткам отца Елисея, у хана Чингиза много незаконченных дел в своей вновь обретённой вотчине: земли китайские, найманские, хорезмские… Пленить он их пленил, но не покорил и на новый большой поход нынче не решится, потому как полководец думающий. А тумены ихние прошли в нашу сторону через земли персов, грузинов, аланов, половцев…

Все склонились над большим листом пергамента, на котором были изображены означенные земли.

– … как нож через масло. Своих ратников не оставляли, только брали добычу. Я чаю, что это – обычная разведка боем, – закончил свои рассуждения Добрыня.

– Похоже на то, – согласился Еким Иванович. – Но с таким удалением от основных сил! Вовсе обезумели от безнаказанности? Бояться-то некого, выходит! Бьют всех подряд и никого не страшатся.

– Всё может статься, – ответил Попович. – Только сдаётся мне, что по весне их путь ляжет в южнорусскую сторону. Воевать с нами они навряд ли станут, скорее всего, просто посмотрят и подберут остатки половецкие. Да и назад к своим степям возвращаться прежними путями не будут, ибо ныне там их встретят совсем по-иному.

– Как они могут пойти назад, по-твоему? – полюбопытствовал Тимоня.

– Назад им сподручнее будет идти вот здесь, – показал Попович на карте, – краем Булгарского царства. А что? Разведка так разведка. Булгары, судя по всему, тоже их не больно жалуют – бесермены ведь, а монголы – язычники.

Он обвел взглядом сотоварищей и сказал сурово:

– Други! Все наши словеса – лишь предположительны. Мы не можем ведать, что у них на уме. В любом случае враг у южных рубежей Руси – это меч за спиной, а вернётся ли он в ножны або ударит…

– Ведомо ли князю киевскому о происках монголов? – спросил Добрыня.

– У него разведкой правит воевода Иван Дмитриевич, у того и заяц не проскочит, не предъявив грамотку. И сеть прелагатаев у него налажена добре.

На какое-то время в горнице повисла тишина, только со двора доносились звуки малого колокола да смех дружинников, упражняющихся воинским делом.

– Монголы малым числом разбили половцев, у которых одна орда – это несколько десятков тысяч конных лучников? – торопливо сказал Еким Иванович. – Так ведь и Дикое поле не маленькое… Я чай, соберут силы да и вдарят по монголам? Ведь ежели тебя бьют, надобно ответствовать ударом на удар!

– Хорошо бы! – раскатисто засмеялся Добрыня. – А то ведь просто перейдут на наши земли и станут обороны просить.

– Чаешь, может статься и так? – засомневался Тимоня. – Извечные ж вражины!

– Тимоня, друже, – горестно сказал Добрыня. – Уж такие вороги, такие вороги, что многим пуще братьев стали… Котян дочь свою за Мстислава Удатного отдал, Юрий Кончакович породнился с самим Всеволодом Юрьевичем, а князь Игорь Новгород-Северский в плену женил своего сына на дочери злейшего ворога…

– И скорее всего, степной волк Котян, поскольку он у половцев теперь за главного остался, помчится к зятю, мол, выручай, мне тут по морде надавали! – предположил Попович. – Мстислав покочевряжится, но русичей, половцев для да за-ради монгольской добычи, навряд пощадит. Ещё и других князей в дело это тухлое втравит. Добычу и славу, как обычно, оставит себе, а головы под монгольские стрелы да мечи будут подставлять простые ратники.

– Александр Левонтич! – воскликнул Тимоня. – А чего это нам о них печься? Они далеко, у них там свои витязи есть, да и вороги у них свои… Так ведь, братцы? А у нас – булгары, мордва, половецкие грабители… Нам и здесь есть о чём печься, у нас свои грады, свои веси, свой люд!

– Тимоня, друже! – возвысил голос Попович. – Мы – витязи земли Русской, её хранители и оберегатели, памятуй про то! И не важно, на юге земля эта или на севере. Беда, что князья южные спесивы и алчны, бредят королевской короной, уделами друг перед дружкой бахвалятся, а вдарь гроза, в кусты бегут отсиживаться, потому что на Русь им наплевать. Да и на веру нашу тоже! Уже сейчас роднятся с венграми да ляхами…

– Постой-постой, Олёша! – воскликнул Добрыня. – Ты чего удумал?

– Доведу обо всем князю Василько, пусть поговорит с великим князем. Дай Бог, если тот решит послать подмогу южным князьям либо хотя бы разведку…

– Вот и попробуем кровушки монгольской на вкус! – воскликнул Добрыня. – А то застоялся я в бездействии! Даром хлеб княжеский вкушать не обучен. А, други?

Други только пожали плечами.

– А ежели скажет, мол, не наше дело? – спросил Еким Иванович. – Тимоня и тот в сомнении… А хуже того, снова на Рязань направит.

– Может, и так станется, – согласился Добрыня.

– Я более головы русские рубить не буду, – твёрдо сказал Попович. – И вам не позволю.

– А что делать станем? Без княжеского одобрения, выходит, мы ни на что не способны?

– Тимоня, друже! Ты-то ведаешь, что это не так. Князья князьями, а у витязей бывает и своя дорога – дорога чести… Я долгое время наблюдал за всем этим издали, теперь приспело время внутри побывать… Надо собрать дружину нашу да потолковать.

– В Городище кликать станем?

– А для чего оно вообще у нас есть? Там никто не подслушает, великому князю не обскажет.

– Когда?

– Князь Василько поговорит с Юрием Всеволодовичем, потом и станем решать, когда…

– Олёша, а с прелагатаями своими что делать станешь? – спросил Добрыня. – У великого князя разведкой ведает Еремей Глебович, но молод он ещё да неопытен.

– Поможем ему, подскажем! – ответил Попович. – Воевода Еремей Глебович толков и деловит, воинское дело знает добре… Да ведь ежели мы и поедем на юг, то совсем ненадолго. Как думаешь?

И громко засмеялся.

Но Добрыне почему-то не очень понравился смех этот.

Ростовскому князю Василько Константиновичу чуть менее пятнадцати лет, но недетский ум светится в его синих глазах. Князья вообще тогда очень рано взрослели, особенно становясь правителями.

Не по годам широкоплечий и рослый, лицом нежен и светел волосами, он напоминал молодого пардуса, всегда готового к прыжку. Статью походил на деда, а разум унаследовал от отца, который ещё при жизни удостоился прозвания «Мудрый».

Александр Попович зашёл в княжеские покои, с достоинством поклонился.

– Олёша! – улыбнулся Василько и пошёл навстречу.

Обнял за плечи, усадил напротив себя.

– Дядька, дорогой! Какие вести на сей раз?

– Дурные, княже.

– Сказывай.

– Я получил донесение от одного из своих прелагатаев, что воинский корпус монголов, числом более тридцати тысяч, вторгся со стороны Асских (Кавказских) гор в половецкие степи. Орды степняков разбиты и рассеяны по большой части Дикого поля. Убит их набольший каган Юрий Кончакович и его брат Данила Кобякович.

– Половцев побили – это хорошо, – ответил князь. – В чём твоя печаль?

– Разбив половцев, монголы вплотную приблизились к южным рубежам Руси.

– Кто они такие, эти самые монголы? – переспросил Василько.

– Их поселения – улусы – находятся далеко на востоке за Хорезмом и за Чёрным Иртышом, близ Цзинского царства. Владыкой у них хан Чингиз. Он объединил племена, которые прежде враждовали меж собой, сделал их грозной силой. Слово своего хана все воины и полководцы почитают пуще, чем мы «Отче наш».

– Жаль, что у нас пока нет такого же, – тихо ответствовал Василько. – Продолжай.

– Я мыслю, что хан Котян, чудесно спасшийся, побежит в Галич к своему зятю Мстиславу кликать на помощь и вся Южная Русь окажется втянутой в эту брань, совсем ненужную… Хорошо, если монголов останется столько же, а вдруг им на помощь двинутся большие силы?

– Олёша, ты храбрый витязь и мудрый человек, – задумчиво сказал Василько. – Знаю, нас, князей, ты почитаешь не шибко.

Видя несогласие в глазах Поповича, предостерегающе поднял руку.

– Но пойми, князья, конечно, спесивы и горды не в меру, но не глупы. Мстислав Галицкий печётся о своих границах и не станет втягиваться в войну с этими монголами, тем более что намерения их ещё не вполне внятны. Так?

– Истинно так, княже.

– Он понимает, что нынче сие не к месту, при нынешнем положении дел на Руси. А у Мстислава ещё и положение шаткое в самом Галиче. Да и повсюду одинаково, каждому удельному князю надо с мечом в руках доказывать, что его главный город – не великокняжеский стол.

– Княже, я тебя прошу обо всем доложить великому князю. Уверен, что Еремей Глебович таких донесений ещё не получал и не получит, не в укор ему будет сказано.

– Отчего же? Он неспособен начальствовать над княжеской разведкой?

– Он опытный воевода и толковый муж. В сторожевых заставах разбирается крепко. Но великокняжеская разведка возродилась при отце твоём, я её ставил на ноги, а воевода Еремей ко мне ещё ни разу не обратился за советом… Молод он, в подобных делах пока несведущ, да и сети прелагатаев у него ещё нет. Ничего, наберётся опыта, поймёт, что к чему, упорства ему не занимать.

– Я распоряжусь, чтобы Еремей Глебович обратился к тебе за советом, – пообещал Василько Константинович. – Дело важнее воеводской гордости.

– Прошу, княже, немедля доложи Юрию Всеволодовичу. Надо подумать, как обезопасить рубежи свои от внешнего врага и как помочь южнорусским князьям, ежели возникнет надобность.

– Это я тебе обещаю, хотя и боюсь лишний раз при дядюшке имя твоё произносить. Всяко надеюсь, что он его забудет раз и навсегда… Ведь никак не может простить тебе, что сразил ты его Юряту и Ратибора.

– Эх, княже! – горестно молвил Попович. – Ежели б я сам себе мог это простить… Но я помню и другое.

В его глазах полыхнули молнии.

– Это ведь не я ходил на своего родного брата с войском, которое стояло здесь, на Ишне под Ростовом, да не в одиночку, а вкупе с другими. И при Липицкой битве не мы с моим покойным братом Иваном делили отчину…

Он остановился.

– Прости, княже, накипело.

Василько махнул рукой, мол, остынь.

Немного помолчал, сбираясь с мыслями, и сказал:

– Скоро буду во Владимире и поговорю с дядюшкой о бережении южных русских рубежей… Хотя тревоги твоей в толк не возьму. Ну посуди, ведь смоляне и черниговцы, кияне и волынцы сами могут снарядить великую рать…

– Княже, просто у меня плохое предчувствие. Дозволь идти?

– С Богом!

Александр Леонтьевич поклонился и вышел.

Великий князь владимирский Юрий Всеволодович жил с полным осознанием собственного величия. Наделённый от природы невыразительной внешностью и не высоким, но средним ростом, он во всём предпочитал дополнять себя: сапоги на каблуках; одежда, увеличивающая размер плечей, пышная и яркая. Пышность была главной основой его двора, где всё блистало и переливалось, лоснилось и приятно пахло, как и роскошная борода великого князя.

Он мыслил так: в Русской земле я – первый, моё мнение – едино, моё войско – лучшее.

Поэтому на рассказ сыновца (племянника) о вторжении в половецкие степи неведомого народа из глубин Азии отреагировал бурно.

– Побили поганых половцев, вечных губителей и недругов наших, честь им и хвала! Самолично каждому из них выделил бы по золотой цепи…

Голос у князя был не громовой, но он дополнял его звучание криком. Даже побагровел от натуги.

– Ну, стоят они на границах ихних княжеств, ну и что?! Пусть у Мстислава Старого и этого похитителя галичского стола голова болит, сами разберутся!

Он подошёл к смиренно стоящему Василько и милостиво обнял за плечи.

– Сыне мой возлюбленный! Никто и никогда не посмеет напасть на нас, бо кишка тонка! А что касательно твоего Поповича, то видит Господь Бог, – он истово перекрестился, – терплю этого душегуба и терпеть буду, покуда ты ему защита и опора. Пусть только сидит потише и носа своего в дела державные даже сунуть не помыслит.

Он задумался.

– Это что ж получается, мой воевода Еремей никаких таких сведений из Дербента не получал, а Попович получал? Враки!

Дикое поле – историческое название территории между Доном, Верхней Окой, левыми притоками Десны и Днепра. Народ, живущий там, на Руси был известен под именем «половцы» (полевцы). Византийцы и европейцы называли их «куманы», монголы – «кипчаки».

Приняв к себе меркитов в 1216 году, возглавляемых сыновьями правителя Тохтоа-беки – Худу и Чилауном, кипчаки оказались втянутыми в войну с монголами. Более того, подписали себе смертный приговор.

Конечно, не только из-за меркитов, давних врагов рода Боржигинов (род Чингиз-хана), должны были поплатиться кипчаки. Степи, которыми они владели, представляли собой идеальное место для выпаса монгольских лошадей, а ещё они являлись прекрасным форпостом для нападения на страны Запада.

Важным являлось и то, что объединённые орды кипчаков были действительно грозной силой. Их воинские формирования состояли из конных лучников и по маневренности превосходили большинство армий того времени. Их надо было разгромить в первую очередь.

Монголы это знали. Собираясь на кого-то напасть, они долго и тщательно изучали сведения, поставляемые своими шпионами, которые проникали повсюду. Монгольская разведка – это хорошо финансируемая, широко разветвлённая сеть, состоящая из купцов, посланников, служителей культа, аккуратно доставляющих данные о возможном противнике.

Монголы знали и о том, что кипчаки, как и русичи, объединяются только в минуты опасности. В мирное время половецкие ханы между собой грызутся, барамта (угон скота) у них не прекращается, воруют друг у друга рабов, переносят границы владений. И всё-таки остаются опасным противником, до тонкости знающим степную войну.

«Но и они были не в состоянии постичь ту силу, которая заключалась в приказе повелителя для любого монгола», в этом были уверены темники армии Чингиз-хана. Чтобы выполнить его в точности, они становились намного изобретательней и хитрее.

А их воины, получившие колоссальный боевой опыт в войне с чжурчженями и найманами, покорившие Северный Китай и Хорезм, умели не только стрелять из лука и метко бросать аркан, они умели думать, они были коварны и жестоки с врагом. Но самое главное – они были едины в стремлении одержать победу.

Теперь вернёмся к победоносности и стремительности боевого похода монголов…

Вы когда-нибудь видели, как охотится барс за беспомощной ланью? Наблюдали полёт стрелы, направленной точно в цель? Монгольские воины, спаянные невиданной по тем временам дисциплиной, являлись ярким воплощением этих двух убийственных ипостасей. Уверенные в своём превосходстве, они считали все встречающиеся народы и племена слабыми и жалкими, а своих темников – непогрешимыми исполнителями воли божественного кагана.

Персидский историк Рашид-ад-Дин так писал о монгольских воинах: «Они имели мужество львиное, терпенье собачье, предусмотрительность журавля, хитрость лисицы, дальнозоркость ворона, хищность волчью, боевой жар петуха, попечительность курицы о своих ближних, чуткость кошки и буйность вепря при нападении».

Не хочется прославлять агрессора, но оценить его по достоинству считаю необходимым, чтобы читатель реально себе представлял, с каким грозным противником придётся встретиться многочисленному, но разрозненному и разобщённому русско-половецкому войску близ реки Калки.

Кстати, о численности. Это были не только тридцать тысяч первоклассных монгольских бойцов. К ним необходимо прибавить полный тумен представителей уже покорённых племён и народов: найманов, кераитов, хангинцев, всевозможных авантюристов и просто любителей приключений, у которых всё время чешутся руки и которые не без оснований, надеются поживиться за счёт сильного союзника. Их, как правило, выставляли застрельщиками атак, дабы сэкономить монгольскую кровь.

Первоначальной задачей корпуса Субедея было преследование и пленение Мухаммеда – постоянно бегающего от Чингиз-хана повелителя Хорезма. Выполняя её, монголы окончательно разгромили армию хорезмшаха, заодно разбили и персов, которые пришли ей на помощь.

Чуть позже Субедей и Джебе получили достоверную информацию о смерти последнего из шахов Хорезма и расположили свои тумены на отдых у берегов Аракса в Муганской степи.

В один из весенних дней 1222 года, когда ближние горы и бесконечные степные равнины уже прочно оделись в зелень, лагерь монголов встревожило известие, что от южного побережья Каспия приближается большой конный отряд.

Навстречу ему срочно отправили тысячу Ганибека.

Сотня таргаудов Субедея плотным кольцом окружила походные юрты полководца, в одной из которых, как ни в чём не бывало, продолжалось совещание двух темников.

– Наши воины ожирели, – говорил Джебе нервно. – И стали похожи на ленивых курдючных овец. Пора заканчивать греть животы на солнце и охотиться на джейранов.

– Охота, нойон, обозначена величайшим из людей в его Ясе. Ну-ка, вспомни. «Когда монголы не заняты войной, они должны отдаваться охоте. И они должны учить своих сыновей, как охотиться на диких животных, чтобы они набирались опыта в борьбе с ними и обретали силу, энергию выносить усталость и быть способными встречать врагов, как они встречают в борьбе диких и неприрученных зверей, не щадя себя».

Джебе восторженно посмотрел на старшего товарища.

– Как это можно запомнить всё? Ну и голова у тебя, Субедей!

Субедей был доволен восхищением Джебе.

– Охота – это правильно… Да и к тому же, а что мы можем без приказа повелителя?

Полог юрты распахнулся. Бросился на кошму у входа караульный сотник.

– Говори!

– Непобедимый, приближается тумен Тохучар-нойона. Сам темник уже у порога твоей юрты.

– Зови, – приказал Субедей.

Тохучар-нойон – невысокий, кривоногий монгол – обратил на себя внимание повелителя в боях за Хорезм своей жестокостью и презрением к смерти, за что и получил под начало десять тысяч воинов, вошёл в полном военном облачении, местами заляпанном дорожной грязью и пылью.

– Зачем ты здесь, багатур? – спросил Субедей. – Я тебя не звал в помощь, сам привык справляться.

– Об этом знают все монголы, Субедей, – ответил Тохучар. – Но я привёз тебе приказ великого кагана.

Темники вскочили на ноги (куда девалась ленивая неспешность) и застыли в поклоне.

– И ещё, – продолжил Тохучар, – я привез внука великого кагана – Бату-хана. Отныне он будет участвовать в походе как простой нукер.

Субедей и Джебе немедленно выбежали из юрты, у которой стоял вороной жеребец. Его держал под уздцы сухопарый юноша среднего роста. Жёлтое плоское лицо, широкие скулы и узкие глаза выдавали в нём настоящего монгола. Одет по-походному.

Полководцы повалились на колени и поцеловали землю у ног юноши.

Все монгольские воины встали на колени и склонились до земли.

Музыканты заиграли в рожки, застучали в барабаны.

– Слушаем и повинуемся! – потрясло степные просторы.

– Встаньте, великие багатуры! – ломким голосом ответил сын Джучи и поднял руку. – Я – простой воин среди вас. Приехал сражаться под знамёнами двух монгольских тигров.

– Мы – прах у твоих ног, – сказал Субедей.

– Учитель, я – твой нукер, – ответил Бату.

На этом почести представителю семьи Чингиз-хана были закончены.

Согласно приказу величайшего, корпусу надлежало совершить бросок на север через Кавказские горы и нанести удар в тыл кипчакам.

– Наконец-то эти грязные пастухи поплатятся за меркитов! – воскликнул Джебе.

Затем маршем вдоль Днепра следовало подойти вплотную к границам урусутов. В драку без надобности не вступать, но запоминать всё, что встретится на пути. Назад вернуться через Итиль и Яик на соединение с основными силами.

– Ещё несколько народов, которые будут сопротивляться, – заметил Тохучар и нехорошо улыбнулся.

– Нет такой страны, которая была бы мощнее приказа нашего повелителя, – огрызнулся Субедей.

– Это всё? – спросил Джебе Тохучара.

– Со мной пришёл почти целый тумен курдов, туркменов и всяких степных бродяг. Они останутся здесь. Командуют ими Тешихан и Чегирхан – тысячники. Но это, Субедей, зависит от твоей воли, оставить их во главе или назначить других. Есть там и тысяча монголов, под началом Баатачулуна, твоего старого боевого товарища… Я иду дальше, у меня свой приказ от повелителя.

– Мы тебя не держим.

Поздней весной 1222 года монгольские тумены вступили в Закавказье.

Первым на их пути встал большой и очень богатый город Тебриз. Горожане воевать не захотели, предпочли откупиться, выслали ценные дары, и монголы никого не тронули.

Они спешили на Кавказ, где подступили к городу Ганже. Штурмовать не стали, просто потребовали богатый выкуп. Получили серебро, одежды, продовольствие и продолжили свой путь.

Дальше приятная прогулка ради собирания дани для монголов окончилась. Впереди лежала прекрасная Грузия, которая была в то время мощной державой.

Царь Георгий Лаша IV не захотел просто так пропустить незваных гостей и пошёл им навстречу с поспешно собранным войском.

Монголы, как всегда, применили тактику ложного отступления, неопытные грузинские воины попались в эту ловушку и были наголову разбиты. Последовала кровавая расправа… Сам царь получил смертельные ранения, от которых вскоре скончался.

Взяв добычу, монголы свернули в сторону степей. По пути разграбили город Шемаху и вышли к Ширванскому Дербенту – крепости, которая стоит на неприступной горе, закрывая проход на север.

Шах Рашид, не желая наживать себе врагов, дал проводников…

…Долго кипчакские и горские дозоры наблюдали, как из Дербентского перевала выходят тысячи всадников в длинных разноцветных одеждах, поверх которых панцири и кольчуги; безбородых, одинаково похожих на старых женщин, с лицами, чёрными от грязи и загара. За ними нехотя плетутся вьючные лошади и верблюды.

Колонны продвигались с большим трудом и опаской… Но на выходе оказались в критическом положении.

С одной стороны – крутые холмы, поросшие лесом, с другой – ослепительно-снежные горы, отливающие небесной синью и посечённые шрамами ущелий…

И там и там – воинственные горцы.

А выход на равнину преграждает многочисленная конница кипчаков.

– В этих проклятых горах мы не можем даже развернуться для боя, – бурчал Джебе. – Мы не можем совершить обход. И местность незнакома.

– Надо найти проводника, – ответил Субедей.

Воины сотни разведчиков Монх-Оргила из каких-то дебрей (горный склон, ущелье) притащили старого чабана в выцветшей бурке из волчьей шерсти и лохматой овечьей шапке. Рядом с ним шёл, дрожа и спотыкаясь, совсем юный подпасок.

– Покажи нам отсюда другой выход, и я награжу тебя щедро, – ласково скалясь, сказал Субедей и показал золотую монетку.

– Отсюда других выходов нет! – отвечал старик. – Кроме того, по которому вы пришли сюда. Вот и убирайтесь тем же путём!

– Нет выхода – нет жизни, ни тебе, ни твоему внуку, – пригрозил Джебе, вынимая меч из ножен.

– Бабушку свою пугать будешь! – крикнул чабан. – А мы в горах привыкли без страха всем в глаза смотреть. Будьте вы прокляты!

И плюнул Джебе в лицо.

Взревев, нойон срубил старику голову.

Тонко закричал мальчик. Оттолкнув нукеров, которые не ожидали от него такой прыти, скрылся в расщелине.

– Догнать!

Через несколько минут воины вернулись, виновато оглядываясь.

– Так быстро догнали?

– Мы не успели, нойон…

– Что это значит?!

– Он прыгнул в глубокую пропасть, мы не смогли его остановить.

– Какие дикари! – изумился Субедей. – Монгольской милости они предпочитают смерть.

– Вон пошли! – крикнул Джебе воинам. – Вы – ленивые бараны, неспособные догнать даже блохастую собаку.

Субедей сидел на корточках, протянув руки к огню.

– Что будем делать? – с надеждой и отчаянием спросил Джебе.

– Как всегда, – ответил Субедей с улыбкой. – Драться. Пришло время…

…Огни костров освещали скалы и уступы. В горах и предгорье было тесно от конных разъездов. Монгольский корпус обложили плотно – не вырваться.

Конный патруль из трёх всадников двигался по горной тропе.

Внезапно на их пути встал человек, с головы до ног закутанный в шерстяной плащ.

Кипчаки взялись за мечи.

– Я – с миром! – сказал человек властно. – Проводите меня к вашему хану.

– Ты кто такой?

– Тот, кто принёс вам мир, – со смехом отвечал неизвестный. – Выгодный для вас мир…

У ханского шатра один из всадников спешился, подошёл к воинам охраны и что-то негромко сказал.

– Пусть войдёт! – раздался тонкий голос хана через некоторое время.

Джебе вошел и огляделся. Шатёр внутри поражал роскошным убранством: персидские ковры, шёлковые занавески, пушистые подушки, множество светильников. Низенький, но широкий стол уставлен различными яствами и кумганами с хмельным. А посреди шатра кружились в танце несколько полуголых невольниц.

«Хан воевать поехал», – весело подумал Джебе.

Верховный каган Половецкой степи Юрий Кончакович и его двоюродный брат Данила Кобякович пировали.

Джебе они не понравились с первого взгляда: невелики ростом, с жиденькими усами и лисьими мордами; оба в длинных бухарских халатах, шитых парчой, которые мешали двигаться…

Встали с подушек, приказали танцовщицам убираться.

Подошли, вгляделись.

– Ты не поверишь, дорогой Татаур, – сказал один, – но это монгол.

– Никогда так близко не видел живого монгола, – хохотнул Татур. – Позвать охрану? Или мы сами с ним справимся?

Он понюхал воздух.

– Нет, брат, с этой вонью нам самим ни за что не справиться. Правду говорят, что они никогда не моются. Тьфу!

– Подождите презирать, ханы! – сказал Джебе, подняв руку. – Я – монгольский темник Джебе-нойон. Пришёл к вам с предложением мира.

– Какого мира? – воскликнул Данила Кобякович, которого ближние друзья продолжали звать на кипчакский манер «Татаур». – Вы у нас в ловушке!

– Ладно, давай-ка выслушаем его, если пришёл, – просипел Юрий Кончакович. – Присаживайся, гость, выпей с нами, покушай.

– Нет времени, – ответил Джебе, но присел. – Мы, конечно, в ловушке. Только не понимаю, зачем надо вам, кипчаки, отдавать свои жизни за всех этих диких аланов и касогов?

– Не понимаешь?.. Ваша добыча, – тонко засмеялся Татаур. – Вы прошли по Персии, Грузии, просочились через Дербент… Ваши тюки лопаются от золота, тканей, одежды и оружия. И мы решили, что вся эта добыча должна стать нашей. Вот и вся причина того, что вы оказались в такой хитрой ловушке. И поверь моему боевому опыту, монгол, из неё выхода нет.

Джебе обладал пронзительным умом и способностью находить выход из любых ситуаций и сразу определил, как надо себя вести с этими заносчивыми кипчаками.

«Головы лишились от осознания нашей беспомощности, страх потеряли, дети крысиного помёта… Ничего, скоро мы вас научим бояться диких тарпанов», – подумал Джебе.

– Мы – разведывательный отряд непобедимого и грозного повелителя всех монголов Чингиз-хана, – твёрдо сказал он. – Наша цель – разведка, а не завоевание. Конечный пункт – дойти до русского Киваменя…

– Это вы так Киев называете? – усмехнулся Татаур. – Там живут наши друзья урусы.

– Мы не трогаем тех, кто проходит мимо, не причинив нам урона, – продолжил Джебе. – И с вами, кипчаки, мы не хотим драться. В составе наших туменов целая тысяча кипчаков, и мне трудно заставлять их обнажать оружие против своих братьев. Да и зачем? Мы – кочевники, вы – кочевники. Степь широка. Уходите. А свои мирные намерения мы готовы подтвердить делом. Вся наша добыча станет вашей…

И равнодушно усмехнулся.

– Если бы мы знали, что вас интересует только добыча, так и никаких столкновений бы не случилось вообще. Зачем нам враждовать? Вы – страшная сила степей, мы уважаем ваше право на владение ими…

После этих слов ханы почувствовали, что можно сказочно обогатиться, вовсе не проливая крови.

– Ну и дальше-то что? – поинтересовался Данила Кобякович.

– Как и когда мы сможем взять… вашу… нашу добычу? – заикаясь от нежданно навалившегося везения, спросил хан Юрий.

– Да прямо сейчас пошлите со мной погонщиков и заберите весь этот караван навьюченных лошадей, волов и верблюдов.

– Если мы вас убьём, это всё и так станет нашим, – возразил хан Татаур.

– Монголы никогда не отступают и не сдаются, – зло ответил Джебе. – Сколько кипчаков поляжет, пока они доберутся до наших глоток. И можете ли вы, кипчакские ханы, быть уверены, что сами останетесь живы?

– Пусть гость подождёт в соседнем шатре, пока мы совещаемся, – повелел хан Юрий.

«Прав оказался Субедей, ханы алчны и глупы, такие не должны управлять кем-то или чем-то… Они довезут нашу добычу до своих кочевий, полностью избавив нас от необходимости заботиться о ней. Насколько мы станем подвижней! Даже если какую-то часть разворуют, потом мы сможем возместить. Отлично, Субедей! Задумано как надо!»

Из этой небольшой и малокровной войны половецкие ханы Юрий Кончакович и Данила Кобякович вернулись с таким количеством добычи, которое превосходило все прежние, взятые в сложных и кровавых набегах. Верблюды и лошади прогибались, неся тяжкие баулы и тюки, мешки и ящики, в которых были ткани и пряности, золото и драгоценности, оружие и благовония…

Безмерная плата за подлое предательство!

Но о предательстве предпочитали не рассуждать. Все были уверены в том, что великий каган всех половцев – грозный и везучий правитель.

Северный Кавказ тем временем пылал в огне.

Истребив всех сопротивляющихся, монголы вихрем пронеслись по селениям, угоняя скот, грабя всё подряд. Тумены восполняли свои продовольственные запасы.

Таким образом, горцы дважды заплатили за кипчакское предательство: жизнями своих лучших сынов и последними запасами съестного, без которого многим грозила голодная смерть.

Некоторые горские роды в стремлении наказать донских степняков снаряжали оставшихся в живых мужчин, чтобы отдать их под начало монгольских темников. В этом выражалась ненависть от Сотворения мира свободолюбивых горцев к предательству: явный враг честнее подлого друга.

Приветственные крики за пределами шатра заставили хана отвлечься от приятных раздумий.

Он хлопнул в ладоши.

С поклоном вошёл воин охраны.

– Хан Котян с братом Сомогуром и ханом Бастыем пожаловали к великому кагану.

Юрий Кончакович поставил золотую чашу с кумысом на войлок и поднялся с подушек.

Воин накинул ему на плечи бухарский парчовый халат.

Выйдя из шатра, Юрий зажмурился, взглянув на яркое солнце и ослепительно-синее небо. Хорошо! Пахнет варёной кониной, жареной бараниной, индийскими приправами… Всего в достатке у кагана степного!

Навстречу ему, переваливаясь с ноги на ногу, шёл Котян Сутоевич – грузный пожилой человек с подковой усов под горбатым носом.

Юрий Кончакович оскалился в притворной улыбке.

– Приветствую тебя, великий хан Котян Сутоевич!

– Приветствую и тебя, славный сын Кончака, величайшего из всех половецких каганов!

– Ты и твои воины – мои дорогие гости! Режьте баранов! – приказал челяди. – Прошу тебя в мой шатёр, Котян.

По мановению руки был поставлен и накрыт низенький стол.

Ханы хранили важное молчание, поскольку негоже начинать разговор, не отведав угощения.

Мелкими глотками пили прохладный кумыс.

Хан Котян заговорил первым.

– Вся степь нынче шумит и прославляет твои подвиги, Юрий! Все говорят про твою славную добычу. Не привирают ли степные бродяги насчёт воинской доблести и хитрости?

– Монголы сами всё отдали, – беспечно ответил Юрий. – Сами, если не брать во внимание моё грозное войско, в котором каждый кипчак стоит десяти монголов.

– Вот как? – удивился Котян. – А если твои слова – истинная правда, в чём я нисколько не сомневаюсь, то позволь задать тебе вопрос: почему ты их не уничтожил?

В шатре повисла неловкая тишина.

– Почему, Юрий? – зловеще повторил Котян свой вопрос. – Тем более что они так слабы и беспомощны.

– Они откупились, – неуверенно ответил сын Кончака. – Отдали всю свою добычу.

Котян встал с подушек, подошёл к выходу, откинул полог и выглянул наружу: его воины рассёдлывали коней и перешучивались с донскими половчанками. Веселье и задор. Как всегда… Но что-то не давало ему покоя в последние дни. Старый степной хищник предчувствовал большую беду, как степной матёрый волк предчувствует большой пожар.

– Недавно мои люди поймали в степи человека, – стал рассказывать хан Котян. – Шёл со стороны Хорезма. Оказался урус. В рабство его продали, как сказал он, кипчаки двенадцать лет тому назад. Все эти годы он в Гургандже готовил побег – урус упорный, как и все они. Но помогли ему сбежать монголы, которые штурмом взяли город, а его хозяина убили… Каган, ты внимательно слушаешь?

– Да, п-продолжай.

– Я его пригрел, одел, покормил. Заметь, я его не стал пытать, как это сделал бы твой сын (о жестокости сына Юрия ходили по степи легенды), проверяя, не является ли он разведчиком врага. И он мне добровольно поведал о том, что эти глупые и неумелые монголы за короткий срок сделали с мощной империей хорезмшаха Мухаммеда и его многочисленной армией. О том, как были взяты штурмом и превращены в развалины Бухара, Самарканд, Мерв, Гургандж… Хорезма больше нет, его земля полностью во власти жестокого и опасного Чингиз-хана – монгольского владыки!

Юрий Кончакович похолодел.

– И… что теперь? – выдавил из себя спустя какое-то время.

– А то, что ты столкнулся с разведотрядом, который ведут два лучших полководца хана Чингиза – Субедей и Джебе.

– Ну да, один этим именем и назвался – Джебе, – говорит, мол, надо к столице урусов Киеву. Думаю, пусть себе идут.

– Так они тебе и доложили о своей истинной задаче, – злорадно ухмыльнулся Котян.

– А ты её знаешь? Тебе они доложили?

– Не знаю! Но предположить могу… Истинная задача этого монгольского корпуса – наказать половцев! – грозно ответил Котян. – И знаешь за что? Мы приняли к себе злейших врагов рода Чингиз-хана – меркитов.

Он подошёл ближе и зловеще прошипел:

– Они тебе говорили, когда просили принять в орду, что враждуют с родом самого монгольского владыки? Не сказали? Тогда скажи мне, знатному хану, которому тоже небезразлична судьба всех половцев: зачем ты их к себе принял? Тебе своих людей мало?!

– Меркиты – опытные воины и умелые наездники, – неуверенно отвечал каган. – Они уже достаточно проявили себя. К тому же пришли со своими кибитками и юртами, скотом и вооружением.

– Хорошо, об этом не будем. Что сделано, то сделано, хотя я точно знаю, что ты, великий каган половецкий, совершил непростительную ошибку.

– Какую же? – просипел Юрий Кончакович. – Ты и рад толкнуть меня лицом в эту самую ошибку… Какую?

– Ты влез в межродовую войну монгольского кагана. А он ошибок никому не прощает.

– Ты, Котян, просто завидуешь, что в моей орде теперь вдвое больше людей.

– Завтра у тебя их количество так же легко может уменьшиться вдвое.

Неслышно появлялись чаги-служанки, уносили блюда, приносили другие.

– Запомни, Котян, – грозно сипел Юрий, приподнявшись на подушках, – я ничего и никого не боюсь в моей степи. Я монголов побил один раз, побью снова…

– Ты упустил свою победу, – ответил пожилой хан. – Мёртвым монголам ты предпочёл живую добычу. Они скоро придут за ней, тогда вся твоя степь заплачет кровавыми слезами.

– Их гораздо меньше, чем нас! – запальчиво крикнул Юрий. – К тому же у меня с ними договор.

– С горцами у тебя тоже был договор, – насмешливо сказал Котян. – И где теперь горцы?

– Кипчак берёт добычу там, где она плохо лежит, невзирая на всякие глупые клятвы. До конца честными мы должны быть только между собой.

– По крайней мере, пока не распускай своих воинов по куреням.

– Часть их я уже распустил, чтобы отвезли добычу – порадовали близких.

– Прославляли твою щедрость, да?

– Они вернутся через несколько дней. Будет праздник, будем делить добычу между ханами. Останешься на праздник?

– Я к вашей добыче не имею никакого отношения, – твёрдо ответил Котян. – Юрий, послушай меня, старого… Немедленно, слышишь, немедленно собирай своих воинов!

– Соберу, не волнуйся… Котян, ты стал пугливым. Мы в степи хозяева. Не забыл? А если кто-то придёт, чтобы отнять у нас нашу родную степь, тому мы в силах показать, как ею дорожим и что можем для этого сделать… Так останешься?

– Я должен ехать в Галич к Мстиславу, надо только собрать дары.

– Сколько воинов с тобой?

– Три сотни. Больше зачем?

– Завтра приедет Татаур, поохотимся, – уговаривал Юрий.

– Хорошо, я останусь, но недолго… Кстати, а почему так зовёшь своего брата? Ведь он, как и ты, крещён православным именем.

– Чужое это всё – их имена, их православие. Я верю лишь в Тенгри-хана и богиню Умай, хоть и ношу имя русичей; а по-настоящему поклоняюсь только Волку.

«Дочь отдал за русского князя, – подумал хан Котян без всякой приязни, – сына назвал русским именем и сделал настоящим катом. Сколько в тебе лиц? Несчастен тот народ, которым правит такой жалкий каган… Несчастен!»

Сотня разведки Монх-Оргила двигалась осенней степью по зарослям всё ещё густого, но уже утратившего свои яркие краски ковыля.

Изредка то по бокам, то сзади проносились стада диких тарпанов, и каждый монгол думал, что неплохо бы оседлать одного из них, чтобы добавить себе заводную лошадь.

Неожиданно возникали холмы и курганы, рядом с которыми тянулись поросшие деревьями и кустарником балки. В низинах текли ручьи, украшенные камышом.

Степь – она и есть степь, неважно, монгольская или донская. Это родной дом кочевника, место, в котором он чувствует себя привычно.

…Но двигались осторожно, памятуя, что идут по территории врага.

Костров не зажигали.

Монх-Оргил постоянно высылал вперёд по два-три осторожных нукера, которые были мергенами-следопытами в своём племени.

Прокладывая путь, по которому пойдут тумены Субедея и Джебе, сотня прошла от реки Куры вдоль Маныча, а в месте его слияния с могучим собратом переправилась через Дон.

Где-то здесь, по свидетельству захваченных накануне степных бродяг, находилась главная ставка кипчакского кагана.

Задача состояла в том, чтобы обнаружить основные скопления неприятельских сил, определить пути подходов, количество застав; выведать систему охранений, число готовых к бою всадников, схемы расположения куреней, составляющих орду.

Уже смеркалось, когда Монх-Оргил поднял вверх правую руку, на которой болталась плеть, и сжал кулак. Сотня мгновенно остановилась.

– У этого ручья мы дадим отдохнуть нашим лошадям, – сказал отрывисто.

Поманил рослого, сильного воина со смышлёным лицом и по-детски открытыми глазами.

– Тургэн, ты со своими нукерами будешь скакать в сторону заходящего солнца, пока не станет совсем темно.

Помолчал, насупившись, и добавил:

– Или пока не встретите этих кипчакских псов… Тогда вы на время затаитесь, змеёй проползёте в их кочевье и захватите какого-нибудь знатного кипчака, чтобы привести ко мне живым и невредимым.

Видя, что Тургэн чего-то напряжённо ожидает, выкрикнул:

– Шума быть не должно! В драку не лезьте…

– А если они нас бить станут? – робко спросил десятник. – Или погонятся за нами?

– Я понимаю, – миролюбиво ответил Монх-Оргил, – что монголу без драки скучно, но сейчас вы – глаза и уши, а не руки. А кони ваши быстры, ты тоже быстрый, Тургэн[3].

Почувствовав, что говорит с десятником почти по-родственному – тоном, неподобающим в военное время, посуровел.

– Если непобедимый, устами которого говорит сам повелитель вселенной, скажет, что надо идти в тихую разведку, а не в бой, значит, так угодно богу войны. – Для убедительности добавил, но не совсем уверенно: – Если завтра непобедимый прикажет нам всем отложить в сторону оружие, одеть бабий платок вместо кожаного шлема и идти собирать конский навоз, потому что он важен для торжества имени монголов – значит, пойдём собирать.

И ткнул рукой в том направлении, по которому надо отправляться.

– Слушаю и повинуюсь! – гаркнул Тургэн.

Он взлетел на лошадь и помчался в степь.

За ним немедленно потянулся десяток.

Субедей и Джебе ожидали вестей от Монх-Оргила у слияния Дона с Манычем.

Тумены затаились в прибрежных лесах и зарослях камышей – ни костерка, ни ржания коней, даже уздечка не звякнет.

Разведчики не заставили себя ждать, прибыли в назначенное время и привезли с собой пленника.

Связанный по рукам и ногам, с куском грязной кошмы во рту, кипчакский князёк тревожно таращился по сторонам, испуганно озирая невесть откуда взявшихся непонятных людей – безбородых, на низеньких лохматых лошадях.

– Прости, непобедимый, – униженно оправдывался Монх-Оргил перед Субедеем, – не обошлось без шума.

Субедей гневно сверкнул глазами и взялся за плеть.

– О великий Сульде, – сказал насмешливо и тихо, – кого ты выбираешь себе в услужение? Это не воины, а маленькие детки, играющие какашками коня… Неужели одного моего слова было мало? – прошептал зловеще.

– Мы с ними в степи встретились, – продолжил Монх-Оргил.

– В степи? – переспросил Джебе. – А я думал, где-нибудь в горах или на берегу моря.

– Непобедимый, они нежданно выскочили на нас из-за кургана.

– А где была разведка разведчиков? Где глаза и уши сотни? – продолжал допытывать Джебе.

– Я заслужил казни, – просто сказал Монх-Оргил, обречённо повесил себе на шею пояс и стал на колени. – Я недостоин называться монголом.

– Встань! – приказал Субедей. – Все монголы знают, что я хороших воинов не наказываю даром. Всё зависит от степени вины. Потому своё решение о твоём наказании я отложу, пока не станет ясно, много ли шуму наделал твой шум среди кипчаков. Продолжай…

– Они выскочили из-за кургана, и, прежде чем успели что-то сообразить, мои мергены подстрелили больше десятка, – продолжал сотник. – Самое главное, что среди них был этот…

Он махнул рукой в сторону пленника.

– Важный такой, надутый… А людей его было не больше сотни.

Субедей испытывающе посмотрел на Монх-Оргила.

– Никто не ушёл, – твёрдо ответил он. – Мы только четверых потеряли.

– Это всё?

– Десяток Тургэна ожидает нас у самой главной ставки кипчаков…

– А вот это правильно! – неожиданно одобрил скупой на похвалу Субедей.

– Непобедимый, – обрадованный Монх-Оргил позволил себе суждение, – кипчаки от радости совсем голову потеряли. У главной их ставки нет караулов, даже конных разъездов мы не обнаружили. Все гуляют. Мы можем их взять без потерь…

– А скрытое охранение? – хитро спросил Субедей. – А секретные засады?

– Прости, непобедимый.

– Врага недооценивать нельзя, запомни… Теперь показывай, кого привёл.

Пленника поставили на ноги, развязали, вынули кошму изо рта. Он сразу задышал шумно и часто.

– Ты кто? – услышал вопрос от высокого, сильного воина с хищным носом.

– Я – Бабсак-оба, – ответил быстро, – глава куреня из рода Кончаковичей.

– По-нашему, хан?

– Какой из меня хан? Сам из воинов…

– Укажешь нам главную ставку кипчаков, расположение войск, дозоры степные – останешься жить. Я разрешу тебе собирать навоз от моей лошади. А не укажешь… – Темник схватился за рукоять меча.

– Джебе, перестань его пугать, – попенял Субедей. – Чуть что, сразу за меч. Плохая привычка. Этот кипчак и так до смерти перепуган.

– Пусть все они заранее дрожать начинают!

– Господин! – Бабсак-оба упал на колени. – Не убивайте меня.

Он обращался к Субедею, увидев в нём «милосердного и справедливого» старшего.

– Я всё расскажу, всё покажу.

– Вот видишь? Тебе лишь бы головы рубить. А к человеку надо иногда и с добрым словом. Садись, кипчак.

Он указал Бабсаку на траву. Сам присел на седло, которое заботливо застелили попоной его нукеры.

– Где ставка вашего кагана, мы и так уже знаем благодаря моему Монх-Оргилу, – тихо сказал Субедей. – Но у нас не было времени выяснить, где твой каган спрятал добычу, похищенную у нас в горах. Ещё мы не знаем, где находятся основные силы вашей орды.

Захлёбываясь и сбиваясь с мыслей, Бабсак-оба рассказал всё, что знал, и этого оказалось достаточно.

– Ты – молодец, – похвалил Субедей, – ты – умный. Как мало на земле умных людей. Я иногда сожалею по этому поводу… Вот вы, кипчаки, по отдельности все умные, храбрые, а вместе – глупцы и трусы! – заключил с досадой. – А потому всегда и во всём виновны. Если виновны, должны быть наказаны. Верно? Нельзя обманывать монголов. Эй! – позвал нукеров. – Возьмите его!

И добавил участливо:

– Срубите ему голову. Вай, как жалко!

Онемевшего от страха Бабсака отвели в сторону и быстро прикончили.

Джебе раздувал ноздри, как взбесившийся конь.

– Дрянь человек! Кто предаёт своих, тот не должен жить! Сразу надо было его убить!

– Не спеши, Джебе. Иногда твоя спешка граничит со скудоумием. Получать нужные сведения – это не мечом махать. Теперь мы знаем всё необходимое и можем начать обсуждение плана разгрома кипчаков. Садись и слушай!

Шестнадцатилетний внук повелителя ничем не выражал своей родовитости. Терпеливо переносил многоверстовые конные переходы, ел из общего котла, ходил в караулы, с большим жаром участвовал в состязаниях, особенно проявив себя в метании стрел и поединках на мечах. И если воинское рвение в нём граничило со страстью, то общения с товарищами по оружию не получалось…

Никто и никогда не видел улыбки на его лице. Знавшие настоящее имя объясняли это надменностью отпрыска знатного рода, несведущие – недалёким умом: все монгольские воины – братья, должны доверять друг другу и улыбаться в ответ на шутливое слово.

На опасные задания Бату-хана не посылали, а чтобы его желание проявить себя не выходило за пределы разумного, оберегать его от всех превратностей боевого похода Субедей поручил Урянхатаю – своему сыну, бывшему десятником в сотне Очира.

Субедей не задавал себе вопроса, не пытался понять, зачем сын хана Джучи находится среди простых воинов. Он боготворил Чингиз-хана, свято верил ему, думая: «Если так решил величайший – значит, так надо». Но понимал и то, что, если с царевичем случится беда, ему – Субедею – пусть даже он является одним из лучших монгольских полководцев, не сносить головы.

К его тяжким повседневным обязанностям командира корпуса прибавилась ещё такая, которая едва ли не перевешивала все остальные: уберечь Бату от стрелы или меча неприятеля.

Он вызвал всех тысячников и под страхом смерти запретил вообще упоминать имя Бату-хана, велел называть его Ганжуур – «золотой свет».

Как один из представителей новой монгольской знати, Субедей-багатур знал об отношении Чингиз-хана к старшему сыну Джучи, вернее, о том, как временами проявлялось «отношение»…

Возможно, пребывание Бату-хана здесь связано с этим и является немилостью, а возможно – попыткой повелителя уберечь Бату от интриг и нашёптываний двора, недоброго отношения к нему других царевичей, а то и чаши с отравленным кумысом.

Перед нападением на главную ставку кипчаков Субедей вызвал Урянхатая к себе в шатёр.

– Завтра будет бой, – сказал, глядя прямо в лицо, и удовлетворённо отметил: ни один мускул не дрогнул, цвет глаз не изменился от страха, губы не стали дрожать.

– Хорошо, – просто ответил сын.

– Возможно, он будет сложным, потому что кипчаки знают, что такое степная война…

– Это так, отец, но они слабы. Жадность их губит, да и по своей сути они – предатели. Согласно Ясе нашего повелителя, каждого обманувшего доверившегося ему ожидает смертная казнь.

– Ты прав, – задумчиво ответил Субедей. – Если бы они не предали бешеных горцев, мы все могли навсегда остаться в том Дербентском проходе… Но пойми, сын, они, как и мы, честно относятся только к своим.

Если бы сейчас кто-то посторонний увидел одного из «кровавых псов Чингиз-хана», ни за что не узнал бы его: говорил мягко, в голосе сквозила забота.

Субедей гордился своими сыновьями: Кукуджу – тысячник, Урянхатай проявил себя в этом походе как осторожный разведчик и лихой рубака.

«Какой толк из него мог бы получиться… И всё-таки им придётся пожертвовать», – сожалеючи подумал любящий отец.

– Воины они умелые, сын мой, недооценивать нельзя, – строго произнёс Субедей. – Понимаю, Бату-хана от участия в стычках не удержишь – царевич… Поэтому приказ будет таким: сам умри, а Бату не должен получить ни царапины.

– Слушаю и повинуюсь! – ответил сын.

Вызванному следом сотнику Очиру тоже было дано задание всемерно беречь Бату-хана-Ганжуура от кипчаков.

Джебе – многоопытный мерген – предложил хитроумный план.

– Нам нужна облава, – таинственно шепнул он. – Ставка кипчаков здесь. – Он ткнул мечом в середину карты из песка, которую они с непобедимым «нарисовали» на берегу небольшого озерца. – Отряды их конных лучников здесь, здесь и здесь. Значит, нам надо охватить всю эту территорию, чтобы никто не смог вырваться.

– Да, – ответил Субедей, – мы пойдём отсюда, всё перекроем. Но не забывай, нойон, что у них остаётся путь отступления, который мы пока перекрыть не в силах – Русь!

Он в сердцах ткнул прутиком в то место, где ветвился Днепр.

– Урусуты правый берег усеяли крепостями, в которых много хорошо вооружённых воинов.

– Да, но урусуты и кипчаки – враги. Будем надеяться, что урусуты не станут их принимать с распростёртыми объятиями, а сами станут сильно бить.

Джебе помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил, сладко зажмурившись:

– И тогда мы выполним волю величайшего, накажем кипчаков с помощью урусутов. Они – с той стороны, мы – с этой.

– Джебе, – сказал Субедей, насупившись, – ты толковый военачальник. Когда опасность заливает огня твоему коню под хвост, тогда ты соображаешь быстро и действуешь молниеносно, пытаясь выпутаться. Но излишняя мечтательность там, где нужна суровая необходимость обдумывать много раз, уже подводила тебя и, гляди, ещё подведёт.

– Это почему? – прокричал Джебе, багровея.

– А потому, что урусуты нам не помощники. Они скорее кипчаков, своих врагов, пожалеют, чем станут помогать нам – неведомому племени. Приграничные урусуты давно женятся на кипчачках, и даже их князья берут в жёны ханских дочерей.

Джебе с уважением посмотрел на старшего товарища.

– И откуда ты всё это успел узнать, Субедей? Я ничего этого не знаю.

– Потому что ты, нойон, предпочитаешь сразу рубить голову неприятелю. А я его сначала выслушаю внимательно, поговорю с ним ласково. Да и разведчикам нашим надо ставить самые разные задачи, и не только про войсковые соединения неприятеля, но и про их жизнь… Чем землю засевают, кого боятся, кого любят и ненавидят. И тоже уметь их выслушивать и выспрашивать.

– Враг для меня всегда ненавистен.

– Но и врага надо использовать во имя победы над ним.

– Тогда скажи, почему урусуты не станут бить кипчаков, скажи?!

– Кипчаки для них зло известное, а вот что такое мы, они пока не знают, потому в любом случае станут опасаться.

– Вот я и предлагаю облаву, – сказал Джебе тише, быстро смирея под пристальным взглядом Субедея.

– Говори…

– Сюда и сюда мы направляем по пять тысяч нукеров. В сторону той реки, что урусуты называют Северный Донец, пусть скачет ещё пять тысяч. А вот здесь пойдёт Джебе с одной тысячей. Субедей с основными силами будет в центре.

– Нет, – покачал головой Субедей. – Ты опять спешишь, нойон. Давай крепко подумаем и определим, как поступить лучше и быстрее рассеять их силы, которые превосходят наши в несколько раз. Да и не забывай, что в этих степях они – дома.

Он прочертил прутиком по песку несколько длинных линий. Отошёл, с прищуром разглядывая, потом сказал:

– Сюда, чуть правее от моря, пойдёт половина тумена, их поведёт тысячник Очирбат. Ганибек со своими пойдёт немного выше. Джебе с пятью тысячами – чуть правее. Тысячники Нугай-Мерген, Чагдаржав и Гаанбатр идут чуть выше и левее.

Он посуровел, лицо приобрело серый оттенок.

– Идём разом, выжигая всё на своем пути. Нам нужен страх, и мы его посеем. Кипчаки многочисленны и хорошо вооружены, но среди них нет единства, у них нет своего Чингиз-хана. А вдруг он отыщется? В том-то и дело. Пусть кипчакская степь содрогнётся от ужаса именем нашего повелителя.

– А в центре? – спросил Джебе беспечно.

– Центр – не самое главное. Здесь пусть станут Тешихан и Чегирхан со всеми степными отбросами, которыми нас наградил Тохучар. Я с ними оставлю Баатачулуна и Тимира, пусть просто следят, чтобы никто из кипчаков не вздумал показывать зад коня неприятелю, когда станет горячо. А мы с тобой сомкнём правое и левое крыло нашей облавы вот здесь!

И он с силой воткнул прутик в место, которое обозначало берега Днепра.

– Я предлагал тебе то же самое, – заявил Джебе убеждённо. – И ты подтвердил мою правоту, только другими словами. А результат будет тот же самый: так мы не дадим кипчакам уйти к урусутам.

– Нойон, наш повелитель, да будет благословенно его имя, как-то сказал мне: иногда придерживай Джебе, потому что его любимое занятие – бежать впереди лошади.

Джебе молча поклонился, прижав правую руку, сжатую в кулак, к сердцу.

– Всем передать приказ повелителя сильных: меркиты – наши враги, их не щадить, в плен не брать, – жёстко сказал Субедей. – Кипчаки – наши конюхи, их зря не убивать.

Глубокой ночью монгольские отряды стали растекаться по степи, чтобы занять исходное положение.

Все были напряжены и серьёзны, даже Баатачулун и Тимир, которые хоть и поворчали, мол, «все монголы пошли в настоящее сражение, только нам придётся крутить хвосты кобылицам», но к заданию отнеслись серьёзно.

Субедей посмеивался над старыми боевыми товарищами, вместе с ним покорявшими Северный Китай и Хорезм. Он сказал:

– Эти отбросы, которые со страху либо из жадности примкнули к нам, нуждаются в железной руке. А у кого она есть, кроме вас? Вот то-то… Настоящих монголов в тумене всего тысяча, их жалеть, монголы избраны вечным небом повелевать всеми народами на земле. Остальными затыкать все самые опасные дыры, какие появятся.

И поддёрнул поводья коня.

– Слушаем и повинуемся! – дружно отвечали Баатачулун и Тимир.

Юрий Кончакович выбежал из своего шатра одетый только в длинную льняную рубашку.

Всё вокруг пылало и плавилось, мелькали тени на конях.

Данила Кобякович уже был в кольчуге и шлеме.

– Что это, Татаур?!

– Огромное бедствие нашей степи, брат мой, имя которого – монголы!

Собрали вокруг себя и посадили на коней всех мужчин, которые оказались рядом, включая челядь и даже колодников.

Попытались дать монголам отпор.

– Где Котян с его воинами?! – визжал каган кипчакский. – Кто видел эту старую падаль степную?

Ему ответили, что Котян покинул ставку ещё до рассвета.

– Татаур, а ведь Котян пытался меня предупредить, – горько сказал брату. – Я не стал слушать его, а погнал прочь. Я сам прогнал его прочь!

Свистели стрелы, падали люди.

Со всех сторон доносился клич монголов «уррагх!».

– Ну что, брат Данила, – прошептал Юрий Кончакович, – обнимемся на прощанье? Прости меня за всё, брат, в чём я виновен…

– Теперь ты заговорил совсем как урус, – засмеялся Данила, вертясь на коне. – И ты мне прости. Матери и жёны горцев пусть тоже простят нам за всё, потому что наказание не заставило себя ждать. Но мы с тобой ещё повоюем напоследок!

И рванулся в бой, с ходу снеся голову монгольскому всаднику, летевшему навстречу.

– Пусть все нам простят, – сказал Юрий Кончакович, и на его глазах выступили слёзы. – Умрём, как умирали наши предки, в бою!

Ханы бросились в самую гущу схватки, в ходе которой их немногочисленные и наспех собранные сторонники были вырублены. Звенела сталь оружия, слышались дикие крики. Монголы буквально сминали сопротивляющихся, давили их числом и бешеным напором. Половцы с лихвой поплатились за свою надменность и беспечность.

Бату-хан сражался яростно, от его меча не удавалось уйти никому из кипчаков. О прикрытии со спины можно было не заботиться: рядом неизменно находился Урянхатай, который оберегал царевича от коварных ударов, шальных стрел и копий.

Когда из-за богатых шатров вылетела жалкая кучка кипчаков, которые размахивали мечами и что-то воинственно выкрикивали, Бату выдвинулся им навстречу, чтобы скрестить оружие, но Урянхатай его опередил… Тогда царевич остановил коня, похлопав по гриве, и стал неподалёку, наблюдая за ходом схватки.

«Число побеждает отвагу и умение, – думал он, – поэтому и число, и отвага, и умение должны находиться в равном соотношении».

Братья-ханы сражались отважно, рода своего кипчакского древнего не посрамили.

Но пал хан Данила, разрубленный сильными ударами с нескольких сторон.

Хан Юрий всё ещё носился на обезумевшем коне, поражая врагов. А когда не небольшом взгорке он увидел молодого воина лет шестнадцати, его обуяла огромная жажда прикончить этого монгольского щенка, который с любопытством наблюдал, как падают вокруг него люди, горят шатры и полыхает трава. Он рванулся вперёд, воздев правую руку с мечом вверх, и в этот момент его поразила стрела.

– Хох! – воскликнул Урянхатай, опуская лук.

Взошло солнце. Оно казалось таким чистым и ясным, а картины сожжённой и разбитой степи, которые оно осветило, – такими безобразными и противочеловеческими, что думалось: сегодня солнца здесь не надо…

Субедей и Джебе объезжали место побоища, осматривая, подсчитывая потери и добычу.

Юрий Кончакович был убит сразу несколькими стрелами: в затылок, грудь и спину. Неподалёку от него лежал и Данила Кобякович, его тело было залито кровью, левая сторона лица срублена.

– Не испугались, не убежали, – удовлетворённо отметил Джебе. – Приятно осознавать, что некоторые люди оказались лучше, чем о них думалось.

– Не надо было их вообще убивать, – возразил Субедей. – Надо было отправить к золотой юрте повелителя, всё ж владыки степи кипчакской.

И они дружно рассмеялись.

– Слушай, нойон, – продолжил Субедей, – прикажи, пусть сына кагана возьмут живым и только живым.

Джебе подозвал к себе воина, быстро отдал приказ.

Прискакал тысячник Ганибек.

– Непобедимый, мелкие стычки ещё продолжаются, но серьёзного сопротивления нигде нет, – доложил он поспешно. – Кто не сдался – убит. Вся добыча – наша. Тысяча Гаанбатра преследует большой отряд кипчаков, они уходят в сторону границы урусутов.

Субедей прищурился на солнце и сказал:

– О великий Тенгри! Пройти столько стран и столько народов и не встретить достойного противника! Может быть, его вообще нет? Или ужас перед именем монголов бежит впереди наших коней?

– Ничего, – засмеялся Джебе, – у нас есть время – поищем…

Нападение на малую ставку случилось утром. Да и нападения как такового не было…

Наследник половецкого кагана не выставил постов, воины его сотни были мертвецки пьяны.

Кроме четырёх нукеров, у шатра хана Игоря Юрьевича никого не было.

Монголы, числом не более десятка, неспешно подъехали, по-хозяйски огляделись. Кипчаки сделали попытку взяться за мечи, но монгольский десятник укоризненно покачал головой, мол, не надо лишней крови. Они вложили мечи в ножны и торопливо отошли в сторону.

В шатре была только полуголая плачущая девочка лет тринадцати. Справа от входа зияла большая дыра, в которую и ускользнул сын кагана…

Тридцать пять колодников согнали в центр кышлага.

Десятник только посмотрел на них и сразу понял, что рабы, доведённые до такого состояния, должны очень не любить своего господина.

– Тот, кто укажет место, в котором прячется сын повелителя кипчаков, – сказал Тургэн, – будет освобождён от колодок и сытно накормлен. Он не мог уехать на коне, значит, где-то прячется. Ну! Я считаю, пока хватит пальцев на одной руке, а потом вы узнаете, что такое монгольская плеть.

Из толпы разом вывалило несколько измождённых рабов, которые что-то наперебой говорили.

– Говорите по одному и медленней! – крикнул десятник. – Я пока плохо понимаю ваш птичий язык.

– Мы знаем, где прячется наш господин! – выпалил киянин Климент.

– Мы тоже знаем, – быстро закивали головами лях Анджей, хорезмийцы Ахмет и Махмут.

– Он меня хотел в змеиную яму посадить, – пожаловался Махмут. – Дайте мне меч, я сам его зарублю.

Тургэн хитро посмотрел на рабов.

– Я правильно понял, что вы знаете, где прячется ваш господин?

Рабы всячески выразили согласие с этим.

– Это хорошо! А почему знаете? Откуда?

– Мы рыли потайной лаз в лесу, – ответил Климент, – который и служил тайным убежищем нашему господину.

– Да, мы шестеро там очень долго работали, – подтвердил Анджей.

– А кто шестеро? Я вижу здесь только четверых.

– А ещё двое – рязанец и булгарин.

Он указал на Трофима и Мустафу.

– Они, они! – закричали и остальные. – Мы вместе рыли потайной лаз.

– А почему они не спешат передать в наши справедливые руки своего жестокого господина?

Воины вытащили из толпы рязанца и булгарина. Бросили в пыль перед десятником Тургэном.

Киянин, лях и хорезмийцы разом завопили, что немедленно покажут место убежища хана Игоря, но десятник возразил, что желает это услышать от хмуро молчавших Трофима и Мустафы.

– Говорите! – велел им.

– Я ничего не знаю ни про какое тайное укрытие, – угрюмо ответил Трофим.

Булгарин подтвердил его слова.

Десятник подал знак, по спинам упрямых засвистело сразу несколько плёток.

Оба – православный и бесермен – терпеливо сносили удары плети, только морщились всякий раз.

Их били сильно, пока десятник не пощадил.

Он поднял руку. Избиение прекратилось.

– Господин, – просипел Трофим, слизывая кровь с губы. – Поверь, ещё вчера мы были готовы сами его растерзать. Да и к слову – не человек, а катюга настоящий.

– Что такое катюга? – переспросил десятник. – Это слово ты произнёс не на кипчакском наречии…

– Русское то слово, означает «душегубец».

– Значит, он настоящий душегуб… И почему вы не желаете отдать его нам? Чем отличаются вчера и сегодня?

– Сегодня всё изменилось, вы его ищете, стало быть, он сам стал гоним. Я не иуда – предавать нашего господина в таком бесчестье. Он и сам теперь, как я разумею, станет колодником… Значит, нам с ним будет по пути. С ним, а не с вами.

Трофим тряхнул головой, выпрямился и уверенно добавил:

– Я всё сказал, теперь вы можете меня казнить либо запороть насмерть. Но я своей совестью не выкупаю жизни.

– Я согласен с тобой, христианин, – подтвердил Мустафа. – Аллах любит тех, кто не предаёт своих ближних на поругание недругам. Даже такого шакала…

Он повернулся к Трофиму и сказал:

– Прости мне, брат мой христианин, что был к тебе суров и непреклонен. Мы встретимся в райских кущах и там станем хорошими друзьями.

– Да, я вижу, что несогласие с ними принесёт нам смерть, – ответил рязанец. – Но честь дороже. Прости и ты, мой брат бесермен.

Они обнялись.

– Ну-ну, – сказал Тургэн, ему всё больше нравились эти люди, не потерявшие в жестокой неволе человеческого достоинства. – Держать их отдельно, – приказал воинам. – Больше не бить.

Трофима и Мустафу привязали к телеге. Остальным велели вернуться в «чёрную» юрту.

– Теперь я выслушаю вас, – хитро сказал десятник четверым доброхотам.

– Мы видели, как утром наш хозяин бежал от ваших монголов вон в ту рощу, – сказал Ахмет.

– Показывайте, только быстро.

Монголы сели на коней и гуськом поехали за колодниками.

…Игорь Юрьевич издалека наблюдал за своим кышлагом и, заметив направляющихся в его сторону недругов, кинулся бежать, поддавшись панике.

Несколько монголов хотели броситься вдогонку, но Тургэн их остановил.

– Дэлгэр, – сказал тихо, – прострели ему правую ногу.

Дэлгэр, как и Джебе-нойон, был метким лучником.

Он снял с плеча лук, приладил стрелу и сразу спустил тетиву.

Сын кагана споткнулся и упал.

– Возьмите его и бережно ведите сюда.

Игорь Юрьевич только злобно оскалился, увидев торжествующих рабов.

– Шелудивые собаки! Псы блохастые! – крикнул бешено. – Придёт мой отец, я вас по кускам резать буду, а куски по степи раскидывать! По всей степи…

Монголы выразительно показали на плеть, он замолчал.

Вернулись в аул, когда трубы пропели «Внимание!», приехал Субедей.

– Непобедимый, твоя воля выполнена, – доложил Тургэн. – Это сын кипчакского кагана.

– Почему у него кровь на ноге? – нахмурился Субедей. – Я приказал не причинять ему никакого вреда!

– Бегает быстро, а монголы хорошо стреляют.

– Рану перевяжите, и больше пальцем не трогать. Отныне ты за него головой отвечаешь. Как имя?

– Десятник Тургэн.

– Уже сотник… Разрешаю тебе самому доставить этого знатного кипчака в золотую юрту повелителя вселенной.

Тургэн рапростёрся ниц у копыт коня Субедея.

– Это что за люди? – спросил Субедей, указав на рабов.

– Они выдали место, где скрывался сын кагана, теперь ждут награды.

Субедей повернулся к своим таргаудам и приказал:

– И они её дождались… Отведите в сторону и отрубите головы быстро. Пусть быстрая смерть станет их настоящей наградой.

Рабы вздрогнули и попятились в ужасе, когда их стали хватать и волочь. Некоторое время слышались вопли и стенания, потом всё стихло.

– Как говорит повелитель вселенной, – назидательно произнес Субедей, – рабы, которые не соблюдают верности господину, разве будут готовы быть верными другим?

Заметив привязанных к телеге рязанца и булгарина, спросил:

– Почему этих держишь отдельно?

– Непобедимый, чтобы решить их судьбу, необходима твоя мудрость, – просто ответил Тургэн, он искренне верил в мудрость темника.

– Разрешаю спросить.

– Эти двое отказались предать своего господина, даже под страхом смерти, даже притом, что их господин был к ним немилосерден. И я никак не могу понять, чего они более достойны: награды, или наказания?

– Вопрос простой, сотник… Молод ты ещё, заветов нашего повелителя не помнишь. Если они верны своему господину – значит, могут быть верными и другим, – подумав, сказал Субедей. – Несомненно, их надо наградить. Верность у других народов, кроме монголов, редкое качество. Такие не ударят в спину. Сними с них колодки, накорми досыта и отпусти домой. Пусть дальше несут величие имени монголов!

– Слушаю и повинуюсь! – радостно отвечал Тургэн.

…Задувал резкий ветер, шевеля бурые остатки летних трав, принося холод телу, тревогу душе.

Два путника брели Диким полем.

Их путь лежал к полунощи-северу.

…После разговора с полководцем отношение монголов к рабам – урусуту и булгарину – резко переменилось, с них сняли колодки, разрешили занять свободную юрту; дали большой кусок говядины, чтобы утолить голод.

Тургэн сказал:

– Радуйтесь, несчастные, сегодня у непобедимого Субедея благодушное настроение. Он велел дать вам одежду, припасов и отпустить с миром.

Колодникам хотелось подпрыгнуть от восторга, но они сохранили невозмутимое спокойствие.

Это понравилось сотнику.

– Уходите сегодня, – приказал он. – Непобедимый не любит присутствия чужаков среди своих доблестных воинов.

– Господин, как мы сможем уйти далеко? – осведомился Мустафа. – Первый же конный разъезд остановит, и либо убьют, либо снова рабами сделают…

– Воля непобедимого нерушима! Всякому, кто остановит, будете называть имя Субедей-багатура. Любой монгол побледнеет. Неповиновение – смерть! Да и не наших отрядов опасайтесь, а кипчакских шаек, которых расплодилось столько, что истреблять не успеваем.

– Спасибо за предупреждение, господин.

– Вы – отважные люди, – просто сказал Тургэн. – Мне не хочется, чтобы вы просто сгинули в степи.

Немного помолчав, чтобы до несчастных дошёл благожелательный смысл сказанного, добавил:

– И мне не хотелось бы встретиться с вами в битве…

– Так не ходите к нам гостями незваными, – ответил Трофим, до сих пор угрюмо молчавший. – У нас густые леса, а вам степь надобна…

Сотник насторожился, потом рассмеялся.

– Я ценю бесстрашие и правдивость, – ответил он.

– Господин, ты разрешишь нам взять оружие? – спросил рязанец.

– Возьмите всё, что сочтёте нужным для своей защиты от волков или кипчаков, но даже не думайте сопротивляться монгольским воинам.

Бывшие колодники поклонились бывшему десятнику.

…Челядь сновала тут и там. В огромном котле варилась конина. На вертеле зажаривалась туша быка. Жир стекал по её сторонам прямо в костёр; капли часто вспыхивали на огне, лопаясь пузырьками и выпуская приятные запахи, которые лениво расплывались по всей необъятной степи.

Казалось, ничего не изменилось… Впечатление привычного, успевшего даже в чём-то стать родным и близким, откуда почему-то надо немедля уходить. А не хочется. У Трофима непривычно сжалось сердце.

«Опомнись, ведь это неволя. В Рязань, в Рязань! Домой скорее, ибо меня уже успели все похоронить. Да и как иначе? Столько лет!..»

В хозяйственных юртах и повозках Трофим и Мустафа отыскали мешочки с просом, зачерствевшие лепёшки, запасы вяленого мяса. Нашли чувалы с одеждой, в которые половцы её складывали, воротясь из набегов. Выбрали себе по две пары прочных пошевней – сапог без каблуков, охабни (мужская верхняя одежда) и лисьи шапки со свисающими хвостами.

– Чем далее на север, тем холоднее будет, – говорил Трофим. – Ты не гляди, что здесь ещё тепло. У нас уже стужень-декабрь, а это – стужа.

Путь предстоял долгий и трудный. Конями решили не обременяться – лишнее внимание привлекают, да и требуют ухода.

– Идти нам в сторону Северного Донца, а там недалече град Курск, оттуда на Рязань рукой подать, – объяснял Трофим товарищу.

Мустафа удивился, откуда такие познания.

– Хаживал в походы, бывал в сторожах.

– Ты воин?

– Был княжьим дружинником.

Отмахавши за очередной день многие тысячи шагов – поприщ – по замёрзшей степи, спустились на дно небольшого овражка с ещё сочившимся ручейком, да так и рухнули в перепутанные кучи пепельных травяных стеблей.

Было не до еды, не до питья.

Уснули мгновенно.

И снился Трофиму его десятник Евпатий, сын воеводы Коловрата.

Всё было как наяву, словно со стороны наблюдал.

Отправляя сторожу, Евпатий неустанно твердил, чтобы глядели в оба, степь кишит половецкими разбойными шайками. Мол, при явной опасности в бой не вступать, а вборзе слать вестника, самим наблюдать прилежно. Только наблюдать.

– Не впервой, – степенно отвечали дозорцы, поглаживая бороды.

Евпатий обошёл всех стоявших наизготове у лошадей. Трофима ободряюще похлопал по плечу, мол, молодец.

На днях жребий свёл их в учебном бою и Трофиму, который был лет на пять постарше и помощнее, пришлось худо, едва не оплошал. Сошлись на ничьей.

Близ Курска на равнинах стали появляться кряжистые развесистые дубы, кусты калины, терновника.

Чаще попадались каменные бабы. По первости их можно было принять за половецких, которых они видели в Приазовье, но, если вглядеться, отличались. Те были с нарочными головными уборами, причёской, набором украшений и даже одеждой. А эти без головного убора, без глаз, а на приплюснутом лице видны только нос и брови.

Чудеса, да и только!

Присели у одной такой безглазой передохнуть и подкрепиться, тут их и прихватила курская сторожа.

Понаехали со всех сторон ратники в кольчугах, поверх которых полушубки, в железных шеломах, с копьями и щитами.

– Кто такие? – раздался грозный окрик.

Странники вскочили с места.

– Стоять тихо, иначе стрелой получите!

Трофим, услышав родную речь, прослезился.

– Братцы, родимые мои! Более трёх лет русских слов не слыхивал…

– Наш, што ли? – удивился старший. – Кто таков есть? Мы – сторожа курского князя Олега Святославича. Я – Лукьян, десятник.

– Рязанский я, братцы, Трофимом кличут. Служил у князя Ингваря Игоревича.

– Откуда такой будешь, весь на половчанина похожий?

– Да мы и есть из половецкой неволи. Бредём от самого Лукоморья, я в Рязань, а он – булгар Мустафа.

– Вот те раз! – усмехнулся Лукьян, немолодых уже лет, с висячими седыми усами, без бороды. – Везёт нам нынче. Князь наш Олег Святославич приказал вестей добывать. А как добудешь, ежели обозы не ходят, люди тоже перестали? Должно быть, половцы вовсе озверели, или как?..

– Половцев нынче и самих впору пожалеть, – отвечал Трофим. – Побили их сильно другие кочевники, именем монголы.

– Ну, слава тебе Господи! – радостно перекрестился Лукьян, с ним и все остальные. – Пусть их в адовом пламени пожалеют, аспидов поганых.

– Трофим, о чём говорят эти люди? Кто они? – спросил Мустафа.

– Это сторожа князя курского, про половцев спрашивают.

– На чём лопочете? – поинтересовался Лукьян. – На половецкий схож.

– Сразу не поймёшь! – махнул рукой Трофим. – В неволе каких только людей не было – ляхи, угры, хорезмийцы… Меж собой так общались.

– Хитро, – улыбнулся Лукьян. – Давай так. Понимаю, что домой вам быстрее хочется, но Олег Святославич повелел всех задерживать – и к нему. Расскажете ему про половцев и этих… Как их?

– Монголов, – подсказал Трофим.

– Во-во! Добре? Амос вас препроводит, но вы уж не балуйте.

– Добро!

И воины ускакали на полудень-юг.

– Мы сейчас пойдём в Курск, расскажем обо всём, что видели, курскому князю. Ты не против?

– Курск – это хорошо! – обрадовался Мустафа. – Я бывал здесь. В Курске отличные мастера, они делают кирпич из глины, не хуже нашего. И здесь даже есть каменные здания, как у нас в Биляре.

– Великом городе, – подсказал рязанец.

– Запомнил? Молодец!

Трофим ловил себя на мысли, что теперь перед собой видит совсем другого Мустафу. Да и сам он наверняка становится другим.

Неволя не красит человека, а гнетёт и унижает саму его сущность, превращая в рабскую скотину.

– Братцы, давай трогать, – потребовал дружинник Амос, совсем ещё молодой, с первым пушком над верхней губой, но старался держаться солидно и строго. – Говорили бы по-нашенски! А то стрекочете непонятно по-каковски…

Курский князь Олег Святославич, как и большинство удельных князей той беспокойной и трагической поры, был прирождённым воином. С трёх лет, впервые посаженный в седло на празднике «пострига», он большую часть жизни в седле и провёл.

Был сыном князя рыльского Святослава Ольговича, участника похода на половцев 1185 года, и унаследовал от отца неукротимый воинский дух, бесстрашие, прямоту и решительность.

Высокий и ладный, с широкими плечами и мощным голосом, он был почитаем дружинниками, любим курянами.

К рассказу Трофима курский князь отнёсся серьёзно. Долго и внимательно слушал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.

Остался доволен смышлёным рязанцем.

Приказал странников накормить усердно и дать припасов в дорогу.

Дворецкий Угрим отвёл на княжескую кухню, потом определил на ночлег.

Назавтра обещался отправить с обозом, идущим в Рязань. Купцы везли изделия курских мастеров: мечи, щиты, копья и кольчуги – для воинов; орала, серпы да косы – для землепашцев; украшения из стекла и железа; глиняную посуду, удобную и прочную; кирпич красный, который особенно ценился при закладке новых зданий и сооружений.

Когда хану Котяну сообщили, что в степи наблюдается передвижение большого войска, он сразу отправился к Юрию Кончаковичу. Но каган был изрядно навеселе и государственными делами заниматься не желал. Он желал праздновать дальше. Вокруг него вертелись целые толпы льстецов и подхалимов, жаждавших подачек, плясали жаркие половчанки.

Котяну Сутоевичу еле удалось, даже при помощи нукеров, выпроводить всех, чтобы поговорить наедине.

Уставясь мутными глазами, Юрий Кончакович спросил:

– А тебе откуда известно, старый ты буйвол?

– Я своих соглядатаев высылаю во все стороны степи, – презрительно ответил Котян Сутоевич. – Потому что мне вино и ощущение каких-то призрачных подвигов ещё не отшибло голову. Услышь меня и пойми, половецкий каган: со стороны Дона движется большое и хорошо организованное войско. Это монголы! Идут они в твою сторону!

– Монголы? – удивился каган. – Эти вонючие дети ишака и шакала? Вот где они у меня, эти степные бишара-попрошайки!

Он сжал кулаки.

– Вот где они! – повторил пискляво. – Видел ты или нет? Вот они где!

И потряс кулаками.

Но хана Котяна это не убедило. Он тихо ответил:

– Прикажи воинам немедленно готовиться к бою, и пусть они перестанут лакать вино, как собаки воду в жаркий день.

– Убирайся вон! – заорал Юрий Кончакович. – Не мешай честным кипчакам веселиться. Они это заслужили… кровью своей… Убирайся! Иначе я прикажу моим нукерам вышвырнуть тебя вон.

– Я – высокородный хан, – гордо ответил Котян Сутоевич. – Посмотрю, кто из твоих шакалов дерзнёт поднять на меня свой меч.

Уходя, сказал, искренне сожалея:

– Юрий, одумайся. Беда не идёт в степь, она уже здесь, рядом с тобой…

…Хан Котян был уже на половине пути в свои владения, это были причерноморские степи, граничащие с княжеством Мстислава Удатного.

Уезжая из ставки Юрия Кончаковича, он оставил два десятка соглядатаев, которые теперь приносили вести – одна горше другой: кипчаки рассеяны, всюду монголы, сила их огромна, зверства страшны.

Военные формирования кипчакских орд перестали существовать. Самые известные военачальники убиты, пленены или предались монголам, некоторые со своими вооружёнными всадниками.

Юрий Кончакович и Данила Кобякович – древние ветви славных родов – обрублены.

Горе, горе кипчакам!

Теперь он, хан Котян, из рода Тертер-оба, стал великим каганом. Теперь ему влачить на себе эту тяжкую ношу, ему освобождать степи, которые так бездарно потерял Юрий Кончакович…

А что? Род Котяна славен в веках, он дал половцам воителей – Сакала и Балуша, от одного имени которых дрожали стены крепостей булгар, ляхов и урусов.

Да, были имена, были походы, добыча, слава. А теперь остался только ветер в степи от всей кипчакской гордости и спеси.

Князь Мстислав Мстиславич ждал половецкого хана Котяна – своего тестя, который обещал приехать с наступлением зимы.

Княгиня Марья проглядела все глаза, высматривая отца из открытых верхних сеней княжьего терема.

…Первоснежным днём, ослепительно-белым и прозрачным, с пограничья прискакал на взмыленной лошади воин сторожевой заставы и сообщил, что «грядут половцы с развёрнутыми прапорами и бунчуками», а во главе их сам великий хан орды Дурут Котян Сутоевич.

Мстислав приказал воеводе Яруну немедля выехать с малой дружиной, дабы творить почёт долгожданным гостям.

Сам поднялся наверх и сообщил княгине.

Он стал радостен, ибо знал: тесть никогда не приезжает с пустыми руками, будут дары, будут лошади и бараны…

Настроение вовсе сделалось отменным. Князь Мстислав был далеко не беден, но каждый новый дар, пусть даже малый, радовал его неимоверно, как необходимый прибыток в хозяйстве.

После победы над ляхами и уграми его не покидало ощущение собственного величия и всесильности, которые превышали, а иногда и заслоняли радость достигнутой цели Липицкой битвы. Тогда что? Константин одолел братьев Юрия и Ярослава. Чистая межусобица, жертвой которой стали десять тысяч ратников.

Мстислава мало волновали потери в живой силе, к ним он относился как любой военачальник: идёшь воевать – будь готов умереть…

Нынче – другое. Нынче он обрёл вотчину, добыл её с мечом в руках для себя и своих потомков. Вотчину, которая и станет настоящей Русью – независимой и гордой, в могуществе своём превысит и дряхлый Киев с его немощным князем, больше похожим на чернеца, и напыщенный Владимир с его трусливым Всеволодовичем, за всю жизнь не совершившим ни одного благого деяния. И эту настоящую Русь создаст он – князь-воин, всю свою жизнь проведший в битвах!

Купола храмов пылали от восходящего солнца, снежинки на деревьях переливались разноцветно.

Покой, уют и тишина царили в стольном граде Галичского княжества.

…К рассказу о половецком разграблении и побоище Мстислав Мстиславич отнёсся равнодушно и даже свысока.

– Набежали на вас, пограбили… У вас же в степи принято, что сильный обирает слабого, а слабый ищет защиты, – говорил съёжившемуся от таких слов Котяну Сутоевичу.

Встреча прошла быстро и безо всяких пышностей.

Прошли в княжеские покои и заперлись по причине важности разговора.

Всемогущий степной хан выглядел подавленным и жалким среди стен, обвешанных всевозможным оружием и задрапированных червлёным бархатом.

– Хорошо у тебя здесь, – только и сказал в ответ. – Надо бы и нам начинать ставить города, а не зимовища.

– Это когда станете жить на одном месте, будете трудиться на земле, а не бегать по степи в поисках наживы, – резко ответил князь Мстислав. – А то так и останетесь народом-кочевником, на который будут налетать другие кочевники… Вот и эти налетели, пограбили и считают, что доброе дело сотворили.

– Непохоже, что они искали просто добычи… Ну, меркитов наказать – я понимаю, истребить до последнего. А за что половцев так душить? Принял каган меркитов, поплатился за это. За что ещё? Половцы не стали монголам мешать бить горских людей.

– Вот это и плохо! Надо было совместно давить пришельцев!

– Возможно, ты мне не поверишь, Мстислав, – тихо отвечал Котян, – но я не так уж давно точно такие же слова говорил ныне покойному кагану половецкому Юрию Кончаковичу. Мир его праху!

Князь размашисто перекрестился и сказал:

– Мы с тобой хорошо знаем всех, кто умеет воевать: поляки, венгры, немцы… И я всех бил! И в Галиче уже бил, на ступенях церкви Богородицы ещё их кровь не просохла.

Он пристально посмотрел на Котяна.

– Скажи, эти монголы на вид так ужасны, владеют чудным оружием или воюют хитрее обычного? Тебя-то, старого волка, побывавшего во всех капканах, чем они могли так напугать?

– Тактика обычная, степняцкая: ложные отступления, внезапные нападения, засады.

– Вот видишь, – улыбнулся Мстислав, – стало быть, их тактика мне ведома благодаря длительной войне с половцами, то есть с вами, дорогие наши соседи.

– Рано веселишься, Мстислав, – прервал его смех Котян Сутоевич. – Я не припугнуть тебя приехал. Учти, что сейчас с монголами сражаются отдельные половецкие отряды. Они разрозненны, ибо степь велика, в этом ты прав… Но они не сложили оружия, они истребляют врага на своей территории. Сдерживают их. А вот когда они падут, враг непременно подойдёт к вашим границам.

– По какому такому поводу?

– А вот просто так! – выкрикнул хан Котян. – Когда и кому для набега был нужен повод?!

– А всё-таки?

– Хотя бы потому, что множество мирных половцев – ремесленников, скотоводов, стариков, которые не умеют себя защищать, – перешли через Половецкий вал на русскую сторону. А сколько воинских отрядов к вам перебежали при полном оружии? Вот тебе и повод… Ко мне примкнула только жалкая часть разбитых и преследуемых воинских отрядов.

Он перевёл дух и отпил квасу из золотой чаши, стоящей на краю стола. Мстислав много раз предлагал кумыс, но гордый хан отвечал: «Если я в гостях у русичей, буду пить квас. Приедешь ко мне – буду поить только кумысом».

– Да, они используют обычную степную тактику, – продолжил хан, – но у них она доведена до совершенства. Каждый большой или малый отряд действует как единый кулак… Ты не станешь возражать, что половцы умеют воевать?

Мстислав не возражал.

– Так вот, опытных половецких воинов монголы били, как зрелый ратный муж бьёт несмышлёныша, впервые взявшего оружие в руки!

Котян Сутоевич внезапно вспомнил свои страхи при известии, что его нагоняют монголы.

Вспомнил и усовестился.

– Ваша беда в том, – ответил Мстислав, – что у вас нет родины. А степь такая широкая, что убегать всегда найдётся в какую сторону.

– Не будь таким надменным, Мстислав. Ты галичского стола тоже не сам добился. Вовремя вспомнил ляхов и угров… «Я их бил!» – передразнил знатного родича. – Мы их били! Мы – вместе! Было и другое множество битв, где мы с тобой действовали сообща и не всегда по чести. И родство наше в битвах починалось!

Он уже почти кричал.

– Меня оскорбили и обидели, князь Мстислав. Сейчас я – нынешний верховный каган половецких орд – пришел к тебе за поддержкой!

– Дорогой мой союзник, друг и отец! – отвечал галицкий князь. – Будет тебе и помощь, и поддержка. И разнесём мы в клочья всех этих степных бродяг, которые неизвестно откуда приблудились.

– Дорогой мой союзник, друг и сын! – в тон ему отвечал Котян. – У Юрия Кончаковича, даже после того, как он часть воинов распустил по кышлагам, оставалось что-то около тридцати тысяч всадников. Заметь, закалённых в боях, обученных, с детства сидевших на коне, на полном скаку метавших точно в цель стрелы и копья… Неужели ты думаешь, что эти страшные силы были разбиты какими-то степными бродягами? Ответь мне, Мстислав Удатный!

Мстислав заёрзал на своем княжьем троне, нахмурился и нетерпеливо ответил:

– Успокойся, дражайший тесть, я вовсе так не думаю…

– Мстислав, сын мой, – миролюбиво проговорил Котян Сутоевич, – я хочу одного: чтобы ты отнёсся к моему горькому повествованию как можно серьёзнее.

Галицкий князь хотел крикнуть прислугу, но Котян его остановил:

– Погоди с угощением, успеем. Сейчас самое время поговорить о той военной добыче, которая ушла из рук Юрия Кончаковича. Вся она сейчас у монголов. Сам посуди, они прошли через несколько стран и везде нещадно грабили. О размерах этой добычи можно судить хотя бы по их богатому воинскому снаряжению. Как мне говорили мои соглядатаи и половцы, пришедшие оттудова после боевых столкновений, такую справу и такое оружие не могут себе позволить ни ляхи с уграми, ни мы с тобой. Это значит, что размеры их добычи огромны. И мы с тобой можем её сделать своей…

Хан Котян с удовлетворением отметил, что глаза князя Мстислава алчно заблестели.

– Вместе с тем я понимаю, что твоя помощь стоит недёшево, – продолжил хан. – Я привёз дары, как и полагается доброму союзнику: золото, самоцветы, ткани, благовонные масла, кони, рабы… Но, поверь, это лишь малая часть того, что мы с тобой можем взять, разбив монголов.

– Ладно, Котян, оставь, – ответил Мстислав, как бы нарочно рассердившись. – Я тебе помогал и безо всяких даров. Не забывай, что в нашем роду – Мономаховичей – верность союзникам в крови. Монголов надо наказать, особенно ежели станут рыпаться на рубежи княжества. Но и добыча будет кстати, она мне поможет укрепить княжество настолько, что я смогу именоваться великим князем галичским.

– Владимирский Юрий не будет против? – съязвил половец.

– Он мне не указ, – гордо отвечал Мстислав. – Роман Волынский именовал себя так, и даже сам великий князь Всеволод Большое Гнездо не возражал. А уж Роман, поверь, был послабее меня. Недаром его сын стал моим зятем и подручным… Ну что, может быть, хватит разговоры разговаривать? Пора бы уж и попировать, в горле пересохло.

– Попей квасу, – посоветовал Котян. – Есть ещё одно… В общем, потом сам решишь, говорить об этом кому-то или умолчать. Есть у меня полоняник, который пришёл из Хорезма. Мне он рассказал многое, хочу, чтобы и ты его послушал.

Мстислав развёл руками.

– Эй, кто там? – крикнул Котян своим слугам, которые в сенях беспечно болтали с дружинниками галицкого князя. – Приведите Невзора!

Невзор был одет в потрёпанный овчинный полушубок шерстью вовнутрь и тёплые чуни; остроконечный колпак, отороченный волчьей шерстью, держал в руках. Волосы и борода соломенного цвета, глаза смышлёные, ростом не велик и не мал. Руки большие, видимо, крепкие.

С порога бухнулся на колени.

– Встань, человече, – властно сказал Мстислав. – Ты кто таков есть?

– Я – Невзор, великий княже, природный киянин. Невольник. В прошлом году ушёл из хорезмского плена. В степи был подобран половцами, спаси их Господи!

Он перекрестился.

– Иначе б сгиб…

Мстиславу Мстиславичу особенно понравилось «великий княже». А что, звучит услаждающе, да и не так уж далеко от истины.

– А в полон тебя кто запихнул? – спросил насмешливо.

– Они ж, треклятые! – с тоской отвечал Невзор.

– Стало быть, спасением и неволей ты обязан половецким людям?

– Не было б полона, не понадобилось бы и спасение.

– Разумен и дерзок? Это добре, мне предерзкие глянутся.

– Робкому не выжить, великий князь.

– Монголов ведаешь? Каковы они?

– В городе Гургандже я был рабом у купца Абдуллы, когда подступили монголы. Весь град трясся в страхе великом.

– Отчего ж?

– А по слухам базарным, к тому времени они уже забрали себе ихние самые большие города – Мерв, Самарканд, Бухару. А Гургандж, стало быть, град стольный.

– Велик ли?

– Ежели сравнивать с Киевом, то с пяти-шести будет.

– Это как?

– Один Гургандж вшестеро более…

– Эка хватил!

– Тако и есть, великий князь, я в Гургандже десяток лет провёл, знаю.

– По-ихнему разумеешь?

– По-всякому разумею, даже по-монгольски теперь.

– Добро! Говори о монголах.

– Набежало их великое множество, обступили град со всех сторон, все на лошадях. А лошадки-то малы да косматы, но дюже выносливые и легконогие.

Он задумчиво потёр лоб.

– Стены разбивали пороками, а стены-то у них не деревянные, а из камня. Пороки им цзиньцы-китайцы строили. Швыряли ядра каменные же, а ещё огромные куски тутового древа, это вроде лиственницы нашей, не мягче камня; кувшины со смесью для зажигания домов. Командовали войском три сына ихнего великого хана Чингиза.

– Толково отвечаешь! – похвалил князь. – О самом войске что можешь сказать?

– Монголы свирепы, орут устрашительно, бьют без промаха. Начальным людям послушны, как дети. Разбиты на десятки, сотни, тысячи и тумены…

– Чего-о?

– Сиречь десять тысяч, великий князь.

– Как наш полк? Храбры?

– У них трусом быть никак невозможно.

Мстислав посмотрел удивлённо и недовольно.

– Сам видел, – пояснил Невзор, – как после взятия Гурганджа монголы сами казнили свой же десяток воинов.

– Вот те раз! А не врёшь?

– Истинный Бог! – перекрестился Невзор. – Потом люди говорили, что един воин из этого десятка сбежал. Вот всех его сотоварищей и побили.

– Стало быть, вся храбрость у них зиждется на жёсткости, – задумчиво произнёс Мстислав Мстиславич. – А что стало с Гурганджем-градом?

– Монголы разрушили плотину, которая держала ихнюю реку прозванием Джейхун, и вода всё затопила. Часть града порушили при взятии.

– А с людишками как?

– Ратников, коих не побили, взяли к себе, станут воевать. Ремесленников отобрали отдельно, сказывают, у них завсегда так. Бабы – знамо дело… Ну а рабы рабами так и остались.

– А ты как спасся? – удивился князь. – Неуж запродался в доглядчики к ним?

– Мой хозяин Абдулла добрым был человеком, – охотно отвечал Невзор. – В свою веру не неволил. В последние два года я у него за хозяйством приглядывал, даже чепи с меня сняли. В церкву нашу по праздникам отпускал. Бежать-то некуда… Монголы в наш двор ворвались, стали забижать Абдуллу, старый ведь. Я вступился. Хозяина всё одно зарубили, а я забрал меч у монгола и над телом бился. Стыдно стало сдаваться, русич ведь! Думал, умру вдали от дома, но с честью. Так меня взять не могли, был свиреп и яростен, похотели стрелами прикончить. А тут забегает на коне их человек начальный и вступается за меня. Думаю, что и почему? Бросил меч, коли с добром. Привели меня к ихнему хану – здоровый такой, косматый, жуткий. Ему рассказали. Он засмеялся, головой закивал, похлопал меня по плечу, а потом велел отпустить…

– Как? Просто отпустили? – насторожился Мстислав.

– Нет, дали коня и еды… Да лихие люди коня отняли, вот и брёл пешим по степи.

– А за людишек своих, побитых тобой, не спросили?

– Они ценят верность и преданность, – просто ответил Невзор, – и презирают предательство. А насчёт людишек побитых было сказано, мол, плохи были ратники, иначе б не сгибли от руки раба.

– Вон как! Стало быть, ныне весь Хорезм под ними? – то ли спросил, то ли сам себе сказал князь.

– Выходит, так, великий княже.

– Ладно, ступай. Будешь толмачом, держись рядом, понадобишься.

Невзор поклонился и вышел.

– Ну, как тебе степные бродяги? – осведомился хан.

– Теперь ясно, что незваные гости – лишь малая часть…

Мстислав был подавлен.

– Здесь они разведывают пути и пробуют наши силы.

– Мстислав, ты даже с лица сошёл, – съязвил хан Котян. – Или я не прав?

– Ясно одно, – быстро ответил Мстислав, – живыми выпускать их отсюда не следует. Дело нешуточное и касается не только нас с тобой. Надо кликать всех русских князей.

– О добыче не забывай.

– А вот в этом деле мы будем впереди всех…

…Немного не доходя северного берега Сурожского моря, тумены остановились. Вдали сплошной стеной желтели прибрежные камыши.

Субедей-багатур приказал найти какого-нибудь рыбака-оборванца, который может рассказать про это огромное озеро, уходящее за горизонт так, что его дальних берегов не различишь.

Монх-Оргил послал десяток воинов, которые вскоре привели высокого человека с длинной бородой, на косматой голове заячий треух, одет в потрёпанный охабень и пошевни.

– Кланяйся непобедимому! – сказали ему сурово, он торопливо стал на колени.

– Поднимите его! – велел Субедей. – Мне не пленник нужен, а тот, кто расскажет, что это за вода. – Он повёл рукой вокруг себя. – Много ли рыбы, какая, и можно ли её есть. – Как тебя зовут? – спросил по-кипчакски.

– Варун, – услышал в ответ.

– Ты кто?

– Я – рыбак, великий господин. Здесь, на этих берегах, все рыбаки…

– Расскажи мне про это. Говори правду, тогда я тебя вознагражу достойно.

Субедей уселся на седло, застеленное белой кошмой, махнул рукой рыбаку.

– Никакой награды мне не надо, господин, – отвечал Варун. – Поведаю всё о нашем море, только прикажи своим воинам не трогать рыбарей, мы принесём тебе рыбы столько, сколько скажешь.

– Разрешаю присесть, – ответил Субедей. – И начинай говорить.

– Это всё есть Сурожское море, великий господин, оно известно с давних пор. Древние народы его называли Меотийским болотом.

– Кто такие древние народы? – встрепенулся Субедей.

– Они очень давно жили, – ответил Варун. – Греки в основном.

– Неважно, – поморщился полководец, – наш великий каган мощнее и величественней всех! Все лягут у порога его золотой юрты. Говори!

– Наше море и вправду неглубоко, не более семи метров. Сюда впадают Дон, Кубань, Кальмиус… Здесь так много рыбы, что даже ребёнок на один крючок может наловить столько, что хватит на большую семью.

– Это хорошо! – воскликнул полководец. – Голодать – плохо… Продолжай.

– Есть у нас белуга, осетр, однобокая камбала с колючими шипами, лобан. Прочая рыба у нас называется – бель, разнорыбица. Вялим, солим, коптим впрок. Соль своя, под рукой, в Тьмутаракани. Море нас кормит, мы его любим…

– Хорошо! – ответил Субедей. – Мне твой рассказ понравился, всё в нём ясно и коротко, ты можешь идти… Монх-Оргил, проводи его, и пусть никто не причинит вреда этим рыбакам. И пусть мне ставят юрту на самом берегу! А вечером я хочу попробовать дары этого моря.

Среди монголов нашлось немало тех, которые в далёкой Монголии жили на берегах «золотого Онона и голубого Керулена». Они радостно взялись за добычу рыбы, потому что успели изрядно соскучиться по любимому ремеслу. В течение нескольких месяцев монгольские воины вкушали дары Сурожского моря, многим это нравилось после однообразной конины, баранины и говядины.

Субедей, убедившись, что Варун говорил правду, стал уважительно называть Сурожское море Балык-денгиз (Рыбное море) и Чабак-денгиз (Чебачье, Лещиное море).

…По утрам от мутных волн Сурожского моря исходил мокрый холод.

Субедей кутался в чапан и грел руки у огня.

Послышались возгласы приветствия, в шатер стремительно вошёл Джебе-нойон – как всегда, одетый в блестящие воинские доспехи, с мечом у пояса.

Он чуть склонил голову в полупоклоне и уселся на персидский ковёр.

– С чем приехал, багатур?

– Мои люди ночью задержали булгарский караван. Он шёл в Сугдею, – быстро ответил Джебе.

– Сугдея – это что?

– Здесь неподалёку у моря есть богатый кипчакский город, который мы ещё не грабили.

– У этого моря?

– Нет, это Сурожское называется, а тот город стоит на море с названием Русское.

– Во всём ты со мной споришь, – буркнул Субедей. – Зачем тебе оно, тем более урусутское? Вот море… Меня море не интересует, если только оно не Последнее. А города, тем более кипчакские… Мы с тобой были в их Шарукани – это город? Мы видели настоящие города, – мечтательно вспомнил Субедей. – Вспомни города царства Цзинь! Здесь таких нет. Разве что урусуты покажут свои деревянные города с золотыми домами Бога.

– Я тоже больше люблю степь, – нетерпеливо ответил Джебе-нойон. – Но воины засиделись без дела…

– Если воины сидят без дела, в том вина их начальника, которого следует строго наказать! – возвысил голос Субедей. – А у тебя воины сидят без дела, по-твоему, если полдня ни за кем не охотятся и никого не убивают. Остынь, Джебе, пусть отдыхают.

Он кряхтя встал с подушек и налил в большие деревянные чаши кумыс.

– Пей, нойон, и говори. Ты ведь не просто так пришёл ко мне?

Джебе неприязненно посмотрел на своего боевого товарища. «И полвека не прожил, а кряхтит, как древний старик. И чашки у него старые, потёртые. Добычи взято столько, что каждый простой воин может пить и есть на золоте».

– Это не совсем кипчакский город, – сказал, отпив из чаши. – Кипчакам он только платит дань, а принадлежит купцам фряжской стороны. Туда приходит по большой воде много кораблей, везут одежду, ткани, вино. Кипчаки всё это меняют на чернобурок, белок, невольников и свои знаменитые бычьи кожи. В общем, богатеют. Там есть огромные склады со всякими ценными товарами и живут купцы из разных стран.

– Хорошо, что ты уже много знаешь об этом городе, – ответил Субедей, немного подумав. – Видимо, ты не пропускал мимо ушей мои советы, как и о чём надо спрашивать и чужих и своих. Хвалю, нойон!

Джебе улыбнулся, похвала Субедея дорогого стоит.

– Это большой город, Субедей, и взять его можно легко.

– То есть ты хочешь сказать, что нас там встретят как почётных гостей?! А? Что-то не очень мне верится… Монгола нигде не ждут, везде он приходит по своей воле.

– В городе крепость, в ней небольшой гарнизон, от силы пять – семь тысяч фряжских наёмников и разрозненные отряды кипчакских ханов, – пренебрежительно продолжал Джебе. – Я сомневаюсь, что даже мечи вынимать придётся, хватит и плёток… Но сколько добычи взять можно!

Субедей мигом сосредоточился, уловив прекрасную мысль. Большая часть ранее взятой добычи уже отослана к золотой юрте. Необходимо снарядить новый караван, и пусть его сопровождает… Бату-хан!

Он рывком поднялся, посмотрел немигающими глазами в каменное лицо Джебе и сказал:

– Я ещё раз убедился, нойон, что ты один из самых лучших, преданнейших слуг потрясателя вселенной.

Джебе с достоинством склонил голову и переспросил:

– Ты согласен, Субедей?

– Готовь людей. Пойдёт один тумен – половина твоих, половина моих, большего эти шакалы недостойны. Впереди пускаем разведку Монх-Оргила. Выступаем на третий день.

Он прошёл к выходу, оказывая Джебе честь, но вдруг остановился, что-то вспомнив.

– Нойон, а что ты сделал с булгарскими купцами? Ты их не обидел?

– Я не зверь, – невозмутимо отвечал Джебе. – Я их отпустил.

– Ты стал милосерден?

– Мои люди раздели их донага и проводили подальше от нашего лагеря… В степи сейчас не очень тепло и очень много голодных волков.

…Обиделся Джебе-нойон на Субедей-багатура. За день до выступления в набег на Сугдею непобедимый вдруг резко изменил решение и велел оставаться с основными силами, объясняя тем, что кипчаки сильно потрёпаны, но не разбиты окончательно.

– Вдруг отыщется тот, кто объединит их разрозненные отряды в кулак? Хватит одного сильного и умелого удара, чтобы покончить с нашим славным боевым походом.

Нойон промолчал, потому что был монголом, а основная цель жизни любого монгола – повиновение своему военачальнику.

Но обиду затаил.

И даже стал вынашивать планы мести. Но какой? И как осуществимой?

По ночам, уткнувшись лицом в душную, пыльную кошму, скрежетал зубами и повторял в бессильной ярости: «Это ведь я придумал! Я должен был повести воинов, взять город, ограбить его и стяжать великую славу! А теперь вся слава достанется Субедею. Опять Субедею!»

В набег на Сугдею тумен повели Очирбат и Ганибек, но главным, конечно, оставался Субедей. Более половины воинов составляли лёгкую кавалерию. Их атаки стремительны, передвижение – как мановение бровей темника, то есть для вражеских стрел и мечей они почти неуязвимы.

У монголов для жалящих укусов издавна существовали легкоконные формирования с соответствующим вооружением: стёганые ватники вместо кольчуг, кожаные шлемы, деревянные щиты, луки со стрелами, сабли да арканы.

В свите Субедея, рядом с его таргаудами, находились Урянхатай и Бату-хан. Царевич радовался, что непобедимый взял его в набег. Время, проведённое среди суровых воинов, не прошло для Бату напрасно. Он наряду со всеми терпел лишения и тяготы походной жизни, научился безропотно подчиняться приказам, находя в этом подтверждение словам своего великого деда, что «железная дисциплина – основа любой победы». Он с жадностью ловил любое слово Субедея, любое его распоряжение и указание, неважно – для целого тумена или отдельного воина, безоговорочно признавая в нём мудрого и прозорливого военачальника. Более того, стал пытаться представлять себя темником… Пока получалось плохо, то и дело в воображении возникали безнадёжные ситуации, из которых нелегко найти выход.

За участие в походе Бату был благодарен своему деду. Раз и навсегда он перестал быть изнеженным царевичем и уже этим выгодно отличался от других внуков «повелителя всего сущего на земле».

Бату огрубел душой, в которой больше не было места милосердию; перестал жалеть врагов. В шестнадцать лет сабля в его тонких руках являлась грозной силой. Словом, он превратился в настоящего воина-монгола. Голос изменился, лицо обветрилось, стало жёлто-серым; над верхней губой пробивалась бледная растительность.

Чингиз-хан не без умысла послал внука именно к Субедею. «У него есть чему поучиться», – сказал при этом. Вот Бату и учился, ещё серьёзно не предполагая, что в будущем пригодится. Ему нравилось военное дело. Особенно поражало, каким единым и послушным бывает огромное количество свирепых воинов в руках настоящего полководца. И он дал себе слово стать именно таким.

К самому Субедею, как простой воин, он приближаться не смел, поэтому непонятное выпытывал у своего опекуна Урянхатая.

Ганжуур исправно ходил в караулы, участвовал в стычках, не прячась за чужими спинами… И вскоре почувствовал, что к нему стали относиться по-товарищески, как к воину… Именно это и стало для него самым ценным.

Тумен передвигался бесшумно и быстро, не отвлекаясь на небольшие разбойные шайки, иногда появлявшиеся из-за сопок и холмов. В аулы и поселения не входили, если с их стороны не летели стрелы.

А они не летели ниоткуда, люди прятались…

Субедей был доволен. Всё получалось именно так, как предполагал Джебе.

«Грызёт в ярости рукоять собственного меча, – с удовольствием думал Субедей. – Не надо становиться выше, чем распорядилась судьба и повелитель. Ничем себя толком не проявив, нельзя стремиться быть тем, о котором все судачат без умолку».

…Лишь раз остановились в большой долине дать отдохнуть лошадям.

И как-то сразу сделалось непривычно тихо без шуршания копыт о траву, звяканья уздечек, покрикиваний военачальников. Только полыхали костры и звёзды мигали совсем близко.

Монх-Оргил уже несколько раз присылал вестовых, в донесениях которых не содержалось и намёка на угрозу противодействия.

Впереди монголов, обгоняя их стремительное движение, от села к селу неслась ужасающая весть, что идут безжалостные сыроядцы-язычники, которые жгут всё, что попадается на пути, уничтожают всех, кто встретится.

Уже Сугдея бурлила и трепетала. Жители этого небольшого приморского городка собирали пожитки и укрывались, кто в горах, кто спешил в порт, чтобы отплыть с ближайшим кораблём в Малую Азию, кто в неприступную крепость, окружённую со всех сторон отвесными скалами.

Фряжские наёмники пили вино в городских тавернах и бесстрашно потрясали полупустыми кружками, мол, надейтесь на нас, мы дадим отпор непрошеным гостям.

Половецкие отряды, находящиеся в Сугдее, точили мечи и проверяли запасы стрел.

Корабельщики терпеливо дожидались попутного ветра, чтобы побыстрее убраться из гавани, почему-то сразу сделавшейся неудобной и неуютной.

…Когда монголы подошли к Сугдее, город оказался безлюден. Тихо лежал он на холмах, белел зданиями, блестел макушками церквей и соборов.

С западной стороны в распадке гор лежала грозная крепость с высокими стенами, бойницами в них, огромными двойными воротами; в южной части, которая выходила к морю, плескались на волнах десятки покинутых кораблей и тоже белели – парусами.

«Какой красивый город, – подумал Субедей. – Какой богатый город! И какие в нём беспечные правители – ни войска, ни конницы… Неужели их никто и никогда не грабил? Эх, люди, люди! Защищать надо свои города, жизнь отдавать за них, чтобы твои дети и внуки могли беспечно бегать по этим улочкам…»

Он даже не подозревал, что в это время конные кипчаки и генуэзские наёмники, которые любили деньги, сражались за деньги, но не любили умирать за деньги, по-прежнему бесстрашно потрясают кружками с вином, но… уже внутри крепости.

Субедей призвал Очирбата и Ганибека.

– Отправьте самых быстрых и толковых воинов, пусть обыщут дома. Если кого найдут, пусть не убивают, а гонят к морю, где стоят корабли.

– Непобедимый, прикажешь штурмовать крепость? – поинтересовался Очирбат.

– Зачем? Здесь и так всё наше. Мы пришли сюда за добычей, и нам никто не мешает её взять. Крепость штурмовать не будем, там укрылись трусы.

Бату-хану и Урянхатаю повелел приблизиться.

– Воин добывает себе имя в смертельных схватках, – пояснил им. – Но наступает время, когда имя звучит впереди, звучит так, что люди и даже города сдаются без боя. Наш повелитель сделал нас такими, чьё имя бежит впереди и повергает города в ужас и трепет.

Воины склонили головы.

– Поезжайте к морю и хорошенько осмотрите эти корабли, особенно то, что есть у них внутри.

Джебе часто выезжал один далеко в степь. Про бесстрашие нойона, граничащее с бесшабашностью, монгольские воины часто говорили меж собой. Это правда, он ничего в жизни не боялся, кроме всевидящего ока повелителя и насмешек Субедея, на которые не находил ответа.

…Было тепло. В этих краях степь начинает оживать уже во второй половине февраля-лютеня.

Время отдыха и безделья кончается. С возвращением Субедея начнётся подготовка к новым походам и битвам. И кто знает, сможет ли он, Джебе, проявить себя снова?

Он хорошо помнит того – лучшего охотника из племени тайчиутов, которого звали Джиргоадай. Он был из простолюдинов, но меткий глаз и верная рука позволили ему стать одним из самых метких среди лучников.

Воинская слава Джебе у Чингиз-хана всходила стремительно. Но истинно звёздным часом он считал присоединение Каракитайского государства к Монгольской империи.

Его тумен преследовал найманского хана Кучлука, захватившего власть у каракитаев. Народ был этим недоволен и выступил на стороне монголов в битве…

И какова награда? Участие в походе, в котором не встретилось ни одного достойного противника. А ведь все основные схватки, дающие славу и богатство, проходят сейчас в Китае и Средней Азии.

Но в этом году его слава заново воссияет!

Джебе в это верил.

Джиргоадай сомневался…

Возвращались не спеша. Обоз растянулся на многие вёрсты и затруднял движение.

Субедей послал тысячу Очирбата вперёд – проверять дороги. Воины вихрем пронеслись по округе.

Сотню Монх-Оргила тысячник отправил к месту впадения Дона в Сурожское море. Проскакав много часов, воины наткнулись на небольшое поселение у самого устья.

Высокие бородатые люди ловили рыбу, конопатили лодчонки и даже управляли ветхим паромом, перевозя каких-то путников с берега на берег. Увидев монголов, люди не стали хвататься за оружие, видимо, уже были наслышаны о неведомых всадниках.

– Да здесь большое поселение! – воскликнул сотник. – Вы кто такие бесстрашные?

– Мы зовёмся бродники, – ответил по-кипчакски их главный, огромный мужик с огненно-рыжей бородой. – Живём подальше от всех, бежали от княжеской воли.

– Бродите, значит? Скрываетесь от своего господина?

– Мы сами себе хозяева… А вы и есть те самые страшные монголы?

Монх-Оргил засмеялся.

– Мы и есть самые страшные! Всем говори, что здесь были монголы и они очень страшные.

– Если вы против русских князей и против кипчаков, тогда мы за вас!

– А ты сам кто?

– Кликать Плоскиня, я здешний воевода…

– Ладно, воевода Плоскиня, – ответил сотник, поняв, что врагов нет, – я скажу своему тысячнику, он решит, как быть с тобой и твоими людьми.

Во время пути Субедей много времени проводил в беседах с Бату-ханом, милостиво разрешив слушать и Урянхатаю.

– Мой отец Чжарчиудай сам отвёл меня к повелителю, который его называл анда-побратим. Старший брат Джэлмэ уже служил ему, даже успел показать своё бесстрашие и доблесть. Отец был простым кузнецом и всегда хотел, чтобы его дети стали большими людьми… Вот мы и стали псами потрясателя вселенной. Мы бросили к порогу его золотой юрты много народов и стран. Скоро и урусутов приведём на аркане, пусть только даст приказ. Мои дети тоже не последние люди. Кукуджу – тысячник.

Он с неодобрением посмотрел на Урянхатая.

– Второй мой сын пока только десятник, но и это великая честь.

– Непобедимый, – сказал Бату-хан, – как только я сяду на трон своего деда, Урянхатай всегда будет рядом со мной, как настоящий анда.

«Значит, сыну никогда не стать темником, – с тоской подумал Субедей, – потому что тебе никогда не стать наследником повелителя».

Однако с чувством склонил голову перед Бату. Потом стал рассказывать о своих первых походах, о завоевании Северного Китая, о походах в царство каракиданей…

Урянхатай с тревогой смотрел на отца, таким словоохотливым он ещё не бывал. У монголов говорят, что сказанное слово всегда можно истолковать по-разному, а несказанное – нельзя…

Субедею было искренне жаль этого бедного подростка из именитой семьи. Отеческой опеки его лишили рано, поручив воспитание китайскому мудрецу, каких много вертится у трона. Да и, честно говоря, немногое мог дать своему сыну Джучи-хан: слишком мягок, любит читать китайские свитки, битвам с врагами предпочитает соколиную охоту. Братья Чагатай и Угэдей никогда его родным не признавали. Тулуй, который родился в бытность Темуджина в чжурчженьском плену, был для них и ближе, и роднее. Почему? Слишком независим Джучи, даже Чингиз-хана сторонится… Отсюда и к нему отношение. Такое же будет и к Бату-хану. У него нет настоящих друзей, нет родных. Жаль, хороший багатур мог бы из него получиться. И Урянхатая с ним не отправишь, сожрут придворные лизоблюды. Пусть лучше здесь остаётся, если надо – погибнет смертью героя. А вот если подобная судьба постигнет царевича, родичи найдутся сразу – опечаленные или наоборот. Но голова Субедея слетит незамедлительно и ей будет всё равно, отчего это произошло – от беды или от радости.

– Бату-хан, – сказал Субедей ласково, – ты стал настоящим воином.

Щёки Бату зарделись от похвалы.

– Ты ценишь моего сына – это правильно, он честен, предан и отважен.

Вечером в шатре Субедей-багатура собрались ханы-тысячники, добывшие свой титул в тяжких походах, жестоких схватках, испытанные воины, покрытые шрамами боёв, пропитанные ветрами дорог.

Ярко пылали факелы, освещая внутреннее убранство: белая кошма, ковры, шёлковые занавески.

Сидели на корточках, пили кумыс, утоляя жажду.

– Завтра мы отправляем караван с добычей к порогу золотой юрты повелителя вселенной, – сказал наконец Субедей.

Все закивали головами.

– Его сопровождает доблестная сотня и самый лучший сотник, прославленный подвигами.

Все согласились.

Джебе безнадёжно подумал: «Почему я не сотник?»

Грудь сдавила острая тоска.

В эти минуты он ненавидел Субедея.

– Я предлагаю назначить сопровождающим внука нашего повелителя.

Все разом вздрогнули и с тревогой посмотрели на непобедимого.

– Я вижу, – хитро заметил Субедей, – что многие не знали, а некоторые забыли, что рядом с нами следует, плечом к плечу сражается сын старшего сына повелителя – Джучи-хана… Вот я и предлагаю порадовать сердце единственного и величайшего.

Все громко выразили одобрение.

Субедей хлопнул в ладоши.

В шатёр вошли Урянхатай и Бату-хан.

– Слушаем и повинуемся!

– Воин Ганжуур – это и есть внук повелителя вселенной Бату-хан!

Тысячники стремительно вскочили на ноги и тут же пали на колени.

– Встаньте, великие воины, – сказал Бату-хан. – Волею неба я – внук самого лучшего из людей, но в том нет моей заслуги. Вы – слава и опора трона моего великого деда.

– Бату-хан! – торжественно провозгласил Субедей-багатур. – Ты храбро воевал, и мы решили назначить тебя сотником. Завтра ты отправляешься во главе сопровождения каравана к порогу золотой юрты повелителя.

Бату поклонился.

– Это великая честь, непобедимый, – сказал просто, – есть много других, более достойных.

– Да, честь велика, – нахмурился Субедей, – вот и будь её достоин. Разрешаем удалиться.

Урянхатай и Бату-хан вышли из шатра и молча направились к юртам своей тысячи.

Остановились у коновязи.

– Твой отец отсылает меня подальше, – печально сказал Бату. – Мы с тобой больше не увидимся, но помни, ты мне навсегда останешься другом и братом.

– Сотник Бату! – громко ответил Урянхатай. – Не надо суждений, просто выполни приказ.

– Сотник, – горько усмехнулся Бату. – Какой я сотник? И за какие заслуги мне его дали? Тебе, Урянхатай, уже давно пора стать сотником, а ты всё ещё десятник. Понимаю, отец к сыну особенно требователен…

Урянхатай положил руку на плечо Бату-хана.

– Ты – добрый, потому тебе трудно придётся. Стань решительнее, стань жёстче, и жизнь твоя повернется совсем другой стороной. А я, если позовёшь, буду всегда с тобой рядом.

– Тебе ещё надо уцелеть, – возразил Бату-хан. – Вас ожидают великие битвы, которые пройдут мимо меня.

– Какие битвы? Ты же видишь, что все народы разбегаются прочь только от одного имени монголов.

– Знаешь, здесь было трудно, но мне было так хорошо среди простых людей, воинов.

Урянхатаю стало жаль боевого товарища.

– Ты просто не знаешь, как душно в этих дворцах, где все ненавидят друг друга…

…Мнилось ему, Афанасию, писалом его глаголет истина, самонадеянно и велеречиво мнилось. Гордыня – смертный грех, ею богобоязненный инок Киево-Печерской лавры хворать неспособен. Тогда что? А главное, для чего являлось ему такое уверение?

Блядословить[4] летописец права не имеет.

Но сладостная мысль о том, что он почти всемогущ, иногда его посещала. Мимолётно мелькала, подобно искорке небесной на прозрачном небосводе либо порыву ветра, пытающегося играть на могучих ветках дуба, словно на гуслях сказителя.

Было такое… Мнилось ему иной раз, что в силах он – смиренный инок, родом из смердов, волею Божьей попавший в Божью обитель и постигший грамоту сию чудотворную, – низвергать поганых кумиров с их грозных капищ и насаждать новых, невиданных доселе, ещё более страшных. Боязливого делать храбрецом, а худородного возводить в княжеское достоинство. Скупого делать даровитым, а грязного всемерно обелять…

Пергамент стерпит всё, а вот грядущие за нами люди станут ли терпеливо сносить лжесвидетельство? Вообразить можно всякое, но достойно ли это рук и ума смиренного летописца?..

«Ни за что, Господи… Уж коли дал Ты мне малую толику времени для труда сего праведного на грешной земле, я его свершу. Сыщу я достойное место и для лихих времён, и для грозных событий… Ибо лукавить – грех, молчать – постыдно.

Иной раз задумаешься над трудом сим – и кольнёт под самое сердце: достоин ли? Чем проявил себя на стезе этой достославной нынче, чем проявишь в грядущем? Свирепые ли события ожидают нас либо многострадальные края эти наконец обретут желанный покой и отдохновение от бранных будней? Не угождать правителям надобно, а свет правды русской нести, всемерно пытаясь отделить зёрна от плевел. А на это способен лишь тот, кто чист и душой, и помыслами.

Первозданную чистоту минувшего донести потомкам нашим неспособно, коль душа несущего их запятнана чем-то. А чистоту душе может придать только обращение ко Всевышнему.

Приступим, помолясь…

Великий князь киевский Мстислав Романович (Старый, Добрый) был человеком честным и разумным. Разменяв седьмой десяток лет, полюбил он оглядывать взором прошедшее, дабы найти утешение в своих деяниях во славу отчины, но… не находил. Огорчался неимоверно, потому что считал всё бывшее – серым и пустым, как осенний лес в непогоду.

Тогда стал он обращаться к Богу, ища ответы на вопросы, обращался искренне – душой и сердцем. А чтобы молитва доходила быстрее, чтобы Всевышний увидел его удручённое состояние и ответил ему, стал одеваться не в яркие одежды из багряницы и рытого бархата, а в чёрные, холщовые, всё более походя на чернеца. Всяческих украшений, коими хвастали другие, перестал признавать, носил только золотой крест и серебряные иконки на груди.

Много времени проводил не на охоте, не на пиру и даже не за государственными делами, а в дневных и ночных бдениях у иконостаса.

С недавних пор княжеское недовольство стало вызывать многое: громкий, радостный смех, звонкие голоса, рассуждения и разговоры не о вышнем.

Перестала нравиться и роспись княжеских палат – всё мирское: охоты, походы… Благоговение вызывал только резной трон, тот самый – мономаховский.

Трезво и честно оценивая прошлое, Мстислав Романович понимал, что никакого подвига в жизни своей не совершил, для отчины ничего путного не сделал.

Но потом вспомнил битву с половцами при Хороле и повеселел, в ней он был вторым военачальником после Святослава Всеволодовича Черниговского.

Ничего удивительного: состав войска русичей стал союзным, в него вошли даже черниговские Ольговичи. И это наглядно показывало, насколько половцы сделались опасными, но и насколько способны быть могучими русичи при объединении.

Степных лиходеев хана Кончака разбили наголову…

А поход на Галич, закончившийся поражением угров? В той битве стрела супротивника вонзилась ему в бедро, сделав князя хромым навсегда.

Нет, для земли Русской он всё-таки успел кое-что сотворить.

Теперь вот мать городов русских Киев под ним, правда, ненадёжно: Удатный привёл, Удатный и отвести сможет…

Но ведь – великое княжение! И пусть от того прошлого великого уже ничего не осталось, но – Киев!

И Мстислав Старый, Добрый стал думать о Киеве.

…Тень великого русского града ещё была, но крупицы уважения к его прошлому, почитай, ни у кого уже не оставалось.

Повсеместное стремление князей, даже самых захудалых родов, хоть немного посидеть на киевском столе привело к тому, что город со славным прошлым стал местом сражений своих со своими.

Зачастую претенденты приводили с собой то ляхов, то скандинавов, то венгров, то половцев, а те не щадили никого и ничего.

Завоевав город, вели себя, как в завоёванном городе. Разнеженных и разжиревших за благополучное время киян грабили, били, жгли, насиловали, сотнями уводили в неволю.

Постепенно житьё в Киеве стало опасным и люди его покидали. Обозами или в одиночку брели обречённо туда, где было сытно, вольготно, где никто не станет угрожать твоей жизни – во Владимир и Рязань, Ростов и Ярославль.

Безопасность княжества всегда определялась авторитетом правителя, и если он теряется, то всяк норовит откусить хоть чуток.

От прежнего великого Киевского княжества не осталось и следа, а сам город, опустевший и разорённый, по-прежнему – гордо – глядел в прозрачные днепровские воды куполами церквушек и соборов.

Это всё, что ему ныне осталось…

А ведь было когда-то, было!

Золотым веком называли правление Владимира Красное Солнышко, Крестителя Руси, сделавшего свою вотчину державой европейского значения. И не на словах, а на деле.

Из Киева православие начало своё победное шествие. Здесь была основана митрополия, до 1299 года остававшаяся высшей церковной властью на всей Руси. И первый каменный храм на Русской земле – Десятинную церковь – заложили в Киеве через два года после Крещения, в 990 году.

…Тяжко и глубоко вздыхал великий князь Мстислав Романович.

И было о чём.

Соперником Константинополя звали немецкие люди Киев-град!

Да, когда-то… Когда-то он был набольшим русским городом, остальные уступали ему во всём.

Елеем на душу лились такие воспоминания…

Но теперь что в них проку?

Дважды Андрей Боголюбский наносил смертельные удары по Киеву как столице Руси.

Во-первых, именно он перенёс великокняжеский престол из Киева в северный Владимир.

Во-вторых, чтобы принизить и ослабить, взял град первоправославный «на щит», пожёг и пограбил.

Случилось это в 1169 году.

«Святой благоверный князь Андрей», как его именуют в «Житии», «князь-молитвенник», в коем сочеталась воинская доблесть с миролюбием и милосердием, организовал масштабный разбойный налёт, который возглавил его сын Мстислав и опытный суздальский воевода Борис Жидиславич. Разумеется, в разорении города участвовали дикие половцы, берендеи, прочая нечисть, прости Господи!..

И ведь кто разорял Киев – родичи, двоюродные братья тогдашнего киевского князя Мстислава Изяславича – Рюрик, Давыд, Мстислав Храбрый; Всеволод Большое Гнездо, как же без него, ведь он брат князя Андрея; Ольговичи, ну да они всегда были врагами Мстиславичей, князья Олег и Игорь Святославичи (Игорь – герой «Слова о полку Игореве»!).

О нём несколько слов отдельно. В рассказах русских летописей поход князя Игоря в половецкие степи изложен подробно, перекликаясь со «Словом…», но в них есть то, чего на страницах самого произведения не наблюдается. А именно – приводятся слова Игоря Святославича после его пленения половцами, он увидел, как сражается со степняками его брат Всеволод, и стал просить у Бога смерти, чтобы не видеть его (брата) гибели.

Поход в половецкие степи был организован бездарно. Разведка не сработала никак, битву русские князья проиграли заранее. «Слово о полку Игореве» – гениальное произведение о том, как не надо «ополчаться» на врага внешнего.

Продолжение слов Игоря Святославича является наглядной иллюстрацией отвлечённого понятия «междоусобные войны русичей».

Для чего же в 1169 году был захвачен и разорён Киев?

Всё предельно просто: чем сильнее подорван авторитет Киева, его могущество, тем ярче воссияет звезда нового великокняжеского Владимира.

Союз одиннадцати князей штурмом взял город. Два дня грабили Гору и Подол, монастыри и храмы.

В Игнатьевской летописи прописано так: «Церкви горели, христиан убивали, други вязали, жён вели в полон, разлучая со своими мужьями, младенцы рыдали, смотря на матерей своих. Взяли множество богатства, церкви обнажили, сорвали с них иконы, и ризы, и колоколы, взяли книги, всё вынесли смольяне, и суздальцы, и черниговцы, и Ольгова дружина».

Андрей Боголюбский ещё и неслыханно унизил киевский стол. Впервые в русской истории, овладев городом, сам не стал им править, а отдал младшему брату Глебу Юрьевичу Переяславскому.

Так Владимир стал распоряжаться киевским княжением, которое враз перестало быть великим по своей сути.

Участвовал в походе и организатор следующего, неслыханного по масштабам и варварству разгрома Киева 1203 года, овручский князь Рюрик Ростиславич. Видимо, боголюбовские «ратные бдения» послужили для него великим примером в борьбе за власть и долгие годы не давали покоя.

Несколько раз смертельно обиженный в межусобных схватках, в том числе и за по-прежнему привлекательный киевский стол, Рюрик Ростиславич решился силой завладеть вожделенным и призвал в союзники половцев Кончака.

Город в очередной раз подвергся жестокому испытанию. Ограбили крупнейшие храмы: Десятинную церковь, Софийский собор, все монастыри. Монахов и монахинь, священников и жён их увели в рабство, предварительно отобрав старых и увечных, которых умертвили за ненадобностью.

А безбожные берендеи пожгли Киево-Печерский монастырь.

…Ругался и поминал лукавого Мстислав Романович, шептал слова проклятий…

…Вздыхал горестно великий князь киевский. И было о чём. Не ко времени захирел великий торговый путь «из варяг в греки». Не ко времени случилась и княжеская чехарда, продолжавшаяся до 1212 года. Именно в этом году его двоюродный брат Мстислав Удатный, воспользовавшись кончиной могущественного Всеволода Большое Гнездо, в союзе со смолянами посадил на киевское княжение Ингваря Ярославича Луцкого.

Недолгим было то княжение. После его кончины правителем Киева судил Господь наконец-то Мстиславу Романовичу, сыну смоленского князя Романа Ростиславича.

Кстати говоря, организатор киевского разгрома 1203 года Рюрик Ростиславич – его ближайший родственник – стрый[5].

Все переплелись в княжеских династиях – злодеи и доброделатели, одни строили и развивали города многие годы, другие их рушили в считаные дни. И даже это им прощалось, князья – хранители и печальники земли Русской. Но Андрея Боголюбского всё же настигла Божья кара в виде боярского заговора 1174 года, а вот стрый Мстислава Романовича не понёс никакой ответственности за злодеяния. Без стола княжеского, в том числе киевского, который он занимал три раза подряд, не оставался.

Рюрик Ростиславич жил сытно и умер тихо, правя Черниговом; почил в один год с великим князем владимирским Всеволодом Юрьевичем.

Мстислав Романович горько усмехнулся: «Это верно. Князья отвечают за многое, потому многое им дано».

– Бог нам судья! – сказал вслух и перекрестился.

Одиннадцатый год правит он в Киеве. Княжество хоть изрядно урезано, но, слава Господу, пребывает в спокойствии. Порубежники выказывают уважение…

Тут киевский князь встрепенулся, вспомнив: «Кроме него, почитающего себя володетелем Волыни и Галича!» – и скрипнул зубами.

О, как Мстислав Романович ненавидел своего двоюродного брата Мстислава Мстиславича! Ненавидел его удачливость, могущество и популярность среди воинского сословия. Ненавидел и за то, что усадил его, грешного, на киевское княжение.

«Погоди-тко, – мстительно думал он, – придёт время, грядёт вражина, который и тебе станет не по зубам. Тогда все узрят, чего ты на самом деле весишь».

Таким мыслям совсем недавно появилось основание.

Дело в том, что накануне прибыл гонец от ростовского воеводы Александра Леонтьевича Поповича, удалой витязь Тимоня Рязанец, привёз киевскому воеводе Ивану Дмитриевичу грамоту, в которой оговаривалась новая военная угроза из Дикого поля, имя которой «монголы». Но его вездесущий воевода уже и сам имел такие сведения, а сообщение из Ростова только подтверждало их.

«Вот и дельце появилось стоящее, ратное! Эка теперь половцы пляшут! Котян небось уже у зятя своего – жалобщиком. Поганое племя! Теперь пождём известий от Удатного, что скажет. Ему в любом случае понадобится слово великого киевского князя, как бы не кочевряжился».

«Настоящая жемчужина Руси Залесской! – восклицал владимирский летописец Павел. – Ежели на юго-западе русских земель главенствующую роль играл Киев, то северо-восток украшал дивный град Владимир».

Киевские названия у местных пригородных речек: Лыбедь, Ирпень, Почайна – появились оттого, что сюда переселялось множество людей как из раздираемого усобицами Приднепровья, так и из самого Киева.

Строитель городов Юрий Долгорукий, желая подтвердить всё возрастающее значение города Владимира, повелел на самой высокой точке края южных склонов городской горы к западу от крепости Мономаха поставить новый княжеский дворец с белокаменной церковью Георгия Победоносца.

Случилось это в год 1157 – год кончины Юрия Владимировича, так что храм покровителя высокого княжеского рода вполне мог сойти ему добрым памятником.

Князь Андрей Боголюбский истово любил град Владимир, безмерно украшал его и «устраивал». Появляются новые крепостные валы, которые защищают новостроения – к западу и востоку от крепости Мономаха, – Средний (Печерний) город, у подножия которого Волжские ворота с выходом на клязьминскую пристань.

Успенский собор – одна из главных достопримечательностей города – заложен в 1158 году, находился при въезде и олицетворял собой всё возрастающую силу и мощь города, его «молитвенную крепость».

Князь Всеволод Юрьевич продолжил дело брата. Он умножил великолепие города. При нём княжеский двор перенесли в Средний город и поставили его с южного краю, рядом с двором епископа. Здесь же в конце XII века соорудили пышный каменный дворец с придворным Дмитриевским собором. Мастера построили каменную стену владимирского детинца с боевыми воротами, ограждающую княжеско-епископскую резиденцию от самого града. Тогда же на юго-восточном углу Среднего города основывается княжеский Рождественский монастырь с белокаменным собором, образующий как бы вторую внутреннюю крепость. В северную часть Среднего города, куда обращались грозные боевые стены детинца, переводят владимирское купище, где наследник Всеволода князь Константин построил в 1218 году небольшую церковь Воздвижения.

Небольшой конный отряд остановился на высоком холме.

– Ну, слава Тебе, Господи! – сказал старший, это был киевский воевода Иван Дмитриевич.

Все сняли островерхие шеломы и размашисто перекрестились на церковные купола, обозначившиеся на горизонте.

Стоял небольшой морозец, при котором воздух всегда чист и прозрачен, а снежная корка сочно хрустит под ногами.

Стольный град Владимир отсюда хорошо просматривался. Круглые и покатые кровли боярских теремов чередовались с башнями колоколен, монастырскими стенами, жёлтыми луковичками церквей.

Особенно выделялись пять золотых куполов собора Успения Пресвятой Богородицы и одноглавый, мощный – Святого Дмитрия: любимые храмы Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо.

Иван Дмитриевич и ранее бывал во Владимире, сопровождая Мстислава Старого на вокняжение Юрия Всеволодовича в 1218 году, случившееся сразу после кончины его старшего брата Константина.

Тогда воевода впервые поразился писаной красотой новой столицы Руси, поразился невиданному преображению её Северо-Восточного края.

Тогда же познакомился и сдружился с Александром Поповичем, Добрыней Златым Поясом, Тимоней Рязанцем, многими другими северными витязями.

«Если бы всё зависело только от воевод, – думал Иван Дмитриевич, – то русские княжества, ныне разрозненные, а подчас и враждебные одно другому, давно превратились в единое государство – сильное и крепкое. И вот тогда всякие литвины, угры, немцы или ляхи устали бы бегать к нам на поклон».

Город Владимир виделся ему вновь образованным центром такого соединения, а потому был приятен и мил сердцу и очень напоминал родной Киев, по образу и подобию которого он и был сотворён.

Сейчас стены, валы и рвы засыпало снегом, но и это нравилось суровому воеводе, потому что придавало какое-то дополнительное обаяние всей открывающейся картине великого города, расположенного на нескольких холмах.

Зазвонили колокола на звоннице пригородного Воскресенского монастыря, который лежал справа по дороге, на крутом берегу Клязьмы-реки, словно приветствуя киян.

Им согласно стали вторить колокола Рождественского монастыря, церковь Воздвижения, церковь Спаса в Новом городе, другие владимирские храмы.

– Сколь дивен сделался ныне стольный град Владимир! – с восхищением, но и печально сказал Иван Дмитриевич. – Каким стал!

Будучи природным киянином, он с пронзающей болью воспринимал постепенное низложение, разорение и унижение родного города; ненавидел его бездарных правителей, за алчность свою и властолюбие растерявших то, что было завещано истинными создателями и радетелями земли Русской.

– Гриша, – позвал десятника, – а ты знаешь, что у них здесь и речушка есть по имени Лыбедь, и ворота, к которым сейчас едем, называются Золотыми?

– Совсем как у нас, – улыбнулся Гриша, – только холодно…

За городом начиналась снежная заваруха.

У Золотых ворот толпились любопытные посадские люди.

Киян встречал владимирский воевода Еремей Глебович, которого Иван Дмитриевич лично ещё не знал, но был наслышан о нём. Говорили, что он способен думать не только о силе удара меча или стрелы, но о тактике и стратегии боя.

Спешились.

Владимирские дружинники обступили вновь прибывших. Шумно приветствовали друг друга.

Находились прежние знакомцы.

Воеводы обнялись.

– Наслышан, наслышан, Еремей Глебович, о твоём походе на булгар! Крепко вы со Святославом Всеволодовичем отмстили за города свои, знатную острастку дали, а сколь христиан освободили…

– Вложили булгарам так, что в другой раз подумают, идти на нас или погодить.

– Пока слабы, пока станут сидеть, не трогая окраин русских.

– Это знамо, но какой-никакой порукой стало перемирие, которое указал великий князь Юрий Всеволодович, на целых шесть лет.

– Нехристи легко дают согласие мириться, затем так же легко нарушают его, тебе ли не знать?

– То верно… Бесермены до конца честными даже со своими редко бывают. С чем припожаловал?

Воевода одобрительно посмотрел на своих дружинников, которые дружески беседовали с владимирскими, и ответил:

– Хорош враг, повадки и приёмы которого ведомы. А вот у наших рубежей, Еремей Глебович, незнамая беда объявилась. Имя ей – монголы.

– Слыхивали, Иван Дмитриевич, – понимающе кивнул воевода. – Великий князь уже справлялся о тебе, сам меня вперёд выслал.

Великий князь владимирский принял киевского воеводу в думной палате.

Кроме ближних воевод Еремея Глебовича и Петра Ослядюковича, князя юрьевского Святослава Всеволодовича, был ещё Владимирский епископ Симон – многолетний друг и духовный наставник Юрия Всеволодовича.

Соблюдая чинный устав приветствия, передавали дары киевские: пять объёмистых книг в золотых переплётах с житиями святых, переписанные руками иноков Киево-Печерской лавры, золотые церковные чаши да золотые же украшения для великой княгини Агафьи Всеволодовны в драгоценной шкатулке, инкрустированной рубинами и адамантами. Великому князю – стальной панцирь с позолоченным нагрудником и плечами работы киевских оружейных мастеров.

– Поздорову ли наш брат великий князь киевский Мстислав Романович?

Владимирские князья, в отличие от киевских, не гнушались произнести «великий князь», особенно памятуя об истинном значении такого «величия».

– Слава Господу нашему, здоров, – отвечал с поклоном Иван Дмитриевич.

– Читали мы его грамоту, присланную с тобой, воевода.

Юрий Всеволодович сразу перешёл к делу.

– Читали, да, и она нас изрядно удивила…

– Чем же, государь?

– Мстислав Романович зовёт меня на княжеский совет в Киев? Как равного среди сильных? То есть великий владимирский князь свёрстан ко всем?

– Мнение великого князя, государь, мне неведомо – кто к кому свёрстан…

Юрий Всеволодович задумчиво накручивал прядь своих русых волос на указательный палец, что у него с детства служило признаком волнения и обязательно последующего за ним взрыва гнева.

– Ну и напрасно, воевода, – ответил он шёпотом, словно не слыша ответа. – Напрасно вы великого князя владимирского считаете равным себе! Никакой я не равный среди равных, так и передай Мстиславу Романовичу! Я – отец и володетель самого могущего русского княжества! Это мой дядя брал ваш Киев на щит, именно он сажал князей на киевский стол по своему разумению. И если там не хотят, чтобы это повторилось многажды, пусть ведут себя потише.

Иван Дмитриевич был в отчаянии.

– Государь…

– Молча слушай, воевода, – нетерпеливо осадил его великий князь, – не будь столь предерзостен.

Иван Дмитриевич посмотрел в глаза Еремея Глебовича и увидел в них поддержку, они говорили ему: «Терпи».

Стал терпеть.

– Единственное место, пригодное на Руси для созыва совета князей, – это Владимир! – продолжал греметь великий князь. – Столица Руси, её опора и оплот! Сюда зову я всех и, уж поверь, воевода, приму с честью, подобающей каждому!

Иван Дмитриевич смутно соображал, что вся его поездка окажется напрасной. Княжеский совет без Владимира, без авторитета его правителя? Уж не говоря о возможном сражении без сильного и хорошо организованного войска суздальцев.

– Государь, – почти простонал в отчаянии, – дозволь слово молвить?

Великий князь посмотрел на него с довольной усмешкой и милостиво разрешил.

– Государь, у киевского князя даже в мыслях не было сказать тебе нечто такое, что может оказаться тебе не по нраву. Ведь он полагал созвать у себя совет единственно потому, чтобы не беспокоить тебя, отягощённого огромными державными заботами, не ввергать в траты по приёму и содержанию княжеских свит, что непременно тащатся за князьями. Чем меньше сошка, тем больше пыли за ней прицепится.

Великий князь и его брат Святослав искренне и дружно рассмеялись.

– Каково сказал, а? – восторгался Юрий Всеволодович. – Уморил…

Все вздохнули с облегчением.

– Не обеднеем, поверь, воевода, – просмеявшись, ответствовал Юрий Всеволодович. – Град наш великий торговлей богатеет со многими краинами заморскими, кои южнорусским владетелям и присниться не могут. Так вот, им, князьям без княжеств, ещё и на дары всемерно будет.

– Государь, – продолжил воевода, развивая успех. – Я в точности передам все твои слова Мстиславу Романовичу и уверен, что он поступит должным образом, дабы с тобой, великий князь, быть в полном добре и согласии…

Немного подумал, словно решаясь, говорить или нет, всё-таки сказал, но почти шёпотом:

– Наш-то князь ещё ничего, но половецкий Котян так перепугал своего зятя, что тот заметался по всем южным княжествам, как буйвол перед закланием.

Теперь смеялись все, долго и от души, ведая про великую нелюбовь Юрия Всеволодовича к Мстиславу Удатному.

Сквозь приступ смеха великий князь пробормотал:

– Удатный-то князь ныне будет скакать удатно, спасаясь от каких-то никем не виданных степных бродяг…

Утерев бороду, сел в княжеское кресло и серьёзно сказал:

– Твой князь, Иван Дмитриевич, тоже хорош. Присылает своего лучшего воеводу, заранее чуя опасность, которая, быть может, ему пригрезилась. А коли не пригрезилась и воевода надобен станет именно там? Посыльных нехватка? Скажи, я своих выделю.

– Может статься, и пригрезилась, государь, – ответил воевода, – но если дозволишь…

Юрий Всеволодович кивнул величаво.

– Но паника порубежная велика. Половцы куренями идут к нам, с волами своими и кибитками. Воины в полном вооружении спасаются на нашей стороне. Уж не ведаю, государь, что их могло так смертельно перепугать.

Великий князь немного подумал, потом спросил Святослава:

– Как мыслишь, брате, могут ли монголы быть сильнее и сплочённей наших извечных недругов булгар?

Пышно разодетый в богатые цветные одежды Святослав, высокий и крепкий, очень похожий на Юрия, отвечал:

– Думаю, навряд… Они стали заливать деревянные постройки ещё до того, как на них вспыхнул огонь. Теперь пожара точно не случится, а замятня долгонько не рассеется.

– Ты знаешь, воевода, что такое курсыбаи, казанчии, башкорты?

– Это нечто у булгарских вояк, государь?

– Именно! Это и военная опора ихнего хана, и постоянное войско, и постоянная конница… Подчёркиваю, постоянная! Они прекрасно организованы, вооружены несравненно…

Он хитро прищурился и с видимым удовольствием добавил:

– Но вот мы недавно лупили их и в хвост и в гриву и к послушанию привели. То-то!

– Наслышаны в Киеве и об этом, государь, – смиренно отвечал Иван Дмитриевич.

Великий князь величаво встал со своего трона и несколько раз в задумчивости прошёлся взад-вперёд по палате.

Потом повернулся к киевскому воеводе.

– А ежели у монголов и вовсе нет желания лезть в драку с русичами? Они ж не совсем безумны с малыми силами такую краину воевать? Думаю, не станут. Либо нужен им будет ох какой повод, чтобы самим наброситься…

Воздел руки кверху, сжав в кулаки, и выкрикнул:

– Господи Боже ты мой! Нужны им половцы – отдайте! Каждый второй русич пострадал от этого клятого племени, так или иначе. Да пусть в аду они горят, чтобы я вступался за них! Чтоб их мор охватил и кони все попадали в бессилии! Никакого желования у меня к ним нет и быть не может. А совет… нет, ну надо же, – опять вспомнилось ему, – меня звать как равного. И это в то время, когда Владимир силён и цветущ, а Киев хиреет и гаснет. Что скажешь, воевода?

– Киев ныне не тот, в этом ты прав, государь, – печально подтвердил Иван Дмитриевич. – Потому как им желал володеть всякий, не стало у Киева династии правящей. Иноземцы зарились, паписты одолевали. Разоряли и грабили его бессчётное количество раз. Бедный мой Киев! Бедный мой Днепр! А что со святой обителью станется? Не защиту для подлых степняков молим мы, а оборону для матери городов русских. Случись беда – и нам самим не выстоять, а на помощь никто не придёт. А ежели и придут, то будут больше сводить старые счёты и враждовать, даже пред ликом злой опасности. Ты – великий, государь! Ты должен главенствовать!

– Поразительны слова твои, воевода, но они мне по душе. Неужли князья, как и прежде, каждый в свою сторону гнёт, невзирая на общее благо? Дядя мой Андрей ушёл оттуда, чтобы здесь вести дела иначе, в надежде, что распри повсеместно стихнут. Мол, будет у Руси новая столица и всё в ней станет по-новому. Не стало?

– Нет, государь, там всяк сам по себе. И более всех Мстислав Мстиславич. Мыслит всё обустроить по-своему. А сие не к добру приведёт Русь.

Великий князь непререкаемым жестом пригласил воеводу сесть на скамью.

– Сядь, я велю! Мы ведь через друга твоего Олёшу Поповича да Еремея Глебовича давно осведомлены о монголах. Покуда ничего тревожного. А отчего всамделишно сполох случился? Половцы?

– Они менее всего. Государь, я ведь тоже старый воин и не раз в половецкие вежи заглядывал. Мы всегда с ними воевали, и, согласись, государь, победы наши давались потом и кровью. Этих идолопоклонников иной раз одолеть было невмоготу, аж напрягаться всемерно приходилось.

Юрий Всеволодович кивком согласился.

– Монголы же побили их, как малых детей. Даже не побили, а высекли и пожурили, мол, больше так не делайте. Вот и весь сказ. Плохо, что не ведаем мы, кто они такие и какова истинная цель их прихода в нашу сторону.

– И всё же вступаться за половцев неразумно. Я понимаю, что Удатный – зять котяновский. Брат мой Ярослав тоже был женат на половчанке, дочери того же Юрия Кончаковича, убитого монголами. Но сие не означает, что я должен класть русские головы во спасение половецких. А коли у Галицкого снова руки зачесались, заодно и меч стал ржавчиной покрываться, пусть вынимает его да ступает в заступу тестя своего, возвращает ему стада и земли. А я знаю хитроумную тактику грязных степняков и скажу так: не удивлюсь, коль что-то пойдёт не так в сече, они мигом струсят и либо побегут, либо повернут оружие против союзников… Возможно и то и другое. Так что мои суздальцы и владимирцы половцам не заступники.

С этими словами он поднялся с престола.

Встали и все присутствующие.

– Закажем так: коль враги станут угрожать Киеву, я пришлю в подмогу ростовский полк моего племянника Василько. И в этом торжественно клянусь перед лицом Господа нашего в присутствии владыки.

Он широко перекрестился, следом за ним и все присутствующие осенили себя крестным знамением.

Епископ Симон торжественно благословил великого князя владимирского.

– На совет не поеду, – продолжил Юрий Всеволодович, – здесь дел много, поход против ливонцев предстоит, досадили, клятые, – прут и прут! А ведь перед ликом Господа обещались далее прусских рубежей не хаживать. Так-то латинцам давать веру. Пора бы этим клятвопреступникам дать укорот…

Он даже кулаком погрозил в сторону запада.

– О решении совета меня известишь немедля. Уразумел?

– Да, государь, – задумчиво ответил киянин. – Но совет без тебя – не совет.

– Иван Дмитриевич, пойдёшь ли ко мне служить? – прищурившись, вдруг спросил Юрий Всеволодович. – Еремей Глебович за тебя ратует, да и я наслышан о твоей воинской безупречности и способностях стратига.

– Это великая честь, государь, – услышал в ответ, – служить сильному и славному Владимиру! Но дозволь ныне довести до конца киевские дела?

– Достойный ответ достойного мужа, – согласился великий князь.

И будто вспомнив только что, сказал:

– Ежели схочешь увидеть знакомца своего Олёшу Поповича, так он здесь, я приказал известить. Хоть и не люб он мне за прежние злодеяния, но витязя лучше на Руси я не ведаю.

Вскоре после отъезда Ивана Дмитриевича в стольный Владимир прискакал воевода Ярун с сотней воинов галицкого князя.

Взбешённый пренебрежением князя киевского, он надеялся, что во Владимире ему окажут должный почёт.

Да не тут-то было! Забыл половчанин об участии Мстислава Удатного и своём собственном в подлой и кровавой Липицкой резне. Забыл, сколько суздальцев побил в битве, а паче того, добивая раненых.

Посланцев галицкого князя в город не пустили, пришлось располагаться в посаде у берега Клязьмы.

А чужаков здесь не любили.

Галичане даже внешне не походили на своих, ни одеждой, ни обликом – брили бороду, оставляя висячие усы, – ни вооружением, которое у них было ляшским и угорским.

Великий князь владимирский, посовещавшись с братьями Ярославом и Святославом, решили, что говорить с Яруном будет воевода.

Ни в первый, ни во второй день половчанина в детинец не пускали.

На третий день в избу, где он остановился, вошёл воевода Пётр Ослядюкович.

Молча взял грамоту из рук опешившего посланца, процедил сквозь зубы, что «тебе, Яруну, путь из Владимира чист, пока просим честью».

Любечский съезд русских князей 1097 года собирался ради сплочения против половцев, а киевский съезд великих и удельных князей 1223 года – объединения за половцев.

Это был тот самый редкий случай, когда звали всех – и непримиримых врагов, и верных друзей, но приехали только те, кто проникся чувством надвигающейся опасности. Проще говоря, те, кто имел с Диким полем пограничные рубежи.

Господин Великий Новгород сразу объявил, что его это не касается. Рязанцы отгородились своим «неустройством и неурядицами». Великий князь владимирский начисто не отказался, пообещав помочь только Киеву, да и то «в крайней нужде»…

Факты несогласия огорчительны, но совет и без того получался представительный, важный и многочисленный.

У Мстислава Мстиславича Галицкого было сильное войско, потому он всячески подчёркивал, что никак не «молодше» великих князей.

Обладая недюжинной эрудицией и кипучей энергией, живя в тот трагичный и противоречивый век, Мстислав Мстиславич и стал его абсолютным проявлением. Он был невероятно везуч, отсюда и прозвище Удатный, то есть везучий, удачливый. Доживя до пятидесяти лет и обретя наконец пристанище в Галицком княжестве, хотел гораздо большего – безграничной власти над всеми русскими землями.

Увидя в появлении монголов тот случай, который даст проявить все свои способности, он и силы потенциальных союзников рассматривал всего лишь как материал для стяжания личной славы и добычи.

Ни «да» ни «нет» великого владимирского князя Мстислав Удатный расценил как добрый знак, ибо участие Юрия Всеволодовича могло перечеркнуть все его усилия по созыву князей на совет и своё в нём главенство. Не смущало даже отсутствие опытного владимиро-суздальского войска.

Конечно, князь Мстислав хотел обезопасить границы русских владений, но не сами границы беспокоили его по-настоящему, а своё личное участие в этом благородном деле.

О помощи хану Котяну как таковой тоже не помышлял. Благодаря тестю он первым прознал о монгольской опасности, первым забил тревогу. Котян малоподвижен, в связи с возрастом лишён честолюбия. Того и гляди, проболтается о несметной добыче, могущей стать его, Мстиславовой, и только его добычей. А если к своей дружине и ополчению присовокупить Котяновых половцев, как раз и получится та сила, с которой не посмеют соперничать ни другие русские князья, ни монголы.

Только Котяна от командования надо отстранить, пусть сидит себе в Галиче с дочерью либо в своей причерноморской орде и ожидает вестей с поля брани. Главное, чтобы привёл своих конных лучников, и поболее…

Смоленское и Черниговское княжество по своей совместной территории превосходило даже Владимиро-Суздальское. Причем его черниговская часть на всём протяжении границы упиралась в половецкие владения… И всё же настроения в Смоленске и Чернигове были различными – от бурного желания вступить в бой до полного непонимания: зачем это надо? По числу удельных князей они превосходили всех – от северного Торопца до Путивля, потому их голоса стоили особенно дорого.

На призыв великого князя киевского и князя галицкого откликнулись, потому что речь шла о доселе невиданной опасности. Прибыли князья: Олег Курский, Михаил Переяславский – сыновец (племянник) князя черниговского Мстислава Святославича, Владимир Смоленский (Овручский), Мстислав Рыльский.

Удельники Киевского княжества приехали в свой стольный град сразу после призыва великого князя. Это были князья: дубровицкие, туровские, шумские, неговорские, несвижские, каневские, яновицкие.

Их позиция, несмотря на общность границ с половцами, была не воинственна. Всё объяснялось тем, что изначально киевский князь не доверял словам Мстислава Удатного, чувствуя подвох, считая все его призывы желанием стяжать свою личную славу за счёт других и отмстить пришельцам за тестя.

И хотя известие о неведомом враге беспокоило великого князя, он не считал угрозу неотвратимой. К тому же пока не было никаких признаков враждебных намерений противника.

«Степь – она и есть степь, – думал Мстислав Романович. – Были печенеги, их прогнали торки. Торков съели половцы. Теперь вместо половцев станут монголы. Нам-то что за печаль?»

К грядущему большому совету душа тоже не лежала, знал, что заводилой будет его двоюродный брат Мстислав Мстиславич.

Однако решил, что пришла пора дать зазнайке укорот.

Как-никак, а именно он, Мстислав Старый, Добрый володеет киевским столом…

Вскоре в Киев прибыл Котян Сутоевич в сопровождении трёх сотен всадников. Не в пример Галичу, где он был пышно разодет в синий чекмень, подбитый соболем, и красные сафьяновые сапоги, расшитые жемчужными нитями, на княжеский совет оделся скромно. Весь его внешний облик был почти нищенским и немилосердно вопил: помогите, спасите!

Хан был в центральном зимовище своей орды, где многочисленные слуги собирали дары великие: очищали склады с рухлядью, камни-самоцветы по скотницам. Кони, верблюды, буйволы, коровы и овцы были согнаны на левый берег под бдительной охраной воинов и пастухов, которые только и ждали приказа, кому и куда перегонять.

Паромщики трудились целый день и ночь, переправляя через Днепр отборных жеребцов, прекрасных рабынь, меха, драгоценности, ткани, боевую справу, венецианские зеркала…

Всё это предназначалось русским князьям, дабы склонить их быстрее выступить против неведомых монголов.

Хан добра не жалел, рассуждая так: верну свои степи – наживу поболее, а не верну – всё и так достанется недругам.

Понимая, что даже этих даров, так же как авторитета Мстислава Удатного, может быть недостаточно, мудрый хан на крайний случай приберёг ещё две веские причины в свою пользу.

Во-первых, он приказал хану Бастыю и всем своим некрещёным подручным креститься в православную веру, ясно понимая, что для набожных русичей, в особенности великого князя киевского, это послужит весомым поступком для принятия окончательного решения.

А Бастый по приказу покрестится в любую веру, всё равно он, как и любой половец, истинно верует только в хана Тенгри и богиню Умай.

Во-вторых, Котян был готов поделиться с жадными урусами сведениями о монгольских схоронах с великой добычей. Сведения были туманны, строились на догадках и смутных показаниях монгольских пленных, под жестокими пытками поведавших о тайниках Лукоморья.

«Для почина сгодится, – думал хан, – лишь бы склонить к ополчению».

Памятуя о договоре с зятем, он злорадно ухмылялся, представляя лицо этого бахвала.

«Ему важна только добыча, а мне нужны мои степи».

Пока хан, одетый, как самый низкородный кошевой, ехал во дворец великого князя киевского на Горе, половецкие ханы помельче, коих расплодилось множество, уже обхаживали удельных князей, не жалея никаких даров, описывая монголов самыми чёрными красками.

Ещё Котян Сутоевич располагал самыми свежими данными о передвижении монголов, о набеге на Крым и о разграблении богатого приморского города Сугдеи.

Котян был из той половецкой верхушки, кому жители этого приморского города платили дань за охрану, к тому же в Сугдее находилось несколько его огромных складов с военной добычей, надо сказать, немалой, потому что копилась несколько лет и тщательно отбиралась.

Всё оказалось в руках монголов, а эти проклятые трусы, разжиревшие и обрюзгшие воины его орды, даже не попытались вступить в бой.

Фряжский гарнизон, числом более пяти тысяч шакалов-наёмников, отсиживался в крепости, на которую никто даже не покусился.

«Ничего, – холодея от ненависти, думал Котян, – поплатитесь за всё. Я уничтожу вас руками урусов».

Тон поначалу задавал великий князь киевский Мстислав Романович и был невероятно грозен.

– Пока я в Киеве – по эту сторону Русского[6] моря и реки Дунай никакому другому мечу, тем паче монгольскому, здесь махать не придётся! – гремел он. – И кто стрекотал, что они хотят нас воевать?

«Эка куда хватил! – поразились князья. – Аж на Дунай…»

– Ну, знаешь, – отвечал Мстислав Святославич Черниговский, полный, русоволосый, со смеющимися глазами, – неприятель к рубежам нашим подошёл не для того, чтобы в наше доброе здравие спеть и сплясать.

– Но ведь они половцев треклятых гонят, – заявил Андрей Туровский, зять великого киевского князя. – Или уже лезли через твои рубежи? Или сторожи твои задирали?

– Бог миловал! Который месяц валом валят простые половцы – пастухи, челядь да ремесленники, мы их определяем. Бывало, оружные переходили, так те сразу желают мечом послужить.

– Ныне всеобщая туга, – подтвердил Михаил Всеволодович Переяславский, широкоплечий зрелый муж с кудрявой чёрной бородой и пронзительным взглядом. – Никогда не полагал, что в степи так много простых половецких людей может проживать, думали, только оружные да конные там.

– Значит, никакого повода у черниговского князя для войны с монголами нет, – закончил свою мысль Андрей Туровский. – У великого князя киевского тоже никаких обид не нашлось. Так у кого их много?

– У галицкого князя, – ответил Олег Курский. – Его тестя монголы шибко забидели. А мы с Мстиславом союзны…

– Да, мы союзны, – подтвердил Александр Дубровицкий. – Это верно. Но я не слыхивал, что у нас есть союзнический ряд с половецким ханом Котяном.

После этих слов все зашумели, кто выражая согласие, кто – наоборот.

– Князья! Соратники мои!

Мстислав Удатный встал со скамьи, лёгким шагом вышел на середину и призывно поднял правую руку.

– Кто соратники, а кто не шибко, – раздался голос.

Вытянутое смуглое лицо Мстислава Мстиславича потемнело, борода – клинышком – аж вверх поползла. Усилием воли он подавил в себе нарастающий гнев, понимая, что ныне неуместно.

– Сейчас не о том судить надо, – сказал уверенно. – Время грядёт… Не мы, так Русь вспомянет об этом и решит, кто праведен, кто повинен. Мыслю, надобно хана Котяна послушать, он приехал недавно. Думаю, у него есть донесения от лазутчиков, где ныне располагаются монголы, что творить далее надумали…

Князья одобрительно зашумели.

Котян Сутоевич, войдя, поклонился всем разом, затем быстрым шагом направился к Мономахову трону, на котором с суровым лицом сидел Мстислав Романович.

– Великий князь!

Хан встал на колени и уткнулся лбом в дубовые доски пола.

– На тебя все орды половецкие уповают! Стань всем половецким людям отцом родным и помоги оборониться от недруга злого.

Киевский князь кивнул стоящим рядом князьям туровскому и дубровицкому. Они взяли тучного хана под локти и поставили на ноги.

– Говори толком, – велел Мстислав Романович. – Времени долбиться челом об пол ныне нету.

– Я и говорю толком, великий князь, – дрожащим голосом сказал половецкий владыка. – Напали безвинно на наши орды неисчислимые враги и безвинно посекли весь мой народ. За что страдают мои подданные?

Он посмотрел на сидящих князей недоумённым взглядом, словно вопрошая.

– А вот вам и наказание Господне грянуло за всё зло, что нам причинили за многие годы, – ответил Олег Курский. Его дружно поддержали другие князья.

– Мы вас бивали, вы нас в ответ, – продолжал хан Котян. – Но ныне – беда всеобщая: вчера злобные монголы, адово племя, отняли нашу землю, завтра отнимут вашу. Их полчища неисчислимы, они везде и всюду. Бьют неправедно и грабят… Вчера они посекли наших воинов, завтра побьют ваших…

После этих слов князья дружно запротестовали, мол, мы не половцы, чтобы врагу спину показывать.

– Ещё поглядим, кто кого бить станет.

– Это вы привыкли смердов грабить да над ранеными изгаляться.

– Худо стало, сразу к нам? А хорошо было – на нас?!

– Били вас, и поделом.

Котян Сутоевич даже голову вжал в плечи, явно не ожидая такого взрыва негодования и ненависти.

Мстислав Удатный вновь поднял руку, князья постепенно стихли.

– Я полагаю, опасность для наших рубежей велика, – сказал решительно. – Но, коли мы не пойдём в союзники к половцам, они вместе с монголами станут объединяться и опасность возрастёт во много крат!

– Захотят ли монголы с ними единиться? – воскликнул Владимир Рюрикович. – Уже изрядно побили их. А побитый союзник – наипачий враг!

– Пусть единятся! Будем разом бить и тех и других! Одни неведомы, других ведаем доподлинно! – с весёлым азартом прокричал Святослав Шумский.

– Великий хан хотя бы знает численность врага? – поддержал брата Изяслав Дорогобужский. – Каковы в бою? На что способны?

– Ничего не знает! – кричали князья. – Они были храбры на наши веси нападать да смердов неоружных резать.

– Да мы с вами давно уже не воюем, – оправдывался хан Котян. – Многие из нас стали православными. Убиенные невинно Юрий Кончакович и Данила Кобякович были истинно православными, упокой их душу, Господи!

Князья дружно перекрестились.

– И даже те, кто ещё не крещён, – вдохновенно продолжал хан, – в эти трудные для нас дни решили принять православие. Завтра в Печерском монастыре крестится хан Бастый со своими братьями и младшими ханами.

Мстислав Романович одобрительно посмотрел на хитрого половчанина, да и взгляды многих князей сделались теплее.

– Нас с вами Господь связал одной судьбой. Вы же знаете, что многие русские князья женаты на половчанках…

Хан Котян сделал паузу и рыдающе добавил:

– Мы ведь все родственники! Наши родные степи оказались под копытами коней пришельцев – это плохо. Но неужли вы думаете, что они просто так проскачут мимо ваших богатых уделов?

– На Господа уповаем, – отвечал великий князь киевский.

– И всё же, монголы каким числом? – переспросил князь дорогобужский.

– По данным моих прелагатаев, их более тридцати тысяч, – быстро ответил хан. – Но это ещё не точно. Я думаю, их тысяч пятьдесят, и никак не менее.

– Всего-то?! – воскликнул Мстислав Святославич Черниговский. – Что ж вы не сражались? Зачем бегали?

– Они напали внезапно, ночью. Сразу повыбили ханов, будто знали, где кто находится, обездвижили войско. Многие в панике бежали, многих пленили, остальных порезали…

– Надо думать, что кое-кто и на сторону безбожных монголов перебежал? Не так ли, Котян? – пытливо спросил Олег Курский.

Половецкий хан промолчал в ответ.

– Каковы они воины и откуда есть, нам поведает некий зрелый муж по имени Невзор, – объявил Мстислав Удатный, заранее зная, какую реакцию вызовет рассказ бывшего невольника. – Был он рабом в Гургандже хорезмийском, куда пришли ратники монгольского Чингиза хана.

Время для появления Невзора выбрал точно. После слезливых слов Котяна князья размякли, теперь их требовалось встряхнуть.

Робко озираясь по сторонам, в большую залу вошёл Невзор. Он никогда не видел сразу столько князей, столько блестящих доспехов и сверкающих драгоценными камнями рукоятей мечей, столько гордо посаженных голов и надменных взглядов.

– Это что за шиш-бродяжник? – раздался голос.

– Мстислав, ты где его подобрал, а? – насмешливо вопросил Мстислав Черниговский. – Из какого кышлага сбежал он от скота своего?

– Князья шуткуют, Невзорушка, – успокоил его Мстислав Удатный. – Настроение у них отменное… Но мы его сейчас им подпортим!

Он грозным взглядом обвёл всех поочерёдно, потом велел Невзору:

– Поведай нам, поведай свою историю, безо всяких разукрасок. Да не робей, здесь все свои.

«Кому-то, может статься, и свои, – подумал Невзор, – но только не мне».

В течение его рассказа настроение у князей менялось несколько раз. Многие сходили с лица, но тут же возвращались в прежнее состояние – природная спесь брала верх.

– Я чаю, сей рассказ для вас чем-то значим? – спросил Мстислав Удатный, когда Невзор удалился прочь. – Ныне понятно, что эти монголы – соглядатаи большой рати и отпускать их живыми не след?

– В этом мы с тобой согласны! – подтвердили князья. – Но дабы всуе не терзаться, потребно добре обдумать.

– Дорогие гости! – поднялся с трона Мстислав Романович. – Прошу пожаловать в трапезную – отведать яств и хмельного, чем Бог послал. Думаю, до завтрева нам всем хватит времени для размышлений и совещаний…

– А чтобы лучше думалось, – громко сказал хан Котян, – я привёз для вас, князья честные, великие дары: скот и наложниц, каменья драгоценные и меха, ткани заморские. Даже если вы урядите не помогать бедным половцам, пусть всё это останется вам на добрую память о моём несчастном народе.

И горько всхлипнул.

Это известие также оказало благотворное влияние, многие стали думать, что, ещё не выступив в поход, уже оказались с добычей. А кто знает, может, и битвы никакой не будет, а кочевники уйдут сами по себе, устрашась русской силы?

Да и не так уж много этих самых монголов, наших ратников гораздо более. А если к числу их присовокупить половцев? Пусть они уже пуганы, но всё ж воины…

А ежели изрядно пуганы, то не станут путаться под ногами.

Но и на этот раз согласия не последовало. Уже вовсю шествовал месяц капельник-март, а владетельные князья никак не могли договориться.

Мстислав Романович, осознавая опасность, исходящую от монголов, всё же склонялся к мысли, что нет надобности соглашаться на поход в союзе с исконным врагом за половецкие вежи: шатко это, да и союзник никудышный.

Мстислав Удатный горел желанием боя, который, судя по всему, сулил лёгкую славу и богатую добычу.

Мстислав Черниговский находился между двумя этими мнениями. Возможная выгода его радовала, но беспокоили тяготы похода.

Последний совет княжеского союза проходил в присутствии настоятеля Софийского собора преподобного Пахомия, который благословил собравшихся, призвав к разуму и мудрости.

И здесь ловко проявил себя Мстислав Удатный. Он ярко и красочно упоминал в своей речи подвиги отцов и дедов. Много судачил о своей недавней борьбе за Галич по изгнанию подлых иноверцев из русских пределов. Упомянул и о битве черниговцев с язычниками-литовцами, чем заслужил доброе расположение Мстислава Святославича Черниговского.

Закончил обращением.

– … Это говорит о том, что мы всегда ждём, покуда враг нападёт, а потом отражаем. Ныне созрела необходимость напасть первыми и быть с удачей.

Видя, что князья до сих пор колеблются, хан Котян решил сказать о главном – о добыче монголов, взятой в Сугдее и складированной где-то в Лукоморье.

– Враг малочислен, отрезан от своих основных сил и владеет такими богатствами! По праву они принадлежат вам!

С уверенностью можно предположить, что сведения о сказочных богатствах стали решающими.

Никто не знал, что вся монгольская воинская добыча немедля отправлялась в головную ставку Чингиз-хана, оставалась доля воинов, но она была мала и состояла в основном из оружия и съестных припасов. Субедей делал это честно и постоянно, большими или малыми караванами. Добыча из Сугдеи действительно была огромной, но она уже находилась на пути в Хорезм, сопровождаемая сотней воинов во главе с Бату-ханом.

– Надо указать этим грязным степнякам их истинное место, – заявил Мстислав Удатный.

Князь черниговский заметил, что лучше встретить врага на Половецкой земле, нежели на своей.

– Ну, коли так, – закончил общую для всех мысль князь киевский, – то станем купно.

Три русских князя, в руках которых была вся военная мощь Южной Руси, договорились о совместном упреждении угрозам границ.

Три Мстислава решили, что присутствие вражьего войска в половецких степях – это, конечно, опасно, но…

Потому о едином командовании речи не шло, да и не могло идти, каждый из больших князей выставлял рать от двадцати до тридцати тысяч бойцов.

– Пойдём каждый своим войском, – сказал Мстислав Галицкий.

– О всяких действиях станем договариваться, – добавил Мстислав Киевский.

– Добычу – поровну, – объявил свое условие Мстислав Черниговский.

Достигнутое наконец согласие великие и удельные князья, а также их половецкие союзники отметили широким пиром, длившимся три дня.

Разъехались в середине капельника-марта, урядив через месяц сойтись конно и оружно на острове Варяжском близ города Зарубы, что на Днепре.

Время всеобщего сбора и окончательного формирования рати – месяц цветень-апрель 1223 года.

Субедей-багатур был озабочен мыслью о назначении нового сотника.

Призвал Нугай-Мергена и спросил, кого он видит на месте предательски убитого Очира.

Тысячник хитро ответил:

– Непобедимый, ты спрашиваешь меня? Я горд таким доверием, но не лучше ли нам спросить воинов сотни Очира?

– Ты прав, давай спросим! – решительно ответил Субедей.

Отборная сотня приветствовала полководца восторженными криками.

– Храбрые монголы! Мы только вчера проводили в заоблачный тумен нашего доблестного Очира. Теперь он смотрит на всех нас и жаждет наших подвигов… Кого бы вы хотели видеть на его месте?

Сотня одним голосом ответила:

– Урянхатая!

Субедей рассердился.

– Разве среди вас не найдётся кого-то более достойного?! Почему именно Урянхатая? Не потому ли, что он сын Субедея?

– Нет! Он храбрый и справедливый!

Субедей побагровел и спросил ещё раз.

И получил тот же ответ.

– Хорошо! Обычно сотника назначает тысячник, но Нугай-Мерген захотел, чтобы вы сами назвали имя… Урянхатай!

Сын выехал из строя и приблизился.

– Теперь ты сотник! – громко сказал Субедей. – Будь достоин чести, которую тебе оказали.

Урянхатай поклонился воинам, прижав правую руку к сердцу.

Довольный Субедей вернулся в шатёр. Немного поразмыслив о превратностях судьбы воина-монгола, призвал к себе всех шаманов, которые сопровождали войско с самого начала похода. Это были: Оюун-мудрый, Шона-волк, Хулгана-мышь и Данзан-учёный.

– Я хочу, чтобы вы занялись делом, вместо того чтобы вечно клянчить у моих воинов еду и кумыс. Вы должны поговорить с богом войны Сульдэ и богом неба Тэнгри. Пусть они скажут, как нам действовать дальше.

Шаманы попятились к выходу, но полководец остановил их.

– И пусть они шепнут, когда нам лучше выслать новое посольство к урусутам и сколько в нём должно быть человек.

Шаманы ушли с видом бесконечной занятости и возложенной на них непомерной ответственности.

Весь вечер и всю ночь они жгли костры, били в бубны, метались перед пламенем, гукали, кричали, выли, подражая разным зверям и птицам, нагоняя страх на бывалых воинов.

Утром все четверо пали обессиленные.

Немного отдохнув, поспешили к Субедею и объявили, что врага непременно надо бить по частям, а посольство… лучше вообще больше не посылать к злобным кипчакам и коварным урусутам. Ну а коль нельзя обойтись, пусть в нём будет четыре человека.

– Хватило бы и двух, – таинственно сказал Данзан, – но урусуты могут это принять за нехватку воинов.

– Пошлём пятьдесят? – переспросил Субедей. – Тогда точно поверят, что нас много.

– Нет, бог войны сказал, что их должно быть четверо, – решительно добавил Хулгана, не оценив иронии полководца. – И это должны быть достойные люди.

– И ещё Тэнгри сказал по секрету, что шаманов больше не надо посылать к урусутам, а то ему будет не с кем поговорить, – шепнул Оюун.

– Шаманов в числе достойных никогда не бывает, – скривился Субедей. – Здесь самый достойный – это я, потом Джебе, потом тысячники. Но тысячников больше посылать не стану, – решил твёрдо. – Мне сейчас нельзя остаться без опытных командиров. Хватит того, что потеряли достойнейшего Баатачулуна. Идите! – велел шаманам. – Пусть мой повар накормит вас рисом.

Галдящей толпой шаманы ушли, а Субедей стал думать, кого послать со вторым посольством.

В его необходимости хитрый полководец не сомневался; решив один раз, больше не переиначивал…

Кого не жалко? Жаль всех монголов. Не жаль только кипчаков, приставших к его туменам ещё на Черном Иртыше. Но этих степных шакалов можно послать только двоих, но и двумя монголами всё же пожертвовать придётся.

В том, что урусуты со вторым посольством поступят, как и с первым, не сомневался: кипчаки пошепчутся, урусуты не станут возражать – союзники.

Он хорошо изучил кипчаков: тех, которые «помогали» шаху Мухаммеду потерять Хорезм, и тех, кто принял к себе меркитов, и тех, кто предал горцев… Именно они были сейчас с урусутами и нашёптывали, сколько надо положить урусутских же голов, чтобы вернуть кипчакам их степи.

Племена разные – сущность одна…

Урянхатай отвлёк его от горьких раздумий, стремительно ворвавшись в шатёр.

– Сотник, я не вызывал тебя! – удивился Субедей такой наглости. – А таргауды почему тебя пропустили?!

– Отец, не наказывай их, они пропустили сына Субедея, а не сотника Урянхатая… Я пришёл умолять тебя оказать мне великую честь!

– О какой чести ты снова просишь? Не много ли будет на одного скромного монгольского воина? Тебе уже оказали сегодня великую честь воины тысячи Нугай-Мергена.

– Они сделали сотником не меня, а сына великого полководца.

– Давай за это накажем всю сотню! Чего ты хочешь, сын мой?

– Я прошу послать меня с посольством к урусутам.

Субедей давно смирился с мыслью, что и его сыновья, и старший брат Джэлмэ, да и сам он когда-нибудь погибнут в битвах с бесчисленными врагами монголов. Но вот так, чтобы зарезали, как барана? Почти собственной рукой? Не будет этого!

Он уже вознамерился выгнать этого щенка прочь, чтобы и думать забыл… Но, глядя в глаза Урянхатаю, увидел самого себя – молодого, дерзкого, самоуверенного. Не отступит.

– А твои воины не сочтут себя проклятыми, если их сотники один за другим падают от кипчакских ножей, ещё до начала битвы? – вкрадчиво спросил он.

– Не знаю, но они могут подумать, что Урянхатай не захотел разделить с Очиром участь героя.

«Не отступит, волчонок», – терзаясь, подумал непобедимый.

– Ты прав – это великая честь, – сказал вслух, раздувая ноздри и пытаясь изобразить великий гнев. – Но это не значит, что я готов её тебе оказывать по два раза в один день. Ещё и врываешься в шатёр военачальника, как в грязную овчарню… А плетей не желаешь, сотник?

– Согласен получить от тебя плетей, отец, но разреши… Я тоже хочу стать легендой, как и ты.

На душе у Субедея враз потеплело.

– Ладно, иди, – милостиво разрешил он. – Но больше не смей врываться ко мне в шатёр, а то накажу!

– Не буду, отец!

– Неправильно отвечаешь!

– Слушаю и повинуюсь!

– Вот это другое дело! Кого с собой возьмёшь? Будет два кипчака и два монгола.

– Октая, он из нашего улуса, моего десятка.

– Надеюсь, он хорошо тебя понимает[7] и не опозорит имя монгола?

После того как сын ушёл, Субедей вынул меч и порубил в куски несколько персидских ковров, висевших на стенах, без гнева и злости.

Потом выглянул из шатра, опалил взглядом таргаудов у входа, но ничего не сказал.

Сел, стал думать.

«Он – настоящий монгол, он – второй я».

…Старинная крепость, которая располагалась на одном из холмов близ реки Калки, киянами была замечена ещё на завершении большого перехода через степь. Небольшая, с кое-где обвалившимися стенами, она всё равно представляла собой достаточно укреплённую позицию, в которой можно держать осаду.

Великий князь киевский Мстислав Романович распорядился немедленно привести её в порядок: стены подлатать деревянными кольями и досками, соорудить крепкие ворота; внутри навести порядок, а всякие каменья не выбрасывать, а поскладывать по углам, дабы служили они метательными снарядами на случай ратной надобности.

Мстислав Старый мыслил не о скором наступлении и мгновенном разгроме непрошеных гостей, а о том, как выжить в непонятной обстановке, когда враг не проявляет себя, а потому всегда приходится ждать подвоха с его стороны.

Достаточно быстро кияне привели крепость в состояние готовности.

В ней и расположился великий киевский князь со своими удельными, их дружинами и небольшими ополченческими формированиями. Всего внутри смогло разместиться около восьми тысяч киян. Добавим к тому, что часть ополченцев – ранеными, убитыми, заболевшими и отставшими – была потеряна во время гонки в степи. Остальные расположились вне стен крепостицы, в кущах (кустах), где служили охранением.

Позиция была хорошей, потому что главенствовала над всей близлежащей местностью. Справа река Калка, в остальные стороны – бесконечное степное пространство.

Начало разгрома русских войск, половецкую панику и охватившее поголовно всех смятение кияне видели достаточно ясно. Мстислав Романович вполне отдавал себе отчёт, что вступление в схватку его дружины и ополчения могло переменить исход битвы.

Но обида и злость на Мстислава Удатного, его возможное торжество в случае победы пересилили все остальные чувства.

«Не будет тебе подмоги!» – решил твёрдо.

Невесть откуда хлынувшие монгольские полки заставили киян плотно закрыть ворота и даже подпереть их бревнами, сделав недоступными не только для врага, но и для своих ополченцев, расположившихся вне крепости, – о них попросту забыли; а также для тех русичей, которым надо было укрыться от расправы.

По команде воевод и бояр возы и телеги расставили вдоль стен, воины стали на них, чтобы ловчее отбиваться.

Поначалу монголы хотели взять укрепление с ходу, не тратя сил и не привлекая большое количество воинов.

Полезли на приступ, но пали изрубленные и побитые.

«Киевский холм» был величиной со средних размеров детинец. Князья, бояре, воеводы и ратники имели отвагу, храбрость и боевой опыт. Дружинники – потому что дружина являлась профессиональным военным формированием. Ополченцы – вчерашние бочары и ювелиры, кузнецы и плотники – словом, охочие люди были умелыми защитниками городских стен и выгодно отличались горьким опытом от других посадских жителей других русских городов, которые не так часто подвергались осаде.

Так получилось, что настоящая битва при Калке развернулась у подножия этого безвестного холма.

Мгновенно получив мощный отпор, монгольские военачальники призадумались.

Субедей оценил ситуацию и велел призвать к нему тысячников Чегирхана и Тешихана, которые возглавляли отряд смешанных племён.

Они были похожи как родные братья, оба низенького роста, безбородые, с вислыми жиденькими усами.

– Вам и вашему сброду я разрешаю взять это укрепление и даже разграбить его. Урусуты, которые там спрятались, никакие не воины, а обычные ремесленники и скотоводы. Вы – тоже точно такие же, поэтому силы будут примерно равны. Этих воинов, которых мы разбили в степи, преследовать и добивать будем сами, а вам выпала отличная возможность доказать преданность нашему грозному повелителю.

Кипчакские воины остались недовольны таким решением непобедимого. Преследуя поверженного в ужас врага, всегда есть что положить в седельную суму, а штурмуя тех, кто бьётся насмерть, легко получить только стрелу в горло или копьё под ребра.

Тысячники огрели плетью несколько недовольных, скорее вымещая свою злобу на полководца Субедея, и стали объезжать лагерь урусутов.

Но поездка эта чуть не вышла боком Чегирхану. Под ним убили лошадь, а самого, внезапно онемевшего от страха, еле спасли смеющиеся нукеры.

– Ослы! – ругнулся на них Тешихан. – Зря скалитесь.

– Ишаки! – ожил и Чегирхан и велел взять холм в осаду. – Чтоб мышь не проскочила.

На приступ идти не хотелось, метали зажигательные стрелы. Урусуты успевали гасить. Тогда стали собирать камыш, вязать в пучки и вновь пытались запалить.

Когда и эта попытка окончилась неудачей, плюнули на всё и стали ждать, пока урусуты сами сдадутся на милость победителя. Главное, чтобы успеть до прихода монголов порыться в их мешках и сумках…

Глубокой ночью, когда большинство измученных воинов уснуло, а часовые клевали носом у костров, осаждённые кияне произвели вылазку. Перерезав часовых, напали на палатки, в которых мирно спали осаждающие, и обратили их в постыдное бегство.

Чегирхан был вне себя от гнева. Обругав подчинённых «грязными свиньями», повелел идти на штурм.

Навалились со злостью. Тучами пускали стрелы, лезли на стены.

Урусуты действовали слаженно и деловито, как при защите стен родного города, в котором пережили не одну осаду. Поражали ударами топоров на длинных рукоятках, шестопёрами, чеканами, дубинами, стрелами и камнями.

Кипчаки вновь отступили.

Великий князь киевский Мстислав Романович сложность положения осознавал, но вырваться всё ещё надеялся. Особенно когда большая часть монголов ушла в преследование. Даже сейчас он считал свои действия правильными, а Мстислава Удатного всемерно порицал.

«Так тебе и надо, – злорадно думал о том, кого считал виновником всех бед. – Чтоб тебя догнали и убили, а княжество твоё, неправедным путём полученное, пусть разорят, города пожгут, а людишек полонят».

Он ещё не знал, что князю галицкому удалось спастись от вражеских мечей. Не знал, что даже спасение Мстислава Удатного стало причиной гибели многих русских людей.

Боясь преследования и на Днепре, галицкий князь велел оставшиеся лодьи сжечь, частью потопить.

Многие русичи, с превеликим трудом оторвавшись от вражеской погони, в бессильном гневе потрясали кулаками вслед отплывшим, бросались вплавь в днепровские воды, тонули… Когда понимали, что спасения нет нигде, повернувшись лицом к врагам, сознательно шли на монгольские мечи и стрелы.

Да, они ещё могли сражаться, но… они уже не могли сражаться, сломленные духовно и покинутые своими военачальниками.

Ночью кияне совершили дерзкую вылазку вовсе не благодаря решимости Мстислава Романовича, его зять Андрей Туровский приказал. Великий князь пенял ему, мол, напрасно столько людей потеряли.

На самом деле боевых потерь почти не случилось, но в лагерь вернулись не все – несколько сотен ушли спасаться степью.

Его коробила всякая решимость, он уповал на Господа Бога. Он не был полководцем.

Удельные князья понимали, что надо вырываться из ловушки. Долго уговаривали великого князя, пеняя на то, что вернутся основные части монголов и решительный штурм укрепления станет неизбежен.

И если бы великий князь киевский решился на прорыв немного раньше, судьба большинства киян могла бы стать совсем другой.

– А вдруг они уже здесь? – допытывался Мстислав Романович. – Сидят в засаде и ждут, покуда выйдем?

В конце концов согласился.

Решили прорываться к Половецкому валу.

Вернувшись из погони, Субедей немедленно потребовал к себе Тешихана и Чегирхана.

– Это что? – спросил, указывая на укреплённый лагерь киян.

Тысячники подавленно молчали, зная крутой нрав непобедимого.

– Я вас спрашиваю, кипчакские бараны! – заорал он. – Почему до сих пор не одолели урусутов?! Монголы делают самую трудную работу: бьют, преследуют, добывают славу, а кипчаки предпочитают просто отдыхать, греясь в лучах нашей славы.

– У них много мяса, – съязвил Тохучар, – и воевать они не любят, они не монголы.

Субедей сверкнул глазами, но шутки не поддержал.

– Говорите, приказываю!

– Эти урусуты упорные, – выдавил из себя Тешихан.

– И жизнями совсем не дорожат, – продолжил Чегирхан.

– Значит, это вы слишком дорожите своими никчёмными шкурами! – орал непобедимый, багровея лицом. – Вы лишаете монголов ощущения окончательной победы.

Потом передохнул и сказал уже спокойно:

– Завтра утром все оставшиеся в живых монголы расположатся вокруг этой ничтожной крепости. Мы будем есть и пить, празднуя победу, и смотреть, как вы, кипчаки, пойдёте на штурм. И никто из монголов не двинется с места, даже если урусуты станут избивать вас плётками.

Снова немного помолчал, что-то прикидывая, и добавил:

– Урусутских князей приведите мне живыми! Это приказ. Я должен их принести в жертву богу войны. Прочь с глаз моих!

Значение битвы у Самарской Луки трудно недооценить, но и переоценка повлечёт за собой явное искажение.

Правда в том, что волей-неволей булгары «отомстили» за поражение объединённого русско-половецкого войска в битве при Калке. Никак не скажешь, что это сделано намеренно, вовсе нет, булгары не испытывали тёплых чувств к русичам, особенно если припомнить недавнее сожжение города Ошеля, разорение других городов и весей, позорный для булгар шестилетний мир, о котором им пришлось просить трижды великого князя владимирского. Точнее говоря, если учесть всё произошедшее между русичами и булгарами до лета 1223 года.

В битве у Самарской Луки, или в Бараньей битве, булгарам была уготована безоговорочная победа, полный разгром монголов во главе с Субедей-багатуром. Изрядно потрёпаных, уставших, поредевших числом, но всё ещё свирепых и сильных.

Что ни говори, как ни рассуждай, а Калка далась завоевателям большой кровью, они были надломлены и духовно, и физически. Их оставалось добить. И тогда рухнули бы все планы Субедея о возвращении к золотой юрте повелителя. И тогда, возможно, вся история монгольских завоеваний пошла бы по другому пути.

Но, как оказалось, именно победа более всего пугала булгарского владыку Габдуллу Чельбира.

То есть военачальники организовали всё достаточно грамотно, воины были храбры и рвались в бой, но хан Волжской Булгарии испугался возможных последствий.

Вот и вышло, что битва – баранья. Какое название, такая и битва…

Впоследствии Субедей-багатур, вспоминая бурные события 1223 года, шёпотом говорил сыновьям, что бог войны Сульдэ испытывал его полководческие способности много раз, но на заносчивость и самоуверенность испытал только однажды.

– Да, дети мои, – кивая головой, произносил он нараспев, – это случилось и со мной, когда мои глаза затуманились после победы над урусутами и кипчаками и я позволил себя одурачить этим подлым предателям, не знающим толк в настоящей драке. Урусуты были хотя и глупы, но дрались честно и выказали настоящую храбрость, особенно в последнем сражении, когда бедный Джебе получил по голове такой удар, который и свёл его в могилу…

Джебе-нойон после битвы при Калке сделался небоеспособным, всё время заговаривался, ежеминутно хватался за меч. Пришлось знатного воина связать и заткнуть ему глотку куском кошмы. Болтается теперь в телеге, зато молчит.

После увечья, повлекшего за собой безумство Джебе, авторитет Субедея стал настолько высоким и недосягаемым, что полководец начинал ощущать себя живым идолом, которому все поклоняются. Раньше хоть Джебе мог огрызнуться, хмыкнуть, либо ещё как-нибудь выразить недовольство. Теперь стало скучно: состязаться не с кем, выручать некого.

В битве при Калке полегло много славных военачальников, в том числе тысячник Нугай-Мерген. Урянхатай стал во главе тысячи, и старый полководец сейчас видел в сыне свою основную опору.

Многие, ой многие багатуры не вернутся к «золотому Онону и голубому Керулену».

Субедей сокрушённо помотал головой и закусил губы, чтобы подавить горький стон.

«Да, состязаться не с кем, выручать некого, но и… посоветоваться не с кем, вот в чём дело. В советах Джебе всегда была дерзость, граничащая с бахвальством, но и она иногда приносила полезную мысль».

Живым идолом он быть не привык, день встречи с Чингиз-ханом становился всё ближе, повергая бесстрашного Субедея в настоящий страх и трепет.

Что он скажет великому кагану? Как оправдает потерю многих славных багатуров?..

Дальше всё развивалось стремительно и могло закончиться для монголов плачевно.

С ходу никаких засад тысячник Урянхатай не обнаружил, замаскированы они были действительно умело, и хотел понемногу оттягивать силы ближе к реке. Но нетерпеливые булгарские лучники сами выдали своё расположение, стали обстреливать монголов. А потом в атаку бестолково ринулась конница башкортов. Монголы сбили наступающие ряды и прорвались сквозь конницу, но были встречены сплочёнными рядами курсыбаевцев.

Отряды Субедея были стремительно атакованы казанчиями, но джагуны быстро сбили их волну, разметав по сторонам, однако тут же попали под смертельный дождь тяжёлых стрел.

Полководец приказал тысячникам Очирбату и Монх-Оргилу переправляться, а иноплеменных степных бродяг – туркменов, кипчаков и прочих – кинул под копыта башкортской конницы – задержать.

Внезапно атаки булгар прекратились, стрелы перестали поражать уставших монголов…

Хан Габдулла Чельбир решил, что лучше дать свирепому полководцу возможность уйти.

Толком не понимая, в чём дело, Субедей быстренько завершил переправу и послал гонца к Урянхатаю с категорическим приказом идти к Итилю.

Но дозорные сообщили о том, что приближается булгарский флот под командованием хана Нукрата.

Субедей понял, что кольцо окружения сомкнулось вокруг всё ещё остающихся на том берегу.

Монголы были в ловушке. Урянхатай получил тяжёлую стрелу в грудь, удар был настолько силён, что сбил всадника с ног, но русская кольчуга с зерцалом спасла от смертельной раны.

Оказавшись на земле и потирая ушибы, молодой тысячник дал приказ прекратить бой.

Они не сдались, они просто перестали сражаться.

Остановились и булгарские воины.

Дело в том, что правитель булгарский не был заинтересован в дальнейшем обострении отношений с далёким каганом всех монголов, который мог внезапно сделаться очень близким.

– Быстро пришли, быстро уйдут, – говорит хан Чельбир приближённым. – Но очень быстро могут снова вернуться… Нам это ни к чему.

Таким образом, условия переговоров диктовали не победители, а побеждённые.

Монголы уходили в свои далёкие степи со всем оружием, развёрнутыми знамёнами, под вой труб и гул тулумбасов. Пленные были немедленно освобождены. Смеху ради за каждого из них Субедей предложил булгарам стадо баранов, захваченных у них же.

Монголам выделили опытных проводников, которые помогли войскам Субедея переправиться через Сарычинскую переправу (район современного Волгограда). Более того, до реки Яик (Урал) непрошеных гостей сопровождала булгарская конница под командованием всё того же Аблас-Хина.

От свирепого монгольского полководца он получил в подарок меч, а от повелителя Волжской Булгарии – титул эмира.

В описываемое нами время Чернигов был ещё благолепен, но от его величия и славы, увы, как и у стольного Киева, мало что осталось.

В кромешный межусобный период княжество закрепилось за Ольговичами, при них достигло могущества и расцвета, сделалось просвещённым. Тогда его основные районы занимали огромную площадь в двести гектаров, а число жителей превышало сорок тысяч.

Павший в битве при Калке Мстислав Святославич княжил в Чернигове около пяти лет, сменив старшего брата Глеба. Его женой была ясская княжна Марфа, родная сестра жены Всеволода Юрьевича Большое Гнездо – Марии Шварновны.

Сыновей – четверо: старший Василько (Дмитрий) разделил участь отца, трое остальных – Андрей, Иван и Гавриил были «младшеньки». Потому-то черниговский стол должен был занять сыновец Мстислава Святославича – переяславский князь Михаил Всеволодович, сорока четырех лет от роду.

Израненного и беспамятного привезли его в Чернигов молодые русские витязи Евпатий Коловрат и Алёша Суздалец со своими щитоносцами и слугами, а также княжескими служилыми людьми.

Город жил тревожным ожиданием вестей, а в тот памятный день – от Окольного града до Подола, от Третьяка до Пригорода – разразился безудержными рыданиями.

Черниговцы оплакивали павших в битве.

Княжеский детинец тоже погрузился в траур.

К тому же в боль потерь примешался ядовитый привкус страха и сожаления: воины пали неотмщёнными, а монголы могут оказаться рядом в любой момент.

Малая княжеская дружина, оставленная для охранения внутреннего порядка, – слабая защита от врага внешнего.

Но уже через несколько дней в Чернигов вошёл большой полк ростовского князя Василько Константиновича, с воеводой Еремеем Глебовичем.

Городские и посадские приободрились, ростовчан встречали радостно.

Михаил Всеволодович, уже немного пришедший в себя, смог поговорить с князем Василько и поведал все обстоятельства, предшествовавшие битве: разногласие князей, отсутствие единоначалия; особо отметил самоотверженные действия дружины Александра Леонтьевича Поповича.

– Пошли они в самое пекло, стремясь помочь Мстиславу Романовичу… А там – не выжить, – слабым голосом рассказывал Михаил Всеволодович. – Я уж было чуть Богу душу не отдал, руки не держат меча, а монголы наскакивают… Спас витязь Евпатий, по гроб ему теперь обязан. Их с Суздальцем Олёша Попович направил сопроводить меня до града Чернигова, в этом не сомневайся, Василько, истинная правда! Даю своё княжеское слово.

Василько прослезился, вспомнив «дядьку».

Еремею Глебовичу велел подробно расспросить обо всём витязей.

…Чёрная пелена последних дней постепенно сползала с глаз, оставляя незаживающие раны в душе и сердце. Евпатию и Алёше казалось, что они постарели на десять лет…

– Назад пойдёте с нами, – сказал владимирский воевода. – Вскорости станем отправляться.

Сторожи доносили, что монголы сняли осаду с Новгорода-Северского и ушли в сторону Волги.

– Они ушли, – повторил Еремей Глебович со вздохом, – но, я чаю, русское лихолетье только начинается. Понимаю вас, други, самому приходилось терять в битвах сотоварищей.

– Отчего пришли так поздно? – спросил Алёша Суздалец. – Кабы чуть ранее! И полетели бы с этих монголов ошмётки и куски…

– Эх, Алёша! – сумрачно ответил воевода. – Кабы от нас зависело. И не в подмогу вам прислал великий князь ростовский полк, а дозором велел пройти по этим землям скорее для опаски. Да и не думал он, что монголы малым числом одолеют силы шести княжеств. Никто и никогда не думал об этом!

Он внимательно посмотрел на Евпатия и Алёшу и сумрачно добавил:

– Однако ж о том, чтобы сбегать до места гибели товарищей, дабы предать их тела земле, и думать забудьте. Я чаю, их уже похоронили. Какими бы ни были эти чёрные бродники, но, коли носят они христианский крест, не предать земле тела павших по чести и достоинству их они просто не могут. А ваше появление малым числом только раззадорит этих хищников для нападения… В общем, гибель ваша впустую Руси-матушке ни к чему. Вы ещё сгодитесь для служения.

Еремей Глебович тяжко вздохнул, продолжая:

– Вижу, что на душе у вас, и разделяю с вами тяжесть утраты. Ныне все русские люди оплакивают гибель дружины витязей Олёши Поповича. Господа благодарите, что вживе остались, ибо родные вкупе с ними вас уже погребли.

– А мы и должны быть там, воевода, – отвечал Евпатий. – Ежели б Александр Леонтьевич не заповедал настрого…

– Лучше бы мы остались там вовеки, – добавил Алёша Суздалец. – Не было б на душе так тяжко и пакостно.

– Приказы старшего выполнять надобно! – отвечал владимирский воевода строго. – Тем сила ратная жива и подвижна. И велю вам мыслить о том, что с монголами всем нам ещё придётся схлестнуться вскорости. Тогда и отмстите за товарищей павших на поле.

Тем временем слухи о страшном поражении русичей расходились повсюду, скоро достигли и северо-востока. И там зазвонили колокола и там завыли жёны, матери и дети.

Но наряду с повествованием о «замятне княжеской», о спорах князей для выяснения, кто заберёт себе славу, уже порхала в народе светлая быль о том, что «налетела дружина витязей Олёши Поповича и полетели монгольские головушки».

Сведения об уходе монголов подтвердились, сторожи русичей вели их до волжских берегов.

Опасность отступила, и ростовской дружине пришла пора возвращаться.

Князь Василько со вздохом объявил выступление, ему уходить из Чернигова не хотелось, его пленили прекрасные глаза дочери князя черниговского Михаила Всеволодовича Марии. И очень ему нравилось, до помутнения в голове, как глаза эти, с поволокой, смотрели на него.

Молодой князь и молодая княжна полюбили друг друга – с первого взгляда, с первой встречи в детинце, с первого робкого словца, обронённого, казалось бы, невзначай. Вот уж действительно: кругом горе, а им – влюблённым – радость несказанная…

Немного забегая вперёд, скажу, что следующая встреча влюблённых произойдёт ровно через три года, когда молодой ростовский князь вместе со своим братом Всеволодом придут оружно и ратно на помощь черниговскому князю в его борьбе против Олега, князя курского.

А в феврале следующего, 1227 года Василько и Мария повенчаются в небольшом деревянном городке-крепости Москва в церкви Благовещения.

Возвращались те, кто остался вживе.

Возвратились в свои вотчины воеводы и бояре, чтобы продолжать и дальше служить своим «набольшим князьям».

Возвратились князья Олег Курский, Мстислав Немой Луцкий, Трубчевский и Рыльский, каждого из которых ждал свой удел и своя юдоль.

Смоленский князь Владимир Рюрикович въехал в Киев 16 июня-разноцвета 1223 года, так началось его пятнадцатилетнее правление в матери городов русских. Он стал первым киевским князем, призванным жителями, а не поставленным князьями. И первым его благим делом стало изгнание доминиканских миссионеров.

Даниил Романович долго зализывал раны на теле и горечь поражения в душе. Да и то – показал князь Волынский истинную доблесть, и не его вина, что битва закончилась так бесславно.

Вспоминая её ход, он всё больше изъянов находил в действиях своего тестя – от самого начала и до позорного конца.

Чуть позже неприязнь между вельможными родственниками выльется в вооружённое противостояние. Не сумев миром поделить западные уделы, кинутся воевать друг друга. Мстислава Удатного поддержат половцы Котяна, князь Александр Белзский и Владимир Рюрикович киевский. Даниил Волынский призовёт на помощь ляхов, забыв о судьбе своего доблестного родителя.

Обычное дело – дым княжеских раздоров заставляет всю Русь задыхаться.

Князья ругаются, простые ратники гибнут.

Поражение у Калки ничему не научило. У русичей главными врагами оставались русичи. Главной задачей – урвать кусок земли у ближайшего соседа – друга и родственника, а если повезёт, сделаться князем удельным, а то и великим…

Истинных радетелей и ходатаев отчины было немного, но они были. И слава Богу! Иначе полная катастрофа, а то и исчезновение Руси сделались бы неизбежными ещё в те далёкие года.

Князя Даниила Романовича Волынского (Галицкого) ждёт жизнь, полная сражений, гордый титул собирателя русских земель, краткая слава монарха, принявшего королевскую корону из рук папы римского в 1253 году.

Последнее сражение князя Мстислава Удатного случится у Звенигорода в 1226 году, когда в пределы Галичского княжества вторгнется венгерское войско его зятя Андраша. Венгров он разобьёт, но побеждённого Андраша назначит своим преемником. И это значительно осложнит обстановку на западе Руси. Сам Мстислав Мстиславич благополучно скончается в 1228 году, оставив после себя множество нерешённых проблем.

Тяжко и горестно вздыхал рязанский воевода и боярин Лев Гаврилович Коловрат в конце июня-разноцвета проклятущего 1223 года.

Принесли недобрую весть его прелагатаи о свершившемся: монгольским войском побиты и все южнорусские дружины, и все северные русские витязи, которые остались прикрывать отступление уцелевших. Никто из витязей не спасся, никто не отступил.

«Не мыслил никогда, что так тяжко будет мне. Евпатий – кровинушка, лихой боец из тебя получился бы… Ладным воеводой и боярином был бы ты у нашего князюшки. Надо же, своими руками отправил сына в пекло адово. Сам не поехал, а его отправил. Горе мне, горе великое!»

В который раз со стыдом и негодованием он смотрел на свою левую руку, которая ссыхалась не по дням, а по часам: давал о себе знать удар половецким мечом пятилетней давности. Поначалу зажила рана и ничего тревожного не наблюдалось. А вот уже в течение трёх последних лет с рукой происходило странное: то она вовсе отказывалась двигаться, то немели запястья, потом пальцы… Словом, самое тяжёлое, что Лев Гаврилович мог делать левой рукой – это придерживать поводья коня, чтобы не сползали к брюху.

Потому и не рискнул старый воин ехать с дружиной витязей – боялся подвести сотоварищей в трудную минуту.

Олёше сказал: недужен. Олёша верил Льву Гавриловичу, жизнь их соединила.

Но в чём недуг, поведал только сыну.

Евпатий ответил:

– Батюшка, не подведу, честь русского витязя пронесу гордо, до самой кончины, ничем не замараю.

«Пронёс, не замарал», – думал воевода, смахивая слёзы.

В памяти возникал день, когда матушка Меланья отошла с миром. Спросила она:

– Помнишь ли божьего странника, что долю твою предсказывал?

– Помню, родимая, помню…

– А ведь он тогда про Евпатия сказывал.

И Лев Гаврилович соглашался, потому что навсегда запомнил пророчество странного человека именем Варлаам.

«Настоящим воителем, которого будут помнить во все времена, во всех градах и весях, станет твой внук, имя которому – защитник и поборник земли Русской».

Не сбылось. Не случилось. Выходит, пророки тоже ошибаются.

Усмирял себя мыслью, что Евпатий до конца исполнил долг русского витязя – отдал жизнь за отчину, но получалось негодно.

В Успенском соборе отслужил панихиду по брату Дементий (отец Василий), по брату и по всей славной дружине русских витязей; служил и заливался слезами, такого ещё не бывало, да и не по чину рыдать священнослужителю. Видно, помнил Дементий братку с писалом в руке, его неумение разбираться с буквицами.

Матушка Надежда и Елена – жена Евпатия – вместе с сыночком Александром стояли в первых рядах молящихся, но не смогли достояться, обе упали без чувств.

Горько рыдала Любомила по родному брату.

Плакали князья рязанские вместе со своим славным воеводой. А он постарел сразу на добрый десяток лет. Голова в одночасье стала белой…

В эти дни терем на Подоле недалеко от Пристани был открыт для всех – и знатных, и простых: поминали русского витязя Евпатия Коловрата, поминали всю славную дружину во главе с Александром Леонтьевичем Поповичем, всех, кто отдал свои жизни «за други своя».

Лев Гаврилович вспомнил свои слова, сказанные им в прошлые времена маленькому Евпатию: «А падёшь в битве, Господь сразу примет к себе, ибо положивший живот за други своя становится ангелом на небеси».

– Вот и стал ты ангелом, сыне мой разлюбезный…

Приходил некто Трофим, одетый половчанином, сказывал, мол, из половецкого полона возвернулся, будто был дружинником в десятке Евпатия. Крепок костью, сгодится и в ратном деле, да и прелагатаем полезен станет, половецкую поганую речь разумеет. Но об этом позже, позже…

«Стало быть, мы не выдали этого половецкого катюгу, показали свою честь и совесть перед монголами, потому остались вживе. А надо было сыскать его, сыскать и живьём в землю зарыть, ещё и посыпать песочка на маковку. Почти дружески говорили с монгольским сотником, а он и такие, как он, убили Евпатия. Поубивали других лучших наших витязей – щит и совесть Русской земли: Олёшу Поповича, Добрыню Злата Пояса, Тимоню… Грызть надо было этих монголов зубами, крошить до конца, пока хоть кровиночка в тебе живёт – грызть! Да ништо, Лев Гаврилыч обещал дать службу. Я сослужу!»

Мучился Трофим, переживал, ожесточался душой.

Он вернулся в заброшенную избу, что располагалась чуть севернее слияния реки Серебрянки с Окой. Изба сохранилась в целости-сохранности, но одна беда – никого в ней давным-давно не обреталось. Отца и мать он почти не помнит, сгинули в половецкой неволе. Потом умерла бабушка, которая воспитывала Трофима.

До самого последнего вздоха, пока ещё билось её крошечное сердечко, она смотрела на Трофима своими пронзительно-серыми глазами и еле слышно шептала:

– Детонька, я тебя не брошу… Как можно? Один-одинёшенек останешься, ведь пропадёшь…

Остался… Остался он круглым сиротой, один во всём мире, никому не интересный, не нужный. Да однажды повезло, взяли его прислуживать в княжеский терем. Чистил конюшни, драил оружие дружинников до блеска, потихоньку сам попытался научиться махать мечом… Плохо получалось, меч, как живой, скользил из рук, оставляя царапины на теле.

Десятник Савватий как-то застал его за этим делом. Постоял, посмотрел и решительно сказал:

– Ладно, отроче, коли по нраву мечом володеть, с завтрева станешь со всеми обучаться.

…Ночью долго не мог заснуть, ворочался и скрипел зубами. А стоило немного задремать – и тут же вновь оказался в половецком полоне. И били плетьми, и гнобили всячески, и в гнилую яму, кишащую ползучими тварями, бросали… Тяжка доля невольника! Всё стерпел Трофим.

Проснулся в крике и в непонимании, где находится.

Вновь сон сразил его, подобно монгольской стреле.

Снился ему побег из половецкого полона. Будто бежит-задыхается он по Дикому полю один-одинёшенек ночью и спиной чувствует, что настигает его стая волков, у которых большие железные зубы и огромные глаза… Господи, ну не бывает таких глаз! Не видел их никогда и, дай Бог, не увижу и далее.

Вновь громко вскричал.

Заснул ещё раз и проспал до самого рассвета, но уже безо всяких сновидений.

Проснулся оттого, что кто-то будто кузнечными клещами сжал его правое плечо, потом легонько встряхнул плоть.

Открыл глаза: не поле, не юрта – родная изба; вкусно пахнет сушеными овощами, бабушка была затейница, сколько лет минуло, а запах сохранился.

Высокого роста человек стоял над ним, глаза не злые, но с хитринкой, сам благодушен; борода ухоженна, усы висячие; одет в дорогой кафтан и бархатные штаны, на голове кунья шапка. Не из простых.

– Трофим, я чай? – спросил незнакомец.

– Трофим и есть, господин, – ответил, заробев, тут же вскочил на ноги и поклонился.

– Не кланяйся, не икона. Я – Вадим Данилыч Кофа, сотоварищ по княжьей службе, близкий друг и родственник Льва Гаврилыча Коловрата. Эй, кто там?

Вошёл слуга со свёртком.

– Переоденься, это одёжа дружинника, дар от воеводы, умойся, и пойдём в детинец.

– Благодарствуйте Льву Гаврилычу и тебе, боярин, – ответствовал Трофим, окончательно проснувшись.

– Конно ехать горазд ли?

– Ещё не запамятовал…

– Пойдём скоро, ибо князья рязанские Ингварь и Юрий Игоревичи хотят слышать обо всём, что ты узрел, пережил и в памяти схоронил.

– Вот и славно, а то мне подумалось, что никому я не нужен на родной земле.

Вадим Данилыч осуждающе посмотрел в ответ, но смолчал.

Трофим прикусил язык: выходит, бояре рязанского князя шутить не любят.

Было рано. Рязань едва просыпалась.

Косые солнечные лучи падали наземь, кривя тени.

Плескала река, плотогоны окликивали друг друга.

Коровье стадо медленно брело на выпас.

Степенно шли торговцы-рядовичи к своим лавкам в Межградии.

Стучали кузнечные молотки колокольным перезвоном, и был этот мерный звук для Трофима приятнее всего на свете.

Чисто, свежо и тепло – так бывает только в родимой стороне.

«Как дивно Рязань отстроилась, каким благолепным градом стала!» – восторженно думал он.

В кремль проехали через Серебряные ворота: впереди Вадим Данилович, за ним Трофим, двое слуг боярских чуть поодаль.

Стражники у ворот, едва завидев боярина Кофу, заметно вытягивались, приветственно стучали копьями.

«Боярин-то крут, – подумалось Трофиму. – Чем же ты действительно занимаешься, ежели в княжью крепость входишь, как в родную избу?»

…Просторная горница с тремя длинными узкими окнами и двустворчатой дверью. Посредине большой стол с несколькими пергаментными свитками на нём, массивные книги величаво громоздились горкой, да витой византийский подсвечник на пять свечей возвышался по-архиерейски. Вдоль стен, задрапированных шитым бархатом, длинные скамьи.

– Жди! – велел Вадим Данилыч и вышел в боковую дверцу.

Трофим оробело оглядывался по сторонам.

Задрав голову к высокому потолку, увидел райских птиц, белые облака и зелёные кущи в синеватой дымке.

«Господи! Лепота несравненная!»

Всё происходящее с ним, вчерашним колодником половецким, казалось и чудесным, и необычным.

Стражи у дверей пристукнули копьями о пол.

Трофим бухнулся на колени.

– Встань, – послышался властный голос. – Перед иконами будешь преклоняться, а я не икона.

«Вот откуда взял такое выражение Вадим Данилыч».

Поднялся, поглядел на князя.

Одет в голубой полукафтан, стянутый позолоченным широким поясом, парчовые штаны и красные булгарские сафьяновые сапоги, на голове соболья шапка с красным верхом.

Юрий Игоревич испытывающе разглядывал Трофима.

– Трофим Половчанин, я чай?

– Он самый, государь.

– Наш государь – князь Ингварь Игоревич, запомни! А я его брат и ближний помощник… Запомнил? Вадим Данилыч, – позвал воеводу, – присядь поближе, станем толковать. И ты присядь, – кивнул Трофиму. – Присядь, велю! – слегка повысил голос, видя, что бывший полоняник не решается. – Чаю, толковище не скорое станет…

Юрий Игоревич прошёлся по горнице лёгкой пружинистой походкой, потом опустился в позолоченное кресло. Немного посидел, прикрыв глаза, словно очнувшись, спросил Трофима:

– Лев Гаврилыч сказывал, что служил ты нам службу дружинником?

– Был в десятке Евпатия Коловрата.

– Д-да, Евпатий… вот кто мог бы нам многое поведать о вороге неведомом. Ну а что половецкие людишки? Насмерть бились?

– То, что видел я, княже, на смертный бой не походило, сдались безропотно.

– Привычка у них такая, – подтвердил Вадим Данилович. – И горские племена предали, и на Калке первыми кинулись убегать, смешали весь боевой порядок русичей.

– Сами хороши! – гневливо бросил князь Юрий. – Дать себя столько дней заманивать в ловушку! Но о том – опосля… Сказывай, Трофиме, о своих горестных хождениях. Одначе помни, – предупредил незло, – что нас интересуют не твои брожения и даже не полон половецкий, а явление в кочевьях тех монгольских ратников. Но начни с того, как в полон угодил…

– Чуть боле трёх лет тому прошло, княже, как снарядили нас пятерых заставой в Дикое поле, – начал свой рассказ Трофим. – Шли праздно, не скрою, оттого и застигли нас дикие половцы врасплох. Сотоварищей моих прирезали наспех, никто не спасся, а вот меня Господь зачем-то оберёг. Не знаю зачем, не ведаю для чего, только с той поры жизнь моя стала полынью горькой, мукой невыразимой и день ото дня делалась всё хуже и хуже. Сын Юрия Кончаковича – кагана половецкого – именем Игорь Юрьевич был нашим и господином, и катом…

– Имена княжеские прицепили к себе, прости Господи, – тихо возмутился Вадим Данилыч, – а подлыми идолопоклонниками и конокрадами так и остались.

– Ты их строго не суди, воевода, – пожурил Юрий Игоревич, – живут по своим степным законам. Наши неприятели, само собой, многие годы. Но от этих неприятелей мы уже хоть знали, чего ожидать и как готовиться. Дикие они или не дикие, а всё, почитай, свои…

«Тебе, может быть, и своими стали, – подумалось Трофиму. – А пообретался бы ты впроголодь, да с колодками-смыками на ногах, несколько лет, поглядел бы я тогда, как бы ты, княже, опосля величать их стал».

Князь Юрий Игоревич поманил жестом Вадима Даниловича и что-то ему шепнул на ухо. Воевода поклонился и вышел.

– Сейчас сюда придёт мой сыне князь Фёдор, хочу, чтобы и он послушал, каковы они есть, монголы, – сказал по-простому. – Пока испей квасу.

– Благодарствую, господин!

Хлопнул в ладоши, появились слуги с подносом, на котором сладкие заедки, ковш и чаша.

В сопровождении боярина Кофы вошёл рослый отрок, на вид лет пятнадцать-шестнадцать, в цветном полукафтане и сапогах, глаза смышлёные, синие, как вода в Оке, кудри русые.

Поклонился отцу, сел рядом в кресло.

Так впервые Трофим увидел рязанского княжича Фёдора, имя которого впоследствии вошло в летописные повести и предания.

– Жизнь в ихних кышлагах и аймагах везде одинаковая, – продолжал Трофим. – Одинаково горькая судьба полоняника. И день ото дня делалась всё горше и горше… Просвета никакого не наблюдалось, сбежать невозможно. Так что с этой стороны, можно сказать, монголы стали нашими освободителями.

– Нашими? – переспросил Вадим Данилыч.

– Кроме меня вживе остался булгарский гончар именем Мустафа. Тот и вовсе пять лет в полоне обретался. Он со своими земляками-бесерменами, которых мы встретили здесь, в Рязани, отправился в свой великий, как он любит повторять, город Биляр. Хороший человек, дай ему Бог здоровья!

– Говори о монголах! – потребовал князь Юрий.

– Ну, пришли они в нашу малую ставку небольшим числом воинов, что-то около десятка, разоружили охрану сына кагана, нас согнали в серёдку и потребовали выдать нашего господина. Стало быть, Игоря Юрьевича.

Трофим задумался. Перед его глазами вновь и вновь вставал тот судьбоносный день. И вспоминать вроде бы отрадно, но – тяжко всё равно…

– Ну и что далее-то? Не тяни, а то накажу.

Князь Юрий в нетерпении встал с места и прошёлся по горнице.

– Прости, княже, тягостно вспоминать мне это…

Трофим перевёл дух и продолжил:

– Мы рыли для него тайное убежище, стало быть, там он и схоронился. Многие колодники поспешили закричать, мол, знаем, где он и покажем. А мы с Мустафой отказались указать.

– Отчего же? – не утерпел Вадим Данилович.

– Как бы благо это ни виделось, а всё одно – предательство.

– А далее?

– Далее нас плетьми пытали долго, потом к телеге привязали, а колодники пошли десятнику монгольскому место указывать. Сына каганского взяли. Пришёл их заглавный именем Субедей и повелел тех, кто выдал, казнить смертью, а нас с Мустафой отпустить на волю.

– Стало быть, предателей не жалуют?

– Истино так, княже, кто ж их жалует? Используют все…

– Теперь давай про этих диких язычников поведай. Ты ведь воин, вот и поведай про их уклад воинский.

– Я заметил, что главным оружием они почитают лук, почти у каждого монгола два лука – длинный и короткий, тако же по два колчана, по тридесять стрел в каждом. Стрелы лёгкие с маленьким острым наконечником – для дальней стрельбы, тяжелые с большим широким наконечником – для близкой. Один монгол поведал, как они закаляют наконечники: раскаляют докрасна, бросают в солёную воду и те становятся настолько твёрдыми, что могут пробивать доспехи.

Конница у них и тяжёлая и лёгкая. У тяжёлой – длинные пики с крючьями для выдёргивания противника из седла, большие многослойные щиты, булавы, мечи изогнутой формы. Лёгкая – либо без доспехов, либо в кольчугах. У них – мечи, луки, иной раз дротики. Щиты лёгкие, в ширине три-четыре пяди (пядь – 18 см), сплетены из гибких прутьев, хорошо сбавляют силу удара. Тако же в центре щита крепится металлический выступ. Монголы хвастали, княже, что многое оружие у них иноземное, мол, забрали у тех, кого побили в походе…

– Добре, – в глубокой задумчивости ответил князь Юрий. – То хорезмийцы, персы, грузины, половцы… Далее?

– Все монголы имеют при себе лёгкий топорик, оселок для заточки наконечников стрел, аркан из конского волоса, моток верёвки, шило, иглу и нитки, бурдюк с кислым молоком, ну и котелок для варки еды.

– Одеты во что? Носят ли бороды? – спросил князь Юрий Игоревич.

– Внешне походят на половцев, лошадки такие же, но, говорят, дюже выносливые. Кто носит халаты, а под халатом тёплый тулуп – из лисицы либо волка. Монголы победнее, вроде погонщиков верблюдов, шьют себе из собачьей либо конской шкуры. Широкие штаны заправляют в узкие голенища сапог, которые без каблуков, но на толстой войлочной подошве. Голенища со шнуровкой.

– Устроение войска каково? – спросил Вадим Данилыч.

– Разбиты на десятки, сотни, тысячи. Это как у нас. Но у них есть ещё навроде полка, прозывается «тьма» – десять тысяч.

– Порядок в войске?

– Порядок основан на суровой дисциплине. У них это беспрекословное подчинение десятнику, сотнику, темнику. За малейшее нарушение – батоги либо даже смерть.

– Сам-то что мыслишь? – сказанное Трофимом, видимо, на князя Юрия не произвело никакого впечатления. – Воины каковы?

Молодой княжич не сводил с бывшего половецкого полоняника глаз и внимал каждому слову. Ему виделись славные битвы с язычниками, громкие победы…

– Ежели спрашиваешь, господин, я отвечу… – решился Трофим, подумав: «Будь что будет, а доподлинную правду я должен донести до князей рязанских». – Только пусть мой ответ на прогневает тебя.

Юрий Игоревич даже привстал, опершись на подлокотники.

– Отчего так полагаешь?

– Скажу, что думаю, как воинский человек. Меня вовсе не обрадовало поражение половецкое. Ты прав, княже, от половцев мы уже знали, чего ожидать, где, с какой стороны. Да, внешне они схожи, на конях держатся одинаково. Но монголы одолели их, как щенят неразумных, вот в чём беда. Да и потом, половцы никогда не станут нападать, если в меньшинстве. А тот монгольский начальный человек, который нас выпустил на волю, один пойдёт на десяток, на сотню не колеблясь. Да и вои его таковы же! По приказу старшего с лёгкостью зарежут и полоняника, и своего старого боевого товарища. Они ведь мгновенно повинуются не только взмаху руки своего хана, но и движению бровей.

– Сведения добрые, – сказал князь Юрий, вставая с кресла. – Видно, что воин ты стоящий и глаз твой намётан. Взял бы я тебя к себе в дружину, но у Льва Гаврилыча и Вадима Данилыча на этот счёт есть свои соображения. Так что иди, мы тебя призовём.

Трофим поклонился и вышел из горницы.

В один из дней конца месяца июня-разноцвета 1223 года по широкой лесной дороге, что вела из Дебрянска (Брянска), в Козельск двигался конный полк ростовских ратников.

Яркое солнце играло на серебряных доспехах, отражая множество зайчиков во все стороны.

Впереди молодой ростовский князь Василько Константинович и владимирский воевода Еремей Глебович, оба на горячих вороных жеребцах, следом за ними Евпатий Коловрат и Алёша Суздалец, далее – начальные люди, дружинники по четверо в ряд.

Шёл полк, соблюдая все предосторожности военного времени, «князь приказал, воевода распорядился», несколько конных сторож растекались по направлению движения, оберегали с тыла.

Еремей Глебович, не отпускал витязей далеко, донимал вопросами. Ещё и ещё выспрашивал о монголах. Интересовало всё: вооружение, боевая тактика, способы атак, поведение в бою…

– Ты уж, воевода, пытаешь, будто мы жили с ними в одной избе, – пытался пошутить Алёша. – А я у тех, коих поразил, даже лика не вспомню…

– Вспоминайте, – требовал Еремей Глебович. – Всё может сгодиться.

Не встретив ни единого врага, даже мечом не помахав, возвращались ростовские ратники в родной город из Чернигова.

В бездонной, слепящей синеве неба, в котором ни единого облачка, парили могучие орлы, высматривая добычу. Где-то пониже беспокойно кричали жаворонки.

Лесные птахи трещали разноголосо, радуясь погожему дню; пышно зеленели дубы и осины, берёзы и клёны. И лишь могучие ели величаво глядели на всё это великолепие.

Погода стояла на диво, но никого это не радовало.

…Новгород-Северский обошли стороной, лишь подивились тому опустошению и разгрому, который учинили монголы. Веси выжжены, нивы потоптаны, люди побиты.

Окрест никого. Только собаки воют по покойникам.

…Как-то воины сторожи, заслышав в чаще шорохи и плач, подобрались поближе и, отогнув мохнатые лапы ели, обнаружили на полянке стайку оборванных, грязных детушек.

Окликнули бережно, дабы не испугать ненароком:

– Мы – русичи. Не сбегайте, чадушки, не страшитесь…

– Страшимся, – плачуще лепетали он. – Но оголодали мы шибко, а избы наши сгорели, тятя и мама убиты…

Вперёд вышел самый рослый, лет шести от роду.

– Я – самый старший, кликать Асташка… А вы взаправду не монголы? – с надеждой спросил он.

Посмеялись над его страхами. Воины постарше всплакнули, вспомнив своих.

Накормили чадушек, еды с собой дали.

Воевода приказал оставить им какую-нито одежду.

Порылись в сумах перемётных, нашли, отдали.

Радостно светились лики чадушек, не хотели отпускать своих благодетелей. Просили взять с собой. А куда?

Пасмурные ехали ратники далее, кто сжимая древко копья, кто тиская рукоять меча.

Хмурился князь Василько, бледнел лицом Еремей Глебович, думая о том, какой разор от пары десятков тысяч недругов. А ежели их пожалует пару сотен тысяч?

«Вот тогда грядёт бедствие, а ныне – только его начало».

Евпатию казалось, что он постепенно стал поправляться после тяжёлого ранения: стрела ли в грудь иль дротик под рёбра… Мучительно думал о том, как иногда тяжело русскому витязю выполнить приказание старшего. Он ощущает в себе силы, в нём кипит огромное желание сражаться, а ему велят уходит подальше от врага… Праведно? Да, слово старшего – заповедно! На этом стоит и будет стоять боеспособность дружин.

Сейчас он ещё не думал о том, что через какие-то неполные пятнадцать лет и сам он, и все сейчас идущие рядом с ним будут противостоять единому врагу, но – порознь, каждый в своём граде. И в этом – вся беда.

– Евпатий, а ведь ныне мы с тобой кровные братья, – сказал Алёша Суздалец, выведя Коловрата из смутных воспоминаний.

– Да, мы – братья, верно, – отвечал Евпатий. – Но стали мы ими не сейчас, а тогда, когда пошли вместе со всеми на Калку.

– Твоя правда. Теперь мы никогда не расстанемся, будем как Олёша Попович и Добрыня Злат Пояс.

– Видит Господь, так и станется. Но расстаться нам с тобой, брате, придётся.

– За какой надобностью?

– Лучшие витязи земли Русской побиты, нас вживе оставили для чего? Помнишь, что говорил Александр Леонтьевич? «Знаете, почему на Руси всегда будут богатыри могучие и витязи светлые? Потому что одни приходят на смену другим. Теперь вам быть!»

– Потому нас и отослали подальше от смертного боя… Нам теперь быть, Алёша, – мягко повторил он. – Ехать тебе во Владимир и родной Суздаль, Ростов и Ярославль, а мне в Рязань, Пронск, Муром… Надобно дружину славных витязей возрождать немедля. Мы расстанемся, но ненадолго.

– Да, надобно домой, – вмиг посветлело лицо Алёши. – А ты не думал, брате мой, что дома нас с тобой уже отпели?

– Как это отпели? – оторопел Евпатий. – Мы ведь вживе.

– Отпели в церквах. Весть пошла о том, что побиты русские витязи на Калке, и никто не ведает, что нас с тобой Александр Левонтьевич в Чернигов снарядил.

– А ты ведь верно говоришь…

Евпатий горестно покачал головой, вспомнив родных.

– То-то же.

Воевода Еремей Глебович кликнул, велел подъехать ближе.

Князь Василько посмотрел рассеянно, вздохнул, судорожно глотая воздух, повлажнел глазами и спросил:

– Скажите мне, витязи, что сказал дядька мой напоследок?

«Молодший князюшка ещё, – подумал Евпатий, – тоскует за Александром Левонтьевичем, как за родным».

– Он заповедал нам князя Михаила Всеволодовича доставить в Чернигов, – отвечал Евпатий. – Он сказал так: «Князь – охранитель земли нашей, а вы охраните его».

Василько Константинович истово перекрестился и сказал:

– Спаси вас Бог, что были с ним! Я вас не забуду, доблестные витязи.

Еремей Глебович мотнул головой, мол, возвращайтесь на место.

Молод был ещё князь Василько, молод и впечатлителен, а потому, погоревав немного за дядькой, вновь стал думать и мечтать о княжне Марии, чьи прекрасные глаза пленили его навсегда.

Козельск, куда полк пришёл уже ночью, стоял на левом берегу притока Оки – Жиздры. Обычный город-крепость, каких много ставилось на Руси, сплошь деревянный.

Городские стены с надзорными башнями были высокие, крепкие, дубовые; из дерева был центральный собор Успения Пресвятой Богородицы, княжий терем с искусно вырезанными фигурами на окнах и кровле; бояре тоже старались не отставать и ставили просторные деревянные дома с петушками и завитушками; свысока глядели на тёмные посадские избушки амбары и подклети богатых гостей.

Городок был основан на год раньше Москвы, в 1146 году, и первоначально принадлежал Черниговскому княжеству. Затем отошёл к Новгород-Северскому, выделившись в самостоятельный удел.

Первым его правителем был погибший на Калке князь (великий князь черниговский) Мстислав Святославич. Пал смертью героя и его сын Дмитрий (Василий), двенадцатилетний отрок, князь козельский.

Теперь все ждали приезда нового князя, им должен стать следующий сын Мстислава Святославича – Иван.

Пока городком заправляли родовитые бояре, а дружиной командовал воевода Ермолай Жидиславич.

Ростовских ратников приняли радушно, угощали от души.

Ночлег определили на городской площади, начальные люди ночевали в боярских домах.

Князя Василько Константиновича и воеводу Еремея Глебовича козельские бояре упросили «быть хозяевами» княжеского терема.

Так начинается «Повесть о разорении Рязани Батыем».

В Древней Руси удельными делами церквей ведали архиепископы, которых назначал Киевский митрополит как носитель верховной церковной власти аж до 1299 года. Его же властью пастыря всей православной Руси наделял византийский патриарх. Русскими князьями церкви долгое время оставались исключительно греки.

Первым Рязанским архиепископом, после отделения от Черниговской епархии в 1198 году, был Арсений вплоть до своей кончины, последовавшей в 1213 году. Трудно назвать другого пастыря, который бы имел такой авторитет как среди смердов, так и среди знати. И достичь его удалось не только большим церковным чином, но – подвижнической деятельностью, словом убеждения, истовой верой в Господа Бога.

Велика его заслуга и в христианизации рязанских окраин. Скромные проповедники и поборники православной веры добились немалых результатов в крещении мордвы, половцев и даже части булгар. Успехи распространения православия были тем ценнее, что достигались силой убеждения, а не оружия.

Через год после возвращения из владимирского плена (1213 г.) епископ Арсений скончался. И вопрос о назначении его преемника оставался открытым до 1225 года, со скользкой формулировкой «некому назначать».

Мне кажется, что подобное уверение не совсем верно. Киевский митрополит Матфей скончался только в 1220 году. И вплоть до своей кончины серьёзно занимался вопросами назначений церковных иерархов во вновь созданные епархии. Кстати, это ведь именно он добился разделения единой Ростовской на Ростовскую и Владимирскую кафедры, назначив на первую в 1214 году епископа Пахомия, а на вторую в 1215 году – епископа Симона… Примеров его кипучей деятельности множество, только вот почему-то Рязань и Муром долгих тринадцать лет оставались без архипастыря. И это притом что поле для миссионерской деятельности на границах огромного края было почти нетронуто: безбрежные степи с кочевниками, не признающими никого на свете, дремучие леса с дремучими же язычниками – воинственными и коварными, работать среди которых просто опасно для жизни.

Основная причина кроется в том, что на место епископа Арсения не находился достойный кандидат, а рязанский князь – гордый и воинственный – отказывался принимать «кого попало».

В биографии в конце концов назначенного митрополитом «мудрого грека Кирилла» сказано: «Пустовавшая Киевская кафедра более четырёх тому лет, указывает на трудности, которые, возможно, возникли в вопросе каноничности назначения…» Формулировка скользкая, как и сама византийская политика.

Церковники не могли честно написать, мол, Константинополь больше не православный город, а столица Латинской империи; патриархи сменяют один другого так же быстро, как меняют место своей резиденции – от Фракии до Никеи.

В конце 1224 года в сопровождении русского посольства, разумеется, выходец из греков, именем Кирилл Философ, прибывший из Никеи, «приведён бысть» в Киев для торжества вхождения на кафедру в Софийском соборе на Богоявление, что случилось в январе 1225 года.

По летописному отзыву, митрополит Кирилл был «учителен зело и хитр ученью божественных книг». Блестящий оратор и талантливый писатель, позже он стал автором епископского «Правила», со всей силой проповедника обрушившегося на разгульные игрища славян, всё время путавших языческие и православные обряды. То есть наличие и значение подобной проблемы он понимал и принимал со всей её остротой.

Вопрос о назначении епископа Рязани и Мурома перед Киевским митрополитом Кириллом II встал сразу же: ещё бы, огромное государство, по площади сравнимое со средними королевствами Европы, без духовного пастыря. Вновь обращённых язычников нет, доходы в церковную казну близки к нулю.

Старец Ефросин, к которому Кирилл Философ специально ездил на Святую гору Афон – уговаривать на Рязанскую епархию, был умным, хитрым, суровым, посвятившим всего себя служению слову Божьему. Будучи его истинным проводником, о карьере как таковой не заботился, но Кирилл – старый друг и соратник – увлёк сложностью и полезностью выполнения задачи, рассказами о том, что паству православную можно увеличить во сто крат, если правильно вести работу у самого края степи, то есть способствовать распространению истинной веры среди диких народов. И надо спешить, ибо латиняне свои взоры тоже устремили в Мещёры.

Ефросин, так же как и патриарх Герман, стремившийся «латинскую ересь» искоренять везде, где только возможно, в конце концов дал согласие. Понимая, на какое дело определён, осознавая всю его сложность, во время встречи в Никее (город в Малой Азии, ныне турецкий Изник) со Вселенским патриархом поделился некоторыми соображениями, которые помогут как можно быстрее обрести необходимую церковную власть и влияние на светскую власть имущих. Обретя необходимую моральную поддержку, финансы и грамоты, стал обдумывать грядущее. На это ушло всё время морского пути из Константинополя в Херсонес.

Собственно говоря, изобретать грандиозные схемы по обращению в православную веру язычников, кочевников и просто безбожников-грабителей он начал сразу. О деятельности Арсения Рязанского был наслышан и понимал, что занять его место не просто в кресле епископа, но в душах простых людей и власть имущих будет делом многосложным.

Тогда же и зародилась мысль о том, что его приезд должен запомниться всем не только как хиротония, а как обретение Рязанью главной святыни, которой в княжестве пока не существует. И ею должна стать святая икона Божией Матери Одигитрия, особо почитаемая, прославленная исцелениями и прочими чудесами. Она укрепит дух маловерных, а истинно верующим придаст новых сил.

Старцы Святой горы благословили – Одигитрия стала собственностью Рязанско-Муромской православной епархии.

Однако, будучи практичным и расчётливым, Ефросин понимал, что обретение одной святыни – маловато.

И тогда стал рассчитывать на чудесное озарение…

В Херсонесе Таврическом, через порт которого следовали все суда, идущие в русские земли, Ефросин идёт помолиться в церковь Апостола Иакова, брата Иоанна Богослова. Церковь находится возле торжища в центре города, прославлена тем, что в ней принял крещение великий киевский князь Владимир Святославич. Про икону с изображенным на ней образом святого Николая, также многократно прославленную различными добрыми деяниями, хитроумный грек думал неоднократно. А теперь, увидев вблизи, убедился в правильности выбора: строгий ревнитель православия станет воплощением защиты русских земель «от онаго поганых насилия».

Это – настоящее произведение искусства: лик святителя и суров, и милосерден одновременно, глядит с жалостью и любовью… Скифам такой небесный покровитель обязательно понравится. Утешение им сейчас необходимо, немногим более года прошло после нашествия неведомого народа из азиатских глубин. А кого ещё может породить эта чудовищная клоака – неведомо.

Мысль о грядущем чуде стала обретать живое воплощение в виде пока неясных очертаний, но сама мысль о переносе чудодейственной иконы в рязанские краины была важной, внятной и стоящей любых усилий.

Остаётся только добавить, что именно с Рязанского края начал своё распространение по Руси тогда ещё новый культ святителя Николая, который и поныне является одним из самых почитаемых православных святых.

…За несколько недель, проведённых в Херсонесе, Ефросин успел основательно проработать все детали предполагаемого развития событий. Епископа города решил ни во что не посвящать, мол, излишне любопытен и праздно болтлив. Так, кое о чём, в общих чертах…

Конечно, можно было забрать икону сейчас и привезти её в Рязань вместе с Одигитрией, грамота Вселенского патриарха давала ему на это полное право; собственно говоря, поначалу он хотел поступить именно так; но расчётливый грек решил, что изображение Николая Чудотворца должно прийти в княжеские земли вслед за ним. Именно это станет сопутствовать и помогать служению, гораздо усилит его авторитет церковного иерарха.

Дело осталось за малым: кто сопроводит святую икону, не убоясь превратностей пути? В приказном порядке заставить можно любого, но Ефросин решил идти – опять же – особым путём.

Настоятеля церкви Святого Иакова отца Никифора просил порекомендовать верного человека для исполнения поручений в Херсонесе. Тот указал на неприметного священника.

– Числился хранителем иконы святого Николая, но должность упразднили за ненадобностью, а отче Евстафия благословили помощником второго священника. Богослужений не ведёт, исполняет чёрную работу. Живёт во флигельке на территории храма с женой и сыном. Что ещё сказать? Беден, честен, вина не пьёт, богохульных речей не ведёт, верует истинно.

На вопрос: «Ведом ли ему язык скифов?» – услышал гордый ответ:

– В этой церкви был сподоблен ко крещению великий киевский князь Владимир, вот русы сюда идут в первую очередь, когда приходят в Херсонес. Да и в самом граде постоянно проживают многие, есть даже концы: Новоградский, Киевский, Галичский и прочие, – вот все они – наша постоянная паства. И надо сказать – паства щедрая…

– Ведом ли отцу Евстафию язык скифов? – терпеливо повторил свой вопрос Ефросин.

– Ведом доподлинно.

И Ефросин возрадовался окончательно: для перенесения святой иконы не придётся искать более никого.

Евстафий оказался невысоким худым человеком, с пергаментным лицом аскета, долго, истово крестился на иконы, потом подошёл под благословение…

…Вскоре Ефросин со свитой проследовал в Киев для получения назначения в Рязанско-Муромскую епархию.

Уже там, в лесных Мещёрах, на границе со степью он заработает себе громкую славу многими славными делами, а более всего организацией самой эффективной миссионерской деятельности, народной молвой будет наречён Святогорцем; вызволит из монгольской неволи малолетнего Романа Олеговича, сына Олега Красного, будущего великого князя рязанского, в зрелые годы принявшего мученическую смерть в Орде и за это причисленного к лику святых; совершит иноческое пострижение муромской княжеской четы, а также христианское погребение этой легенды о любви раннего русского Средневековья именем Пётр и Феврония.

…С тоской смотрел вослед отъезжающему Евстафий, предчувствуя смутные времена, и не ошибся. Вскоре с ним стало происходить таинственное и непонятное, о чём по секрету рассказал пономарь Леонтий одному из прихожан. Постепенно чудесные новости о чудесных сновидениях скромного грека-священника распространились по всему Херсонесу.

…Снился ему Николай Чудотворец.

Евстафий до сих пор не может понять, снится ли ему святой либо это отпечаток чудесной иконы стоит перед его глазами и днём и ночью?..

Проще говоря, виделся ему Николай Чудотворец…

Совсем такой, как на иконе: твёрдо стоит на ногах, держит Евангелие в левой руке, а правую протягивает в сторону смиренно стоящего Евстафия, словно благословляя, и что-то ему говорит.

Изображение святого Николая священник знал наизусть и мог воспроизвести во всех деталях, закрыв глаза. Много лет он глядит на эту икону, по несколько раз на дню молится образу, прося благословения на все свои деяния и хотения. И святой Николай ему всегда и неизменно помогал: с голоду семья не умирала, крыша над головой имелась. Правда, злата-серебра Евстафий не нажил, да и зачем оно? Ребёнка подарил Господь всего одного, но здорового и крепкого. Супруга болезная, но хозяйственная и заботливая, и Евстафий на судьбу свою не в обиде, она сподобила его уверовать в истинного Спасителя и дала возможность служить в одной из прекраснейших церквей благословенного Херсонеса.

Проснувшись, священник ещё раз перебирал в памяти всё сказанное накануне епископом Ефросином: «Будет сниться тебе святой Николай Чудотворец…»

Вот, оказывается, откуда уверенность, что это сон.

Зря он так стращал Евстафия. Образ старца с Афонской горы и без того, в его понимании, граничил со святостью, а этот ещё и назначенный самим патриархом епископ. Шутка ли?

Густой бас священнослужителя, казалось, и сейчас звучит, лаская уши, потому что обещает обеспеченную безбедную старость, а главное, передачу по наследству должности хранителя иконы на все грядущие времена. Правда, в далёких скифских степях, где нет ни этого ласкового моря, ни этих каменных строений, ни храмов Божьих…

Ефросин прошёлся по келье, своим огромным ростом заслонив свет свечей в канделябре, крепко зевнул, перекрестив рот, и продолжил:

– Ты не знаешь, где находится Рязанская земля, тебе не хочется оставлять этот город, ты не можешь оставить своё жилище, ведь здесь, в местах победившего православия, так хорошо и спокойно. Словом, ты просишь святого тебя пощадить и оставить на своём месте…

– Ваше преосвященство, – робко вопрошает Евстафий, – так мне оставаться в Херсонесе?

– Внимай с прилежанием! – обрывает Ефросин. – Господь призвал, а патриарх благословил. Я тебе рассказываю, о чём ты поведаешь праздным зевакам на торжище. О чуде я тебе говорю! Снится тебе святой Николай несколько раз кряду! Понимаешь?

Евстафий понимал. Он хорошо понимал, что призван служить Господу, а в какой мере служба эта будет назначена, решать не ему.

– Нам выпало нести свет православия во все окраины этой заблудшей земли, – продолжал громыхать Ефросин. – А туда, куда мы идём, заблудших душ, которые надо спасать, бесконечное множество. Феодор! – крикнул в коридор. – Свету поболее!

Неслышной тенью возник служка, принёс подставник на пять свечей.

– Подсядь ближе к столу, – велел епископ. – Вот он – скифский мир. – Он повёл ладонью над картой, нанесённой на пергамент. – Вот Херсонес, а вот здесь Рязанская земля… Недалече. Дорога лежит степью, в которой безраздельно властвуют разбойные половецкие безбожники… Здесь не пойдёшь, ибо опасность похищения и порушения святой иконы – велика. Ты пойдёшь тропой святого апостола Андрея Первозванного – через первокрещёные Киев, Великий Новгород, там безопаснее и везде живут православные; там образу Николая Чудотворца ничто не грозит, напротив, везде примут с распростёртыми объятиями. В Новгороде хорошенько отдохнёшь, а уж оттуда без передыху двинешься прямо на Рязань, где тебя будут встречать. Придёшь туда, в целости и сохранности донесёшь образ святого Николая, и считай, что ты дома, под моим высоким покровительством. Только заклинаю именем Господа нашего: ничего самостоятельно не предпринимай, делай всё, как обговорено – и будешь обеспечен на всю оставшуюся жизнь, и потомство твоё пребудет в сытости и благости на Рязанской земле.

Он приподнял подставник, поднёс ближе к лицу Евстафия и проникновенно сказал:

– Но предупреждаю: если забоишься али свернёшь в сторону, ждёт тебя немилость великая и тюрьма в самом глухом монастыре византийском до скончания века. Запомни, великое дело мы ныне делаем. Образ Николая Чудотворца отныне и навеки на Руси должен стать особо почитаем.

Он подошёл к двери и прислушался к звукам из коридора, потом приложил палец к губам.

– Уйдёшь отсюда и навеки унесёшь это таинство из Тавриды, ибо более никому ничего не ведомо. Это нас с тобой Господь призвал на высокое служение.

Он размашисто перекрестился на образа и добавил проникновенно:

– Как и что говорить пастве, решай сам, но все должны знать, что это святой Николай Чудотворец направляет тебя в дикие скифские края. Ты противишься, ты боишься, ты плачешь, а он призывает, он наказывает тебя – слепотой и болезнью…

– Николай Чудотворец добрый, – возразил Евстафий. – Как он может наказывать?

– Ещё как может, если его воле противиться… Запомни: Господь призвал, патриарх благословил! – С этими словами Ефросин Святогорец вложил в его дрожащие руки небольшой мешок с серебром – столько монет сразу скромный священник не держал ещё ни разу в жизни. – Это на дорогу! – прибавил со значением.

Евстафий всегда надеялся на то, что Господь приберёг для него какую-то важную миссию, что время для настоящего служения Ему ещё настанет, что пройдёт он с гордо поднятым крестом среди языческих капищ, уничтожая всю эту мерзость и проповедуя слово Божье…

Разговор со старцем Ефросином взволновал настолько, что Евстафий слёг и проболел несколько дней кряду. Он не мог есть, пить, говорить, только смутно что-то хрипел; наполовину ослепнув, видел перед собой лишь изображение Николая Чудотворца. Порой какая-то неистовая сила срывала его с постели и бросала на колени. Ефросин молился, просил прощения у Господа за маловерие, молил вернуть его телу крепость, а уму – просветление, дабы исполнить волю святых отцов.

На четвёртый день хворь отступила, дыхание выровнялось, появилось желание пить и есть.

И уже совсем оправившись, Евстафий объявил жене и сыну, какая участь их ожидает. А в доказательство сказанному показал серебряные монеты и велел призвать своего помощника.

Никифор – безродный малый, в своё время приблудившийся к церкви. Евстафий пожалел его, взял в служки, кормил тем, что ел сам, одевал со своего плеча.

– Никифор пойдёт с нами, – добавил убеждённо. – На кого оставлю здесь? Ведь забьют совсем…

Матушка Феодосия побагровела лицом, шумно вздохнула и безнадёжно перекрестилась, добавив при этом:

– Если Господь призывает…

– Говорил вам всем, – осуждающе прошептал отец семейства, – изучайте язык скифов, пригодится. Говорил! Руссия – богатая страна, православие для них – внове, святынь пока что никаких, святых мест тоже нехватка… Господь не оставит своей милостью, авось послужим Ему среди нововеров.

Сын, именем Евстафий, шестнадцатилетний юноша, повлажнел глазами, хлюпнул носом, но тут же затих под осуждающим взглядом отца.

Согласие стало безоговорочным.

Случилось это в марте-капельнике 1225 года.