Дана сидела в кафе и ждала Марину. Та, как обычно, запаздывала. После того, как она заделалась крутым критиком и одновременно главным редактором журнала, такое поведение вошло у нее в привычку. Она как бы тем самым подчеркивала: я теперь успешный, обеспеченный человек, хочешь со мной как раньше дружить, терпи мои капризы. А не хочешь, так никто тебя и не неволит, можешь встать и уйти. Это целиком твое дело.

Дана сидела и не уходила. Аничкова была ей нужна, а потому выбора у нее по большому счету не было. Что она будет делать без нее, Марина для нее едва ли не единственная ниточка в мир большой живописи, престижных галерей и выставок. Некогда были туда и другие тропочки, но по разным причинам они все заросли. А это осталась, хотя и приходится терпеть закидоны подруги.

Дана подумала о том, как все непредсказуема жизнь. В художественной академии, где обе учились и где подружились, именно Дану считали талантливой, подающей большие надежды, с едва ли не гарантированным прекрасным будущем. А вот Марина числилась среди самых посредственных студентов, никто ей ничего не предрекал. Даже пару раз хотели отчислить, но почему-то это и не произошло. Дана до сих пор не знает, что же ее тогда спасло, ведь проект приказа был уже готов. Но ректор его так и не подписал. Слухи ходили разные, но ни одного достоверного. Точнее, кому, что приходило в голову, тот то и болтал. Марина же упорно хранила молчание. Она вообще умела скрывать свои секреты даже от самых близких людей. И, Дана, не исключала, что это качество в немалой степени ей помогало успешно шагать по жизненной стезе.

После окончания академии, Марина не стала пробовать себя в качестве художника, взамен каким-то непостижимым образом устроилась на работу в самый престижный в стране журнал, освещающий темы художественного творчества. И вскоре обратила внимание на себя своими критическими статьями. Они были настолько бескомпромиссны, настолько подчас жестоки к художникам, но при этом справедливы и точны, что все только диву давались. Включая Дану. Она никак не могла уразуметь, откуда у подруги взялся такой дар критика. Пока она училась, он не ощущался даже в зародыше — и вдруг выпрыгнул из каких-то глубин, как черт из табакерки. Эта была тайна, проникнуть в которую у Даны не было никакой возможности, так как Марина решительно пресекала любые подобные попытки. И Дана вскоре от них отказалась, как от безнадежного дела. Вот только осталась зависть к подруге, к ее удаче; ведь от нее, Даны, она отвернулась. И пока что-то не собиралась поворачиваться к ней передом.

Дане было нелегко сдерживать свои чувства, притворяться, что рада успехам подруги. На самом деле ею владела черная зависть. Но ее приходилось подавлять — поссориться с Мариной она не могла себе позволить. Тогда уж точно она окажется на самой обочине.

Марина задерживалась, Дана от нечего делать решила заняться рисованием. Из сумки достала блокнот и стала набрасывать на бумагу открывающейся из кафе вид на улицу. В академии она считалась хорошей рисовальщицей, чем очень гордилась. А потому боялась утратить эти навыки и тренировала их при первой возможности. И даже слегка подрабатывала в одной журнале, иллюстрирую в нем статьи. Но это были смешные деньги, которых едва хватало на самые насущные нужды. А вот со станковой живописью дела не ладились; она писала много, но интереса ее картины не вызывали. Удалось продать всего несколько полотен и то за мизерные суммы. И это обстоятельство вызывало у Даны отчаяние, которое она тщательно скрывала от посторонних.

Ситуацию усугубляло то, что Дана никак не могла понять, что же с ней случилось, почему она так пишет, что ее работы не вызывают интереса. Ведь в академии ее полотна постоянно хвалили, да она и сама ощущала, что у нее неплохо получается. Нужно сделать только рывок, и тогда все будет просто замечательно. С этим чувством она завершила учебу, будучи уверенной, что ее ждет замечательное будущее. Она работала по десять часов в сутки, но никакого продвижения вперед не было. Да она и сама видела, что это все не то. Как будто что-то оборвалось внутри нее, а соединить обрыв никак не удавалось. Иногда отчаяние было таким сильным, что Дана садилась и плакала. Становилось немного легче, но ненадолго.

Дана так увлеклась рисованием, что не заметила появление Марины. Та незаметно подкралась к ней и несколько минут наблюдала, как Дана рисует.

— Отличный рисунок, — произнесла Аничкова.

От неожиданности Дана вздрогнула, и лишь затем подняла голову и посмотрела на подругу.

— Извини, опоздала, — как ни в чем ни бывало проговорила Марина. Она села за столик. — Хочу есть, но сначала кофе. Ты еще не заказывала?

— Ждала тебя, — ответила Дана.

Аничкова посмотрела на нее и не стала скрывать усмешки. Дана почувствовала раздражение, ее давно злила эта манера подруги откровенно показывать свое превосходство. В данном случае денежное. Да, у нее, Даны, с деньгами плохо, а у Марины хорошо, но можно же не выпячивать это обстоятельство, вести себя более тактично. Но она явно не собирается так поступать. Ей, Дане, придется либо встать и покинуть кафе, либо смириться.

Марина повелительным жестом подозвала официанта. Тот примчался к ней на всех парах. Аничкова продиктовала заказ для себя и для Даны, даже не поинтересовавшись, а что та желает.

— Сегодня был суматошный день, даже не успела, как следует поесть, — пожаловалась Марина. — А что у тебя?

— У меня ничего, — пожала плечами Дана. — С заказами совсем плохо.

Аничкова бросила на нее быстрый взгляд.

— С заказами я тебе немного помогу. Ничего особенного, но все деньги.

— Спасибо. — Дана вдруг поймала себя на том, что испытывает к ней благодарность. Хотя минуту назад хотелось ее ударить.

— Сейчас принесут еду, и я тебе кое-что сообщу важное. Не люблю серьезно разговаривать на пустой желудок.

Дана с надеждой посмотрела на подругу. Возможно, она все же не совсем к ней справедлива. Если быть честной с собой, то ее гложет зависть, которую она не в силах перебороть.

Официант принес заказ, и Дана почувствовала, как сильно проголодалась. Ничего удивительного, ей ведь приходится экономить на всем, включая еду. Пожалуй, Марина права и в этом, пока не поешь, ни о чем важном и серьезном говорить не хочется.

— В этом кафе вкусно кормят, поэтому я тебе и предложила тут встретиться, — сказала Марина, с аппетитом поедая стейк. — Как же все-таки хорошо, когда можно вот так поесть.

— И фигуру не боишься испортить? — поинтересовалась Дана.

— Боюсь, — призналась Марина. — Сама знаешь, за все нужно платить. После этого пиршества придется посидеть на диете. Фигура — это мое важное оружие, которое должно стрелять безотказно. Вот тебе, Дана, повезло, сколько не съешь, не толстеешь. Ты и не представляешь, какое это счастье.

Это действительно было так, в независимости от съеденного вес у Даны не менялся. И она бы с большим удовольствием пользовалось этим свойством своего организма более активно, если бы позволяли средства. Дана даже не некоторое время перестала есть; всякий раз мысль о деньгах портила настроение.

— Ты давно была у Нефедова? — поинтересовалась Аничкова.

Вопрос Дану удивил, она знала, что Марина терпеть его не могла, обзывала всякими обидными словами. С чего это вдруг интерес?

— Да, вообще уже давно.

— И напрасно. Вы же были друзья? — Аничкова пристально посмотрела на Дану.

— Мы и не ссорились, просто не встречаемся.

— Тебе надо восстановить с ним контакты.

— Зачем?

— Им интересуются коллекционеры, галеристы. Я хочу написать о нем статью.

— Так, напиши, в чем же дело?

Марина отрицательно покачала головой.

— Не получится. Ты же знаешь, он меня к себе не подпустит. Еще со времен учебы в Академии, он меня на дух не переносил.

Дана это знала, Нефедов считал Аничкову никчемной и абсолютно бездарной. И полагал, что в Академии художества делать ей нечего. Несколько раз он ей высказывал это мнение открыто.

— Что же делать? — спросила Дана.

— Помоги мне, уговори его принять меня, показать свои последние работы. Подумай, ты же женщина, а он мужчина. Он в тебя влюблен со времен Академии.

— Когда это было, — махнула рукой Дана. — К тому же я не ответила ему взаимностью.

— Так ответь.

— И что я должна сделать?

— То, что захочет от тебя мужчина — только и всего, — улыбнулась Аничкова.

— А если Нефедов захочет переспать со мной?

— В чем проблема, одним мужчиной больше, одним меньше, что это меняет.

— Павел не в моем вкусе. Ты же помнишь, он маленький и некрасивый. Почти урод. К тому же стал лысеть.

— Что же тут удивительного, ему же уже лет сорок пять.

— Всего сорок.

— Послушай, если нужно для дела, кто же обращает внимания на такие мелочи. Думаешь, я сплю только с красавцами.

Дана с любопытством посмотрела на подругу, впервые она слегка приподняла завесу над этой стороной своей жизни. Дана с большим интересом послушала бы продолжение рассказа на эту тему, но Марина явно не собиралась и дальше удовлетворять ее любопытство.

— Ладно, я тебе кое-что приоткрою. Статья про Нефедова — это требование Гершовича. Он хочет его продвигать, считает, что он перспективен. И надо привлечь к нему внимание публики. Если бы не это, думаешь, стала бы я тебя о таком просить.

— И в чем тут мой интерес? — спросила Дана.

— Я предлагаю тебе бартер. Ты помогаешь мне проникнуть к этому нелюдиму, а я тебе… — Аничкова сделала эффектную паузу.

Дана превратилась вся во внимание. Интуиция подсказывала ей, что сейчас она услышит нечто важное для себя.

— Что же я получу взамен?

— Я тебе помогу выставить твои работы в галерее Гершовича.

— Ты не шутишь? — не поверила Дана.

— Не беспокойся, я говорю серьезно. У меня с ним завязались хорошие контакты.

Дану охватило сильное волнение. Гершович был один из самых известных, если не самый известный галерист Москвы. Выставляться у него было очень престижно и очень выгодно, так как становилось гарантией того, что твои работы раскупят или он купит их сам, причем, по очень выгодной цене. Не случайно, некоторые его сравнивали с Третьяковым. Даже если это сравнение было сильно преувеличенным, но в все равно оно говорило о многом. О том, чтобы Гершович обратил бы на нее свопе благосклонное внимание, Дана и не мечтала.

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — выдохнула она.

— Ты права, еще недавно этого быть не могло, но сейчас вполне может быть, — возразила Марина. — Он затевает один проект, очень амбициозный. Он назвал его по моей подсказке: «Лучшие художники будущего». Он собирается отобрать самых талантливых молодых авторов и устроить грандиозную выставку. И не только в России. Даже если он возьмет у тебя хотя бы три картины, ты уже будешь на коне. Теперь все поняла?

— Теперь поняла.

— Так бартер у нас с тобой будет?

— Я очень постараюсь, Марина, — пообещала Дана.

Дана сидела в своей квартире-мастерской. Она считала, что ей крупно повезло, что удалось относительно дешево снять помещение, в котором можно было и жить и работать. Впрочем, за дешевизну приходилось платить тем, что ее жилище пребывало довольно в печальном состоянии и давно требовало ремонта. Часть обоев отклеилось, с потолка периодически сыпалась штукатурка, половые доски при ходьбе противно скрипели, а некоторые вообще едва держались. Когда Дана впервые попала сюда, ей стало нехорошо, захотелось тут же убежать. Остановила только цена. Но со временем она привыкла к такому интерьеру и уже мало обращала на него внимания. Бывают помещения и похуже, она такие видела.

Сейчас же ее вообще это не интересовало. Дана сидела на стуле и обдумывала услышанное от Марины. Перед ней стояло несколько сложных задач, решить которых было совсем не просто. Во-первых, предстояло возобновить отношения с Нефедовым. А Дана не была уверенна, что тот согласится на это. То был человек, которого она плохо понимала, хотя была с ним знакома уже немало лет.

Нефедов был не просто самым старшим на их курсе, а по сути дела принадлежал другому поколению. Чтобы поступить в Академию, он бросил предыдущую работу. Дане не были известны все детали; вроде бы он был далеко не самым последним человеком в какой-то крупной компании, заведовал исследовательским сектором, получал хорошую зарплату. И даже являлся кандидатом не то химических, не то физических наук — точно она не знала, да и не интересовалась. И вот он все бросил и стал учиться на художника, когда ему было уже довольно далеко за тридцать.

Так получилось, что их места в учебном классе оказались по соседству, и они стали общаться. Как мужчина Дане он совершенно не нравился, а вот разговаривать с ним было интересно. К тому же и преподаватели, и студенты почти сразу признали в нем большой талант, и это привлекало к нему всеобщее внимание. Дана даже немного гордилась тем, что Нефедов выделял ее среди остальных сокурсников. Однажды он пригласил ее на свидание, Дана, сама не зная точно, почему и зачем, согласилась. И во время их встречи она поняла, что он к ней сильно не равнодушен.

Дане не хотелось рвать с ним отношения, но и ответить на его чувства при всем своем желании была не в состоянии. Уж слишком он был не привлекателен: не просто маленький, а скорей тщедушный, с некрасивым лицом. Она и представить не могла, что с ним можно лечь в одну постель и заняться любовью. С ее точки зрения то было сродни извращению.

Поэтому она избрала выжидательную тактику, не говорила: «нет», но и не соглашалась на сближение. К ее удивлению, Нефедов все это стоически сносил, периодически делал робкие попытки сделать их отношения более близкими. Дана на эти поползновения отвечала стандартно, что пока к этому не готова. Ее кавалер молча принимал ее объяснения — и все продолжалось в том же духе.

Их отношения резко изменились вскоре окончания Академии. Однажды Нефедов пригласил ее в ресторан, что ему было абсолютно не свойственно — она знала, что он не любил подобные заведения. Это ее удивило, но в тот момент не насторожило. И напрасно. После короткого предисловия он сделал ей предложение руки и сердца.

Почему-то для Даны оно стало громом среди ясного неба. Несколько минут она лихорадочно искала ответ. Замуж за него она не собиралась, но и рвать дружбу с ним не хотела. Как художник он был полезен для нее, она училась у него и хотела продолжать эту свою учебу дальше. И поэтому ей было крайне трудно найти подходящие слова.

Дана начала бормотать про свою неготовность к семейной жизни, про то, как ценит их дружбу и много еще всего. Нефедов молча слушал ее, при этом его лицо, как у сфинкса, оставалось совершенно неподвижным. «Я понял тебя», — произнес он после того, как она закончила свой невразумительный спич. И как ни в чем ни бывало продолжил прерванный его предложением и ее ответом на него разговор. Дана же чувствовала себя крайне неловко, ей хотелось только одного — как можно быстрей завершить их встречу.

С того памятного дня минуло больше года, за это время они не только ни разу не встретились, но ни разу не позвонили друг другу. До Даны через общих знакомых изредка доходила информация о нем, но никаких попыток возобновить отношения никто из них не предпринимал. И вот теперь придется это сделать.

От Нефедова мысли Даны плавно перетекли к Гершовичу. Точнее, к его проекту. Марина абсолютна права, чтобы попасть в него можно пойти на любые ухищрения и жертвы. Это тот шанс, который она так тщетно искала. И если она его упустит, возможно, на всей ее дальнейшей карьере художника можно поставить жирный крест.

Дана встала и подошла к стоящим возле стены своим полотнам. Стала внимательно рассматривать их, прикидывая, что можно предложить галеристу. Она отобрала несколько картин — они должны ему понравиться. Она считает их своей удачей. А если нет? Он известен своей требовательностью, подавай ему только самое первоклассное. Этому человеку трудно угодить. Трудно, но надо, другого выбора у нее просто нет. И ее путь лежит через Нефедова. Да, Марина и на этот раз права, если понадобится, она ляжет с ним в постель. И ничего с ней ужасного не случится. Подумаешь, будет немного неприятно. Но ей к этому не привыкать, в последнее время неприятностей у нее хватает. Если будет одной больше, ничего в ее жизни кардинально не изменится. Зато она сможет достигнуть того, о чем мечтала едва ли не с детского возраста, как только осознала свою страсть к рисованию. Все были в восторге от того, как она это делает. И так же все дружно хвалили ее, предсказывая великое будущее. И она прониклась этим ощущением, жила им и готова ради этой цели пожертвовать многим. Вот только к ее удивлению, никто брать ее жертвы не хотел.

Сейчас или никогда, решила Дана. А значит, ее первый шаг должен быть сделан в направлении Павла.

Они сидели за столом, и пили чай. Нефедов не спускал глаз со своей гостьей; в этом взгляде Дане казалось, что смешались обожание и недоверие. Впрочем, возможно это была всего лишь ее интерпретация, а на самом деле этим человеком владеют совсем другие чувства. Ведь, если быть честной с самой собой, она никогда по-настоящему его не понимала. Да и не старалась понять.

Когда Дана позвонила ему, то очень боялась, что он вообще не пожелает с ней разговаривать. Ведь с момента последней их встречи могло многое измениться, он мог ее вычеркнуть из своего сердца, у него, возможно, появилась другая женщина, и Дана ему больше не нужна ни в каком качестве. Да мало ли что еще. Но эти опасения почти тут же развеялись, когда Нефедов понял, кто с ним на связи, его голос тут же зазвенел от радости. Они проговорили всего пару минут, этого времени хватило договориться о встрече.

Дана еще никогда не была у него дома. Правда, он позвал ее не в свою квартиру, а свою мастерскую, которая, впрочем, располагались в одном здании: квартира внизу, а мастерская — в мансарде.

Дана, что делала крайне редко, довольно детально продумала свой визит. Сначала она проявит интерес к его творчеству, долго будет рассматривать картины, со знанием дела расспрашивать о них, затем они сидят пить чай или чего-нибудь еще. Ну а дальше все будет развиваться в зависимости от обстановки. Она дала себе слово, что сделает то, что наметила, вне зависимости от того, что станут говорить ей чувства.

Дана действительно долго рассматривала его работы, но не только потому, что заранее наметила такой план. Они ей очень понравились, Нефедов сделал большой шаг вперед. От многих его картин она не могла оторваться, настолько прочно они приковывали ее взор. Ей даже не слишком хотелось расспрашивать о них, это была живопись, которая говорила сама за себя. Ее автор в свою очередь ничего не спрашивал, он только сопровождал свою гостью по этой импровизированной выставке и периодически бросал на девушку странные взгляды.

Потом они сели за стол. Нефедов поставил на него бутылку коньяка.

— Будешь? — спросил он.

— Буду, — ответила она.

Они выпили первую за их встречу рюмку. И Дана ощутила себя немного раскованней. Она посмотрела на него и поняла, что он ждет ее мнения. Значит, пора приступать к этому пункту.

— Паша, это просто замечательно! — искренне произнесла она. — Я не ожидала таково увидеть. Ты за тот год, что мы не встречались, кардинально изменил свою манеру живописи. Раньше ты тяготел к классическому письму и классическим сюжетам, а сейчас это совсем иной мир. Я даже не знаю, как его назвать, но могу сказать одно: он прекрасен.

Нефедов несколько мгновений задумчиво молчал.

— Ты все очень верно оценила, Даночка, — ласково назвал он ее. — Ты помнишь, как сильно я был приверженцем классических канонов. Мне это казалось магистральным путем для моего творчества. — Он замолчал.

— Что же изменилось? — спросила Дана. Ей, в самом деле, было это очень интересно и важно услышать.

— Давай выпьем еще по одной. Ты не против?

— Почему я должна быть против. Ты же помнишь, я всегда любила выпить.

— Помню, — коротко отозвался Нефедов. Он разлил коньяк.

— За что пьем? — спросила Дана.

Он посмотрел на нее.

— Не знаю. Просто пьем.

Они снова выпили.

— Все произошло после нашего расставания, — вдруг проговорил он. — Какое-то время мне вообще не хотелось писать.

— Тебе? — удивилась Дана. — Ты же не можешь и дня без этого.

— Представь себе, месяц не брал в руки кисть. Но при этом все время думал.

— О чем? Обо мне?

Нефедов кивнул головой.

— О тебе, но не только. Я вдруг стал думать о том, что классическая живопись в основном занималась тем, что отображала мир. И отобразила, все, что могла, она запечатлела разными способами. А потому нет смысла продолжать это занятие, даже если ты это можешь делать очень и очень хорошо. Нужно что-то совсем другое, то, что могу сделать только я и никто другой.

— И что же это, Паша? — с волнением поинтересовалась Дана.

— Те новые миры, которые возникают в моем воображении. Я прекрасно осознаю, что это тоже отнюдь не ново, в том или ином виде это бесчисленное количество раз было до меня. Да и есть сейчас. И все же я ясно понял, только это и интересно. Я вдруг вспомнил о том, что очень часто мне снятся очень странные сны, это какое-то буйство красок и необычных сюжетов и картин. Я понял, что все это не случайно, мне это дается для того, чтобы я все это отобразил. И я снова принялся писать. Что из этого получилось, ты только что видела.

— Да, получается замечательно, — задумчиво подтвердила Дана. — А вот мне ничего особенного не снится, так обычные скучные сны. А часто я вообще ничего не помню. Даже обидно.

— Но может быть у тебя другой путь. Я не видел твоих последних работ.

— Пожелаешь, посмотришь. Но это совсем не то, что у тебя.

— Каждый должен разрабатывать свое месторождение, — заметил Нефедов. — Найти свой путь совсем нелегко.

— Ты же нашел?

— Мне так кажется, но кто его знает, что будет дальше? В один миг может все изменится, как изменилось у меня.

— Видишь, каким полезным оказалось наше расставание, — улыбнулась Дана.

— Получается, что так, — согласился Нефедов. — Но это далось мне тяжело. — Он взглянул на Дану, и она прочла в его глазах призыв к ней.

Она грустно вздохнула. За то время, что они не виделись, Нефедов стал еще некрасивей. Он как-то усох, лицо стало желтоватым, скорей по причине того, что он чересчур много времени проводит в мастерской и совсем мало гуляет. К тому же если год назад он только начинал лысеть, то теперь у него были уже большие залысины. С каким удовольствием она бы сейчас встала и ушла. Но она не может себе этого позволить. Она наметила план и намерена его придерживаться.

— Я знаю, Паша, поэтому я и пришла к тебе, — сказала Дана. — Не только для того, чтобы посмотреть на твои картины. Я осознала, что неправильно себя повела. Ты понимаешь, о чем я?

Они лежали рядом, чтобы не видеть своего партнера, Дана смотрела в потолок. Такого секса у нее еще никогда не было, она не то, что не кончила, она почти ничего не почувствовала. А ведь она очень страстная, быстро и легко заводится. Получается, что Нефедов настолько отталкивает ее, настолько не возбуждает, что ее тело просто перестает реагировать на любые попытки с его стороны. К такому она, честно говоря, просто не была готова.

— Мне кажется, Дана, тебе не очень понравилось, — услышала она голос Нефедова.

Дана повернула в его сторону голову и заставила себя улыбнуться.

— Все было, Паша, совсем не плохо, просто нам нужно время привыкнуть друг к другу. Ты же не хуже меня знаешь, с первого раза редко все получается.

Дане показалось, что на его лице отразилось сомнение.

— Ты так думаешь, — недоверчиво протянул он.

Дана поняла, что надо срочно сменить тему разговора, иначе он может завести их не туда, куда бы ей хотелось.

— Паша, я давно хотела тебя спросить, ты же делал успешную карьеру в своей компании, получал хорошие деньги. Почему все бросил и подался в художники, где никто не знает, что будет завтра.

— Ты права, у меня была хорошая научная карьера и зарплата была прекрасная.

— Тогда почему?

— Я не мог терпеть больше внутренней раздвоенности, она бы свела меня с ума. Я занимался своей работой, а в моей голове возникали картины, а я не мог их рисовать. Во-первых, не хватало времени, во-вторых, я многого не умел. Я ведь никогда не учился живописи. У нас в школе даже урока рисования не было — не могли найти учителя.

— Но ты все же решился все оставить.

— Да, решился, но это у меня заняло почти пятнадцать лет. Для меня они были очень сложными годами, меня не оставляло ощущение, что я занимаюсь не своим делом, пропускаю самое главное. И при этом попробуй все брось, когда ты успешен.

— Но ты же бросил.

— Меня хотели крупно повысить, сделать директором департамента. Ты даже не можешь представить, какая у него зарплата. Я тогда ясно понял: сейчас или никогда. Если соглашусь с назначением, то это уже до конца жизни я оттуда не выберусь. И я решился. — Нефедов замолчал.

— Почему ты замолчал? — спросила Дана.

— Понимаешь, это было все очень странно.

— Что странно?

— Я до каждой мелкой детали помню тот день. Когда я явился на работу в офис, то до последней минуты не знал, какое решение приму. Я вошел в свой кабинет, сел за стол, пододвинул к себе листок бумаги и стал писать заявление об увольнении. Меня не покидало чувство, что это пишу не я, а кто-то другой движет моей рукой. И все остальное было точно так же. Кто-то заставил меня встать и отправиться к моему руководителю, положить заявление перед ним. И сколько бы он меня не уговаривал взять его обратно, я стоял на своем. Но это был опять не я, а кто-то другой, который вселился в мое тело или сознание и говорил и действовал от моего имени.

— Что было потом? — Дана почувствовала, что заинтригована.

— Я вернулся домой, рассказал обо всем жене. Был страшный скандал — и вскоре мы расстались.

— Ты был женат? — удивилась Дана. — Ты мне ни разу об этом не говорил.

— Не хотелось, эта рана долго болела. Пока… — Он снова замолк.

— Что пока?

— Не встретил тебя. Встретил и забыл о жене.

— Вот не знала, что я сыграла в твоей судьбе такую роль.

— Теперь знаешь. — Голос Нефедова прозвучал выжидательно, и это снова обеспокоило Дану. Как она будет выкручиваться из их отношений? Он же всерьез думает, что она испытывает к нему нежные чувства. А ей хочется одного — как можно скорей сбежать отсюда.

— Да, знаю. — Дана заставила себя провести ладонью по его лицу. Пальцы ощутили жесткую щетину, от чего ей стало неприятно. Она всегда предпочитала выбритые мужские щеки. — Паша, мне сейчас надо идти. Но я очень скоро приду. Ты не сомневайся.

— Если надо, иди. Я тебя буду ждать.

Дана почти вылетела из постели и стала быстро одеваться. А вдруг он передумает и попросит остаться. А ей будет трудно ему отказать.

Дана вернулась домой в самом угнетенном состоянии духа. Она с омерзением вспоминала то, как занималась любовью с Нефедовым. А ведь она так любит секс, а сейчас ее буквально трясет при одной мысли, что придется снова в самое ближайшее время идти к нему. Ведь она не только не решила главной задачи, ради которой она затеяла всю эту комбинацию, но даже не решилась заикнуться при нем о Марине. Хотя ее имя постоянно крутилась у нее в голове.

И пока она не очень представляет, как подступиться к этому вопросу. Этот Нефедов странный человек, хотя она знает его уже немало лет, но вряд ли может сказать, что хорошо разбирается в нем. У него какие-то свои критерии, которые часто вызывает у нее растерянность. Его некоторые поступки остаются за гранью ее понимания. Как можно уйти с такой должности, с такой зарплатой в мир, где никто ничего не гарантирует. Другое дело она, Дана, с самого начала в нем. Так уж у нее получилось, но она бы с большим удовольствием променяла свое нынешнее положение на нечто более стабильное. А живописью можно заниматься при любом раскладе. Пиши себе в свободное время ради своего удовольствия и не беспокойся, купят ли твои картины или нет. Когда есть надежный источник дохода, это уже второстепенный вопрос.

Дана стала размышлять о том, когда снова отправится к Нефедову. Уж точно не завтра, ей нужен хотя бы небольшой перерывчик. Иначе может не выдержать и сорваться. А ведь ей надо демонстрировать, если не любовь к нему, то, по крайней мере, симпатию, а во время секса непременно имитировать сильный оргазм. Иначе он ей не поверит, заподозрит, что она все это затеяла ради какой-то тайной цели. А она не может такого допустить. Иначе весь ее план рухнет.

Самое противное во всем этом действе — имитация оргазма. Она терпеть не может этим заниматься. Правда, на ее счастье до сих пор этого и не приходилось делать, все ее оргазмы были абсолютно естественны. И это так великолепно полностью и безраздельно отдаваться этому фантастическому порыву.

Что же с ней все-таки творится, почему она не может кончить во время секса с Нефедовым? Пусть не сильно, но хоть как-то. Вот настоящая загадка. А он ведь, кстати, не самый худший любовник, все делает так, как надо. А ее это нисколечко не заводит, как будто бы она фригидна. Но она-то прекрасно знает, что это не так, дело обстоит скорей наоборот, у нее повышенная чувствительность… Сексуальность у нее бурно пробудилась, когда она была еще подростком, лет тринадцати. И с тех пор ее не оставляла. Вот она и недоумевает, что же с ней произошло на этот раз.

Дана почувствовала, что устала от этих неприятных мыслей. Она терпеть не могла долго пребывать в расстроенных чувствах. И всякий раз искала способа как можно быстрей избавиться от подобного состояния. Чаще всего это были алкоголь или секс. А нередко то и другое. Вот и сейчас следует прибегнуть к этим средствам. Правда, еще хотела поработать, но сейчас она явно не в настроении. Поэтому сегодня лучше она развеется, а вот завтра примется дело.

Когда Дане хотелось развеяться или снять парня, чаще всего она посещала ресторана, расположенный в двух кварталов от ее квартиры-мастерской. Туда ее в основном привлекал выступающий там ансамбль. Он поражал своей всеохватностью; музыканты, певцы и певицы исполняли музыку всех времен и народов: от тяжелого рока до классики. И никогда нельзя было предугадать, что они станут играть на этот раз. К тому же цены там были относительно умеренные, а для Даны, у которой с деньгами была вечная напряженка, это обстоятельство было крайне важно. Нравилось ей здесь и публика, преимущественно молодежная, к тому же раскованная и продвинутая.

На этот раз народу было много, и Дана не без труда отыскала местечко за столиком. Заказала салат и бокал вина — не большее не было денег. И стала наблюдать за происходящем.

Как ни странно, секс с Нефедовым разбудил в ней желание заняться настоящим сексом. Вопрос был только в партнере. Подсознательно ей хотелось найти парня не похожего на своего сокурсника.

Когда она вошла в ресторан, у музыкантов был очередной перерыв. Теперь они появились снова и принялись за работу. Дана пошла танцевать; то, что у нее не было партнера, ее не смущало, по прежнему опыту она знала, что тут он обычно быстро находится. Парни приходили искать сюда девушек, а девушки — парней. И чаще всего они находили друг друга.

Дана быстро отыскала подходящую кандидатуру. Парень танцевал в довольно многочисленной кампании, но при этом было не похоже, что у него была тут постоянная партнерша. Они несколько раз обменялись взглядами, и стали сближаться друг с другом. Но сделать до конца это не успели, так как музыка смолкла. Но только для того, чтобы через пару минут снова начаться. На этот раз зал заполнила медленная мелодия.

Они танцевали, обнявшись, но разговаривать не могли из-за громкой музыки; слова не пробивались сквозь ее звуки. Поэтому для знакомства им пришлось ждать, когда она в очередной раз стихнет.

— Я тебя ни разу тут не видел, — сказал парень, садясь с ней рядом.

— Я тебя тоже тут не видела, — отозвалась Дана. — Впрочем, какая разница. Как тебя зовут?

— Максим.

— А меня Дана.

Они улыбнулись друг другу.

— Чем занимаешься? — поинтересовалась Дана. Этот вопрос ее не слишком интересовал, но надо же было ткать непрерывную ткань разговора.

— Автослесарь, работая рядом в сервисе. Если надо починить тачку, привози.

— Спасибо, Макс, но не надо, у меня нет тачки.

— Нет, так будет, — уверенно заявил Макс. — А ты кто?

— Художница.

— Ух ты! — поразился он. — Рисуешь картины?

— Пишу. Рисуют на уроках рисования в школе.

— А я вот никогда не умел рисовать, разве самое элементарное. Покажешь свое?

— Возможно. — Дана внимательно стала рассматривать Максима. Почему-то ей он нравился сейчас меньше, чем при первом на него взгляде. Пожалуй, лицо чересчур простоватое; она бы не стала его писать. Как-то неинтересно, не достает индивидуальности. Мимо такого портрета зрители станут проходить мимо, не обращая на него внимания.

Неожиданно в памяти всплыла виденная сегодня одна из картин Нефедова. Совсем простая по композиции и исполнению, но именно она поразила ее больше всего. На полотне было изображено небо такого изумительного голубого цвета, что оторваться от него было невозможно. Она минут пять любовалась этой работой. И все это время спрашивала себя: как он сумел добиться такого оттенка?

Заиграла музыка, они снова пошла танцевать. Максим, уже не стесняясь, лапал ее. Обычно такое поведение партнера Дану быстро заводило, но сейчас она не без удивления была вынуждена отметить, что желание куда-то испарилось из ее тела. Зато вновь и вновь перед мысленным взором возникало голубое небо Нефедова.

Максим во время танца уже целовал ее в губы, Дана машинально отвечала, но тело упорно не наполнялось желанием. Они снова сели за столик. Парень вплотную придвинулся к ней.

— Пойдем к тебе, — предложил Максим. Он уже выяснил, что Дана живет одна.

Дана задумчиво посмотрела на него.

— В следующий раз, Макс. Что-то мне захотелось спать. Поздно уже.

— Всего двенадцать, детское время, — возразил парень.

— Для тебя детское, а для меня самое оно. Так что пока.

Дана встала, и не обращая внимания на огорченное лицо Максима, стала пробираться к выходу.

Дана вошла в свою квартиру-мастерскую, бросила на старенький диван сумку и села к натянутому на мольберт холсту. Некоторое время назад она задумала одно полотно, но то не хватало времени, то желания, то еще чего-то, и пока она даже не приступила к работе. Но сейчас у нее возникло сильное желание это сделать. И все под влиянием картины Нефедова.

Этот удивительный сине-голубой цвет. Как он смог добиться такого колера? снова и снова спрашивала себя Дана. И не понимала, это была какая-то загадка, которую ей страстно хотелось разгадать. Точнее, самой воспроизвести это удивительное свечение, которое шло от его картины.

Дана закрыла глаза, чтобы увидеть еще раз картину Нефедова внутренним зрением. Она хотела, чтобы этот удивительный свет разлился по ее сознанию, проник во все его самые отдаленные и потайные уголки и закоулки. Затем взяла в руки кисть, обмакнула ее в краску и нанесла на холст первый мазок.

Дана просидела за холстом почти до самого утра. В окно свозь занавески стали пробиваться первые лучи восходящего солнца. А она все продолжала работать. Дана уже давно сбилась со счета, какой это был вариант. Но до сих пор ни один не удовлетворил ее; все они были похожи на полотно Нефедова, и при этом все было не то. Она видела, что не хватало совсем немного, но это немного как раз и являлось самым важным и главным. А вот его она никак не могла уловить.

Она чувствовала, как в конец обессилила, но больше не от усталости, не от того, что всю ночь провела за мольюбертом, а от того, что так и не сумела сделать то, что хотела. Уже не в первый раз Дана ощутила разочарование в себе. А именно этого чувства она опасалась более всего. Если оно прочно проникнет в ее душу, то его уже оттуда не выковырять никакими способами. Она знала немало примеров, когда люди, оказавшись в его власти, быстро деградировали. Одни спивались, другие просто бросали занятие живописью, а есть и случаи, когда кончали самоубийством. По крайней мере, с одним таким парня она была знакома, у них даже был короткий, но бурный роман. Когда она узнала, что с ним произошло, прийти в себе не могла неделю. Он оставил предсмертное послание, в котором объяснял причины своего поступка — разочарование в своем таланте. Даже сейчас, вспоминая об этом, она ощущала холодок в груди.

Дана быстро разделась и бросилась в кровать. Она заснула почти мгновенно, но даже во сне ее преследовало ощущение своего поражения.

Утром Дана быстро позавтракав, точнее, съела оставшийся у нее небольшой кусочек сыра, стала звонить Нефедову. По его голосу она понимала, что он безумно рад ее звонку. Но к ее удивлению, когда она выразила желание тут же приехать к нему, он не стал ее приглашать, объяснив это тем, что сейчас работает и пока не может с ней встретиться. Они договорились, что она придет к нему вечером.

Почему-то отказ встретиться с ней немедленно раздосадовал Дану. Получается, что вопреки тому, что она думала, у нее нет абсолютной власти над ним; работа для него важней. А это обстоятельство ставит ее задачу еще более трудновыполнимой. Придется приложить дополнительные усилия. Она-то по наивности думала, что после того, что произошло между ними, он в ее власти. А получается, что это далеко не так.

Дана задумалась. Она должна заставить его потерять от нее голову, только в таком случае он будет послушно выполнять все ее желания. Никаких особых препятствий она для этого не видела, у нее уже достаточно накопилось опыта, чтобы разжечь в мужчине самый настоящий пожар страстей. Вот только есть одна загвоздка — легко это сделать, когда сама пылаешь, а когда остаешься холодной, как айсберг, когда этот человек вызывает скорей отвращение от одной мысли, что придется заниматься с ним любовью, то это становится несравненно более трудной задачей.

Но пока ее выполнение откладывается до вечера. А сейчас чем ей заняться?

Впрочем, чем заняться она знала; у нее катастрофическая ситуация с деньгами, в том смысле, что их практически нет. Точнее, осталось на пару дней полуголодного существования. И надо срочно искать подработку.

Дана знала, что единственная возможность ее найти — обратиться к Болтневу. Она уже так поступала несколько раз и до си пор он всегда приходил ей на помощь, подбрасывал ей халтуру. В последний раз она рисовала вывеску для ателье, заплатили, правда, гроши, но и работа была совсем не трудной, она с ней справилась за два дня. Заказчик остался доволен, но это, к большому ее сожалению, никак не повлияло на сумме гонорара.

Дану останавливало то, что ей было неудобно так часто беспокоить Болтнева. Кто она ему и кто он для нее? Бывший ее преподаватель композиции, у которого она многому научилась. Дана иногда задумывалась над странным феноменом: сам Болтнев был посредственным художником, о чем он прекрасно знал. Более того, этого и не скрывал, спокойно признавался в том, что Господь пожадничал при наделении его талантом. Но при этом был замечательным педагогом, с первого взгляда умевший находить прекрасные композиционные решения. Дана ни о раз следовала его рекомендациям и всегда они оказывались верными. Специально она предпринимала попытки сделать по своему, вопреки тому, что советовал ей он. И всегда это оказывалось хуже, в чем она честно себе признавалась. Но с другой стороны не может же она вечно полагаться на его рекомендации, она живописец и должна следовать своим представлениям.

У Болтнева была еще одна замечательная способность, каким-то непостижимым образом к нему стекалась информация о различных подработках, халявах для художников. Дана обнаружила это совершенно случайно, столкнувшись однажды с ним на улице. Неожиданно для нее Болтнев очень обрадовался их встрече, затащил в кафе. Дану немного по сопротивлялась, так как денег на подобные заведения у нее не было, но все же пошла в надежде, что за нее заплатит приглашающая сторону. Так и случалось, она накормила ее обедом и расплатилась по счету.

И пока Дана ела, Болтнев долго и детально расспрашивал про ее житие-бытие. Сначала Дана не хотела ему ничего рассказывать, так как похвастаться было абсолютно не чем, но затем неожиданно для себя разоткровенничалась. И даже пожаловалась на безденежье. Вот тогда бывший преподаватель и предложил ей первую халяву. Он сразу честно предупредил — заплатят мало, это от него, к сожалению, не зависит. Но Дана была рада и такому заработку; хоть какие-то, но деньги.

Потом она обращалась к нему еще дважды, и всякий раз он ей помогал. При этом к некоторому ее удивлению, не требуя ничего взамен. А ведь обстоятельству этому благоприятствовали, Дана находилась в сильной от него зависимости; если он перестанет давать ей работу, она просто окочурится с голоду. Поэтому если бы он попросил, она бы ему дала. К тому же он был вполне привлекательным мужчиной, пусть не красавцем, но с приятным лицом и манерами хорошо воспитанного человека. Но он не делал в этом направлении никаких поползновений. Если не считать, что иногда смотрел на нее с вожделением. По крайней мере, Дане именно так казалось. Сама же она решила никаких инициатив не проявлять; к чему торопиться, тем более нехватки сексуальных партнеров она не испытывала.

Дана не знала ничего об его семейном положении. Он на эту тему никогда не говорил, а она не спрашивала. Да, если честно говорить, ее это не слишком интересовало. Замуж она за него не собиралась, хотя бы потому, что он старше ее почти на пятнадцать лет. А такой разрыв в возрасте с ее точки зрения был чрезмерным. Да и вообще, на тему замужества она думала мало и редко, в данный исторический период ее занимали совсем другие вещи. А оно может подождать еще лет пять или даже больше. Ничего хорошего в нем нет. Несколько ее сокурсниц сочетались законным браком, но почти все уже развелись, оставшись одни с детьми. Ей даже страшно подумать о подобной участи. Да и вообще, она предпочитает свободу и независимость а муж неизбежно положит им конец. Так что пока она подождет. А вот звонок Болтневу ждать не может.

Они сидели в кафе. Дане очень хотелось есть, но Болтнев заказал им кофе и пирожное, на которое она не могла даже смотреть, она бы сейчас все отдала за хороший кусок мяса. Но Дана стеснялась попросить его об этом, а у самой денег на такой заказ не было. Оставалось только глотать слюну.

Дана чувствовала сильную злость, но скорей не на Болтнева, а на всю эту ситуацию, на то, как складывается ее жизнь. Что же касается бывшего преподавателя, то откуда ему знать, что она голодна. Он и понятие не имеет, насколько плохо обстоят ее дела. А жаловаться ему она не желает, ей стыдно ощущать себя перед ним полной неудачницей. Она еще помнит, что когда-то Болтнев весьма высоко отзывался об ее способностях, предрекал ей удачное будущее. И где оно?

— Почему не ешь пирожное? — спросил Болтнев, внимательно рассматривая девушку. — Если это не нравится, можем заказать другое.

— Спасибо, Евгений Дмитриевич, не стоит. Пирожное вкусное. — Для подтверждения своих слов, Дана откусила большой кусок. Ей стало так противно, что даже слегка начало подташнивать. Сейчас она физически не могла есть ничего сладкого.

— Тогда ешь, — сказал Болтнев. — Мне кажется, Дана, ты не очень хорошо выглядишь, похудела.

— Это от того, что много работаю.

— Да, — почему-то слегка удивился Болтнев. — Это замечательно! Я хотел бы взглянуть на твои работы.

— Конечно, но только чуть позже. Они не закончены.

— Почему?

Дана почувствовала растерянность, в последние месяцы она писала совсем мало, и сейчас не знала, что сказать своему собеседнику.

— Приходится много отвлекаться, чтобы заработать на жизнь. Пока же мои картины никто не покупает.

— Да, это проблема, — согласился Болтнев. — Но тебе надо много работать. У тебя есть талант, но пока он еще не зрел, ему надо обрести форму и содержание. А это дается только в результате большого труда.

— Я понимаю, — согласилась Дана, — но так складываются обстоятельства. Мне же никто не помогает, я всего вынуждена добиваться сама. А в наше время это совсем не просто. Тем более, девушке.

— Я всегда готов тебе помочь, Дана.

Их взгляды встретились, и ей показалось, что он смотрит на нее как-то уж слишком пристально. Она вдруг подумала о том, что совсем не исключено, что он испытывает по отношению к ней определенные чувства. У нее и раньше возникали подобные смутные подозрения, еще во время ее учебы, но она никогда не придавала им значения. Она вообще мало обращала внимания на мужчин значительно ее старше, почему-то они казались ей далекими и не интересными. Но сейчас неожиданно для себя Дана подумала, что, возможно, она вела себя неправильно. И ей стоит как-нибудь обдумать этот вопрос. Но не сейчас ей не до того.

— Я буду рада принять вашу помощь, когда буду к этому готова, — улыбнулась она. — Но сейчас у меня другие задачи. Вы уже помогали мне с этим вопросом, если можете, помогите еще раз.

— Тебе нужна подработка.

— Очень нужна, — кивнула головой Дана.

Болтнев задумался.

— Я тебя прекрасно понимаю, но вот именно сейчас как раз ничего нет. Если бы обратилась ко мне пару дней назад, то у меня была одна халява. Небольшая, но все же. Но я ее уже отдал. А вот прямо в данный момент, увы.

— Как жаль, что опоздала, — упавшим голосом произнесла Дана. — А я так надеялась.

— Не стоит так сильно расстраиваться, возможно, появится что-нибудь новое в любой момент. Это всегда случается неожиданно. Кто-то вдруг звонит и просит найти художника. Обещаю, что следующий заказ будет твой.

Когда он еще будет, тоскливо подумала Дана, а пока на что ей жить?

— Такая уж участь свободного художника, они все очень сильно зависят от обстоятельств, — заметил Болтнев. — Разве ты не знала, на что шла?

— Не предполагала, что будет так трудно, — честно призналась Дана. — А может, мне просто не везет? Как вы думаете, Евгений Дмитриевич?

— Смотря, что понимать под словом «везение». Вот у тебя есть талант, а у меня его нет. Так кому повезло больше?

— У вас есть талант? — возразила Дана, впрочем, не совсем искренне.

— Я давно понял, что его у меня нет. И в этом меня уже никто не переубедит. А вот что у меня неплохо получается — преподавание своего предмета. Я тебя, наверное, удивлю, если скажу, что мне этого вполне достаточно. Когда я пребывал в твоем возрасте, я сильно переживал, что не обладаю талантом. А затем в какой-то момент успокоился; это произошло тогда, когда я нашел то дело, которое у меня стало получаться.

— И вы больше не переживаете?

— Нет, более того, с некоторых пор даже перестал размышлять на эту тему. Как будто кто-то отключил ее в моей голове. И это мне очень помогает жить. Ужасно ощущать себя неполноценным, а я таковым себя не чувствую. Преподаю, помогаю художникам находить дополнительные заработки. Между прочим, для них это важно. Искусство должно постоянно чем-то подпитываться. Разве не так?

— Так! — горячо согласилась Дана. — Я в жизни умею только рисовать. А этим не всегда заработаешь себе на жизнь.

— Вот поэтому однажды я и решил помогать таким, как ты. Сначала не знал, как это реально сделать, но постепенно стал находить пути. Теперь у меня есть что-то вроде своей клиентуры, причем, она не быстро, но расширяется. Одни клиенты приводят других.

— Я и не представляла, что вы так серьезно занимаетесь этим делом, Евгений Дмитриевич! — воскликнула Дана.

— Теперь знаешь.

Дане показалось, что в голосе Болтнева прозвучали какие-то потаенные интонации. Но что они означали, было не совсем понятно.

— Но это здорово!

Болтнев кивнул головой.

— Возможно, эта моя компенсация за отсутствие таланта. Я убежден, что во всем есть своя мудрость. Только надо ее разглядеть.

— Наверное, вы правы, только у меня это плохо получается, — уныло произнесла Дана.

— Такое случается не сразу. Давай поступим следующим образом: я дам тебе денег, а ты, когда заработаешь, мне их отдашь. Или не отдашь, это не столь уж и важно.

— Обязательно отдам, Евгений Дмитриевич! — горячо заверила Дана.

— Пусть будет так, — сказал Болтнев, доставая из кармана бумажник.

Сумма, которую получила Дана, была сравнительно небольшая. И ее желательно было растянуть на максимальное число дней. Но она физически не могла это сделать, она вообще не могла ни о чем таком думать. Вместо этого зашла в первый же попавший по пути супермаркет и накупила еды. Количество денег сразу же существенно уменьшилась, но пока ее это совсем не заботило. В голове пульсировала только одна мысль: сейчас она придет домой и наестся до отвала. А о том, что будет потом, она станет думать тоже потом.

Но когда Дана наелась, прежние заботы снова навались на нее. Она подошла к своему полотну, которое писала ночью, и внимательно вгляделась в него. Почему же у нее ничего так и не получилось, снова сам собой возник у нее вопрос. Какая тут заключается тайна? И сумеет ли она ее разгадать? Дана подумала, что возможно, было бы полезно показать ее работу Болтневу, он мог бы подсказать что-то полезное. Но это означало признаться ему в своей неудаче. А это ей сейчас очень не хотелось. Что он о ней подумает? Что она ни к чему негодна. Ей достаточно того, что у нее самой периодически возникает подобная мысль. И всякий раз, когда это случается, у нее надолго портится настроение. К счастью, пока не навсегда.

Ее мысли перенеслись к предстоящей встрече с Нефедовым. Как все-таки ее выстроить? Ясно, что если она хочет чего-то от него добиться, то секса не избежать. Впервые она попадает в ситуацию, когда многое бы отдала, чтобы уклониться от него. Но именно этого позволить себе она и не может.

Дана грустно вздохнула. Она не привыкла себя ломать, идти на жертвы. Обычно она делала то, что хотела, и очень надеялась прожить так всю жизнь. И долго у нее это почти получалось. А вот с какого-то момента все резко изменилось, она чуть ли не каждый день вынуждена бороться с собой, поступать так, как ей претит. Такая необходимость вызывает у нее сильнейший стресс. Вот и сейчас она ощущает, что он в любой момент может накатить на нее. И тогда у нее уж точно ничего не выйдет Нефедовым.

Чтобы ослабить внутреннее напряжение, Дана налила в бокал купленного сегодня вина и закурила купленную сегодня сигарету. Обычно эти способы ей помогали справиться хотя бы ненадолго с внутренним напряжением. И буквально через несколько минут она почувствовала облегчение. Курево и выпивка — первостепенные удовольствия, они уступают только сексу. Но он у нее будет вечером, только жаль, что не такой, о каком она мечтает. Ничего, она справится и с этим испытанием, обнадежила Дана саму себя.

Нефедов ждал ее. На столе в плотном окружении закусок и фруктов гордо возвышалась башенка бутылки вина. А когда минута назад Дана вошла, то хозяин одарил ее большим букетом цветов. Невольно она прикинула, сколько он может стоит, и подумала, что лучше бы он дал ей эти деньги. Но вместо этого она улыбнулась и чмокнула Нефедова а щеку. И увидела, как счастливо засветились его глаза. Если он влюбится в нее по-настоящему, что она станет делать? тревожно зафонила мысль. Она же никогда не сможет ему ответить взаимностью, будь он даже самым гениальным художником на свете. Но почему Господь дал ему такой талант, но не дал нормальной внешности. Это и не правильно и не справедливо! А так было бы здорово, если бы у него было и то и другое, а не только одно.

Нефедов же был так рад приходу Даны, что не знал, куда ее посадить. Наконец они разместились за столом. Нефедов разлил вино по бокалам.

— Предлагаю выпить за нас! — провозгласил он тост. — Не возражаешь, надеюсь, он не слишком преждевременный?

Дана возражала и очень решительно, но мысленно. Этот тост ей совершенно пришелся не по душе. Она очень боялась, что их сближение приведет к тому, что в нужный момент ей будет нелегко избавиться от него. Всегда предпочтительно держаться на расстоянии, в этом она убеждалась неоднократно.

— Разумеется, не преждевременно, Павел, — сказала она. — Мы же давно знакомы.

— Да, знакомы, — подтвердил он и как-то немного недоуменно взглянул на нее. Судя по всему, он рассчитывал с ее стороны на другие слова. — Но это не всегда что-то значит. Мало ли с кем мы бываем знакомы.

— Ты прав, но к нам это же не относится. Разве не так?

И снова Дане не понравился его взгляд. Тонким женским чутьем она чувствовала, что говорит не совсем те слова, которые требовались для данной ситуации. Но произнести те упрямо не поворачивался язык. Есть вещи и поступки, на которые она пойти просто не в состоянии. И она даже не знает, хорошо это или плохо?

— Да, конечно, ты права, — произнес Нефедов, но ей показалось, что в его интонации не доставало убедительности.

Дана решила исправить положение. Она пересела на соседний с Нефедовым стул и положила голову ему на плечо. И сразу ощутила, как что-то изменилось в нем, его тело мгновенно перестало быть напряженным, стало мягче и податливей. Работает, с удовлетворением подумала она.

— Паша, я хотела с тобой кое о чем поговорить, — произнесла она.

— Да, Даночка, конечно. О чем угодно. — Его голос прозвучал гораздо проникновенней, чем минуту назад.

Дана сняла свою голову с его плеча и посмотрела ему в лицо.

— Хочу понять, как у тебя получается такой проникновенный цвет. Я всю ночь пыталась его воспроизвести — и все не то. Похоже, но чего-то не достает. И не могу понять, чего?

Несколько мгновений Нефедов молчал. И Дане это молчание не нравилось.

— Дана, я не знаю, как получается. Просто получается — и все.

— Но так не бывает, всегда есть объяснение.

— Ты уверенна? — вопросительно посмотрел он на нее.

— Пусть не всегда, но все же попробуй объяснить.

— Хорошо, — обреченно вздохнул Нефедов. — Но я давно пришел к заключению: чем меньше мы пытаемся анализировать собственное творчество, тем лучше для него. А когда пытаешься что-то в нем понять, то что-то утрачиваешь. Лучше вообще ничего о нем не знать и ничего о нем не думать.

Такое объяснение Дану не устраивало. Ей во что бы то ни стало нужно разобраться в этом вопросе.

— Ну, я тебя очень прошу. Постарайся.

— Возможно, это тебе поможет, но я всегда, когда пишу, слушаю музыку. Почему-то чаще всего «Вечернюю серенаду» Шуберта или вальс Шопена «Зима». Не знаю, почему именно эти произведения, но они мне помогают.

Дана наморщила лоб, пытаясь вспомнить эти мелодии. Но знатоком музыки она никогда не была, если не считать попсы. Не то, что не любила классику, но до сих пор слушала ее не часто. Ладно, решила она, вернется домой найдет эти произведения в Интернете и послушает. Но уверенности, что это ей поможет, у нее не было. Не исключено, что Павел все же что-то скрывает, не желает делиться секретами. Возможно, на его месте она бы поступила точно так же. Но проблема в том, что она совсем на другом месте. И ей надо как-то с него выгребать.

Дана увидела направленный на него взгляд Нефедова, у нее не было ни малейших сомнений в том, как сильно он ее хочет. Обычно это заводило ее с полуоборота, но сейчас внутри не было никакого движения. В таком случае ей придется его имитировать.

Дана обняла его за шею и прижала голову мужчины к своей груди. И почувствовала, как его губы страстно прильнули к ней. «Поехали», — сказала она сама себе.

«Наконец-то, — подумала Дана, почувствовал, как Нефедов разрядился внутри нее. — Теперь можно немного расслабиться и поговорить на другие темы».

Пока Нефедов сопел где-то у нее под боком, Дана думала о том, как все же подобраться к главной теме? Первый раз она так и не рискнула завести о ней разговор, но сколько можно его откладывать. Пусть только отдышится и успокоится. Ее немного удивляла манера Нефедова заниматься любовью, он во время акта дышал так громко и часто, будто бежал марафон.

Дана дождалась момента, когда его дыхание успокоилось, и повернулась к нему. Вид у ее партнера был до того счастливый, что она даже почувствовала раскаяние за то, что завела с ним отношения исключительно из корыстных побуждений. Обычно она не любила смешивать секс, любовь и дела, ей нравилось, когда одно не связано с другим. Но в этом случае ничего другого она придумать не смогла, да и вряд ли это было вообще возможно. Придется терпеть.

— Тебе было хорошо? — спросила она.

— Очень! — мгновенно отозвался Нефедов. — Ты чудо, таких женщин у меня еще не было.

У Даны не повернулся язык тоже самое сказать о нем, хотя она понимала, что эта фраза сейчас было бы к очень даже к месту.

— Я рада, что тебе хорошо со мной, — только сумела она произнести.

— Ты и не представляешь, как давно я мечтал о тебе.

— Я действительно об этом ничего не знала.

— Я скрывал. Я же был женат и не мог себе роман на стороне.

— Почему?

— Когда мы женились, я поклялся не изменять жене. Чтобы я мог себе позволить заняться любовью с тобой, я развелся с ней.

От изумления Дана даже приподнялась на подушке.

— Ты развелся из-за меня? — недоверчиво спросила она.

— Да, — подтвердил он.

— Но когда ты разводился, мы же с тобой не встречались.

— Не встречались, но я на это надеялся.

— Все эти годы.

— Да. Так уж я устроен, если мне что-то или кто-то запал в душу, то это надолго.

— Не знала, что ты такой, — искренне сказала Дана.

— А если бы знала, то что?

— Не знаю. Наверное, все то же самое.

— Ты меня не обманываешь?

— Зачем? Ты разве не чувствуешь?

— Чувствую. Но как-то очень уж неожиданно сбылась моя давняя мечта.

— Какая разница, неожиданно или не неожиданно. Главное, что сбылась.

— Да, — согласился Нефедов. — Зачем спрашивать себя, почему?

— Вот тут ты на все сто процентов прав.

— А могу я тебе задать вопрос?

— Конечно, можешь.

— Почему ты согласилась на эти отношения?

Вопрос застал Дану врасплох. Что ему ответить? заметалась мысль. Неужели он подозревает кукую-то неискреннее с ее стороны?

— Я отвечу тебе честно, — сказала Дана.

— Конечно, а как иначе? — даже удивился Нефедов.

— Меня прямо в сердце поразил твой талант художника. Я давно такого не видела.

— Ты преувеличиваешь, — проговорил Нефедов, но по его голосу Дану почувствовала, что ему ее слова приятны.

Надо ковать железно, пока оно горячо, быстро подумала Дана. А то потом такой момент может долго не настать.

— Но не только мне нравится твоя живопись.

— А кому еще? — теперь привстал Нефедов.

— Я честно скажу, почему я о тебе вспомнила. Помнишь, у меня в Академии была подруга Марина Аничкова.

— Помню, — угрюмо проговорил Нефедов.

— Я знаю, Паша, она тебе никогда не нравилась.

— Пустая и противная, — охарактеризовал он Аничкову.

— Она не идеал, но ты преувеличиваешь ее недостатки. Просто у нее нет таланта.

— Зато есть талант говорить о других мерзости, — пробурчал Нефедов.

— Лично я от нее никаких и ни про кого мерзостей не слыхала, — соврала Дана. — Но я не о том.

— А о чем же?

— Мы случайно с ней встретились, стали говорить о том о сем, неожиданно речь зашла о тебе.

— Почему обо мне, а не о ком-то другом.

— Честное слово, не помню, — еще наглей соврала Дана. — Выяснилось, она очень высокого мнения о твоем таланте.

— Я ей очень признателен, — насмешливо произнес он.

— Подожди, — поморщилась Дана. — Она мне сказала, что ее очень интересует твое творчество.

— Мне до этого нет никого дела.

— Да, подожди ты. Во-первых, тот наш разговор разбудил во мне желание снова тебя увидеть. А во-вторых, если бы она написала о тебе, это стало бы хорошей рекламой.

Нефедов раздумывал всего несколько мгновений.

— Нет и еще раз нет.

— Но почему?

— Я не хочу встречаться с людьми, с которыми мне не хочется встречаться. А твоя подруга в этом списке на одном из первых мест. Только прошу тебя, не обижайся.

Дана невольно отодвинулась от него. Она была очень разочарована и обижена на Нефедова. Вот упрямый человек в самом противном своем проявлении. А она-то была почти уверена, что уломает его.

— Я пойду, — сказала она.

— Подожди, еще не поздно. Я думал, мы вместе поужинаем. Я полно продуктов закупил.

— Что-то не хочется есть, — сказала она, вставая голая с кровати. Дана поспешно принялась одеваться. Нефедов молча наблюдал за ней.

— Пока, — махнула Дана рукой, направляюсь к выходу. Она еще надеялась, что он ее окликнет, но так и не дождалась.

$13.

Дана решила, что не пойдет больше к Нефедову. Ну его к черту! Она уже дважды с ним трахалась, а толку никакого. Он так сильно настроен против Марины, что даже ее просьбы не оказывают на него никого воздействия. Так ради чего терпеть его приставания.

Но вот одним советом, который Нефедов ей дал, она решила воспользоваться. Дана постаралась запомнить название произведений, которые помогают ему в творчестве. Она нашла их в Интернете и стала слушать.

Это была очень красивая музыка. Разумеется, Дана много раз слышала и «Вечернюю серенаду» Шуберта, и вальс Шопена «Зима». Только не знала, ни как эти произведения называются, ни кто их сочинил. Ее это просто никогда не интересовало. Да и сейчас — тоже. Но вот что ее действительно занимало, так это помогут ли они ей?

Дана села за мольберт, снова включила музыку и принялась за работу. Но довольно быстро убедилась, что она никак ей не помогает, все было точно так же, как и вчера. Или Пашка ей соврал или она не в состоянии проникнуться этими творениями; она просто воспринимает их в качестве красивых звуков. А Нефедов без всякого сомнения имел нечто другое.

Дана отложила кисти в сторону и выключила компьютер. Больше слушать эту музыку ей не хотелось. Чем бы себя еще занять? Она взглянула на часы. И у нее сразу же поднялось настроение — она знает, чем компенсировать все разочарования и неприятные моменты сегодняшнего дня. Как раз в ее любимом заведении начинается музыкально-танцевальная программа. Самое время оторваться по полной. К тому же и кое-какие денежки еще остались.

Дана вспомнила Максима и удивилась тому, почему она не привела его к себе. Какая муха ее в тот момент укусила. Хотя она знает, как ее зовут — Нефедов. А точнее, его картины, тот изумительный льющийся с них свет. И по сравнение с ним ей все остальное стало казаться тусклым, включая того парня. Но теперь у нее совсем другой настрой, она даже не хочет думать о полотнах Павла. По крайней мере, в ближайшие часы.

Как всегда в ресторане народу набилось много. Дана у бармена попросила налить ей кружку пива и села за столик. Она отпивала из посуды и разглядывала присутствующих. Но среди них Максима не находила. А других приятных лиц она не нашла. Как на грех в этот вечер публика собралась какая-то неприятная, даже отмороженная. Обычно здесь располагался более пристойный контингент.

Допив пиво, раздосадованная Дана решила уйти. Мог бы этот Максим появиться; женщина его хочет, а он черт знает, где гуляет. Если она его еще раз увидит, пройдет мимо него так, словно бы и не узнала.

Но эта виртуальная месть не могла компенсировать отсутствие Максима. В какой-то момент Дане стало так тяжко, что едва не заплакала. Все соединились в одной точке: глухое и безнадежное безденежье, необходимость ублажать человека, к которому она не испытывает ни малейшего влечения, неспособность полноценно повторить то, что делает он, отсутствие всякой надежды на то, что Гершович заинтересуется ее работами и выставит их в своей галерее.

Дана вдруг подумала о том, что при таком раскладе жизнь теряет всякий смысл. Так зачем ее продолжать. Не лучше ли вернуться в свою квартиру-мастерскую, закрыть все окна и открыть конфорки и завершить это неудачное со всех сторон существование. И уже совсем скоро у нее не будет никаких проблем. Чем не прекрасный выход из безвыходной ситуации.

Дана вошла к себе, несколько мгновений простояла в темноте, не зажигая света. Потом все же его включила. Прошла на кухню, посмотрела на конфорки, подошла к шкафчику и достала из него начатую бутылку водки. И присосалась к ее горлышку.

Дана знала, что от крепких напитков быстро пьянеет. Это было ей сейчас и нужно. Уже через несколько минут почувствовала, что соловеет. Дана поплелась, к кровати, не раздеваясь, плюхнулась на нее. И уже через минуту спала.

Дана помнила, что Максим сказал ей, что работает в автосервисе в их районе. Она решила в его поисках обойти их. Обнаружился молодого человека уже во второй мастерской. Она вошла и сразу же его увидела.

Максим тоже заметил ее и удивленно подошел к ней.

— Ты чего тут делаешь, краля? — спросил он. — У тебя же тачки нет. Или появилась?

— Не появилась. Я к тебе пришла.

— Ко мне? — В глазах Максима засветились огоньки. — И чего тебе надобно?

— Я тогда неправильно себя вела. Хочу исправить, — пояснила Дана.

— Исправить никогда не поздно. И когда хочешь исправлять?

— Да хоть прямо сейчас.

— Так я на работе, если заметила.

— Мое дело предложить, твое дело отказаться, — пожала плечами Дана. — Ну, я тогда пойду, — повернулась она к выходу.

— Стой! — остановил ее громкий возглас Максима. Он крепко схватил ее за локоть. — Постой.

— Хорошо.

— Не сбежишь?

— Я же сказала.

— Я быстро.

Вернулся он через три минуты.

— Отпросился. Но всего на два часа. Ты же тут вроде рядом обитаешь?

— Десять минут ходьбы.

— Вперед!

Они понеслись по улице. Бежали так быстро, что даже не разговаривали, так как разговоры сбивали их с темпа бега. От волнения Дана никак не могла открыть ключом дверь. Максим выхватил его у нее и одним движением провернул замок.

Они оказались в квартире, и в тот же миг Максим впился в губы Даны. Она ответила ему таким же страстным поцелуем. Он стал срывать с нее одежду. Дана толкнула его в комнату. Уходя, так спешила, что не прибралась, даже постель, как следует, не застелила. Но сейчас ей было на это абсолютно наплевать.

Они освобождались от одежды в каком-то невероятно темпе. И буквально через минуту уже стояли друг против друга абсолютно голыми. Каждый рассматривал другого.

— А ты классная телка, — оценил Максим. — Мне нравится таких трахать.

— Вот и трахни! — Дана уже не совсем ясно осознавала, что происходит, кроме распирающего тело сильного желания она других сигналов почти не воспринимала. Нефедов возбудил ее, но совершенно не удовлетворил. И теперь каждая клетка ее тела жаждала удовлетворения.

Максим толкнул ее в кровать, она распласталась на ней, он тут же накрыл Дану своим телом. Она закрыла глаза, ей в эти мгновения зрение абсолютно не требовалось, даже мешало, все сосредоточивалось в ней на тактильных ощущениях.

Дана сразу поняла, что Максим опытный любовник, он знал, как заставить женщину взобраться на самый пик наслаждения. Правда, она вскоре почувствовала, что он несколько грубоват и прямолинеен и даже делает ей немного больно, но сейчас это почти не имело значения. Хотелось одного — кончить скорей и мощней, все остальное представлялось второстепенным.

Дана ощутила, как стремительно наполняется ее тело раскаленной лавой желания, оно зарождалась где-то немного ниже груди и быстро, как падающая с большой высоты вода, струилась вниз. И там скапливалась в виде огненного шара. И нужно было всего лишь еще усилие, чтобы он победоносно вырвался бы наружу.

И это произошло. Ее сознание словно бы раскололось на две половинки, ей даже показалось, как мелькнула и тут же померкла невероятно яркая полоска. Крик вырвался из горла Даны, а тело волнообразно запульсировало.

Она медленно приходила в себя. Сначала она ничего не видела, кроме серой полоски света, но затем зрение в полном объеме вернулась к ней, показывая ее убогое, неустроенное жилище.

Дана повернула голову, Максим лежал рядом и смотрел на нее.

— Классно кончила, — оценил он. — Всегда у тебя так?

— По-разному, — ответила она. Почему-то ей не хотелось перед ним откровенничать.

— Понятно. — Он откинулся на подушку. — Хлебнуть есть чего?

— Чего ты хочешь?

— Водки. Нет водки не надо, если на работе учуют, могут уволить. Просто воды.

— Сейчас дам.

Дана встала, подошла к фильтру, налила из него воды в стакан, вернулась и протянула его Максиму. Тот жадно выпил.

— Мне после секса всегда хочется пить.

— Странное желание, — оценила Дана.

— Ничего странного, энергии же много расходуешь. — Максим вдруг с интересом поглядел на нее. — А что тебе так приспичило, что сама ко мне пришла?

— Давно не трахалась, — соврала Дана. В эпопею с Нефедовым посвящать своего партнера она не собиралась.

— Что-то не верится.

— Работы много, — пожала голыми плечами Дана.

— Ты же художница, — вспомнил Максим.

— Да, — подтвердила Дана. — Вон там мои картины.

— Надо поглазеть, — сказал Максим, но не сделал и движения, чтобы осуществить свое намерение.

Дана вдруг отчетливо поняла, что ее творчество никогда не станет предметом его интереса. Она почувствовала что-то вроде разочарования. Впрочем, что ей за дело, он нужен ей совсем для других занятий.

Максим посмотрел на часы.

— Мне надо идти, меня отпустили всего на два часа. А у нас с опозданием строго. Знаешь, как нас штрафуют.

— Надо, иди, — сказала Дана. Ее вполне устраивало, если он сейчас ее оставит.

Максим вскочил и стал быстро одеваться. Через минуту уже стоял перед ней полностью облаченным.

— Ну, все, пока малышка, — чмокнул Максим Дану в щеку. — Еще увидимся. Было классно. Ты мне очень понравилась.

— Ты мне — тоже.

Максим махнул рукой и выскочил из квартиры. Дана снова легла и укрылась одеялом. Она решила, что вполне может себе позволить немного вздремнуть. Тело было легким, сейчас оно не требовало ничего, кроме покоя. О Максиме Дана больше не думала. Ее снова взяли в плен прежние заботы, в которых ему не было места.

Позвонил Болтнев и сообщил: есть халява. Сдается детский садик, нужно расписать спальню и столовую. Надо немедленно ехать к заведующей для заключения договора. Иначе работу могут перехватить.

Дана в этот момент писала картину; во время секса с Максимом у нее возникло что-то вроде замысла. Точнее, в тот момент это был не замысел, а лишь неясный абрис его. Но ей хотелось его хоть как-то запечатлеть; вдруг из этого мимолетной вспышке выльется нечто стоящее.

Но услышав сообщение бывшего преподавателя, Дана тут же отложила кисти и стала поспешно одеваться. И уже через пять минут неслась к станции метро.

Заведующая пожилая, но тщательно следящая за собой дама, встретила Дану весьма прохладно. Она не то недоверчиво, не то настороженно разглядывала ее, словно испытывала к ней большое недоверие.

Она представилась Риммой Николаевной и сразу же перешла к деловой части встречи. Следовало отдать заведующей должное — объясняла она кратко, но четко и понятно.

Условия были жесткие: детский садик должны было сдавать в конце месяца и к этому сроку следовало завершить всю работу. А она была отнюдь не маленькая, предстояло расписать четыре стены. На подготовку эскизов давалась неделю; если художник своевременно их не представит, то контракт автоматически разрывается. Римма Николаевна положила перед Даной какой-то листок. Это список животных, которые предстояло отобразить, пояснила она.

Дана попыталась заикнуться об авансе, но тут же эта попытка была пресечена. Ни о каком авансе не может быть и речи, никто не собирается выплачивать деньги человеку, о профессиональных достоинствах которого ничего не известно. Если это условие не устраивает, то она, Дана, может идти на все четыре стороны.

Пришлось Дане соглашаться и на этот пункт. При этом она не могла отогнать от себя мысль, как будет жить до того счастливого момента, когда получит деньги за работу. На те средства, что ей одолжил Болтнев, соблюдая режим строгой экономии, можно протянуть еще денька два. А вот что дальше, неизвестно, никаких новых поступлений ей не светит.

— Вы согласны подписать договор? — услышала Дана строгий голос Риммы Николаевны.

— Согласна, — поспешно произнесла Дана.

Через минуты она уже подписывала два экземпляра договора.

Дана принялась за работу в тот же день. Хотелось закончить ее как можно раньше и тем самым получить деньги и заняться чем-нибудь более серьезным. Но к концу следующего дня вдруг осознала, что у нее мало что получается. Конечно, нарисовать зайчиков, медвежат и прочую живность для нее не представляло большого труда. Но она видела, что получается скучно, формально. Никто и уж тем более дети не станут рассматривать эти рисунки, скользнут по них взглядом и тут же забудут. Потому что не трогают, не задевают какие-то важные струны детской души. Уж если ей самой не нравится, что тут говорить о других.

Это открытие сильно расстроило Дану, она же надеялась сделать все, как говорится, одной левой. А тут ни левой, ни правой, ни вместе ничего не выходит. А время- поджимает, заведующая детсадом прямым текстом предупредила: не справится в срок, заказ отнимет.

Расстроенная Дана погрузилась в размышления. Почему не получается такое простое панно? У нее возникло желание показать свои наброски Нефедову и спросить его о причинах неудачи. Возможно, она бы так и поступила, но ей уж очень не хотелось лишний раз с ним встречаться. Одним консультированием дело не обойдется, ему непременно захочется секса. А ей захочется его избежать. Значит, надо искать решение самостоятельно.

От этой мысли Дана была не в восторге, у нее не было никаких идей, как придать панно живую струю. Она решила сделать перерыв, все равно нет никакого смысла продолжать творить в прежнем духе.

Телевизор Дана смотрела крайне редко, когда хотела переместиться в какую-нибудь иную реальность. Обычно при этом она чем-нибудь занималась или размышляла о чем-то своем. Но сейчас ни на то, ни на другое просто не хватало сил.

Она отыскала канал про животных, но то, что она видела, ей помочь не могло. Началась очередная передача, и Дана вдруг вздрогнула. Показывали какой-то зарубежный зоопарк. Даже странно, что она сама до не додумалась до такой простой идеи — ей надо отправляться в зоологический сад. Именно там можно увидеть то, что ей так необходимо.

Был вечер, и ехать в зоопарк было поздно. Поэтому Дана перенесла это мероприятие на следующий день. А сейчас решила поужинать и спать.

Дана провела в зоопарке два следующих дня. Утром приезжала к открытию, вечером уходила перед самым закрытием. За это время она сделала десятки зарисовок, в том числе животных, которые никак не могли оказаться на панно. Но она понимала, что это необходимо, так как помогало возникновению невидимой связи между ею и зверьми.

Когда на третий день она снова принялась за эскиз панно, то буквально с первых минутах поняла, что на этот раз все идет иначе. Она видела, насколько живей, ярче у нее получались все эти зверюшки. Они ей нравились, будь она маленькой девочкой, то с удовольствием бы находилось в такой комнате.

Теперь за контракт Дана была почти спокойна; если эта Римма Николаевна не выкинет какой-нибудь фортель, то непременно подпишет с ней договор.

Дана сидела напротив заведующей детского сада и с замиранием сердца наблюдала за тем, как рассматривает она ее эскизы. Лицо Риммы Николаевны не выражало никаких эмоций, и это вызывало у Даны беспокойство. Самой ей нравилось то, что удалось сделать, и когда она вошла в этот кабинет, то не сомневалась, что и ее хозяйка разделит с ней восхищение увиденным. Но прошло уже минут десять, а никаких восторженных слов пока не было произнесено.

Дана невольно заерзала на стуле, ею стали овладевать плохие предчувствия. Мысленно она ругала себя за самонадеянность; почему она полагает, что то, что нравится ей, понравится и другому. Возможно, у заведующей совсем иные представления о том, как должно выглядеть панно. Она, Дана, совершила большую оплошность, что подробно не расспросила ее об этом. Вот теперь и пожинает плоды.

Внезапно Римма Николаевна отодвинула эскизы, подняла голову и посмотрела на художницу. И совершенно неожиданно для Даны улыбнулась.

— Скажу вам честно, Дана, не ожидала от вас, что так хорошо получится. Это именно то, чего мне бы хотелось.

У Даны мгновенно отлегло от сердца.

— Значит, подписываем договор? — спросила она.

Римма Николаевна достала из ящика стола несколько бланков с напечатанным на них текстом.

— Ознакомьтесь, Дана. Если со всем согласны, поставьте подпись. И завтра приступайте к работе в детском саду.

Но Дана не имело ни малейшего желания читать нудный, канцелярский текст договора. Она сразу же поставила подпись на бланке и вернула его заведующей детсада.

Римма Николаевна покачала головой.

— Один экземпляр ваш, — сказала она. — Честно скажу, не ожидала, что у вас получится сделать что-то стоящее. Вы не первая пытаетесь, но у вас вышло лучше всех. Вы молодец.

— Спасибо, Римма Николаевна, — взволнованно поблагодарила Дана. Она подумала, что заведующая не такая уж и бука.

— Надеюсь, то, что вы сделаете на стене, будет не хуже, чем на ватмане.

— Не сомневайтесь, — заверила Дана.

Дана уже несколько дней работала в детсаду. Приходила рано утром, уходила поздно вечером. Другого выхода не было — договором были оговорены жесткие сроки. Если они окажутся сорваны, то на Дану наложат штраф, который существенно уменьшит ее гонорар. А такого развития событий она никак не могла допустить, так как рассчитывала, что на эти деньги безбедно проживет несколько месяцев.

Но не только эта причина заставляла ее все дни проводить в детском саду. Совершенно неожиданно работа захватила ее, к большому удивлению девушки рисовать зверюшек тоже может оказаться интересным и творческим процессом. Ей нравилось то, что получается у нее. И теперь уже не сомневалась в том, что дети непременно будут разглядывать эти рисунки, не пройдут мимо них, а они станут частью их повседневного пребывания тут.

У Даны даже стала мелькать мысль: а не заняться ли этим всерьез — разрисовывать различные помещения. Разных зданий строится множество, пусть не во всех, но для части из них требуется настенная живопись. Так что можно надеяться, что заказами она будет обеспечена. Правда, конкурентов тоже немало, но по тому, как справляется она с первым заданием, шансы на успех у нее есть. Надо обдумать этот вопрос на досуге более тщательно, посоветоваться с Болтневым, решила Дана. Для нее крайне важно его мнение — стоит ли ей идти в эту сферу или нет, можно ли надеяться, что у нее будут заказы. В таких вещах он разбирается гораздо лучше ее.

От этих мыслей ее отвлекло появление Риммы Николаевны. С самого начала она дотошно контролировала Дану, приходила каждый день, внимательно смотрела, что сделано за это время — и удалялась. При этом она не делала никаких замечаний. Дана такое ее поведение раздражало, но она сдерживалась, так как понимала, что любой конфликт с этой дамой может оказаться для нее губительным. Она под благовидным предлогом вполне может разорвать их договор и найти для его выполнения кого-нибудь другого. В желающих недостатка нет — уж это Дана знала наверняка.

Несколько минут Римма Николаевна по своему обыкновению разглядывала панно, но затем вместо того, чтобы молча удалиться, вдруг произнесла:

— К вам пришел мужчина, сейчас я его позову. Но предупреждаю, не больше получаса на него, надо работать. — После чего Римма Николаевна удалилась.

Дана с изумлением проводила ее взглядом. Какой мужчина может прийти к ней сюда, кроме Болтнева никто не знает, что она тут работает. А он вряд ли сюда заявится, что ему тут делать.

В комнату вошел Нефедов. Это было так неожиданно, что Дана оступилась и едва не рухнула с лесов, с высоты трех метров.

— Павел, как ты меня нашел? — вырвался у нее вопрос.

— Я тебя все эти дни искал, вот и нашел, — ответил Нефедов.

— Но как? — повторила свой вопрос Дана.

— Я долго думал, кто мне может сказать, где ты. Решил позвонить Болтневу, оказалось, он знает, где тебя искать. Я очень был встревожен твоей пропажей.

— Как видишь, я никуда не пропадала, — пожала плечами Дана. Она слезла с лесов и теперь стояла рядом с Нефедовым.

— Для меня пропала, я тебе звонил десятки раз, но ты не брала трубку. Что я должен был думать?

Дана вспомнила, что действительно в телефоне скопилось огромное число не отвеченных ею его звонков. Но желания отвечать на них у нее не было, да и вообще, ей было совсем не до того.

— Извини, Пашенька, но было совершенно некогда. Целый день тут работаю, прихожу домой и сразу валюсь спать. Сроки поджимают.

— Я понимаю, Дана. Можно посмотреть?

Дане совсем не хотелось показывать ему свое панно, тем более не законченное. Но и отказывать Нефедову в такой ситуации было глупо.

— Смотри, конечно, — сказала она.

Павел внимательно рассматривал панно.

— Здорово, Дана, они у тебя, как живые. Ты прекрасная художница, в чем я никогда не сомневался. А можно я этого зайчишку чуть-чуть поправлю, совсем немного.

Такого соавторства Дане совсем не хотелось, но у нее не хватило решительности ему отказать.

— Поправь, — разрешила она.

Нефедов ловко взобрался на леса. Дана тоже самое сделала вслед ним и встала рядом. И стала наблюдать за тем, что он собирается сделать.

Но наблюдать оказалось почти не зачем, Нефедов сделал буквально три-четыре мазка и повернулся к Дане.

— Ну как?

Дана взглянула на морду зайца и что-то оборвалось у нее внутри — выражение зверька изменилось, стало еще живей и индивидуальней. Оно приобрело какую-то непостижимую притягательность. До чего же он все-таки талантливый, подумала она о Нефедове. Она бы так никогда не смогла. А ему понадобилось всего несколько мазков. Ей в очередной раз стало завидно.

— Здорово! Ты гений!

— Скажешь тоже, ты бы тоже смогла. Просто я посмотрел на твой рисунок со стороны, а это всегда очень продуктивно. И тебе советую, старайся по возможности абстрагироваться от того, что делаешь. Это дает новое понимание.

— Спасибо за совет, я непременно им воспользуюсь. Но сейчас, извини, мне надо продолжать работать. Женщина, которая тебя сюда привела, заведующая этим будущим садом, она следит буквально за каждым моим движением. — Это было неправда, точнее, сильное преувеличение, но Дане хотелось как можно быстрей выпроводить своего непрошенного гостя.

— Да, понимаю, я уйду через пять минут. Только скажу за тем, ради чего пришел. Я коротко.

— Ну, говори, — вздохнула Дана.

— Понимаешь, пока тебя не было все эти дни, я понял, что мне трудно без тебя. Я хочу тебя видеть каждый день, каждую минуту. — Он замолчал. — Вот именно это и пришел тебе сказать.

Дана почувствовала одновременно смущение и растерянность. Признание Нефедова не было для нее уж слишком неожиданным, что-то подобное она предчувствовала однажды услышать. И все же оно застало ее врасплох, и Дана не представляла, как отвечать на него.

— Павел… — произнесла она, не зная, как продолжить фразу.

— Ты ничего сейчас не говори, — поспешно произнес Нефедов. — Я хочу еще тебе сказать, что согласен встретиться с Аничковой. Пусть приходит в любое время. Все расскажу и покажу.

— Правда! — обрадовалась неожиданной приятной вести Дана.

— Я же сказал, — вдруг даже немного обиделся Нефедов.

— Извини, Паша. Это я от неожиданности. — Дана поцеловала его в щеку. — Я ей передам.

— Спасибо. Тогда я пошел.

— Иди.

Дана проводила его взглядом. То, что он согласился на встречу с Мариной, новость, без всякого сомнения, отрадная. Но она же означает, что ей придется снова спать с Нефедовым. А она уж надеялась, что этого больше не повторится.

Дана грустно вздохнула и повернулась к панно. Взгляд ее уставился на зайца, тот весело и задорно смотрел на нее. Дане стало грустно, она знала, что у нее так никогда бы не получилось.

Наступило воскресенье, и Дана решила сделать перерыв. За предыдущие дни она сильно утомилась и понимала, что если не отдохнет, то не сможет дальше работать с прежней интенсивности. Да и вообще, она стала чувствовать, что это панно начало ее утомлять. Эти зайчики, лисички, медвежата с какого-то момента стали вызывать отторжение. Сколько можно их рисовать, и кто на это будет смотреть, детишки да их воспитательницы — прямо скажем, не самая престижная и изысканная публика. Есть ли смысл ради нее так упираться?

К тому же была еще одна проблема; как только взгляд Даны падал на того самого зайчика, которого коснулась кисть Нефедова, ею овладевало мрачное настроение. Она несколько раз пыталась повторить то, что он сделал, но ее постигала неудача. И Дана была вынуждена снова и снова себе признаться, что так у нее никогда не получится. Хотя родители наградили ее редким именем — Дана, ей этого не дано, хоть тут тресни! Это обстоятельство угнетало ее, она не хотела быть менее талантливей Нефедова. Наоборот, подсознательно считала себя выше его. Вот только никак не могла это доказать на практике.

Радовало только одно; когда она позвонила Марине и сообщила, что Нефедов согласился ее принять у себя, Аничкова очень обрадовалась и пообещала, что на Дану совсем скоро прольется золотой дождь. И вот теперь она с нетерпением ждала этих осадков.

Дана поздно встала, выпила кофе и задумалась, чем бы себя занять в свободный день. Никаких конкретных планов у нее не было. Можно было заняться живописью, тем более, несколько картин стояли в углу неоконченными. Но она ощущала, что переработалась и ей требуется полноценный отдых. Надо же щадить себя; она молодая и красивая девушка, ей хочется веселья и любви. И так как никто ее этим пока не обеспечивает, то ей придется самой обо всем позаботиться.

Но делать это ей не пришлось. Позвонила Марина. Ее голос звучал радостно и приподнято.

— Я сегодня разговаривала по телефону с твоим Нефедовым. Он был со мной холоден, но вежлив. Мы договорились, что я приду к нему завтра.

— Я очень рада, — сказала Дана, хотя никакой радости от этой новости не испытывала. — А что Гершович?

— Гершович будет, подожди совсем немного, — обнадежила Аничкова. — Сначала я должна встретиться с Нефедовым, сделать про него материал и уговорить, чтобы к нему пришел бы Александр Яковлевич. А уже потом дойдет очередь и до тебя. Видишь, какой сложный расклад, — рассмеялась Марина. — Но не горюй, если мне кто-то делает хорошего, я тоже этому человеку помогаю. К тебе сегодня зайдет один бизнесмен, его зовут Михаил Анатольевич Гребень.

— Как ты сказала? — не поняла Дана.

— Гребень, у него такая фамилия. Ну, немного не повезло с нею парню. А все остальное так очень даже ничего. Я тебе это как женщина говорю.

— Я верю, — проговорила Дана. В интонации подруги было нечто такое, что когда она заговорила об этом Гребне, то у Даны возникло ощущение, что это близкий ей человек. По крайней мере, она почти не сомневается, что их что-то связывает. Да, Марина этого практически и не скрывает.

— Этот Гребень недавно сильно разбогател. Я точно не знаю, на чем и как, да и какая нам с тобой разница.

— А что для нас важно? — поинтересовалась Дана.

— В первую очередь то, что у него много денег. И он решил коллекционировать современную русскую живопись. И я него что-то в роде консультанта. Сам он настоящий пенек, ничего в этом не разбирается, поэтому мне доверяет безраздельно.

— Это здорово! — оценила Дана.

— Не стану спорить, действительно неплохо, — согласилась Аничкова. — Я ему сказала про тебя.

— И что именно?

— Что ты молодой, начинающий живописец, но очень перспективный. И если он приобретет твои картины, то сделает хорошие инвестиции. Это его любимое слово.

— И что дальше? — поинтересовалась, заинтригованная Дана.

— Он к тебе сегодня придет. И вполне возможно что-нибудь купит. Только не заламывай цену, иначе он может отказаться.

— Он скуп?

— Не скуп, но деньги все время считает. Не человек, а калькулятор. Иногда это скучно, иногда противно, но уж ничего не поделаешь. Не кокетничай с ним, держись строго и официально. Ты продавец, а он покупатель — самая простая схема.

— Ты мне прямо проинструктировала, — улыбнулась Дана. Она уже не сомневалась, что этот Гребень — любовник Марины и скорей всего содержит ее. В крайнем случае, выделяет для нее неплохие деньги. Да, повезло ей. Дана почувствовала, как внутри в нее впились острые колючки зависти.

— Просто предупредила, — услышала Дана голос Марины. — Ты же не хочешь, чтобы мы поссорились?

— Ни капельки, наоборот, я тебе очень признательна.

— Это уже лучше. Мы с тобой только начинаем. В общем, причешись и жди, когда придет Гребень, — скаламбурила Аничкова.

Но Дана не обратила на это сомнительную шутку никакого внимания, ее занимали совсем другие мысли и чувства.

— А когда он придет? — спросила она.

— Понятие не имею, у него всегда какие-то дела, даже в выходные. И где он только их находит? В общем, никуда не уходи, я дала ему твой адрес. А если он обещал, то сделает. Пока, подруга.

Марина разъединилась. Дана же бросилась к своим картинам. Хорошо, что есть время, чтобы отобрать полотна для возможной продажи другу подруги. Она пожалела, что несколько работ не завершила, хотя чтобы их закончить, требовалось совсем немного времени. Но она элементарно поленилась. А вот Павел никогда не ленится, некстати вспомнила она Нефедова. И что он лезет у нее из всех щелей. Ну, хватит об этом, пора заняться делом.

Гребень оказался видным мужчиной, лет сорока пяти. Правда, не красивым, на вкус Даны у него было слишком простое, даже грубое лицо. Такие ей не слишком нравились, в них не доставало тонкости и интеллекта. Да и говорил он под стать своей внешности — грубовато и громко, словно его собеседник имел плохой слух. Но на него Дана совсем не жаловалась, и ей было неприятно ощущать в своей ушной раковины раскаты голоса своего гостя.

Гребень начал с того, что стал беззастенчиво рассматривать Дану, даже не помышляя скрывать своего сексуального к ней интереса. Обычно ей нравились такие взгляды, они возбуждали ее, но сейчас ей было скорей неприятно. Она даже прикинула, а что ей делать в случае, если он набросится на нее? Если станет отбиваться, то может потерять покупателя, но и уступать его грубому напору не было ни малейшего желания. Она любила секс, но только по взаимному влечению и согласию. А если этого не было, он для нее тут же терял всяческую привлекательность.

— Здравствуйте, Дана, — начал свое общение с ней Гребень. — Я могу вас так просто называть?

— Я только буду этому рада, — согласилась Дана.

— Вот и замечательно, — прогрохотал Гребень. — Не люблю церемонии, все должно быть предельно просто. Вы согласны со мной?

Дана не знала, согласна она или нет, но на всякий случай ответила:

— Согласна.

— Вот и замечательно. Значит, найдем общий язык. Марина про вас мне много хорошего наговорила. Она считает, что вы очень перспективный художник. — Гребень пристально посмотрел на Дану.

— Я на это надеюсь. Чаю или кое хотите?

Вместо ответа Гребень некоторое время разглядывал ее жилище.

— У вас тут неуютно, — вынес он вердикт.

— Я знаю, — вздохнула Дана. — Но что делать, я начинающий художник, и у меня нет средств снимать лучшее помещение.

— Деньги можно заработать. Три года назад я сам был нищ, как церковная мышь, — поделился своими воспоминаниями Гребень. — Но я не отчаивался и, в конце концов, напал на золотую жилу.

— Так вы старатель! — почему-то удивилась Дана.

— Нет, — снисходительно улыбнулся Гребень. — Это я в аллегорическом смысле. Я о том, что золотую жилу можно найти везде. В том числе и в вашем деле.

— Пока что-то не получается, — грустно вздохнула Дана.

— Возможно, в моем лице к вам заглянула удача, — вдруг громко засмеялся Гребень. — Вы хотели напоить меня чаем.

— Сейчас сделаю. — Дана мысленно поблагодарила себя за то, что вчера вечером удосужилась купить в магазине печенье и торт. По крайней мере, есть чем угощать этого мужлана-толстосума. Вот бы она опозорилась, если бы нечего оказалось поставить на стол.

Они сидели за столом и пили чай. При этом Гребень весьма активно налегал и на печенье, и на торт. То ли он голодный, то ли использует по максиму возможность поесть на дармовщину, гадала Дана. Хотя-то с его деньгами это как-то и неудобно.

— Очень вкусно, — довольно произнес он, закончив поглощать большой кусок торта. — Вы его сами делали?

— Что вы, я бы никогда не сумела, это из магазина.

— Жаль, — вдруг огорчился он, — мне бы хотелось, чтобы моя жена умела бы печь отличные торты.

— Как видите, я не подхожу на эту роль, — развела руками Дана.

Гребень внимательно посмотрел на нее.

— Этому можно научиться. Есть специальные курсы.

— Я художница, а не кулинар, — напомнила Дана.

Напоминание оказалось весьма своевременным, Гребень вспомнил, зачем явился сюда.

— Точно, — произнес он. — Мне Маринка сказала, что у тебя есть классные картины.

— Кое что есть, а классные или нет — судить не мне.

— Давай тащи.

Дана заранее приготовила для показа картины. Она подвела к ним своего гостя. Тот стал внимательно их рассматривать, надолго брал в руки, требовал объяснить, что они означают. Дана старательно ему объясняла, при этом старалась использовать самые доходчивые выражения.

Внезапно к ней пришла одна мысль.

— А хотите, я напишу ваш портрет? — предложила она.

— Портрет? — удивился Гребень. — А зачем?

— Вы же крупный бизнесмен, — польстила ему Дана. — А все крупные бизнесмены имеют свои портреты. Обычно они их вешают в своих кабинетах. А потом они оказываются в музеях. — Дана не стала говорить о том., что чаще всего это происходит после их смерти.

— А ведь и правда! Ты молодец! И почему раньше ко мне не приходила такая мыслишка. Я даже знаю, где повесить этот портрет.

— Ну, вот, вы сами понимаете, что портрет нужен.

Гребень вдруг подозрительно посмотрел на Дану.

— А ты сумеешь написать такой портрет, чтобы все завидовали?

Дана почувствовала растерянность; врать не хотелось, но говорить правду было рискованно, Гребень может отказаться дать заказ.

— На счет того, чтобы все завидовали, это гарантировать не могу. А вот то, что портрет будет хороший, можете не сомневаться.

Гребень оценивающе посмотрел на Дану.

— А ты молодец, что не соврала. Я подумаю. Как решу, сообщу. Я твои картины отобрал.

— И какие?

Гребень показал на пять картин, с точки зрения Даны они были худшими из того, что она предложила ему на выбор.

— Сколько хочешь за них? Ладно, не парься, я привык сам цену предлагать. Пятьдесят тысяч.

— Всего, — разочарованно протянула Дана. Она рассчитывала на большее.

— Дура, не рублей, а долларов.

Дана ощутила небывалый всплеск радости, о такой сумме она и близко не мечтала.

— Я согласна, — поспешно произнесла она.

— Еще бы тебе не согласиться, — ухмыльнулся Гребень. — Только есть условие.

— И какое?

Гребень уже не первый раз оглядел ее с ног до головы.

— Ты красивая девчонка, сейчас потрахаемся и пятьдесят штук твои.

Радость тут же испарилась у Даны. На таких условиях продавать картины она была не согласна.

— Чего молчишь? — спросил Гребень.

— Нет, — отрицательно закачала она головой.

— Чего «нет»? Трахаться не хочешь? Или ты еще девственница? Не похожа.

— Вы любовник Марины, а я ее подруга, — попыталась объяснить Дана.

— Только из-за этого? — изумился Гребень. — Или тебе не нужно пятьдесят штук?

— Очень нужно.

— Так чего кочевряжишься?

— Я объяснила.

— Ну, как хочешь, дважды не предлагаю. Сделка не состоялась. Жалеть будешь.

Дана знала, что она не просто будет жалеть, а очень сильно жалеть, но решила промолчать.

— Оставайся в своих хоромах, — двинулся Гребень к выходу.

Дана поплелась за ним, с таким настроением вешаются, невольно мелькнула у нее мысль.

Гребень вдруг остановился в дверях.

— А на счет портрета, я подумаю. Если что, дам знать. — Не прощаясь, он вышел.

Дану охватила столь сильная ярость, что она запустила башмаком в дверь, за которой только что скрылся Гребень. Когда она услышала о пятидесяти тысяч долларов, ею овладела такаю радость, что в пору было бросаться в пляс. И буквально через пару минут полный облом. Ну, как тут пережить такое?

От бушующей в ней ярости Дана не находила места. Она корила себя за то, что проявила щепетильность, не стала спать с этим мудаком, потому что с ним спит ее подруга. Она до сих пор не понимает, почему так поступила, когда на кону была поставлена такая огромная для нее сумма. Мир бы не рухнул, если бы этот Гребень помимо Марины поимел бы еще и ее. А теперь в припадке отчаяния остается только кусать локти.

Прошел уже час, а ненависть к нему все не ослабевала, ей очень хотелось ему отомстить. Чтобы он надолго ее запомнил и пожалел о своем отвратительном поведении.

Дана позвонила Марине и сказала, что хочет с ней повидаться. К ее удивлению, вечная занятая подруга не возражала. И даже согласилась это сделать прямо сейчас. Они договорились встретиться в известном им кафе. И уже через пять минут Дана мчалась на встречу.

Они заказали по кофе и пирожному, точнее, Аничкова сделала заказ на двоих.

— Ну, что стряслось? — спросила Марина, после того, как от их столика отошел официант. — Как прошла ваша встреча?

Дана с самого начала решила, что расскажет ей все точно так, как было на самом деле. Ничего не привирая и ничего не утаивая. Марина слушала рассказ с абсолютным спокойствием, попивая из кашки кофе. Дана же о нем напрочь забыла, ей было не до того.

— Пей кофе, а то остынет, — сказала Марина, когда Дана замолчала. — Да, ты права, я его содержанка, — спокойно произнесла она. — Уже почти год.

— Но мне кажется, он трахается со всеми, с кем только возможно.

— Трахается, — невозмутимо подтвердила Марина. — Не со всеми, но со многими. А мне какое дело. Меня беспокоит только одно — лишь бы не заразил. Но я принимаю все необходимые меры. И пока все, как видишь, обходится.

— Мне показался он слишком противным.

— Это как посмотреть. Противного можно найти в нем много, а можно не обращать на это внимания, если я получаю от него то, что мне требуется. Вполне взаимовыгодный и эквивалентный обмен. Разве ты бы от него отказалась, если бы возникла такая возможность?

— Не отказалась, — призналась Дана. — Скажи, а он действительно собирает живопись?

— Да. Это я его надоумила, сказала, что это выгодное вложение капитала. А он помешен на этой тематике. Вот и начал собирать картины, занимается этим уже год. Правда, пока ничего хорошего не приобрел, но я об этом молчу, наоборот, внушаю ему, что в скором времени эти полотна сильно увеличатся в цене. Хотя скорей луна засияет как солнце. Но он вполне доверяет мне, как искусствоведу.

Дана пристально посмотрела на подругу.

— Ты не боишься мне все это говорить?

Аничкова усмехнулась.

— Если хочешь, чтобы я тебе помогла, ты не станешь ничего делать против меня. К тому же мы с тобой подруги, а это тоже имеет значение. Разве не так?

— Так, — согласилась Дана. — Я просто спросила.

— А я просто ответила. А по поводу пятидесяти тысяч долларов не расстраивайся, это не более, чем блеф.

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулась Дана.

— Никаких пятидесяти тысяч долларов он тебе не собирался платить. Это он предложил, чтобы ты согласилась с ним переспать. Максимум пару тысяч долларов, Он очень скуп и деньги никогда не транжирит. А знаешь, мы можем с тобой провернуть одно небольшое дельце, — вдруг задумчиво произнесла Марина.

— Это ты о чем?

— Ты это здорово придумала — написать его портрет. Он непременно клюнет на этот крючок, он ведь до жути тщеславен. А я со своей стороны его тоже накручу.

— А если он сделает заказ другому художнику?

Аничкова, соглашаясь, кивнула головой.

— Это вполне возможно. А чтобы такого не случилось, я заставлю обратиться к тебе. Поверь, я знаю, как это сделать, — весьма красноречиво улыбнулась Марина. — А вот здесь мы сможем его распотрошить на приличную сумму. На свой хороший портрет денег он не пожалеет. Если ты согласна, мне тридцать процентов.

— Согласна, — не раздумывая произнесла Дана.

— А если он во время сеанса предложит тебе переспать, не отказывайся. Иначе он с досады вполне может снизить твой гонорар.

— Я подумаю. — Заниматься сексом с содержанцем Марины Дане не слишком хотелось. Впрочем, решила она, как пойдут события. Тем более, Аничкова не против.

— А теперь хорошие новости, — улыбнулась Аничкова. — Завтра я встречаюсь с Нефедовым, постараюсь взять у него большое интервью. Надеюсь, Гершович останется доволен. Если все пойдет, как надо, можешь послать Нефедова подальше. Ты же этого хочешь? — пристально посмотрела она на Дану.

— Да, — подтвердила Дана. — Но я хочу, чтобы на меня обратил бы внимания Гершович. Ты мне обещала.

— Обратит, вскоре после Нефедова. Сейчас он носится с ним. А ты пока готовь работы. Я тебе уже говорила, экзамен будет строгий. Туфту он не примет. У него на это глаз наметанный. Я сама поражаюсь, как он умеет находить настоящую живопись. В общем, Даночка, все мы с тобой обсудили, я пойду, дел по горло. Если хочешь поесть тут, закажи обед, я оплачу.

— Спасибо, Марина, но не надо. Если захочу поесть, заплачу сама.

— Как знаешь. — Аничкова встала. — Будем на связи. Как что, я тебе сразу дам знать.

Дана проводила взглядом подругу. Она снова почувствовала зависть к ней. Когда они вместе учились, кто бы мог тогда подумать, что Аничкова так ловко научится обделывать свои дела. Ничего не предвещало подобное развитие событий. А вот у нее пока в этом плане что-то ничего не ладится.

Наконец, Дана завершила панно. Это было таким радостным событием, что она готова была танцевать. Впрочем, даже больше не от того, что кончилась надоевшая ей работа, а от того, что после подписания всех актов она, наконец, получит свой гонорар. Возможно, даже уже завтра у нее после долгого перерыва появятся денежки. Да не заемные, а заработанные своим трудом. Можно будет расслабиться, даже куда-нибудь съездить. Только вот с кем? Дана ненадолго задумалась. Этот вопрос она будет решать позже. А пока надо звать приемную комиссию.

Приемная комиссия состояла из одного лица, а именно заведующего детским садом Риммы Николаевны. Она долго, сохраняя молчание, рассматривала панно, каждый ее элемент. Дана передвигалась вслед за ней, ей хотелось спросить, какое у нее создается впечатление, но она не решалась это сделать. «Ну, сколько можно все это разглядывать, хватит, пора завершать» — мысленно уговаривала Дану Римму Николаевну. Но та явно не обладала способностями читать мысли на расстоянии и продолжала изучать творение Даны.

— Очень хорошо, очень хорошо, — вдруг произнесла заведующего детским садом. — Я довольна, как вы справились с заказом. Скажу честно, не ожидала.

— Я старалась, — скромно проговорила Дана.

— Это очень даже заметно. — А вот этот зайчишка мне особенно нравится, — вдруг оживилась Римма Николаевна. — У него такой, озорной вид. Не сомневаюсь, он станет любимцем детишек.

У Даны возникло сильно желание убить женщину на месте, ведь она хвалила изображение, к которому приложил руку Нефедов. Что за проклятье ее преследует, постоянно всплывает его имя. Она не может никак от него отделаться.

— Да, этот зайчик действительно хорошо получился, — заставила Дана себя выжить на своем лице улыбку. — А когда можно получить деньги? — задала она заветный вопрос.

— Сейчас подпишем акт о приемке, я его перешлю в бухгалтерию. Надеюсь, через неделю деньги вам переведут на карточку.

— Только через неделю, — разочарованно проговорила Дана. — Раньше не как?

— Насколько я знаю, раньше не получится, акт должны подписать несколько человек, одной моей подписи недостаточно. Их надо еще отловить, а это бывает не просто. Наберитесь терпение, Дана.

Радужные мечты о богатой жизни приходилось откладывать на целую неделю. Это сильно угнетало Дану. Она вернулась домой и стала размышлять, чем бы заняться в условиях финансового кризиса? А ей так хотелось оторваться по полной, как она любила. Денег на это было в обрез, но откладывать выполнение желания было выше ее слабых сил. Она пойдет вечером в ресторан, хорошо выпьет, в волю натанцуется, а там возможно, кого-нибудь и подцепит. Она уже довольно давно живет без настоящего секса; все было как-то не до него. Иногда к вечеру она так уставала, что ни о чем подобном и думать не хотелось. Но теперь работа сдана, можно снова вернуться к прежнему образу жизни.

Но ее планы вдруг изменила Аничкова. Она позвонила и не то таинственным, не то взволнованным голосом сказала, что им нужно срочно встретиться.

Как обычно, встреча состоялась в кафе. Марина сияла, как начищенная монета. Она выложила на стол из сумки пару журналов.

— Можешь взять себе, — сказала она. — Там моя статья о Нефедове. Я ее написала благодаря тебе. Так что бери.

— Я возьму, — сказала Дана, не испытывая от этого большой радости.

— Ты молодец, все прекрасно сделала, этот твой Нефедов был просто шелковым. Все рассказал, все показал. Ни одного слова против не вякнул. Гершович в восторге и от статьи, и от того, что он согласился участвовать в его выставке. Теперь он не сомневается, что его ждет успех, а значит, и хорошая прибыль.

— Я рада, — произнесла Дана. Невольно ей вспомнился зайчик с панно. Бог явно ошибся, что такой дар дал Нефедову, а не кому-то другому, например, ей.

Марина посмотрела на нее странным взглядом.

— Сочувствую тебе, подруга, — произнесла она.

— В чем?

— Спать с ним — это подвиг. Такого некрасивого мужика я давно не видела. И как ты смогла?

— Ради большой цели и не то сделаешь, — усмехнулась Дана.

— Тут я полностью на твоей стороне. Можешь танцевать.

— Прямо сейчас? — удивилась Дана.

— А почему нет. Я уговорила Гершовича, завтра он придет смотреть на твои картины. Я тебя расписала перед ним, как очень талантливую художницу. Я сказала, что ты ученица Нефедова. А для него это важно. И ему не терпится увидеть твои работы. Смотри, не обмани его ожидания.

— Я постараюсь. — У Даны от волнения мгновенно взмокли ладони. Еще бы, ведь завтра в ее мастерскую придет сам Гершович — известный всему миру галерист. О таком везении еще недавно она и мечтать не могла. — Мариночка, я тебе так благодарна! — воскликнула она. Дана встала и-за стола, подбежала к Аничковой и смачно расцеловала ее в щеки.

— Ну, хватит, хватит, — улыбнулась Марина. — Садись на свое место. Давай закажем по такому случаю бутылку коньяка. Не против?

— Нет, — закивала головой Дана.

— Ты сделала кое-что для меня, я сделала кое-что для тебя, так что мы квиты.

— Ты сделала для меня гораздо больше, — не согласилась Дана. В эти минуты ей очень хотелось быть щедрой к подруге.

— Это пока никому неизвестно, — справедливо урезонила ее Аничкова. — Главное понравится Гершовичу, по сравнению с этим все остальное ерунда. Если он возьмет твои работы — это прямой путь к хорошим деньгам и к известности.

— Я прекрасно это понимаю.

— Многие понимают, а вот свой шанс упускают. Поверь, я это видела много раз.

— Я верю.

Официант принес заказанный коньяк.

— В таком случае давай выпьем за успех нашего безнадежного дела, — провозгласила тост Марина.

— За это я всегда готова выпить, — присоединилась к тосту Дана.

Никогда еще Дана так внимательно не рассматривала свои картины. Она прекрасно сознавала, что решается ее судьба. Какой вердикт вынесет завтра грозный судья, такой она и будет. К этому дню она шла давно, мечтала о нем, как девушка о принце на белом коне, или хотя бы просто на лтошади. И вот он наступил. Точнее, завтра наступит. А потому оставшееся время надо использовать максимально полезно.

Дана задумалась о том, как это сделать. К ней пришла в общем-то простая мысль — попробовать посмотреть на свои работы чужими глазами. Это ей очень правильно советовал Нефедов. Вот его зрением она и попытается это сделать. Как бы он их оценил?

Дана добросовестно попыталась посмотреть на свои картины глазами Нефедова. Она чувствовала, что в первые минуты у нее ничего не получается, ее зрение было не готова к такой перестройке. Взгляд был привычным, он не рождал ни нового восприятия, ни новых мыслей.

В какой-то момент Дана сильно разозлилась на себя. Так дело не пойдет, если все останется по-прежнему, она никуда не продвинется, не откроет в себе ничего нового. А без этого ее шансы на успех резко сокращаются.

Дана села на пол, скрестила ноги и закрыла глаза. Она представила картины Нефедова, и ее сознание практически сразу заполнилось яркими образами. Она и не подозревала, что так глубоко прониклась его творчеством, что оно столь прочно вошло в нее.

Затем Дана, по-прежнему не открывая веки, вывела на экран своего воображения свои работы. И невольно вздрогнула, контраст был столь резок, что она почувствовала что-то вроде удара.

Дана открыла глаза. Несколько мгновений она не понимала, где она, что происходит вокруг. У нее было полное ощущение, что только что она погрузилась в какой-то иной мир, а теперь вернулась оттуда разочарованной и разбитой. Да, она добилась поставленной цель — наконец, увидела свое творчество, так как хотела, — под другим углом. Но этот новый взгляд отнюдь ее не обрадовал.

Дана снова стала перебирать отобранные для показа Гершовича картины. Ее надежды таяли, как весенний снег. Она уже мало сомневалась, что ему вряд ли что-то понравится. Да, они хорошо написаны, все преподаватели отмечали ее мастерство, отличное владение рисунком. Но этого же явно недостаточно, в них не достает…

Мысль Даны вдруг забуксовала. Она уже не сомневалась, что в картинах что-то не хватает, вот только что? Это был трудный вопрос, на который не было однозначного ответа. А может, вообще нет никакого ответа; сколько людей, столько и мнений. С ее стороны не правильно все равнять по Нефедову, он сам далеко не безупречен. Да и вообще, у каждого подлинного художника свой неповторимый взгляд на мир, своя манера его отражения. У Павла одна, у нее совсем другая. А как иначе, они же два абсолютно разных человека, непохожих друг на друга. Ей даже кажется, что у них ни в чем нет сходства. И это нормально. Тогда что же ее смущает? Творчество Нефедова имеет ярко выраженный индивидуальный характер, его манеру не спутаешь ни с кем. Достаточно один раз посмотреть на его картины, и они надолго застревают в памяти. А вот про нее такое не скажешь. Все как-то прилизано, все как-то по стандарту, как и должно быть. А творчество должно вырываться из обыденности, закостенелости, поражать необычностью, способностью создавать другой мир. А если этого не получается, невольно возникает вопрос: а зачем тогда это все? Она прекрасно помнит, что об этом на своих лекциях и занятиях им не раз говорил Болтнев. И она соглашались с его словами. Эпоха подражательства канула в лету, осталась далеко в прошлом и сейчас подобное никому не интересно. И надо честно себе признаться, она не сумела выйти за пределы этого круга, осталась в его узких границах. В отличие от Нефедова.

Даной овладела такая жгучая к нему ненависть, то будь он сейчас рядом, то непременно что-нибудь метнула в него. Хотя все равно этим ситуацию не исправишь, хотя напряжение таким способом вполне можно разрядить. Что тоже не так уж и мало. Она всегда тяжело переносила любые душевные надрывы, и готова была пойти на многое только чтобы от них поскорее избавиться.

Хватит смотреть на картины, как есть, так и есть, все равно уже ничего не изменить, грустно решила Дана. Лучше вообще об этом не думать, только хуже становится.

Обычно справляться с стрессами помогал секс. Она не помнила, чтобы это лекарство ее хотя бы раз подводило. Возможно, что его действие продлится недолго, но хотя бы до утра, если повезет с партнером.

Когда Аничкова сообщила, что завтра к ней явится Гершович, Дана решила не ходить вечером в ресторан. Но сейчас передумала, другого способа избавиться от внутреннего напряжения она не знает. Не напиваться же. Значит, решено, она идет. И гори пока все синим пламенем, она постарается сегодня выполнить программу по максимуму.

Дана вошла в ресторан, осмотрелась. Все было как обычно. Громко играл ансамбль, на площадке возле него извивалась в пароксизме ритмов тела. Она заметила свадебный столик и двинулась к нему.

Деньги у Даны немного, но были, а потому она чувствовала себя уверенно — может позволить себе заказать кое-что из того, что душа просит. А что она просит, задалась Дана вопросом? И поняла, что не так-то просто будет на него ответить.

Настроение у нее было далеко не самое лучшие, и ей хотелось хотя бы ненадолго забыться, перенестись в иную реальность. Сделать это было легче всего с помощью алкоголя. Но это как раз и пугало Дану, она знала за собой особенность, что когда начинала пить, то в какой-то момент теряла ощущение момента, когда следовало остановиться, и напивалась до бесчувствия. Такое с ней случалось неоднократно. Будь это обычный вечер, она спокойно бы надралась, совершенно не думая о последствиях, но сейчас она не могла себе такого позволить — завтра решалась ее судьба, и она должна быть в форме. Что подумает о ней Гершович, если она предстанет перед ним после перепоя, разя перегаром из-за рта.

К Дане подошел официант принять заказ. Она почувствовала сильное колебание, как все же поступить. Выпить очень хотелось, но и потерять самообладание было страшно.

— Выбрали? — нетерпеливо спросил официант, раздраженный нерешительностью клиентки.

Дана кивнула головой. В конечном итоге она всегда уступала своим желаниям, которые раз за разом одерживали вверх над благоразумием.

— Мне сто грамм водки, салат и горячее, — ткнула она в меню пальцем.

Официант отошел от столика, Дана же в ожидании выполнения заказа, стала рассматривать окружающих ее посетителей. Разумеется, ее интересовали только мужские лица.

Направляясь в ресторан, знакомиться с парнем и тем более приводить его к себе домой в этот раз она не собиралась. Сегодня не тот случай, ей надо готовиться к судьбоносной встрече, а не придаваться любовным утехам. Хотя желание донимало ее все последние дни. Но его удовлетворение можно перенести на пару дней; уж как-нибудь она потерпит. Но это отнюдь не означает, что она не будет смотреть на мужчин; уж от такого развлечения она точно не станет отказываться.

Но никаких интересных лиц Дана рядом с собой не обнаружила, и она с некоторым облегчением прекратила это занятие. Раз нет интересного экземпляра, значит, нет и соблазна. Этот вечер она проведет в гордом одиночестве, просто будет наблюдать за весельем других.

Официант поставил перед ней графинчик водки, салат. Дана налила рюмку, с удовольствием выпила и стала закусывать. Обедала она рано, и с тех пор ничего не ела. И сейчас поглощала еду с большим аппетитом.

Водка позитивно подействовала на нее, Дана почувствовала, как улучшается настроение. Следовательно, надо срочно закрепить достигнутый успех; она поспешно снова выпила. Пожалуй, одним графином она не ограничится, мелькнула мысль, надо будет заказать еще. Ничего страшного не случится, если при этом она будет хорошо закусывать, то сильно не опьянеет. Дана знала, что это не так, что еда ее не спасет, но ей сейчас очень хотелось так думать.

Графин опустел буквально за десять минут. Она поймала за руку пробегавшего мимо официанта и потребовала принести новый.

Внезапно Дане почувствовала на себе чей-то взгляд, она подняла голову — и сердце тут же учащенно забилась. На нее внимательно, даже нагло с соседнего столика смотрел незнакомый парень. Он был именно таким, какие ей очень нравились: красивое умное и открытое лицо, копна ослепительно золотистых волос, голубые, как небеса, глаза. И самое важное — она явно вызвала в нем интерес.

Их взгляды пересеклись, парень улыбнулся ей. Затем встал, подошел к ее столику и, не спрашивая разрешение, сел рядом с ней. Вообще-то это была с его стороны самая настоящая наглость — она его не приглашала за свой столик. Но этот его поступок ей не просто понравился, а высек у нее желание.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Официант принес новый графинчик, и Дана, не очень отдавая себе отчета в своих действиях, стала себе наливать. Неожиданно парень перехватил ее руку, взял у нее сосуд и поставил на место.

— Это лишнее, — уверенно заявил он.

В другой ситуации Дана непременно бы возмутилась таким наглым поведением, но сейчас оно не вызвало у нее никакой негативной реакции. Впрочем, после того, как парень подсел к ней, выпивка перестала ее интересовать. Теперь ее интересовал только он.

— Не буду больше пить, — согласилась она.

— Это правильно, — улыбнулся он.

Улыбка была такой обаятельной, что Дана ощутила, что готова ему отдаться прямо здесь и сейчас. Гершович и все, что с ним связано, исчезли в одно мгновение; в один миг ее это перестало волновать. Когда рядом с тобой восседает такой красавчик, все другое уходит на второй план.

— Почему ты одна? — спросил парень.

— Так мне нравится, — ответила Дана.

Парень с сомнением покачал головой.

— Не похоже, — вынес он вердикт. — У тебя проблемы.

Дане не стала ни подтверждать, ни опровергать этот вывод. Ее сейчас интересовало совсем другое.

— Почему ты подсел ко мне? Тут вон сколько девушек.

— Потому и подсел, что ты не похожа на них.

— И чем же?

— Да, всем, — засмеялся он. — Ты другая и я другой. Значит, судьбой уготовано нам быть вместе. По крайней мере, этим вечером.

— А завтра утром или днем?

Парень засмеялся.

— Я так далеко не заглядываю. И тебе не советую.

— Почему?

— Думы о будущем мешают полностью наслаждаться настоящим. А только это и имеет значение.

Дана мысленно признала его правоту, по крайней мере, частичную.

— Значит, ты мне предлагаешь не думать о будущем, а получать удовольствие от нынешнего момента, сама не зная, зачем, произнесла она. В любом случае ей сейчас совершенно не хотелось думать о том, какой испытание ждет ее завтра.

— Ты молодец, быстро все схватываешь, — похвалил ее новый знакомый.

Дана почувствовала, что его слова ей приятны.

— Я стараюсь, — скромно ответила она.

— Старайся и дальше, — кивнул он головой. — Но не слишком усердствуй.

— Почему? — удивилась Дана.

— Во всем нужна мера. Надо же не только соглашаться, но и отстаивать свою позицию. Я так всегда поступаю.

— Помогает?

— Помогает чему?

— Ну, жизни.

— Еще как! Надо что-нибудь заказать, а то есть жутко хочется. — Парень поднял руку, привлекая к себе внимание официанта. Тот тут же подошел.

— Принесете тоже, что и этой девушке, — попросил он.

— Почему вы решили повторить мой заказ? — полюбопытствовала Дана.

— Мене он вполне устраивает. Так что зачем лазить в меню. А мы что на вы?

— На ты вроде не переходили? — пожала плечами Дана.

— Так перейдем, делов-то совсем ничего.

— Мы даже не познакомились. Я — Дана.

— Юлий.

— Юрий? — Дане показалось, что она ослышалась.

— Юлий, поправил он. — Мой отец был профессор истории, занимался Древним Римом. Его любимым персонажем был Юлий Цезарь. В честь него он меня и назвал. Скорей бы еду принесли, когда очень голоден, все другое отходит на второй план. А это не интересно.

— То есть, хочешь сказать, что я сейчас у тебя на втором плане? — спросила Дана.

Юлий кивнул головой.

— Именно так. Мне нравится, что ты все быстро схватываешь.

— Я могу и обидится.

— Глупо, мы же едва знакомы. К тому же ждать осталось совсем недолго.

— Ждать, чего?

Юлий кивнул на приближающегося к ним с подносом официанта.

— Что переместишься на первый план. Сразу же, как поем.

— Придется набраться терпения, — хмыкнула Дана. Ей вдруг очень понравился их диалог.

Юлий на время еды, в самом деле, забыл про нее. По тому, как он быстро ел, Дана видела, что он действительно очень голоден. Она благоразумно решила не обижаться.

Юлий кончил есть и откинулся на спинку стула.

— Вот теперь можно и заняться другим, — сказал он.

— И чем же?

— Ни чем, а кем. Тобой.

— Я польщена, — с иронией произнесла Дана. Но она действительно обрадовалась. — А можно узнать, как ты оказался в этом заведении?

— Да, без проблем. Провожал девушку, она где-то тут рядом живет, думал, останусь у нее на ночь, потрахаюсь вдосталь, а она взяла и прокатила. Представляешь?

— Представляю. Получается, ты не удовлетворенный. — Такая откровенность в первую минуту удивила Дану, но неожиданно ей понравилось, что он не стесняется говорить ни о своем проколе, ни о своих желаниях. — И как ты собираешься удовлетворить свое желание?

— С тобой трахнуться. Я рад, что она мне отказала. Ты посимпатичней будешь.

— Ты уверен? — насмешливо скривила губы Дана. На самом деле, она была польщена.

— Докладываю, у меня сто процентное зрение, недавно проверял. И я вижу, что ты намного симпатичней. Так что я нисколько не прогадал, что не удалось с той потрахаться.

— Если мне память не изменяет, ни о чем таком мы не договаривались, — заметила Дана.

— Так, договоримся, — уверено проговорил Юлий.

Ушедшие на перерыв музыканты вновь появились на сцене, и по ресторану во всю мощь колонок загрохотала музыка.

— Пойдем танцевать, — пригласил Юлий.

— Пойдем, — согласилась Дана.

Следующие полчаса они непрерывно танцевали. Юлий оказался прекрасным партнером, чувство ритма у него явно было врожденным, к тому же он обладал богатой фантазией, и Дана получала огромное удовольствие от танцев с ним. И когда зазвучала, наконец, медленная мелодия, она прижалась к нему всем телом. И ощутила, как откликнулось на это ее телодвижение мужское естество его партнера.

Вспыхнувшее желание было таким сильным, что оно буквально терзало ее тело.

— Хочу с тобой трахаться, — прошептала она ему на ухо.

Юлий посмотрел на нее и кивнул головой, словно тем самым подтверждая, что ничего другого он и не ждал.

— У тебя место есть? — спросил он.

— Да.

— Тогда чего мы тут делаем, — произнес он. — Пойдем.

— Сначала надо расплатиться, — засмеялась Дана. Эта его готовность откликнуться на ее порыв, ее жутко возбуждала.

— Постой тут, — сказал Юлий.

Он направился к обслуживающему их официанту, что-то ему сказал, услышал ответ, достал их кармана купюры и вложил в ему ладонь. Затем Юлий похлопал его по плечу и направился к Дане, довольно бесцеремонно расталкивая танцующих.

— Я заплатил за нас двоих. Идем, — схватил Юлий Дану за руку.

Вместе они вышли на улицу. Послу душного ресторана здесь было особенно приятно.

— Далеко идти? — поинтересовался Юлий.

— Десять минут.

— Это хорошо. Больше бы я не выдержал?

— А что тогда бы было?

— Трахнул тебя где-нибудь здесь.

— У тебя был такой опыт?

Юлий удивленно покосился на нее.

— Конечно. А у тебя что не было?

— На улице — нет.

— Хочешь, сейчас появится.

Дана на мгновение задумалась: а не стоит ли, в самом деле, обогатиться таким опытом?

— Как-нибудь в другой раз, — отказалась она.

— Не пожалеешь?

— Пойму со временем. А ты не боишься с первой встречной?

— Для этого есть презерватив. Слышала о таком?

— Что-то слышала. А если его нет?

— У меня всегда есть. Надо быть готовым к любым неожиданностям.

— Ты предусмотрительный.

— Просто не хочу подохнуть от СПИДа. Как-то не привлекает.

— Меня — тоже.

— Значит, останемся живы, — констатировал Юлий. — Далеко еще?

— Пришли. Вот мой подъезд.

Юлий оглядел обычный панельный дом.

— Как ты живешь в таком убожестве? Терпеть не могу эти безликие дома.

— Ты пришел сюда трахаться или обсуждать архитектуру? — Дана открыла ключом дверь в подъезд. — Ты идешь?

Дана нисколько не сомневалась, что едва за ними закроется дверь ее квартиры-студии, как они тут же бросятся в объятия друг друга. Но события неожиданно для нее стали развиваться по другому сценарию. Юлий, завидев картины, стал их рассматривать. Причем, так глубоко ушел в это свое занятие, что Дане стало казаться, что он напрочь забыл о том, что она находится рядом и ждет от него совсем других действий.

Юлий внимательно разглядывал полотна, некоторым он посвящал всего несколько мгновений, перед другими стоял довольно долго. Дана, как привязанная следовала за ним от картины к картине, при этом ее нетерпение возрастало в геометрической прогрессии. Вот она уж не ожидала, что он такой большой любитель живописи; по нему этого не скажешь.

Внезапно он резко обернулся к ней.

— Твои? — спросил он.

— Мои, — ответила Дана.

— Художница?

— Да.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — не без раздражения поинтересовалась она.

— Твой стиль, твоя манера…

— Не понравилось?

— Почему же, одна картина понравилась.

Дану захлестнула обида — тоже мне знаток.

— И какая же?

Юлий показал рукой на одно полотно. Это была даже не картина, а скорей этюд к ней. Дана написала его после посещения мастерской Нефедова под мощным воздействием его творчества. То был скорей просто некий порыв, который вдруг возник в ней, и которой она зафиксировала на холсте. Она и сама точно не представляла, что хотела изобразить, это были неясные даже не образы, а скорей цветовые гаммы, которые казались сами ложились на холст.

Весь ее порыв длился не больше часа, он выдохся так же внезапно, как и возник. И больше она к этой работе не только не возвращалась, но даже не смотрела на нее. Прислонила обратной стороной к стенке — и забыла о ней. Удивительно, как он ее нашел и разглядел.

Дана даже забыла на время о сексе, о котором беспрерывно думала с момента своего знакомства с Юлием. Ее заинтересовало, почему из всех картин он обратил внимание именно на эту, которая к тому же представляла собой всего лишь набросок? В этом, по ее мнению заключался какой-то непонятный парадокс.

— Чем же эта картина тебя привлекла? — спросила она.

Его ответ удивил ее.

— У тебя хорошая школа, но все чересчур выверено. Ты глядишь на все со стороны, не приникаешь вовнутрь. А потому сначала посмотришь, вроде бы хорошо, а потом становится скучно.

— А чем отличается эта картина?

Юлий задумчиво посмотрел на Дану.

— В ней как раз есть то, чего нет в других, — экспрессия. Ты вся поглощена ею. Я понял, чем ты тут занимаешься, ты трахаешься.

— Трахаюсь! — изумилась Дана. Она вдруг вспомнила, что когда писала эту картину, то в какой-то момент ощутила сексуальное вожделение. Правда, оно быстро прошло, но ведь все же возникло! Выходит, он прав.

— И с кем я тут трахаюсь? — спросила она.

— Откуда мне знать, — пожал плечами Юлий. — Да и какая разница. Главное, что трахаешься. Все остальное не важно.

— И откуда у тебя такие тонкие познания в живописи? — поинтересовалась Дана.

— Я пять лет ходил в художественную школу.

— И что потом?

— Потом я ее бросил.

— Почему?

— Надоело. Я и музыкой занимался — тоже бросил.

— Ты все бросаешь?

— Все, что не мое.

— Что же твое?

— Мне нравятся машины, я занимаюсь автогонками. Когда мчишься на огромной скорости, то, кажется, что перемещаешься в другое измерение.

— И что за измерение?

— Понятие не имею, просто другое. Зачем мне знать, какое, если хватает ощущений. Не надо им мешать.

— Не будем, — согласилась Дана.

Юлий вплотную приблизился к Дане.

— Трахаемся?

— Трахаемся.

Дана не понимала, что с ней происходит, она вообще не могла ничего понять, потому что с какого-то момента перестала существовать. Она летела куда-то ввысь, впрочем, было бы неправильно говорить, что это она летела, это был какой-то клубок из небывалых ощущений. Невиданный поток наслаждения поднимал ее вверх, делал абсолютно невесомой, позволял перемещаться по какому-то мерцающему всеми существующими в мире цветами и оттенками пространству. Такой фантастической красоты Дана еще не видела; то была картина, которую невозможно было вообразить. Но она существовала в реальности, хотя, что это была за реальность, постичь не было ни какой возможности. Да и зачем, когда можно было просто наблюдать за этим невероятным великолепием. Такое зрелище дается лишь раз в жизни, каким-то невероятным чудом пробилась на мгновение мысль, и тут же исчезла, словно бы и не появлялась.

Дана вдруг обнаружила, что эта фантасмагория начинает тускнеть, затем она исчезла со всем, а все пространство, где только что переливались цвета, где возникали какие-то странные фигуры, ежесекундно меняющие свою конфигурацию, целиком затопила непроницаемая темнота.

Дана открыла глаза и с ужасом осознала, что вернулась в привычный мир. Ей совершенно не хотелось в нем находиться, он был чересчур тусклым, в нем не было места ярким фигурам, которые могли принимать любые конфигурации, извиваться самым немыслимом образом. Только что она побывала в каком-то фантастическом мире, хотя не понимает толком, как ее в него занесло. Хотя вряд ли это так уж и важно, главное другое — она попала куда-то туда, где еще никогда не бывало и даже не представляла, что все это существует. И узрела нечто такое, что навсегда сохранится в памяти.

Дана поняла, что окончательно вернулась в привычный мир. Она посмотрела прямо перед собой и увидела глаза Юлия. Он лежал на ней и смотрел в ее лицо.

— Что это было? — прошептала Дана.

— А что было? — спросил Юлий.

Дана задумалась, ей было трудно подобрать слова, чтобы описать то, что она видела.

— Я улетела, — просто ответила она.

— И куда?

— Понятие не имею. Мне кажется, далеко.

Юлий на мгновение задумался.

— Я знаю, так бывает. У некоторых женщин очень сильный оргазм, он забрасывает их в какие-то непонятные места. Возможно, это другое измерение.

— Другое измерение? — удивилась Дана. — А ты, наверное, прав. Ничего подобного я в нашем измерении не видела. — Она посмотрела на Юлия, который по-прежнему лежал на ее груди, а его член был в ней. И Дане это было очень приятно. — Со мной раньше такого не случалось.

— Ты часто трахаешься? — спросил он.

— Часто.

— И такое впервые?

— Я же уже сказала, — даже слегка обиделась на его недоверие к ее словам, Дана. — Зачем мне врать?

— Не зачем, — согласился Юлий. — Значит, так случилось. Разве это плохо?

— Замечательно! — воскликнула Дана. — Я пережила что-то небывалое. И все благодаря тебе.

— Я старался, — засмеялся Юлий. — Но если честно, сам не ожидал.

— А что ощущал ты?

— Мне было очень хорошо, но не более. Никаких картин я не видел. Но все равно ты супер любовница.

— А ты супер любовник.

— Я знаю, мне это уже говорили.

— Мог бы сейчас об этом и промолчать. Думаешь, мне приятно это слышать?

— Не накручивай. Какая тебе разница, что было до тебя и что будет после тебя. Сейчас я полностью с тобой. Мне выйти из тебя?

— Нет! — вдруг даже испугалась Дана. — Пусть он еще побудет во мне. Это ужасно приятно.

— Пусть, — согласился Юлий. — Пока он в тебе, все же расскажи, что видела. Мне хочется знать.

Дана снова задумалась.

— Но я не знаю, как это описать, — огорченно простонала она. — Это были цвета, много цветов, и они постоянно менялись, мерцали, переходили друг в друга. И на этом фоне вдруг неизвестно откуда появлялись какие-то фигуры.

— И что за фигуры? На что они походили?

— Ну, не знаю, это трудно сказать. Они постоянно менялись, то походили на людей, то совсем не походили. Очень часто вообще не понятно, на что или на кого они похожи. Понимаешь, это какой-то совсем иной мир.

— А что делала ты?

— Ничего, просто наблюдала. От этого зрелища я не могла оторваться.

— И все?

— Кажется, да. — Дана сосредоточилась, но больше воспоминаний не возникало. — Если что-то еще и было, то уже не помню.

— Ну, ладно, ты и без того много порассказала. Представляю, как это было красиво!

— Не представляешь, — покачала головой Дана. — Чтобы представить, надо увидеть. Слова на самом деле ничего не значат.

— А еще увидеть хочешь?

— Да! — с воодушевлением воскликнула Дана. — Но как?

— Так же. Ты там оказалась благодаря оргазму, значит, это можно повторить. Сможешь еще раз кончить?

— Смогу, у меня часто бывает по несколько оргазмов. Но не таких сильных, как с тобой, — добавила Дана. — Наверное, это потому, что ты мне очень нравишься. Меня давно так никто не возбуждал.

— Значит, еще полетишь. До утра у нас масса времени.

— Почему до утра, а потом? — встревожилась Дана.

— Потом придется уйти, важные дела.

— А их нельзя отложить?

— Нельзя. Зачем ты думаешь, что будет потом? Это помешает твоему оргазму здесь и сейчас. Выбрось из головы все эти дурацкие мысли.

— Хорошо, выброшу, — согласилась Дана. Но она не могла до конца избавиться от досады.

— Вот и умница. — Юлий поцеловал ее в губы. Поцелуй был долгий и страстный, и Дана ощутила, как внизу живота начал зарождаться горячий вихрь желания. И это сразу же избавило ее от всех посторонних мыслей и чувств. Все вокруг стало быстро меркнуть, а затем совсем исчезло, зато стало стремительно нарастать предвкушение небывалого полета.

Дана терпеть не могла утро, обычно она чувствовала себя разбитой, не выспавшейся, даже если хорошо поспала. Просто оно было не ее время суток. Но сейчас все было наоборот, спала она совсем немного, а ощущала себя необычайно бодрой. Такой легкости в теле она давно не чувствовала, каждое движение приносило радость. Она даже не представляла, что так может быть.

Они сидели за столом, и пили кофе. Дане хотелось, чтобы этот завтрак продолжался как можно дольше. Иногда она вспоминала, что сегодня к ней должен пожаловать Гершович, но тут же об этом забывала. Она даже удивлялась тем, насколько эта тема ее мало интересует в данный момент.

Единственная нота, которая вносила диссонанс в эту утреннюю симфонию радости, было поведение Юлия. Он вел себя как-то отстраненно, как будто бы этой ночью между ними не случился невероятный секс. Он мало обращал внимания на Дану и думал о чем-то своем. Ей очень хотелось узнать, о чем именно, но она не решалась задать ему прямой вопрос. Интуиция подсказывала, что такое ее любопытство ему не понравится, что он из тех, которые не любят, когда полузнакомые люди лезут им в душу. Хотя, возможно, она и ошибается.

Юлий допил чашку кофе.

— Налить еще? — спросила Дана.

— Да, нет, хватит, сколько можно. Пора идти.

Дана испугалась, что он сейчас встанет и навсегда исчезнет из ее жизни, как ночное привидение.

— Поешь еще что-нибудь, у меня есть очень вкусный йогурт.

— Йогурт давай, я это люблю.

Дана бросилась к холодильнику, достала оставшийся там последний йогурт и поставила его перед своим гостем.

— А тебе? — покосился на нее Юлий.

— Я не люблю, — соврала Дана.

— Зачем тогда держишь в холодильнике?

— Сама не знаю, увидела и купила.

— Ты всегда не знаешь, почему делаешь то, а не другое? — хмыкнул Юлий.

— Бывает, но чаще знаю.

Юлий с аппетитом принялся за йогурт.

— Тебе понравился наш секс? — спросила Дана.

Юлий на мгновение прервал поедание йогурта.

— Вполне.

— А мне очень. Лучший секс в моей жизни.

— Поздравляю.

— А у тебя не лучший?

— Не знаю, я как-то не задумывался. Каждый секс не похож на предыдущий. Это самое главное в нем. Представь, если бы всякий раз он был одинаковый.

— А я готова заниматься так, как сегодня, много раз.

— Это ты сейчас так говоришь, а пройдет месяц — захочется чего-нибудь новенького.

— Не захочется.

— Ты не можешь этого знать. Все приедается очень быстро, поверь мне.

— Это не относится к нашему сексу, — упрямо повторила Дана. Ее раздражало то, что Юлий упрямо не желал соглашаться с ней.

— Думай, как хочешь. — Юлий закончил есть йогурт. — Мне пора.

— Подожди! Еще рано.

— Ничего себе рано, одиннадцать часов.

— Без двадцати одиннадцать, — уточнила Данаю.

— Большая разница, — фыркнул Юлий.

— Я о тебе ничего не знаю, — сказала она.

— А зачем тебе знать?

— Я не привыкла трахаться с человеком, о котором ничего не знаю.

— Но ты же трахалась, — резонно возразил Юлий.

— Да, — вынуждена была признать Дана. — Я могу о тебе узнать хоть что-нибудь?

— А тебе это надо?

— Надо. Мне даже неизвестно, чем ты занимаешься?

— Я пытаюсь стать автогонщиком.

— Кем? — изумилась Дана.

— У тебя плохо со слухом?

— Но почему автогонщиком?

— Меня это заводит. Обожаю скорость. В прошлом году кончил универ, как отец хотел, стать историком. Чуток поработал и понял, что умираю от тоски. А гонять на машинах с детства люблю. Вот решил попробовать, стало получаться. Долго рассказывать.

— Я послушаю.

— Нет, надо идти. И так засиделся. Сегодня должен подписать важный контракт. Осталось всего два часа.

Какое совпадение, подумала Дана. У меня сегодня тоже решающий день.

— Мы еще увидимся? — с надеждой спросила Дана.

— Не знаю, скорей всего нет. В ближайшее время я буду сильно занят. А там как карты лягут.

— Веришь в карты?

— Я верю только в себя. Когда ты мчишься на бешеной скорости, надежда только на собственное мастерство.

— И тебя это приводит в восторг.

— Да, — кивком подтвердил Юлий. — Мне нравится ощущать, что я полный хозяин своей судьбы. Возможно, это самый большой кайф.

— Больше, чем секс?

— Больше. Это совсем другое. Ты не поймешь.

— Это еще почему? — обиделась Дана.

— Потому что ты не неслась со скоростью в двести пятьдесят километров в час.

— Не неслась.

— Вот видишь, поэтому нам друг друга не понять. — В голосе Юлия Дана не расслышала даже слабую нотку сожаления. — Я пошел. — Он встал и направился к двери.

Дане очень хотелось броситься за ним, остановить его, но она понимала, что это не в ее силах.

Юлий на мгновение остановился, прежде чем распахнуть дверь.

— Не скучай. Не обещаю, но возможно, иногда буду тебя вспоминать.

Он вышел. Дана смотрела на дверь, за которой исчез ее гость, внезапно пару слезинок упали на скатерть стола. Она не представляла, что ей сейчас делать.

К удивлению Даны Гершович пришел не один, а вместе с Мариной. Почему-то Дана была уверенна, что он явится без нее. Впрочем, какая разница.

— Значит это вы Коденцева Дана Валерьевна? — спросил Гершович, войдя в мастерскую.

По мнению Даны вопрос был не самый разумный, в том, что она Коденцева Дана Валерьевна сомнений у ее гостя быть не должно, ведь он специально направлялся к ней. Да еще в компании с ее близкой подругой. Но сейчас такое не слишком удачное вступление к их встрече оставило ее безучастной; после того, как Юлий ушел, не оставив надежду на следующее свидание, ею овладела какая-то безучастность ко всему.

— Да, это я, — подтвердила Дана. — Проходите, Александр Яковлевич. Хотите чая или кофе?

— Мы к вам пришли по другому поводу, — произнес Гершович. — Поэтому давайте займемся делом без промедления. У нас с Мариной каждая минута на счету.

Дана посмотрела на подругу, та, подтверждая слова коллекционера, кивнула головой.

— Хорошо, давайте займемся, — согласилась Дана. — С чего начнем?

Дана сразу поняла, что последняя фраза прозвучала неудачно, так как Гершович изумленно взглянул на нее.

— Как с чего? Мы пришли к вам отобрать картины, так что извольте показать их нам.

— Да, да, извините, — пробормотала Дана. — Сейчас все покажу.

Еще вчера она мечтала об этой встрече с Гершовичем, как школьница о любви, а сейчас он стал ее раздражать. С первой минуты он не понравился ей внешне, а для Даны это всегда было важно. Гершович был маленького роста, почти совсем лысый, с небольшим упругим пузом. Лицо его тоже было не привлекательным, крупный нос далеко выдавался вперед, а щеки некрасиво обвисли. У Даны в голове кружилась навязчивая мысль о том, что она не стала бы заниматься с ним любовью даже за обещание, что он возьмет в свою галерею все ее картины. Достаточно ей одного Нефедова. Но при этом он является одним из лучших и тонких знатоков и ценителей живописи. И почему им не мог быть человек хотя бы немного с более приятной внешностью.

— Я жду, — напомнил о себе Гершович.

Марина незаметно ткнула Дану в бок.

— Что ты медлишь, — недовольно произнесла Аничкова, — мы же договаривались с тобой, что ты заранее отберешь картины для показа Александру Яковлевичу.

— Я отобрала. Вот они, — показала Дана на стоящие у стенки полотна.

Гершович тут же направился к ним и стал пристально рассматривать. Дана стояла неподалеку от него и наблюдала за выражением его лица. Но пока оно ничего не выражало.

Дана впервые с начала их встречи почувствовала волнение. К ней снова вернулось понимание, что в эти минуты вершится ее судьба на многие годы, а, возможно, и на всю жизнь. Она даже на время забыла про Юлия.

Изучение творчества Даны заняло не меньше полчаса. За это время Гершович не проронил ни слова. Затем он отошел от картин и сел на стул. У Даны тут же возникло предчувствие надвигающейся катастрофы.

— Что скажите, Александр Яковлевич? — первой не выдержала Аничкова.

Гершович как-то не слишком охотно посмотрел на нее.

— Вот что вам скажу, Дана Валерьевна, — произнес Гершович. — Марина меня не обманула, когда говорила про вас, что вы хорошая художница. У вас действительно хорошая школа, вы прекрасная рисовальщица. А в наше время это встречается не так уж и часто. Поверьте, я много вижу произведений, это умение постепенно утрачивается.

— Спасибо, Александр Яковлевич, за оценку, — пробормотала Дана, предчувствуя что самое плохое еще только впереди..

— Подождите благодарить. Мне понравились ваши работы, я уже рассказал про их достоинства. Но, увы, мне они не подходят. Я ищу нечто другое.

— Что же именно? — мгновенно ставшими сухими губами спросила Дана.

— Видите ли, меня интересует в первую очередь не мастерство художника, а его умение передать свое эмоциональное состояние, полет его безграничной фантазии, способность переместится в иные миры. Я считаю, что сегодня востребована именно такая живопись. Живописцы прежних эпох продемонстрировали столько мастерства, что его хватит на многие века вперед. Когда я смотрел на ваши полотна, меня не покидало ощущение, что все это я уже видел, что это очередное, да вполне профессиональное, но повторение. Понимаете, Дана Валерьевна, это не ваше искусство.

— Ккого же тогда?

— Тех, кто был до вас. Пусть по своему, но вы повторили их. И таких повторов невероятно много. Что мне с ними делать? Я же хочу заглянуть в ваш внутренний мир. Возможно, вы сами в него еще не заглядывали, но только это и является для меня ценным. Все остальное меня не беспокоит, оставляет равнодушным. Я хочу видеть все, что угодно, самое невероятное, самое абсурдное и неправдоподобное. Одно условие — все это должно быть вашим. Где вы это увидите, найдете, меня не интересует, а вот результат этих необычных поисков — даже очень. Изумите меня, потрясите, заставьте подолгу стоять возле картины, чтобы я ее бы помнил еще долго. И захотел бы снова к ней вернуться. Вы можете выполнить эти мои требования? — Гершович пристально посмотрел на Дану. — Только отвечайте честно.

— Я не знаю.

— Это хороший ответ. Если бы вы сказали, что сможете, я бы тут же встал и ушел навсегда. А так… — Он задумался. — Хочу посмотреть еще что-нибудь, то, что вы не отобрали для меня. — Гершович оглянулся вокруг себя. — Покажите вон ту работу, которая прислонена к стене тыльной стороной.

Это была та самая картина, которая привлекла Юлия. Дана подала ее Гершовичу.

— А вот это, пожалуй, мне нравится, — произнес он. — Жаль, что она не завершена. Это же так? — посмотрел он на Дану.

— Вы правы, Александр Яковлевич, это всего лишь набросок. Пришло однажды вдруг в голову.

— Но это означает, Дана Валерьевна, что вы тоже иногда заглядываете туда, откуда я бы хотел, чтобы вы черпали свое вдохновение. Напрасно вы прервали работу над картиной.

— Я не знала, что она вам понравится, — пробормотала обескураженная Дана.

Гершович аккуратно вернул картину на прежнее место.

— Пожалуй, я увидел все, что хотел, и сказал все, что хотел. Я не закрываю для вас путь к себе, но ваши работы в этом случае должны быть иными. Попробуйте.

— Я подумаю над вашим предложением, — произнесла Дана.

— Пойдемте, Мариночка. — Гершович встал со стула. — Я вам желаю добиться успеха, у вас есть для этого шансы.

Он двинулся к выходу, вслед за ним поспешила и Аничкова. Перед тем, как выйти, она на секунду задержалась в дверях.

— Не расстраивайся, Даночка, я тебе в самое ближайшее время позвоню.

Вслед за Гершовичем, она вышла.

Дана лежала на кровати, зарывшись лицом в подушку, и горько плакала. Такого несчастного дня у нее в жизни еще не было. Сначала безвозвратно ушел Юлий, затем Гершович не взял на выставку ни одну ее работу. А ведь всего несколько часов назад она была невероятно счастливая, она пережила самые упоительные часы, какие только у нее были с самого дня рождения.

Дана израсходовала весь свой обильный запас слез и не знала, что дальше делать. Когда она рыдала, то такого вопроса не возникало, так как рыданье поглощала все ее силы. А вот чем заняться теперь? По большому счету просто нечем. Но и продолжать лежать тоже не хотелось, в конце концов, все равно рано или поздно придется вставать.

Дана с удивлением почувствовала, что голодна. Хотя стоит ли удивляться, последний раз она ела еще с Юлием, с тех пор прошло много времени.

Дана поднялась с кровати, заглянула в холодильник. Ничем особенным он ее не порадовал, пожалуй, кроме пачки пельменей и есть-то нечего. Значит, придется приготовить их.

Дана ела пельмени и размышляла о том, что же ей делать в возникшей ситуации. До этого момента, есмотря на сомнение, она все же очень надеялась, что этот противный старикашка возьмет ее картины. Она по наивности верила Марине, ведь она ей это обещала. Но у Гершовича свои представления о том, каким должно быть современное искусство. И они не совпали с тем, что делает она, Дана.

Внезапно Дану так поразила одна мысль, что она на какое-то время даже перестала есть. К ней только сейчас пришло понимание, что взгляды Гершовича и Юлия почти совпали в оценке ее картин. Разумеется, это не случайно, тут кроется какая-то закономерность.

Дана постаралась проглотить как можно быстрей остатки пельменей и бросилась к той самой картине, которая привлекала внимание обоих мужчин. Она даже не стала ее заканчивать, так как по ее мнению, ничего особенного в ней не было. Да, очень насыщенная с точки зрения цвета, раньше она так никогда не писала, но и только. Или есть еще что-то, что ускользает от ее внимания?

Дана попыталась повторить свой эксперимент и посмотреть на картину чужими глазами. Она вдруг почувствовала, что ей, в самом деле, что-то тут удалось нащупать. Не случайно же только этот эскиз и понравился обоим, при этом таким разным мужчинам.

Дана постаралась вспомнить все, что ей говорил совсем недавно коллекционер. Может, он действительно прав, всем до тошноты надоела традиционная живопись, эти бесконечные сюжеты, какой-то нескончаемый сериал. А зрители хотят увидеть нечто такое, что выведет их за грань привычных представлений. Да ей и самой было бы интересно посмотреть на подобное искусство. Но если она права, то она должна постараться выдать на гора именно такую продукцию. Тем более, Гершович не отказался совсем иметь с ней дело, по крайней мере, так он ей сказал.

Легко сказать, да трудно сделать. В Художественной академии их обучали чересчур традиционно, приучали поклоняться, как иконам, классическим образцам. Сколько она за годы учебы их скопировала — при всем желании не сосчитать. Что же ей в этом случае делать?

Дана сидела на полу, смотрела на свою картину, но никаких откровений в голове не возникало. Наоборот, ее не покидало ощущение, что в ней царит какая-то космическая пустота. Ни одной мысли, ни одного образа, все куда-то исчезло, словно их удалили скальпелем. Но такого просто не может быть, ее воображение всегда было переполнено различными сюжетами, цветовыми гаммами, самыми разными фигурами и предметами. Куда же все это в один момент подевалось?

От отчаяния у Даны вновь возникло желание пореветь. По крайней мере, ее это отвлечет от того творческого коллапса, который ее настиг. Как повезло Нефедову, у него именно тот талант, который сейчас востребован. А у нее иной дар, она больше тяготеет к классической манере. Но именно она не имеет сегодня спроса.

От Нефедова мысли снова перенеслись к Юлию. Какой все же он подлец, взял и ушел, как ни в чем не бывало, как будто между ними ничего не произошло. А ведь такого секса у нее еще не было.

Стоп! Остановила себя Дана. А что конкретно было? На незримом экране воображения вдруг вспыхнули те образы и краски, которые возникли у нее во время мощного оргазма. А ведь это готовые картины; как сразу к ней не пришла такая естественная мысль. Остается их только перенести на холст. Почему-то Дана сразу уверовала, что на этот раз ее работы придутся по вкусу этому противному старикашке, как стала мысленно она называть Гершовича.

Следующие два дня выдались для Даны в полной мере сумасшедшими. Она работала на истощение, позабыв обо всем, даже об Юлие. Она прерывала свой труд только на то, чтобы быстро что-то проглотить и снова бралась за кисть. Она понимала, что если не перенесет в самые кратчайшие сроки на хост свои, порожденные оргазмом, видения, то они безвозвратно исчезнут из ее сознания. Пока же они все еще оставались яркими.

Но написать картины на основе этих видений оказалось совсем не так уж и просто. То, что вспыхивало в ее памяти, напрямую на холст не ложилось, получалось не так ярко, не так красиво, совсем не с той геометрией. Приходилось переделывать снова и снова, что-то менять и домысливать, что-то мучительно вспоминать. Периодически Дана впадала в отчаяние, но всякий раз усилием воли выходила из этого состояния и снова принималась за работу. Самым сложным оказалось передать постоянную изменчивость цветовой гаммы, конфигурации фигур, которую она наблюдала в те удивительные мгновения. Но именно в этом и заключалась самая большая привлекательность ее видений. Но как это отразить в картине? Это была труднейшая задачка, заставляющая ее переделывать уже написанное снова и снова. Но постепенно картина приобретала те качества, которые Дана хотела передать. Хотя, если бы спросить у нее, как ей это удалось, она бы ни за что вразумительно не ответила.

Полученных впечатлений хватило на две картины. Когда она их закончила, то ощутила себя полностью выпотрошенной. Не было ни сил, ни желания делать что-то еще. Дана упала на кровать и почти сразу же заснула глубоким сном.

Какая-то неведомая сила разбудило ее посреди ночи. Дана даже огляделась вокруг — нет ли кого-то рядом с ней. Но в комнате она была одна. Дана встала, зажгла свет, села на пол перед картинами и стала рассматривать, что же она все-таки сотворила за два этих безумных дня. Пораженная она не могла оторвать глаз от своих работ.

Ничего даже близко похожего она еще не писала. Да что там не писала, она и представить себе не могла, что способна сотворить это чудо. Это было невероятное буйство красок, которые, тем не менее, создавали удивительную по красоте палитру. И на этом фоне проступали какие-то странные, невероятные фигуры. Они не походили ни на людей, ни на животных, это был какой-то новый класс существ. Существовал ли он в природе, в космическом пространстве определить было невозможно, но он имел весьма свой различимый и живой образ. Что это могло быть — Дана постигнуть была не в состоянии, да особенно и не пыталась это сделать. Она понимала, что в какой-то момент своей жизни оказалась в неизведанном мире, куда, возможно, больше никогда не попадет. Ей на миг приоткрылась какая-то новая непознанная реальность. Произошло ли это случайно в силу цепочки каких-то обстоятельств или эту завесу приоткрыли для нее намерено, скорей всего этого она никогда не узнает. Да и так ли это важно, главное, что ей удалось эти видения из своего сознания перенести на холст. А все остальное имеет для нее второстепенное значение. Дана снова легла на кровать, и через минуту продолжила прерванный сон.

Утром, едва проснувшись, Дана тут же стала звонить Аничковой. Марина долго не отвечала, когда ответила, то голос ее был сонным. Скорей всего, Дана ее разбудила. Ей показалось, что она еще услышала и мужской тембр. Дана подумала, что, по всей видимости, у Марины была ночь любви, и она заснула совсем недавно. Надо было подождать немного со звонком, но уж больно сильно ее охватило нетерпение.

— Что тебе? — не слишком любезно отозвалась Марина.

— Ты мне срочно нужна, — сказала Дана.

— Это еще зачем?

— Приезжай ко мне, я хочу тебе кое-что показать.

— И что?

— Увидишь сама. Марина, ты не пожалеешь, что приедешь.

Несколько секунд в телефоне воцарилась тишина, по-видимому, Марина раздумывала над ее словами.

— Ладно, приеду, — сдалась она. — Жди через два часа.

— А быстрее можно? — спросила Дана.

— Ты идиотка? Два часа — это и есть очень быстро.

Дана сидела за столом и ждала Аничкову. Было время завтрака, но есть она не могла — одна мысль о еде вызывала отторжение. Не могла она смотреть и на картины, ею вдруг охватил страх, что на самом деле это фуфло, и Марине они не понравятся. Лучше пока их больше не видеть, так как-то спокойней.

Ее мысли снова занял Юлий. Где он сейчас? Трахается с какой-нибудь очередной девахой? Любопытно было бы узнать, а другие его партнерши тоже во время оргазмов видят такие картинки? Или это только ей повезло? Жаль, что не догадалась его об этом спросить. А узнать очень хочется ь. Надо бы его отыскать, вот только как? По большому счету ей ничего о нем неизвестно: ни фамилия, ни где живет и работает. Только то, что он вроде бы автогонщик, если, конечно, не приврал для красного словца. Хотя не похоже, эта профессия ему очень идет. Он бы очень красиво смотрелся за рулем гоночного болида. Она бы с удовольствием написала такую картину. Какая же она дура, что не попросила его попозировать хотя бы для наброска. Конечно, можно нарисовать его портрет по памяти, но это будет не то.

Звонок в дверь прервал ее размышления.

— Ну что у тебя, рассказывай или показывай? — спросила Марина, входя в мастерскую.

— Сейчас покажу, — ответила Дана.

Она подвела ее стоящим обратной стороной картинам и повернула их. Марина рассматривала полотно не больше двух минут. Затем медленно повернулась к Дане.

— Это твои?

— Чьи же еще.

— Идиотка, что же ты их Гершовичу не показала?

— Я их написала за эти два дня. Тебе понравилось?

— Да при чем тут я, они ему понравятся. Он за такими картинами охотится по всему миру. Даю на отсечение руку — он придет в восторг. Звоню ему.

— Может, не так сразу, — сама не зная, чего испугалась Дана.

— Не мешай. И вообще, меньше разговаривай. Это не твой конек. А теперь вообще помолчи. Александр Яковлевич, это Марина. Я сейчас у Даны. Помните, мы были у нее. Она только что показала мне две потрясающие картины. Приезжайте немедленно. Если они уйдут в другие руки, будет казнить себя всю жизнь.

Несколько мгновений Марина слушала, что ей говорил ее собеседник, затем отключила телефон.

— Он скоро приедет, — объявила она. Аничкова снова уставилась на картины. — Убей меня, не понимаю, как у тебя такое получилось?

Дана вполне могла дать подруге достаточно точное объяснение, как у нее такое получилось, но она чувствовала, что не готова к таким откровениям.

— Подумала над словами Гершовича — и вот видишь, что вышло, — пояснила Дана.

— Вижу, — сказала Марина и подозрительно посмотрела на Дану. — И все же как-то странно.

Дана нарочито равнодушно пожала плечами.

— Ты же видишь результат, что еще надо.

— Ладно, дождемся папочку, послушаем, что он скажет.

— Папочку? — удивилась Дана.

— Его многие так называют, я — тоже. Иногда, — уточнила Аничкова.

В отличие от Аничковой Гершович рассматривал картины долго. И все это время у Даны сердце буквально скакало в груди. Внезапно он повернулся к ней. На его лице была самая настоящая ярость.

— Вы что не могли мне сразу показать эти ваши работы, что за хрень вы мне в тот раз подсунули.

— Я их написала в эти два дня, — пробормотала, напуганная выражением лица галериста, Дана.

— Я тому свидетельница, — подала голос Марины.

— Не встревай, я сам с ней обо всем договорюсь, — рявкнул Гершович. — Беру ваши две эти картины на выставку. Отдаете?

— Да, — едва слышно ответила Дана. Говорить громко не было сил.

— Я пришлю своего сотрудника, он возьмет картины, — сказал Гершович. — Хотя нет, я сам их довезу. У вас есть бумага их завернуть? — спросил он у Даны.

— Есть.

— Что же тогда стоите, быстро пакуйте.

Дана бросилась паковать картины. Как хорошо, что недавно она купила специально для этих целей бумагу, похвалила она себя.

Гершович, держа в каждой руке по картине, направился к выходу. У дверей он остановился.

— Сегодня же приходите ко мне в галерею, оформим ваши работы, как положено. И все остальные, что вы напишите, только мне. Договорились?

— Да, — сказала Дана.

— Если и дальше будете писать в этой манере, то скоро станете богатой. Очень богатой. — Гершович оглядел мастерскую и усмехнулся. — И тогда сможете покинуть это скорбное место. Марина, идемте, — приказал он.

Аничкова, не произнеся ни слова и даже, не взглянув на Дану, вышла вслед за ним.

Дана не могла поверить в том, что это произошло в реальности, что это не сон, не плоды разыгравшейся фантазии, ни умственное помешательство, ни галлюцинация, а самая настоящая правда — один из самых крутых галеристов мира взял ее картины. И не просто взял, а пообещал, что скоро она будет богатой, как Крез. Последнее сравнение она придумала сама, оно ласкало ее слух, обещало в недалеком будущем множество самых разнообразных удовольствий. Она так давно мечтает приобрести в Москве свое пристанище, нормальную мастерскую, а не слоняться по съемным конурам. И если верить Гершовичу, ее мечта близка к исполнению. Достаточно только создавать картины подобные тем, что она только что написала. И успех ей обеспечен. Неужели все так просто? Даже не верится. А ведь сколько сил она затратила на то, что пробить себе хоть какую-то тропинку в художественный мир. И все напрасно. А тут само все получилось.

Дана вспомнила, как совсем недавно не покладая рук трудилась в детском саду над панно, пытаясь во всем угодить этой мерзкой заведующей. И как переживала от того, что не все получалось, что несколько мазков кистью Нефедовым повергло ее в прострацию от переживания своей неталантливости. Какой же дурой она была, дело совсем не в отсутствии таланта, а в том, что она не понимала простейшей вещи — надо найти свою нишу, свое направление. И тогда все покатит едва ли не само собой. Вместо этого мучилась от невостребованности, от того что была уверенна, что Нефедов гораздо одаренней ее. А это совсем не так, она еще всем докажет, и в первую очередь самой себе, что во всем его превосходит. Для этого ей нужно только немного времени. Все остальное у нее уже появилось.

Из головы Даны не выходили слова Гершовича о том, что он готов взять в свою галерею и другие ее картины в этой манере. Значит, надо срочно приниматься за работу и создавать новые полотна.

Даной овладело небывалое нетерпение и ажиотаж. Она готова была сесть за мольберт прямо сейчас. Но в самый последний момент вдруг почувствовала, что не сможет плодотворно работать, она выложилась полностью. И ей требуется хотя бы небольшой перерыв. Если она начнет писать сию же минуту, то ничего путного не получится, в голове царит сплошная пустота. Все, что было в ней, она уже воплотила. Теперь нужно время дабы восполнить запасы воображения. Через день-два она будет готова продолжить. И тогда…

Дана решила, что сейчас самое время, чтобы оторваться. Она заслужила разрядку, к тому же надо набраться как можно сил для нового рывка. Она стала думать, как с максимальным удовольствием провести время перед предстоящей напряженной работой. В голове то и дело всплывало имя Юлия, но, увы, его нет. И где его найти, не представляет. После невероятного секса с ним, ее одолевало сильнейшее желание. Придется искать замену.

Дана перебирала в памяти знакомых мужчин. И с горечью убеждалась, что никто Юлия не заменит, все не то. Но и без мужчины она не может, он срочно ей нужен. Иначе она в скором времени начнет кидаться на стенку. Конечно, можно удовлетворять себя самостоятельно, так сказать, без посторонней помощи, и периодически она этим занималась. Но сейчас не тот случай, ей, как воздух, требуется реальный партнер, с которым можно не только заняться сексом, но и поговорить, помолчать…

Почему бы еще раз не попробовать с Максимом? До Юлия ему, прямо скажем, далековато, но остальным еще дальше. Конечно, интеллектом он не блещет, но для нее сейчас это второстемпенный вопрос. Решено! Она звонит ему.

Вечер Максим и Дана провели в ресторане, танцевали, пили вино. Дана чувствовала себя возбужденной, и ей нравилось такое состояние, ведь она знала, что скоро получит мощную разрядку. Так что можно не торопиться, ощущение предвкушения тоже по-своему замечательно. И не стоит им пренебрегать.

Они вышли из ресторана, когда на город уже спустилась ночь. К дому Даны шли обнявшись. То и дело останавливались и целовались. И каждый новый поцелуй разгонял ее желание. Оба были изрядно пьяны, особенно Максим. Когда Дана объявила, что сегодня угощает, он стал налегать на спиртные напитки с особенным усердием. И теперь его ноги периодически заплетались, и Дане приходилось удерживать своего спутника от падения.

Внезапно Максим остановился.

— Ты чего встал? — раздосадовано спросила Дана.

— Я думал, ты мне больше не позвонишь, — не без труда ворочая языком, объяснил Максим.

— Почему так решил?

— Ты художница, я автослесарь.

— И что?

— К нам на сервис приезжают разные люди. У некоторых очень дорогие тачки.

— Что из этого?

— Они разговаривают с нами, как с низшими.

— У меня нет даже дешевой машины.

— Это не важно, ты все равно из этих.

— Хватит нести чушь, — рассердилась Дана. — Ты слишком много выпил. — Она вдруг испугалась того, что алкоголь не позволит Максиму выполнить на высоком уровне его мужские обязанности. Она поступила, как дура, позволив его столько пить.

— Это не чушь, — с пьяным упрямством произнес он.

— Я не такая, — сказала Дана. И вдруг поймала себя на том, что даже если она и не такая, то хочет быть такой, хочет смотреть на таких, как этот идиот, сверху вниз. Но сейчас ей надо внушить ему прямо противоположные мысли, если она не хочет остаться этой ночью без мужчины. А это меньше всего она хочет, чтобы произошло.

— Послушай, Макс, мало ли какие встречаются люди, бывают бедные очень заносчивые, а богатые — очень простыми. Я бедная и простая, у тебя нет никаких оснований считать, что я отношусь к тебе как-то презрительно, потому что ты автослесарь. Очень, кстати, нужная полезная специальность, гораздо нужней и полезней, чем, к примеру, художники.

— Ты, в самом деле, так думаешь, — недоверчиво установился Максим на Дану осоловевшими глазами.

— Именно так и думаю, сколько раз тебе говорить, — раздраженно произнесла Дана. — Почему я должна думать как-то иначе.

— А знаешь, я тебе верю, — вдруг сказал Максим.

— Вот и хорошо. Пойдем ко мне скорей, а то время итак много потеряли. Тебе же завтра с утра на работу?

— В восемь часов, как штык.

— Так чего же время терять.

Дана кончила, затем спихнула с себя партнера и уставилась в потолок. Было хорошо, но совсем не так, как ей хотелось. Ничего похожего на то, что она чувствовала во время секса с Юлием, она не пережила. Это было самое обычное соитие, с обычным оргазмом без всяких видений. И сейчас она испытывала сильное разочарование. Ей стало окончательно понятным, что если она даже будет заниматься любовью с Максимом с утра до вечера и с вечера до утра, ничего не изменится. С ним у нее никогда не повторится то, что она пережила в тот раз. А значит, с этой связью пора завязывать, этот автослесарь ей больше не интересен. Все, что мог, он для нее сделал.

Она бы с удовольствием выставила из своей мастерской прямо сейчас, но это как-то уж совсем по-свински. А он все же старался, хотел доставить ей удовольствие. Придется его потерпеть до утра, напоить кофе, отправить на работу — и больше никогда не видеть.

Дана почувствовала, как Максим снова обнимает ее. Она вдруг испугалась, что он хочет повторить соитие. Ну, уж нет, с нее на сегодня достаточно.

— Как тебе? Я видел, понравилось, — горячо зашептал он ей в ухо.

— Ты супер любовник. Я в тебе не ошиблась, — ответила Дана.

— Давай повторим. Я готов.

— Ты молодец! — Она потрогала его член — в самом деле, стоит. Вот напасть, что ей с этим делать. — Только не обижайся, хочется немного отдохнуть. Да и тебе не мешает, на сон нам осталось совсем ничего.

— Да к черту сон!

— Это ты сейчас так говоришь, а днем на работе будешь носом клевать. Давай просто поспим.

Дана демонстративно повернулась к нему спиной. И услышала, как разочарованно вдохнул Максим.

— Тогда за тобой будет должок.

— Договорились. А сейчас спать.

Не прошло и несколько минут, как она спала.

Максим давно ушел на работу с надеждой на то, что они снова скоро встретятся, а Дана все никак не могла успокоиться. Ею владела подсознательная тревога. С чем она была связана, Дана до конца не понимала, но возникшее чувство не проходило. Еще совсем недавно все было так замечательно, Гершович взял ее работы, пообещал, что скоро она станет богатой. А потом вдруг что-то пошло не так, эта проведенная ночь с автослесарем, как мысленно стала она называть своего недавнего партнера, все испортила. Теперь она, Дана, сожалеет, что связалась с ним. Хотела же больше с Максимом не встречаться. Так нет, угораздило же ее поддаться искушению. А ведь первое решение было правильным, она сразу поняла, что это не ее человек. Так какое же черта она не послушалась саму себя!

Надо было работать, закреплять успех, но настроение это делать, не было. К тому же новых творческих идей пока тоже не поступало. В голове была какая-то вселенская пустота, и это тоже беспокоило Дану. Конечно, она выложилась по полной, и все же пора бы там чему-то ценному появиться. Это даже странно, не похоже на нее, у нее всегда множество замыслов. Куда же они подевались. Точнее, замыслы есть, но не те, что интересуют Гершовича. А ей сейчас нужны только такие.

И еще срочно нужен новый мужчина хотя бы для того, чтобы с его помощью растворить внутри нее неприятный осадок от секса с Максимом. Конечно, такого, как Юлий, ей ни за что не сыскать, но можно попробовать найти хотя бы что-то близкое к нему. И этим вопросом надо заняться безотлагательно.

Однако на деле Дане пришлось заниматься другим. Позвонила Марина и сказала, что срочно надо встретиться. Дана предпочла бы перенести их разговор на другое время, но она лишком многим обязана подруге, чтобы просить ее даже о таком ничтожным одолжении.

Когда Дана вошла в кафе, Аничкова уже сидела за столиком и хлебала коньяк. Дана даже на мгновение замерла от изумления. Обычно в такое время Марина спиртные напитки не употребляла. По крайней мере, она, Дана, что-то не припомнит, чтобы за ней водилось такое.

Дана села за столик напротив Марины.

— Будешь коньяк? — спросила она. — Надо же обмыть твой успех.

— Да, вроде особого успеха и нет, — на всякий случай решила поскромничать Дана.

— Если я говорю есть, значит, есть. Так будешь?

— Я согласна.

— Официант! — на все кафе закричала Аничкова, — еще коньяку.

Дана пригляделась и поняла, что Марина изрядно пьяна. Такой ее она еще не видела.

Официант очень быстро принес заказ. Марина разлила коньяк по рюмкам.

— Пьем за тебя, — уведомила она Дану. Заметив, что та не спешит это сделать, прикрикнула: — Если я сказала тебе, пей, то пей. Поняла?

— Да, — ответила Дана и выпила.

Коньяк показался Дане очень плохим — какое-то дешевое пойло, но Марине об этом она ничего не сказала.

— Папашка запал на тебя, — вдруг произнесла Марина. — Он целый час расспрашивал меня о тебе.

Дана ощутила сильный прилив волнения.

— И что ты ему рассказала?

— Не волнуйся, все только хорошее. Сказала, что в академии считали тебя одной из лучших. Тебе повезло, что у него уже не работает писька, не то пришлось бы с ним спать. Когда он был по моложе, то трахал баб направо и налево. Но сейчас с этой точки зрения ты его не интересуешь.

Мысленно Дана согласилась с Мариной, спать с Гершовича ей совершенно не хотелось. Будем считать, что в этом аспекте ей действительно повезло.

Дана снова внимательно посмотрела на подругу. Такой она ее еще не видела, это словно другая Марина — растерянная и взвинченная. От былой уверенности в себе осталось совсем немного. В данном контексте Дану тревожило только одно обстоятельство, насколько эти перемены способны повлиять на нее?

Дана решила пойти ва-банк.

— Марина, что у тебя случилось? — спросила она. — Ты не похожа на себя.

В ответ на свой вопрос Дана получила нерешительный взгляд.

— В самом деле, хочешь это знать? — спросила Аничкова.

— Ты же моя близкая подруга.

— Это все из-за гребенного Гребня.

— Из-за того бизнесмена, что был у меня? — удивилась Дана.

— Из-за него.

— Что же он сделал?

— Ему мало меня, завел еще одну постоянную бабу.

— Ты ревнуешь?

— Ты что дура! — вдруг огласила кафе Марина своим криком. Она была явно возмущено этим предположением. — Ревновать к этой дубине.

— Тогда что же?

— Ты что не понимаешь, теперь я буду от него получать только половину того, что получала. А другая половина уйдет ей. Я посчитала, мне этих денег едва хватит на скромную жизнь. А у меня одна ипотека, знаешь, сколько съедает.

— Ты брала ипотеку? Не знала.

— А зачем тебе знать. — Несколько секунд Аничкова раздумывала — продолжать или не продолжать эту тему. — Я прикупила себе домик, совсем небольшой, всего каких-то сто сорок квадратов.

— Ничего себе небольшой! — аж присвистнула от изумления Дана. — Это же огромный дом, вернее, даже домина.

— Ты просто не знаешь, как живут люди. Видела бы ты дома этого Гребня, да и папашки. Вот у них настоящие дворцы. Этот Гребень недавно купил себе… — От нахлынувших воспоминаний лицо Марины исказила гримасы злости. — Запомни, Данка, все мужики козлы.

С этим суждением Дана была согласна, за одним исключением, Юлий козлом уж точно не был. Но об этом она говорить не стала.

— Чтобы ты теперь станешь делать? — поинтересовалась Дана.

— А что я должна, по-твоему, делать? — даже удивилась такому наивному вопросу Аничкова. — Все то же самое, что и делала. Ничего не изменилось. Буду думать, где найти еще деньги. Поверь мне, это не такой уж и сложный вопрос. Вот к тебе они сейчас сами плывут.

— Что-то не заметила.

— Скоро заметишь. Гершович, конечно, гад, художникам выкручивает руки. Но в одном он честен, если сказал, что заплатит, значит, точно заплатит ровно столько, сколько обещал. Так что можешь быть уверенна, что свое ты получишь. Но срочно нужны новые работы, он мне сам сказал, что мечтает посвятить твоему творчеству целый зал. — Марина вдруг пьяно расхохоталась. — Представляешь, он так и сказал: «мечтаю». Никогда от него это слово не слышала. Даже не предполагала, что он его знает.

— И когда я должна дать ему новые работы?

Марина пожала плечами.

— Чем раньше, тем лучше. Пока ты ему интересна, но может появится кто-то другой, и он о тебе забудет. Я сама была свидетелем, как это происходило. Не затягивай. Коньяк еще будешь? — посмотрела Марина на пустую бутылку.

— С меня достаточно.

— Как хочешь. А я выпью. Пока.

Это был ясный сигнал, что Дане пора уходить. Впрочем, она и не возражала, наоборот, была этому рада. Сидеть за столом с пьяной подругой ей хотелось меньше всего.

Дана просидела у мольберта два часа, но так и не сделала ни одного маска. В голове по-прежнему была пустота, не возникало ни новых образов, ни цветовых гамм. Вернее, возникало много всего разного, но это ей сейчас совершенно не интересовало. Потому что она знала, что это не заинтересует Гершовича. А все остальное Дане в данный момент было не нужно.

Она представляла, как Гершович сидит в своей галерее и то и дело нетерпеливо посматривает на часы — ждет, когда же она появится с новыми работами. Дана прекрасно понимала, что все это просто глупо, ничего подобного в реальности не происходит, у Гершович и без нее полно всяких дел. Но все равно эта картинка упрямо возникала в ее воображении снова и снова и только ухудшала настроение.

Самое ужасное заключалась в том, что Дана не представляла, как выбраться из этой ситуации? Она прикидывала разные способы, но ни один из них не показался ей реалистичным. То были бесплодные фантазии, пораженные отчаянием. Мысль о том, что она не сможет больше ничего предложить Гершовичу, вызывала панику. В воображение она уже была богатой и знаменитой, уже купила дом на порядок больший, чем у Марины, съездила в морской круиз на шикарном лайнере и еще сделала многое чего. И теперь придется отказаться от всего этого набора красивой жизни. С такой перспективой Дана никак не могла согласиться.

Ее мысли снова и снова возвращались к Юлию. Если у них снова был бы секс, то велика вероятность, что у нее вновь возникли бы эти видения, которые она затем перенесла на холст. И все было бы в порядке. Но Юлий появился и исчез. И теперь ищи ветра в поле.

Внезапно к Дане пришла непривычная для нее мысль — ознакомиться с биографией его тезки Юлием Цезарем. О нем она знала только то, что когда-то ей рассказывала учительница на уроках истории в школе. Да и то половина забыла. Может быть, ей это как-то поможет.

Следующие пару часов она посвятила чтению всего того, что нашла о Юлии Цезаре в Интернете. Этот исторический персонаж ее захватил, она ясно ощутила, что он — ее мужчина. И нисколько не сомневалась, что секс с ним был бы не менее захватывающим, чем с его современным тезкой. Он явно знал толк в этом деле. И вообще был необычный по всем параметрам человек. Единственное, что обескураживало Дану, она не представляла, как новые знания способны помочь в ее проблеме? Сколько бы она не воображала, как занимается с ним любовью, это никак не вело к появлению тех самых картинок. Увы, ей требуется живой мужчина, а не тот, который жил за две тысячи лет до нее, какими бы сексуальными и человеческими достоинствами он при этом не обладал.

Дана с грустью выключила ноутбук. Было уже поздно, даже ее любимый ресторан уже завершил работу — и все его посетители разошлись по разным местам. Так что ей поздно отправляться на поиски секс-партнера. Придется отложить это дело до следующего раза. При всем том, у нее совсем мало времени, интерес Гершовича к ней может пропасть в любую минуту. И попробуй его снова возродить.

Дана, не раздеваясь, плюхнулась в постель; ей было не до таких мелочей. Завтра она кровь из носа должна что-то придумать, иначе со всеми надеждами можно спокойно распрощаться.

Дана вошла в ресторан и даже на мгновение от неожиданности зажмурилась — он был забит до краев. Не было никакого смысла искать свободное местечко, все было занято. Такого аншлага она не помнила. Что тут происходит?

Дана стала внимательно разглядывать зал. И вскоре поняла, что значительную его часть занимала какая-то странная кампания. Она даже не сразу осознала, в чем тут странность. За огромным столом поставленным буквой «П», сидели одни мужчины. И даже в таком положении было заметно, что все они очень высокого роста.

Это обстоятельство заинтересовало Дану, и она решила во что бы то ни стало протиснуться к ним. Это было не просто сделать, и ей понадобилось некоторое время для выполнения своего замысла.

Она стояла рядом с расположившейся за столом компанией и рассматривала сидящих мужчин. За исключением несколько из них все они были молодыми парнями, все в одинаковых костюмах с одинаковыми рубашками и галстуками. У Даны не оставалось сомнений, что тут собрались спортсмены, скорей всего из одной команды.

Дана стала выбирать, с кем бы хотела провести эту ночь. И почти сразу остановилась на одном из них. Из всех лиц его показалось и самым приятным и самым умным. Не то, что на нем были следы интеллекта, но, по крайней мере, в нем не ощущалось тупости. Оставался пустяк — привлечь внимание парня к своей персоне. Он же был полностью поглощен происходящим за столом действом и ни на что постороннее не обращал внимания.

Помог случай, хотя случаем это было назвать не совсем правильно. Выбранный Даной парень вдруг встал со своего места и двинулся в сторону туалета. Сейчас или никогда, решила она. И тоже двинулась прямо под его ноги. Тот налетел на нее, Дана вполне могла устоять, но предпочла упасть.

Парню ничего не оставалось делать, как только остановиться, наклониться и протянуть к ней руку. Дана с ее помощью поднялась с пола.

— Извините, ради бога, — проговорил парень. — Я вас не заметил.

— Еще бы, вам трудно меня заметить, — сказала Дана, смотря снизу вверх в его лицо. Она была не самого маленького роста, но он возвышался над ней словно гора над мышью. Она прикинула, самое меньшее в нем два метра. А то и больше.

— Это вы про мой рост, — улыбнулся парень. — Что делать, таким уж уродился. Вы не ушиблись?

Дана провела руками по телу, никаких болевых ощущений она не почувствовала. Но сделала перекошенным лицо.

— Что с вами? — спросил парень.

— Нога побаливает, — ответила Дана.

— Я вас сейчас посажу, — произнес спортсмен. Он огляделся в поисках свободного места. Но его не было. — Садитесь на мое, — предложил он, — а я через пять минут вернусь и там что-нибудь придумаем.

— Спасибо, вы очень любезны, — поблагодарила Дана, занимая стул. — Не беспокойтесь за меня, идите, куда вам нужно.

Парень продолжил свой путь, Дана проводила его глазами. «Пописай и возвращайся быстрей, ты мне очень нужен», — мысленно попросила она его.

Парень вернулся со стулом в руках. Он поставил его рядом с Даной и сел на него.

— Вы не возражаете? — поинтересовался он.

— Как я могу возражать, — удивилась Дана. — Это же ваша тусовка. А чему она посвящена?

— Наша команда стала чемпионом своего общества по баскетболу, — пояснил ее новый знакомый. — Вот мы и отмечаем.

— Здорово! — сделала вид, что обрадовалась Дана. — Так, вы баскетболист?

— Да, центровой. Меня зовут Валера.

— Дана.

— Дана? — удивился он. — У меня не было ни одной знакомой с таким именем.

— Теперь есть. Вы рады этому?

Валерий озадаченно взглянул на нее, и Дана поняла, что несколько поторопилась. Она не знает, насколько он быстр на баскетбольной площадке, но в отношениях с женщинами — явно не очень.

— Как ваша нога? — спросил он.

— Еще немножко болит, но скоро пройдет.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую.

— Так нельзя к таким вещам относиться легкомысленно. Я знаю, что такое травмы, их приходиться залечивать долго. Надо непременно, чтобы вашу ногу осмотрел врач. Хотите, попрошу?

— Что попросите? — не поняла Дана.

— Осмотреть ногу. Вон сидит наш врач, — показал Валерий на пожилого лысого мужчину.

— Не надо, — поспешно произнесла Дана. Она испугалась, что врач разоблачит ее обман. — Уже не болит. Валера, давай на ты, — предложила она.

— Конечно, — охотно согласился он.

— Расскажи мне о своей команде, — попросила она.

Они вышли вместе через два часа, когда закончилась вечеринка баскетболистов. Дане было не совсем ловко идти рядом с мужчиной, который был выше ее почти на две головы. На один его шаг ей приходилось делать два, чтобы не отставать. Это раздражало и утомляло ее. Но она старалась не поддаваться негативным чувствам, Дану больше занимал вопрос, что последует дальше?

Несмотря на свой гигантский рост, Дана уже поняла, что Валерий довольно нерешительный человек. И ей надо брать ход дальнейших событий в свои руки. На кону стоит слишком много, чтобы пускать все на самотек. Поэтому немного хитрости и коварства пойдет только на пользу.

И снова ей помог случай. Внезапно Валерий остановился. Дана задрала голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Ты чего? — спросила она.

— Уже очень поздно, а мне ехать на другой конец города, — пояснил баскетболист. — Надо срочно вызывать такси.

У Даны екнуло внутри; если этот Гулливер сейчас уедет, все ее немалые усилия, затраченные этим вечером, пойдут прахом. Этого никак нельзя допустить.

— А зачем тебе ехать так далеко, — произнесла она.

— А что же делать?

— Переночуешь у меня, я живу тут совсем рядом.

— Я тебе буду мешать, — нерешительно произнес Валерий.

— Наоборот, мне будет веселей. Идем.

— Тебя в правду это не в тягость?

— Я уже сказала, чего повторять одно и то же.

— Ладно, идем, — согласился он.

В мастерской Валерий первым делом стал рассматривать картины.

— Это твои?

— Мои.

— Так ты художница?

— Художница. Тебе это не нравится?

— Что ты, просто я в этом ничего не понимаю.

— А зачем тебе понимать, я вот в баскетболе тоже ничего не смыслю. И не расстраиваюсь.

Эта мысль показалась ему занятной.

— В самом деле, каждому свое.

— Вот именно. — Этот бессмысленный диалог бесил Дану, он не позволял перейти к тому, ради чего она привела этого гиганта. Он что не понимает простых вещей: если девушка зазвала паря к себе, да еще ночью, то не для праздных разговоров. Или он недотепа?

— Мне надо ложиться спать, у меня же режим, — вдруг сказал Валерий.

Дана мысленно чертыхнулась и зареклась больше никогда не иметь дело со спортсменами.

— Сейчас постелю, — сказала она. — Только у меня одна кровать, нам придется спать вместе.

— Но…

— Тебя это смущает? Ты что девственник? — Дана решила взять козла за рога.

— Нет, но…

— Ну и чего тогда волнуешься. Сходи лучше в ванную, соверши омовение.

Она проводила взглядом огромную фигуру, которая направилась в ванную комнату, и принялась стелить постель.

Она уже поняла, что инициатива должна исходить только от нее, иначе ничего не произойдет. Дана дождалась, когда Валерий лег в постель, при этом его ноги выпирали из-под одела, и примостилась рядом. Провела ладонью по его огромной груди, поцеловала в губы. И почувствовала сильное облегчение, когда он ответил.

Но это оказалось едва ли не единственной ее радостью.

То ли по причине своего роста, то ли из-за нехватки опыта, он оказался в постели не слишком проворным. Дане пришлось немало потрудиться, чтобы получить наслаждение. Но она быстро поняла, что никаких картинок ей не светит. К тому же его член по сравнению с остальными габаритами баскетболиста оказался совсем маленьким, и это вызывало у нее, как у художницы, неприятное ощущение, ее всегда обескураживало отсутствие гармонии.

Кое-как кончив, Дана отползла от баскетболиста на некоторое расстояние и закрыла глаза. Опять ничего не получилось, опять не тот мужчина. Но сейчас уже ничего не изменишь, остается только спать.

Утром Дана не без труда выпроводила ночного гостя. Но тот, несмотря на жесткий режим, не жаждал уходить, наоборот, ему хотелось повторить их секс. Валерий пытался подкатиться к ней, но Дану соитие с ним больше не интересовало. То, что она могла получить от него, ей было больше не нужно. В конце концов, до него дошло, что на этом все кончено, он погрустнел и вскоре ушел. Перед уходом он сделал последнюю попытку продлить их отношения и договориться о новой встрече. Но Дане настолько все это надоело, что она просто захлопнула перед его носом дверь. Затем бросилась на кровать и закрыла глаза. Ей хотелось избавиться от всех воспоминаний о сегодняшней ночи.

Дана решила, что во что бы то ни стало сегодня напишет картину, которую хочет получить от нее Гершович. Она заставила себя сесть за мольберт и просидела до обеда.

Это были мучительные часы. Она заставляла себя рисовать, но при этом сама не знала, что именно. Это была борьба даже не самой собой, а вообще неизвестно с кем или с чем. Творчество всегда увлекало ее, доставляло уйму приятных эмоций, но сейчас все обстояло наоборот. Она с ненавистью смотрела на холст, подавляя желание исполосовать его ножом.

К обеду картина была готова, Дана какое-то время угрюмо разглядывала то, что в прямом смысле родилось в тяжелых муках. Она никогда не отличалась особой критичностью к своему творчеству, но даже при всей к нему снисходительностью, ясно видела, что это настоящая лажа. Даже показывать Гершовичу не стоит, он никогда не возьмет эту мазню в свою галерею. Ничего близко похожего на то, что получилось у нее после секса с Юлием. Может, стоит все это уничтожить? Соблазн был велик, но Дана все же переборола его, это всегда успеется.

Ее внимание от картины отвлек телефонный звонок. Звонила Аничкова. Общаться с ней у Даны желания не было, но и не общаться с Мариной она не могла. С некоторых пор все самое главное в ее жизнь завязано на нее.

— Чем занимаешься, подруга? — первым делом поинтересовалась Аничкова.

— Отдыхаю, — ответила Дана.

— Надеюсь, после напряженной работы.

— Типа того.

— Что-то не нравятся твои ответы, Дана, — заявила Марина.

— А как я должна отвечать? — спросила Дана.

— Утром Гершович интересовался, когда ты покажешь свою новую работу? Что ему ответить?

Дана почувствовала растерянность, это был именно тот самый вопрос, на который она сама безуспешно пыталась найти ответ.

— Я работаю, — неопределенно ответила Дана.

— А где результат?

— Все не так просто, Марина.

— Не понимаю, те две работы великолепны. Что мешает сделать такие же новые?

— Это новый для меня жанр. Мне надо научиться в нем работать.

— А как же предыдущие картины? Ты же как-то их написала.

Как она их написала, Дана по-прежнему рассказывать Марине не собиралась. Вместо этого сказала:

— Сама не пойму, как это случилось? Вдруг что-то нахлынуло.

— Так пусть нахлынет еще. Что мешает?

Дана могла рассказать, что мешает, но она сознавала, что этим только навредит себе.

— Я стараюсь вызвать эти эмоции, — ответила она.

— Последний раз предупреждаю, папашка такое не любит. Если он взялся патронировать художника, то требует он него полной самоотдачи.

— Я понимаю, — пробормотала Дана.

— Тогда давай, наверстывай. Время — деньги. Причем, в самом прямом смысле.

Дана бросила на стол телефон и глубоко задумалась над тем, как же использовать время, чтобы оно приносило ей деньги.

Дана пригласила Болтнева в кафе и сейчас ждала его. Но прошло довольно много времени, как он должен был появиться, а он его все не было. Это удивляло и раздражало ее. А что если он не придет, даже несмотря на то, что обещал это сделать, настойчиво лезла в голову неприятная мысль. Она уже ничему бы не удивилась, в последнее время ее преследуют одни неприятности. И если Болтнев не явится к ней на встречу, то это будет по-своему закономерно.

Дана услышала, как кто-то подошел к ее столику. Подняла голову и увидела Болтнева. И сразу же стало легче. Значит, не все у нее так уж и плохо.

— Здравствуй, Дана. Очень извиняюсь за опоздание. Но в самый последний миг позвонили по срочному делу. Пришлось заняться им. Вот в знак извинения. — Он протянул ей букет цветов.

— Спасибо! Очень приятно, Евгений Дмитриевич. Я даже не ожидала.

— Ты и не то заслужила, Дана.

— Что же я такого сделала?

Болтнев сел за стол.

— Я видел твои работы в галерее Гершовича. Ничего подобного от тебя не ожидал. Это великолепно! Поздравляю.

— Вы, правда, так думаете?

Болтнев удивленно взглянул на нее.

— Полагаете, я стал бы тебя нахваливать, чтобы… — Он вдруг замолчал, и Дане показалось, что даже смутился.

— Чтобы что?

— Не важно, Дана. Случайно вырвалось.

— Случайно ничего не вырывается, Евгений Дмитриевич, — не согласилась Дана.

— Пожалуй, тут я с тобой соглашусь. Но не будем продолжать эту тему. Дана, могу я задать тебе вопрос?

— Сколько угодно, Евгений Дмитриевич.

— Меня удивил твой звонок, Дана.

— Чем же?

Болтнев ненадолго задумался.

— Теперь после того, как твои работы выставляются в столь престижной галерее, у тебя не должны возникать финансовые проблемы. Значит, я тебе больше не нужен.

Если бы он только знал, как обстоят дела на самом деле, тоскливо подумала Дана.

— Наоборот, нужны еще больше! — горячо воскликнула она.

— Для чего?

— Мне ценно ваше мнение. Я по-настоящему доверяю только ему.

— Это не серьезно, Дана, на свете много сведущих критиков. Доверяться только одному мнению, как минимум, не осторожно.

— Возможно, вы правы, но я верю только вам, — упрямо повторила свой тезис Дана.

— Даже не знаю, что на это ответить, — немного смущенно проговорил Болтнев.

— Примите это как данность, — посоветовала Дана.

— Хорошо, — согласился он. — Я хочу тебя спросить.

— Спрашивайте, Евгений Дмитриевич.

— Скажи, как возникли эти картины?

Интересно, как он отреагирует, если она скажет правду, подумала Дана. Даже жаль, что она не может так поступить.

— Я не знаю, это было какое-то озарение. Вдруг что-то вспыхнуло из темноты. Вроде яркого свечения. И я увидела эти образы и цвета. Полагаете, так не бывает?

— Наверное, бывает, — с сомнением покачал он головой. — Вот со мной точно ничего подобного не случалось.

«Еще бы, ты же не трахался с Юлием» — мысленно произнесла Дана.

— Со мной — тоже. И вдруг случилось.

— Что-то этому предшествовало?

— Да вроде бы ничего, — нарочито равнодушно пожала плечами Дана. — Думала над новым сюжетом. Мне захотелось написать что-то необычное, что я никогда не делала. И неожиданно возникла эта картина. Словно бы ниоткуда.

— Любопытно.

— Да, любопытно. — Дана вдруг огляделась вокруг. — А почему мы ничего не заказываем?

— Действительно. Надо заказать, раз мы в кафе.

— А давайте выпьем вина, — предложила Дана.

— Давай, тем более повод есть.

— Какой?

— Твои успехи. За них надо обязательно выпить.

Официант принес вина и фруктов. Болтнев разлил вино по бокалам.

— Пьем за твой талант! — провозгласил он тост. — Особенно замечательно, что он открылся неожиданно. Такое случается не часто.

— Вы не верили в него?

— Как тебе сказать, — замялся Болтнев.

— Только честно.

— У тебя прекрасно поставлена рука, отличная техника. Но мен казалось, что тебе не хватало воображения, чего-то такого, чего нет у других. А теперь это у тебя есть. И я тебя с этим поздравляю.

— Спасибо, я очень тронута. А теперь давайте выпьем за вас.

— Я-то тут причем.

— Если бы не вы, у меня ничего бы не вышло.

— Не понимаю связи, Дана. Ничему такому я тебя не учил.

— Учили, просто не знали об этом. И я не знала. Но без ваших уроков у меня ничего бы не получилось. Это трудно выразить словами, но это так. Вы же всегда призывали подходить ко всему творчески, искать новые формы выражения, какими бы странными поначалу они не казались. Вот я и подошла. Так что пьем за вас.

Они быстро уговорили бутылку и заказали другую. Дана внимательно наблюдала за тем, как хмелеет Болтнев. С одной стороны это было то, что она хотела, но с другой — если он опьянеет, то будет ни на что не годен. А ее это никак не устраивает.

После второй бутылки Дана решила, что пора выбираться на воздух. Больше в кафе сидеть не было ни малейшего смысла. Она предложило Болтневу покинуть его, тот не возражал.

— Что будем делать? Куда пойдем? — спросил он на улице.

У Даны внезапно возникла одна мысль.

— Евгений Дмитриевич, хочу вам показать одну картину. Только что написала.

Это был с ее стороны рискованный ход, Болтнев мог испытать сильное разочарование. А Дане очень этого не хотелось. Но она подумала: а вдруг ему понравится ее работа. Какой-то шанс на это есть. К тому же надо же как-то заманить его к себе домой.

— С удовольствием посмотрю. Где она?

— У меня дома.

Это известие на секунду смутило Болтнева. Но ненадолго.

— Если ты не против, можем проехать к тебе домой, — предложил он.

— Я только — за. Предлагаю взять такси.

Жилище Даны удивило Болтнева.

— Ты тут живешь?

— Вам не нравится?

— Да, как-то неуютно. Почему-то я думал, что у тебя немножко другая обстановка. Ты не намерена переезжать отсюда?

— Намерена. — На самом деле это было не совсем так, пока в серьез Дана об этом не помышляла. — Вот заработаю денег — тогда можно и переехать.

Болтнев, соглашаясь, кивнул головой.

— Показывай картину, — попросил он.

Дана вдруг ощутила сильное волнение. Она уже пожалела, что решилась на этот поступок. С ее стороны это было чересчур опрометчиво. Но теперь уже поздно идти на попятную.

Она подвела гостя к картине. Болтнев долго разглядывал ее. Затем повернулся к Дане. По выражению его лица она поняла, что он не решается сказать то, что думает.

— Плохо? — спросила она.

— Дана, это совсем не похоже на те две картины. Это совсем другой уровень. Что с тобой случилось, можешь мне сказать?

— Просто не получилось, Евгений Дмитриевич. Так же бывает?

— Бывает-то бывает, но только тут совсем другое. — Он замолчал в нерешительности.

— Евгений Дмитриевич, говорите, как есть, — попросила Дана.

— Эту картину нарисовала какая-то начинающая ученица, а не мастер. Это действительно твоя работа? — пристально взглянул Болтнев на Дану.

— Моя.

— Тогда ничего не понимаю.

— Да, все очень просто, тогда было озарение, а в этот раз не было. Давайте больше не будем говорить о картине. Завтра я ее замажу.

— Но Дана, это все же твоя работа. — Болтнев снова взглянул на полотно. — А, впрочем, это действительно лучшее решение.

— Вот и договорились. А сейчас предлагаю просто посидеть, поболтать. У меня есть отличное вино. Если, вы, конечно, не хотите уйти.

— Что ты, Дана, с удовольствием посижу.

Они разговаривали уже час. Дане было интересно их общение. Она окончательно убедилась в том, что уже знала, — из всех ее знакомых Болтнев самый содержательный человек. И при этом увлечен ею — это для нее было очевидно. Но она никак не решилась пересечь черту, отделяющие одни отношения от других. Что-то сдерживало ее.

— Мы с тобой сегодня много выпили, — сказал Болтнев, когда бутылка оказалась пустой.

— Всего третья бутылка вина, — заметила Дана. — Разве это много?

— Для меня много. Я столько не пью. Только сегодня с тобой.

— Значит, вам хорошо тут.

— Да, — подтвердил он. — Мне всегда было приятно с тобой.

— А мне — с вами.

Болтнев посмотрел на нее немного пьяными глазами.

— Что это было? — спросил он.

— Когда?

— Только что. Мы сказали что-то друг другу. Это похоже на объяснение.

— А если даже и так, Евгений Дмитриевич?

Болтнев на мгновение задумался.

— Это надо обсудить, — сказал он.

— Зачем? — возразила Дана. — Целый час будем говорить об этом. Вы этого хотите?

— Что же хочешь тогда ты?

— Тоже, но по-другому. Мы же мужчина и женщина.

— Я это ни на минуту не забываю.

— Этого мало. Мало ли что мы не забываем.

— Что же ты предлагаешь?

— Ну, почему я должна проявлять инициативу, это прерогатива мужчины. — Но она знала, что иного выбора у нее нет.

Дана вдруг встала со своего места, подошла к Болтневу и села ему на колени. Затем обхватила его голову и прижала к себе.

— Вам так нравится? — прошептала она.

— Да, очень, — после едва заметной заминки подтвердил он.

Его слова стали для нее сигналом, она прижалась губами к его рту.

С губ Даны сорвался и полетел по комнате громкий крик, тело забилось в конвульсиях, яркая вспышка осветило сознание — и тут же все погасло и стихло. Дана сползла с тела Болтнева и примостилась рядом. Снова ничего не вышло, взорвавшийся внутри нее снаряд оргазма оказался не в силах перенести ее туда, где возникают замечательные видения. Все вновь было напрасно.

Ей хотелось плакать, но не хотелось это делать при Болтневе, он не поймет причину ее слез. Дане вдруг стало прохладно, хотя минутой назад все тело было охвачено огнем. Она накрылась одеялом.

— Тебе было хорошо? — услышала она голос Болтнева.

Говорить с ним ей не хотелось, но не отвечать на его вопрос было бы слишком невежливо. Да и он такого отношения не заслужил. Она же видела, как он старался, чтобы ей было бы хорошо.

— Да, очень, Евгений Дмитриевич.

— Ну, какой я тебе Евгений Дмитриевич. Зови меня Женей или если тебе нравится, сама придумай, как меня называть.

— Хорошо, Женя, — не стала Дана ничего придумывать.

— Знаешь, Дана, я давно хотел, чтобы это случилось. Но думал, что не произойдет никогда.

— Почему? Это же так все естественно.

— Да, естественно, но я не чувствовал, что ты этого желаешь. А ты мне нравилась с первого курса. С момента, как я тебя впервые увидел.

— Правда? — удивилась Дана. — Не знала.

— А я думал, что ты догадывалась, что нравишься мне.

— Я это замечала, только не думала, что это случилось так давно. Неужели все это время ты испытывал ко мне такие чувства.

— Испытывал. А что тебя так удивляет?

— Слишком долго.

— У тебя такого не было?

— Такого длительного срока не было.

— Знаешь, а я не жалею об этом. Хотя любить безответно всегда тяжело.

— Мне бы этого никогда не хотелось.

— Я понимаю. Но это от нас не зависит. Я давно понял, что человек — раб любви. Для одних это счастье, для других — несчастье.

— Возможно, ты прав, но я не хочу быть рабыней.

— Хочешь быть госпожой?

Дана задумалась.

— Не хочу быть ни той, ни другой.

— Кем же тогда?

— Не знаю. Мне нравится оставаться свободной.

— В любви это не просто.

— Я знаю, но мне все равно хочется. Я все равно не смогу быть в любовных отношениях ни рабой, ни госпожой.

Болтнев на какое-то время замолчал. Дана была только этому рада, у нее не было настроения поддерживать разговор. Она бы предпочла просто заснуть; когда спишь, все проблемы куда-то на это время улетучиваются. А ей так этого хочется.

— Я хочу с тобой поговорить на очень важную тему, — снова услышала она голос Болтнева.

— Да, Женя, говори.

— Я давно об этом думаю. Но был уверен, что этот разговор никогда не состоится. А сейчас все изменилось.

Ничего не изменилось, мысленно возразила ему Дана.

— Ты прав, изменилось, — вслух сказала она.

— Я рад, что и ты так же думаешь.

— Так о чем ты мне хочешь сказать? — спросила Дана. Ей хотелось, чтобы он быстрее, без лишних слов перешел бы к теме разговора. Тогда она поскорее сможет заснуть.

— Я хочу, чтобы ты стала моею женой. Законной или гражданской — это уже как ты решишь. Пока это не столь важно.

Ничего подобного Дана услышать не ожидала; то, что они переспали, по ее мнению, не накладывало на них никаких обязательств. И уж тем более не вело к законному браку.

Не дождавшись ее ответа, Болтнев продолжил:

— Понимаю, что для тебя это прозвучало неожиданно, и я не тороплю тебя с ответом. Тебе надо все обдумать. Ты привыкла к другой жизни, к ответственности только перед собой. А семья — это совсем другое. Я был женат и знаю. Вот скажи, ты хочешь детей?

— Не знаю. Я почти не думаю на эту тему. До сих пор как-то меня занимало другое.

— Я так и предполагал. Но однажды тебе захочется ребенка. Важно не упустить срок, когда его можно родить. Ты, конечно, молодая, но тебе все же не восемнадцать. Извини, за напоминание. А мне так хочется, чтобы на свет появились бы наши дети.

О таком развитии событий Дана не помышляла, и сейчас не представляла, что отвечать. Если бы после секса с ним, у нее возникли бы те самые картинки, она тут же ответила согласием на его предложения. Но она уже почти не сомневалась, что этого никогда не случится.

Болтнев молчал, ожидая, что она скажет. Но у Даны не было ни одной м внятной мысли, настолько она была растеряна. Он нравился ей, более того, очень вероятно, что на роль мужа лучше ей никого не найти. Но что ей делать с ее мечтой стать большим художником. А это зависит от Юлия или от кого-то, кто сделает с ней то же самое, что и он. Но Дана понимала, что ответить все же должна.

— Женя, я очень тронута твоими словами. Но это все так неожиданно. Честное слово, ни о чем таком я не помышляла. Это же совсем другая жизнь. К ней надо привыкнуть.

— Ты права, Дана, сразу такие вопросы не решаются. Я же не дурак, я знаю, что страстной любви ко мне ты не испытываешь. А одной симпатии для такого шага недостаточно.

— Но я совсем не отвергаю твоего предложения. — Дана вдруг испугалась, что он может взять свои слова назад. — Я просто не знаю сейчас, как на него ответить. Подожди какое-то время. Иногда я чувствую, как что-то во мне меняется. Но я еще не до конца понимаю, что именно.

— Хорошо, Дана, я буду ждать.

— Спасибо, Женя, ты очень хороший. — Она погладила его по лицу. — А сейчас, извини, мне очень хочется спать.

Не дожидаясь ответа, Дана повернулась к нему спиной и закрыла глаза. С нее на сегодня хватит.

Выпроводив Болтнева, Дана погрузилась в размышления. Вот уж чего она совершенно не ожидала, что он сделает ей предложение. Она его не любит, но он ей нравится, и даже сильно. Из всех знакомых ей мужчин он самый приятный, порядочный и надежный. И если выбирать мужа, то лучшей кандидатуры ей трудно сыскать. Вот только что-то замуж ее пока не тянет. Придется заниматься хозяйством, появится ребенок. А это значит прощай ее мечта стать большим художником. Взамен она превратится в домохозяйку.

Но с другой стороны в этом превращении есть свои преимущества. Она обретет уверенность, стабильность, статус. Ведь если рассудить, то сейчас она никто. Живет на случайные заработки и постоянно боится, что их не будет. И тогда ей грозит самый настоящий голод. Пара раз она была от него буквально в двух шагах. А если станет женой Болтнева, то может навсегда забыть про эти свои тревоги. Он, скорей всего, не шибко богат, но имеет вполне приличный доход. Это она точно знает. Искушение велико, но и чувства, которые ему противостоят, тоже сильны.

Дана вспомнила о Гершовиче. Он ждет от нее новых работ и в случае их получения обещает славу и богатство. И тогда у нее все это будет и без мужа. Вот только пока у нее полный ступор, ничего не выходит. И она очень боится, что и не выйдет.

Дана поймала себя на том, что не никак не может принять решение. Аргументы «за» и «против» столкнулись между собой в непримиримом противоборстве, и каждый тянул ее в свою сторону. Вот, поди, и разберись, кому отдать предпочтение.

Дана решила пойти прогуляться. Оставаться дома не было сил, ее раздражало тут все. Эта убогая не то квартира, не то мастерская кроме отвращения никаких других чувств ни у кого не вызывает. Отличие только в том, что одни это скрывают, а другие откровенно демонстрируют.

Дане неторопливо двигалась по улице. Ее вынимание было сосредоточенно на мужчинах, она выбирала кого-то из них и прикидывала: какой может быть с ним секс? Есть ли шансы на то, что она снова увидит эти картины? Но пока ее ответы носили негативный характер.

Дана понимала всю нелепость и глупость своего занятия, но не могла заставить себя его прекратить. Ею руководила какая-то неведомая сила, которая заставляла продолжать искать мужчин. Да и по большому счету, а чем ей сейчас еще заняться? Больше и нечем. Не сидеть же в такую прекрасную погоду дома.

Внезапно Дана остановилась, она увидела его — мужчину своей мечты. Нет, то был не Юлий и даже особенно он не был на него похож, разве только такой же статный. Но Даной сразу же овладела уверенность, что если между ними случится секс, она снова это увидит. Откуда проистекала такая убежденность, она не знала и не пыталась понять, но не сомневалась, что так и будет.

Сердце отчаянно стучало в груди, но вот что ей делать, она не представляла. И пока она пребывала в растерянности, мужчина отдалялся от нее. Еще пару минут — и он окончательно растворится в толпе.

Дана последовала за ним. Но по-прежнему не представляла, как поступить. Еще ни разу она не знакомилась на улице, точнее, с ней мужчины знакомились, а вот она таких инициатив никогда не проявляла. И даже не очень представляла, как следует себя вести в таком случае. Подойти к нему и сказать: меня зовут Дана, а вас? Вы мне понравились, давайте дальше идти вместе. Он скорей всего подумает о ней, как о женщине определенных занятий. Но ведь и упускать его тоже нельзя. Где гарантия, что ей попадется еще такой.

Они уже прошли целый квартал, мужчина находился от нее впереди метров на двадцать. А Дана все никак не решилась сократить это расстояние, подойти к нему и завязать разговор. Спросить у него что ли, как пройти к ближайшему метро? Он объяснит и что дальше? Каждый снова пойдет своей дорогой. Нет, это не выход.

Дану раздирали такие мучительные переживания, что она едва сдерживала их. Положение было наиглупейшее, она нашла нужного ей человека и не может с ним познакомиться. Это тебе не мысленно заниматься сексом с незнакомыми людьми, тут ты способна на все, мысленно издевалась она над собой.

Мужчина перешел дорогу и оказался в небольшом сквере. Дана последовала за ним. Она должна с ним познакомиться, сейчас или никогда. Плевать, что он подумает о ней, потом они как-нибудь разберутся. В конце концов, она объяснит ему, что к чему, и он непременно поймет. Судя по лицу, он явно не тупица. То же поди профессорский сынок.

Дана ускорила шаг и почти поравнялась с ним. И тут случилась катастрофа, она и не заметила, откуда появилась эта девица. Мужчина и она обнялись, затем, взявшись за руки, пошли дальше вместе.

Дана без сил рухнула на скамейку. Она смотрела вслед паре, пока та не исчезла из поля зрения. Дана вдруг почувствовала, что плачет. А что еще остается делать, когда она так бездарно профукала свой шанс. Надо было знакомиться сразу, как только она его заметила. А там, кто знает, как бы развивались события. Тем более, эта девушка отнюдь не красавица, она, Дана, куда как симпатичней. Да что с того толку, из-за ее трусости, нерешительности он так никогда уже не оценит ее красоту. Он даже не увидел ее, ни разу не обернулся в ее сторону.

Гулять Дане больше не хотелось, но и возвращаться домой — тоже. Она не представляла, ни куда идти, ни что делать. Чтобы выйти из кризиса у нее одна возможность — отыскать в огромном городе Юлия. Но как это сделать, если она так мало о нем знает.

Внезапно к ней пришла идея. И как она об этом сразу не подумала. Он же тогда сообщил ей, что увлекается автогонками. В городе должны быть клубы, которые специализируются на этом виде спорта. В Интернете можно найти их названия и адреса. Она может обойти все эти заведения и таким образом отыскать Юлия. Или, по крайней мере, узнать что-то о нем.

Надо срочно этим заняться и посвятить поискам ближайшее время.

Дана выписала все организации, клубы, команды, которые так или иначе были связаны с автогонками. Список получился внушительный. И у Даны снова испортилось настроение; чтобы их всех обойти, понадобится ни одна неделя. Она и не предполагала, что так много людей связаны с этим видом деятельности. Ей-то по наивности казалось, что этим спортом занимаются считанные одиночки. И отыскать среди них следы Юлия будет не так уж и трудно.

Ситуацию усугубляло то, что Дана не знала фамилию Юлия, и у нее не было ни одной его фотографии. Во время их короткой встречи им было не до съемок, они занимались гораздо более интересным делом. А в результате она знает о нем крайне мало и у нее нет его изображения.

И все равно ей придется отправиться на его поиске; выбора у нее нет. Без Юлия она так больше ничего не создаст. А искать другую подходящую натуру можно бесконечно. Но это не означает, что она не будет этого делать, поспешно поправила себя Дана. Нужно идти в наступление по всему фронту. А сейчас она начнет с первого номера в ее списке.

Она посмотрела адрес, оказалось, что этот клуб располагался совсем недалеко от нее. В душе Даны зажегся огонек надежды, ведь Юлий не случайно же оказался в ее местах, возможно, он как раз тренируется от нее неподалеку.

Дана помчалась по указанному в Интернете адресу. И он ее не подвел, там действительно располагался автоклуб. Она вошла в здание, ее никто не остановил. И она сочла это хорошим знаком.

Дана стояла перед дверью, не решаясь войти. Только теперь она вдруг осознала, в какое непростое и щекотливое дело ввязалась. Как она будет объяснять людям, кто этот Юлий и зачем он ей сдался? Нужна какая-то легенда, не правду же говорить. Хорошо, что ее у него такое редкое имя, звали бы Сашей и Сережей шансы его отыскать свелись бы к нулю. А так они все же есть.

Ладно, придумаю что-то по ходу, решила Дана. Не то она никогда не войдет в эту дверь.

Дана очутилась в большой комнате, в которой было довольно много народа. Причем, все мужчины. Она стала разглядывать их, а вдруг среди них окажется он, но быстро поняла, что его тут нет.

Она сразу же привлекала внимания находящихся в комнате. К ней подошел средних лет мужчина.

— Девушка, вы ошиблись дверью, — сказал он. — У нас тут занятия. Пожалуйста, не мешайте.

— Я не ошиблась, вы же автогонщики?

— Автогонщики, — подтвердил мужчина. — И что?

— А я ищу одного автогонщика. Мне очень он нужен.

Мужчина скептически оглядел Дану.

— Обещал жениться и умчался? — явно насмехаясь над ней, спросил он.

— Да. — Дана решила, что эта версия ничуть не хуже любой другой. — Вот и ищу.

Мужчина невольно посмотрел на ее живот, и Дана поняла, что он смотрит — не беременна ли она. Ей стало неловко, но и отступать уже было нельзя.

— Помогите мне его найти. Очень прошу. Его зовут Юлий.

— Юрий?

— Нет, Юлий. У вас нет такого?

— У нас нет ни Юлия, ни Юлии, — усмехнулся ее собеседник.

Дана видела, что все внимательно прислушиваются к их разговору. Она бы предпочла беседовать с ним в укромном месте, но ей было неудобно просить об этом.

— А может, вы слышали о таком автогонщике. Все же редкое имя.

— А фамилия?

Дана вдруг покраснела.

— Не знаю, — призналась она.

— Понятно. — Голос мужчины прозвучал многозначительно. Дана прекрасно сознавала, какие у него в голове сейчас ворочаются мысли. — Я про такого не слышал. А в каких он соревнованиях участвовал, тоже не знаете?

— Нет.

Мужчина обернулся к своим товарищам.

— Никто не слышал о гонщике по имени Юлий? — спросил он.

Дана почувствовала снова прилив надежды, но она продержалась всего несколько мгновений — никто о таком не слышал.

Мужчина развел руками.

— Ваш Юлий пока не Шумахер, о нем не так широко известно. Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо. — Дана поспешила покинуть помещение. Ей было слишком стыдно перед этими людьми. Не трудно представить, что они о ней подумали. Она никогда особенно не обращало внимания на чужое мнение, но сейчас неожиданно обнаружила, что зависит от него сильней, чем предполагала. Возможно потому, что уж ситуация очень необычная.

Дана почувствовала облегчение лишь тогда, когда снова оказалась на улице. Увы, с первого раза найти Юлий не удалось. Впрочем, было бы сверхнаивно надеяться на такую удачу. Так не бывает. Но зато она все же сумела преодолеть себя и расспросила о нем. Получилось один раз, получится и еще.

Но поиски Юлия совсем не означает то, что она откажется от знакомств с другими мужчинами, размышляла Дана. Надо пробовать все варианты, использовать все возможности. Нет никакой гарантии, что она его отыщет. Да и время не ждет, если она ничего не предложит Гершовичу, он поставит на ней крест. Марина об этом ей недвусмысленно сказала. А она не может позволить ему это сделать. Значит, надо продолжать искать еще интенсивней.

Но этому мешало одно обстоятельство, Дана вдруг поняла, что совершенно не хочет секса. Такое она не могла припомнить, жажда его у нее всегда была очень сильной. Если сексуальных контактов не случалось несколько дней, то она начинала испытывать дискомфорт, а мысли о нем буквально наводняли голову. Это с ней началось в весьма раннем возрасте, когда большинство не только девочек, но и мальчиков еще не думают об этой стороне жизни. Такое ранее проявление сексуальности весьма сильно донимало Дану, она не знала, что с ней делать, как разрешить эту проблему. Помог опытный старшеклассник, который учуял в ней это преждевременное беспокойство. Он весьма ловко и умело подкатился к ней, предложил дружить, на что Дана с радостью согласилась. Ну, а дальше было делом техники, уже через неделю после начала их «дружбы» он лишил ее девственности. Дану одновременно эта потеря обрадовала и испугала, ей стало гораздо легче, но она боялась, во-первых, что узнают родители, во-вторых, к тому моменту она уже знала, от чего появляются дети.

Но дети на ее счастье не появились, к тому же ее более опытный партнер стал предохраняться. Дана, несмотря на юный возраст, быстро поняла, какое это наслаждение и главное, как можно наслаждаться без нежелательных последствий. После этого она потеряла всякий страх, осталось только удовольствие, которое никогда ее не покидало. И вот покинуло.

От растерянности Дана не знала, что делать. Надо идти искать мужчину, а ей хочется просто лечь и ничего не делать, никого не видеть. Даже к Юлию ее сейчас не тянет; если бы вдруг он сейчас тут появился, у нее нет уверенности, что их секс принес бы ей наслаждение. Не говоря уж о том, чтобы она снова оказалась среди этих прекрасных видений. Но и вечер жалко терять, а вдруг она найдет того, кто ей нужен.

Дана посмотрела на часы и стала нехотя собираться. Приняла душ, затем долго сидела перед зеркалом, нанося макияж. Когда она вышла из дома, неожиданно хлынул ливень. Пришлось срочно возвращаться за зонтиком. Дана невольно подумала, что это плохая примета.

Народу в зале было меньше, чем обычно, возможно, людей отпугнул дождь. Дана села за столик и стала наблюдать. Ее взгляд выхватил довольно молодого мужчину крупного телосложения. По его внешности и манерам она сразу поняла, что он мачо. По крайней мере, позиционирует себя в качестве такого. Юлий тоже был мачо, но утонченный, этот же был мистер грубость, как мысленно назвала его Дана. У него было грубое лицо и подстать им резкие, грубые манеры. Он сидел за соседним столиком, и Дана хорошо слышала его голос — он тоже был грубым и хриплым.

От этого человека исходила такая откровенная вульгарность, что Дане даже стало немного противно. Но одновременно этим он привлекал ее, она подумала о том, что ей сейчас как раз нужен такой мужчина. Даже не мужчина, а настоящий самец. А он, судя по всему, им и был.

«Самец» сидел в кампании их троих мужчин. Но двое других у Даны не вызвали никаких эмоций, они ей показались совершенно бесцветными. Поэтому все свое внимание она сосредоточила на третьем. И не без результата. Уже через пару минут их взгляды встретились, и Дана поняла, что уже в самое ближайшее время знакомство состоится. Что ж, тем лучше, сегодня она выбрала его.

Словно читая ее мысли, мужчина встал и направился к ее столику.

— Не против? — спросил он, явно не спрашивая разрешение, а лишь соблюдая формальности.

— Только рада.

— И правильно. — Он сел так близко от нее, что она ощутила прикосновение к своим ногам его колен. — Выпьем?

— Выпьем.

— Что?

— Что хотите.

Ответ понравился ему.

— Вискаря. Ты как?

— Значит, вискаря, — кивнула Дана головой.

Мимо их столика, спеша выполнить чей-то заказ, бежал официант. Мужчина поймал его за руку и притянул к себе.

— Срочно неси вискарик для нас, — приказал он.

К удивлению Даны официант не стал возмущаться наглостью клиента, а покорно и даже ей показалось испуганно кивнул головой. И буквально через минуту на их столе стояла бутылка виски и два бокала.

— За знакомство, — провозгласил тост мужчина. — Тебя как кличут?

— Дана.

— Федор, — представился он. — Ну, погнали.

Виски Дана не любила и сумела заставить себя выпить только полбокала. Федор же одним залпом осушил свой. И посмотрел на то, как справилась с этим делом его собутыльница. Результат его не удовлетворил.

— А ну допевай, — повелел он.

Дана, преодолевая отвращение, послушно допила. Она все больше жалела о новом знакомстве. Она поступила опрометчиво.

— Молодчина! — похвалил он ее. — Знаешь, я давно уразумел: кто умеет пить, тот умеет и хорошо трахаться.

Дана далеко не была уверенна в существовании такой зависимости, но возражать не стала. Какая, в сущности, разница: так это или не так, подумала она.

— А чем занимаешься? — поинтересовался Федор.

— Я художница.

Обычно это заявление вызывало у собеседника всплеск интерес, но на Федора оно не произвело никакого впечатления.

— Главное, чтобы бабки платили, а чем заниматься не важно, — сообщил свое мнение он. — Тебе платят?

— Бывает, — уклончиво ответила Дана. Рассказывать этому человеку о своих делах ей не хотелось.

— Значит не очень. Но ты не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь.

— Вот и правильно. — Неожиданно он довольно больно хлопнул ее по плечу. В это мгновение заиграла музыка. — Пойдем, пляшем.

Не дожидаясь ее согласия, он силой заставил Дану подняться. Ей ничего не оставалось сделать, как подчиниться.

Ансамбль играл медленный танец, и Федор плотно прижал Дану к себе. Он дышал ей почти в нос, обдавая прогорклым запахом виски. При этом он сжимал ее так крепко, что вырваться из его объятий не было никаких шансов. Оставалось лишь смириться.

Внезапно Дана почувствовала напрягший член своего партнера.

Обычно это мгновенно вызывало у нее всплеск желания, но сейчас она не испытала ничего. И по этому признаку Дана поняла окончательно, что каким бы великим этот Федор не был любовником, сегодня это не вызовет у нее ответной реакции. Самое лучшее улизнуть из ресторана. Но Федор явно не собирался выпускать добычу из своих медвежьих лап.

Они вернулись за столик, и он снова заставил ее выпить виски. Дана почувствовала, что если это еще раз повторится, ее вырвет. Федор заметил, что с ней что-то не так.

— Тебе что плохо? — спросил он.

— Мутит, — призналась Дана.

— Это потому что тут душно. Посиди чуток, попрощаюсь с корешами, и свалим.

На улице Дане действительно полегчало. К ней снова настойчиво стала лезть мысль: как избавиться от своего спутника? Но спутник по-хозяйски положил свою руку на ей на плечо и не думал ее отпускать.

— К тебе или ко мне? — предложил Федор альтернативу.

Дана окончательно поняла, что ей не отвертеться.

— А ты живешь далеко? — спросила она.

— Три остановки на автобусе — и в моей конуре.

— Тогда лучше ко мне, всего десять минут пешком.

— Пойдет. А то мне утром на службу. От тебя и поеду.

— А где ты служишь?

— Я че не сказал? Я мент. Старший лейтенант. Мы сегодня отмечали повышение Петьки, догнал гад меня, теперь тоже старлей. Ничего, в следующем году обещали мне капитана. — В голосе Федора прозвучала нескрываемая гордость.

Настроение Даны и без того упадническое, опустилось еще на большую глубину. У нее еще не было полицейских и большого желания свести с ними знакомство ближе, она не испытывала. И надо же было именно сегодня так вляпаться.

Оказавшись в ее квартире Федор даже не взглянул на картины. Он сразу же схватил Дану и стал жадно целовать. Из его рта обильно сочился мерзкий запах виски, и Дане снова стало немного не по себе.

Федор оказался неплохим любовником — страстным и долгим, но при этом грубым и примитивным. Но Дане было на это сейчас плевать, ее обескураживало то, что она впервые в жизни не испытывала никого удовольствия. А уж о том, чтобы кончить, не могло быть и речи. Оставалось ждать, когда это случится с ним.

Наконец это произошло, Федор мгновенно утратил интерес к Дане, зато у него почти тут же возник большой интерес ко сну. Он повернулся к ней спиной и через минуту громко захрапел. И хотя его храп мешал ей спать, Дана по этому поводу печалилась не слишком. Она хотела одного, чтобы утром он покинул бы ее квартиру и больше бы она его никогда не видела.

Дана пребывала в полной прострации. Она и не знала, что ей дальше делать и не хотела ничего делать. Ее не отпускало ощущение какого-то финала, после которого больше уже ничего нет. Она и раньше попадала в сложные ситуации, но, пожалуй, такой полной безнадежности еще не испытывала. К ней даже полезли мысли о самоубийстве. Разумеется, к реальной действительности они отношения не имели, кончать подобным образом жизнь она не собиралась. Но все же это был явный симптом того, что дела ее не просто плохи, а очень плохие. Хуже, в самом деле, может быть только смерть.

Она намеревалась продолжать разыскивать Юлия далее по списку, но идти не хотелось. Все равно шансы минимальны, над ней будут только смеяться; дескать, одуревшая от любви деваха ищет бросившего ее мужика. А что иное должны люди думать, она бы на их месте размышляла подобным же образом.

Нет, сегодня она нажмет на паузу, никуда не пойдет. Возможно, завтра настроение улучшится, и тогда снова отправится на поиски. А вот что делать ей сейчас, она не представляет. Не лежать же в постели весь день. Хотя почему бы и нет.

Дана повернулась на бок и закрыла глаза, решив, что в ее ситуации самое лучшее это отдаться Морфею. Она уже засыпала, как в ее сознание проник звонок в дверь. Она вскочила с кровати; ее до смерти перепугала мысль, что это вернулся Федор.

Дина посмотрела в глазок входной двери, на площадке стоял не Федор, а Нефедов. Дана не была уверенна, что это намного лучший вариант, видеть его у нее тоже не было никого желания. Но и не пустить она Павла не может.

Дана отворила дверь, Нефедов вошел в квартиру и с удивлением уставился на хозяйку. И только сейчас до нее дошло, в каком виде она встречает гостя: она же еще не умывалась, не говоря уж о том, чтобы причесаться и приодеться.

— Ты посиди, а я скоро, — сказала Дана.

— Извини, я тебя разбудил, — произнес Нефедов.

— Ерунда, это даже к лучшему. Мне давно пора вставать.

Дана скрылась в ванной комнате, где стала приводить себя в относительный порядок. Собственное отражение в зеркале вызывало отвращение, такое помятое лицо обычно бывает после долгого запоя. Ну, ничего, сейчас она волшебно изменится.

Дана вернулась к гостю, хотя не в самом своем лучшем, но уже в вполне приличном виде. Это она поняла по выражению его лица.

Она села напротив Нефедова.

— Паша, ты чего пришел? Есть дело? — спросила она.

Дана заметила, что ее простой вопрос смутил Нефедова.

— Можно сказать и так, — произнес он. — Я пришел к тебе с деловым предложением.

— И каким же? — Дана одновременно заинтересовалась и насторожилась.

— Сейчас объясню. Хотя это не так-то просто.

— Ты уж постарайся.

— Да, я постараюсь, — кивнул он головой.

Затянувшееся предисловие раздражало Дану. Так это все может затянуться надолго.

— Паша, ты же умеешь говорить ясно и конкретно. Приступай.

— Сначала о твоем творчестве. Точнее, о тех картинах, что сейчас находятся в галерее Гершовича. Я очень внимательно их изучал. Они не твои.

— А чьи же? — удивилась Дана.

— Я не совсем правильно выразился. Не сомневаюсь в твоем авторстве.

— Тогда в чем же дело?

— Они для тебя совершенно не характерны. В них все не твое.

— Но раз я их написала…

— Да, да, — прервал ее Нефедов, — так случается. Иногда художник под влиянием каких-то обстоятельств куда-то прорывается. И получаются у него непривычные для него вещи. Они его, но по большому счету не его.

Дане вдруг стало страшновато от проницательности Нефедова. Ему не откажешь не только в таланте, но и в способности видеть суть вещей. А это, возможно, еще более редкий дар, чем художественное дарование.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Как что, разве непонятно, — удивился Нефедов. — Мне неизвестно, что произошло, как появились эти полотна. Но ты не сможешь продолжать работать в этой стилистике, она не твоя. А Гершовичу нужна именно она.

Дана молчала. Нефедов объяснил все очень ясно и правильно, ей нечего возразить. Она и сама думает точно так же.

— Предположим, Паша, ты прав. Что из этого следует?

— Именно сейчас я и хочу к этому приступить. — Нефедов опустил глаза вниз. — Я знаю, я тебе не нравлюсь, как мужчина. Но ты мне очень нравишься, как женщина. Я постоянно думаю о тебе. Я предлагаю тебе бартер.

— Что?! — изумилась Дана. — Это, в каком смысле?

— Я уже говорил, что тщательно изучил твои картины. Я могу создавать их в таком же стиле. А ты станешь выдавать их за свои. Я уже написал первую. Смотри.

Только сейчас Дана обратила внимания на то, что рядом с Нефедов стоял большой пакет. Он достал из него завернутый холст, развернул его и протянул ей.

Дана моментально поняла, какая эта прекрасная картина. И написана в той самой стилистике, что и ее два полотна. Отличить было практически нереально.

— Ну как? — поинтересовался Нефедов.

— Великолепно, — искренне ответила Дана.

— Я дарю тебе картину, — сказал Нефедов.

— Я не могу ее принять, — отказалась Дана. — Это слишком щедрый подарок. Эта картина стоит приличных денег. Гершович сумеет ее выгодно продать.

— Я тоже так думаю, — согласился Нефедов. — Но я ее ему не отдам, это сделаешь ты от своего имени.

— Ты с ума сошел!

— Нет, я все обдумал.

— И что же ты обдумал?

— Я стану писать такие картины, а ты их будешь выдавать за свои.

— Что же ты за это хочешь?

Нефедов не отвечал, он смотрел куда-то в сторону. Дана проследила за его взглядом, и у нее екнуло сердце. Рядом с ее кроватью лежала упаковка от презервативов, которыми они использовали с Федором. Она совсем забыла о ней и не убрала. Теперь он знает, чем она занималась этой ночью. Ну и пусть, в конце концов, она никого не убила.

— Встречаться с тобой, заниматься любовью. Я все время тебя хочу. Это какое-то наваждение.

— Как часто?

— Часто. А начать прямо сейчас.

Дана снова посмотрела на полотно. Все противилось в ней этому предложению. Ну, не хочет она его, хоть тресни! Но если заключить с ним такой бартер хотя бы на время, пока она не отыщет Юлия, это может решить ее проблему. С другой стороны — это огромный обман. И если он вскроется, она может забыть о том, что художница. Ее никто не будет воспринимать в качестве нее, а только как обманщицу и мошшеницу. Что же делать?

Она посмотрела на Нефедова, он не спускал с нее глаз, ожидая ее вердикта. При этом его лицо было таким напряженным, что Дана даже испугалась, как бы не случилось что-нибудь сейчас с ним.

Гершович разглядывал картину так долго, что Дана стала тревожиться за ее судьбу. Уж не обнаружил ли он своим опытным глазом, что не она ее писала. Она не переживет своего разоблачения. И затем она только согласилась на условия Нефедова.

Неожиданно галерист как-то странно встрепенулся и взглянул на Дану. Она увидела, что он сильно взволнован.

— Поздравляю, Дана, скажу честно, не ожидал, что вам удастся сделать такое, — произнес Гершович.

— Вам понравилось, Александр Яковлевич?

— Пока из трех полотен это, безусловно, самое лучшее, хотя и те хороши. Но меня даже радует не это. — Он сделал многозначительную паузу.

— Что же именно?

— Ваш прогресс, быстрый и при этом значительный.

— Значит, вы берете картину?

Гершович взглянул на Дану так, словно бы она задала глупейший вопрос.

— Разве я могу не взять такую прекрасную работу. Знаете, за сколько ее можно продать?

— Не очень, — призналась Дана.

Вместо ответа Гершович усмехнулся.

— Не беспокойтесь, цена вам понравится, — усмехнулся он. — Кстати, на две предыдущие картины уже есть спрос.

— Правда! — воскликнула Дана.

— Не имею привычки обманывать, девушка. Но я не буду их здесь продавать.

— Почему?

— Скоро я организую выставку в Нью-Йорке, в одной очень известной галереи. Не сомневаюсь, там мы продадим ваши картины совсем по другой цене. Вы подождете?

— Как скажите, Александр Яковлевич. Вы разбираетесь в таких вопросах намного лучше меня.

— Уж в этом не сомневайтесь, — засмеялся галерист. Он вдруг подошел к Дане и нежно и аккуратно взял ее ладонь в свою руку. — Дана, вы очень талантливы, я думаю, вы и сами не представляете, насколько. И вы должны беречь и развивать ваше дарование. И тогда с моей помощью… Мы же будем и дальше с вами сотрудничать? — строго посмотрел он на нее.

— Конечно. — Дана готова была провалиться не только сквозь землю, но и сквозь другие планеты солнечной системы. Ей было нестерпимо стыдно и больно. Похвалы старого галериста били ее наотмашь, ведь она знала, что это не ее заслуга. Как ни странно, в первых двух картинах — Юлия, без него они бы ни за что не возникли, а третья — целиком достижение Нефедова. Даже подпись на ней он сделал сам, скопировав ее росчерк с других полотен. Больше всего ей хотелось немедленно убраться отсюда восвояси.

Как она могла согласиться на условия Нефедова — секс за картины. Это какой-то просто бред. Отныне она должна за каждое новое полотно расплачиваться своим телом. Еще несколько минут назад она полагала, что этот пункт самый ужасный и отвратительный в их сделке. Но теперь она знает, это не так, самый ужасный и отвратительный пункт — это выдавать чужие работы за свои и выслушать похвалы своему таланту, зная, что она их не заслужила. И это будет повторяться снова и снова. И сколько может продолжаться эта эпопея? Даже представить страшно, ведь начав, ее можно закончить одним способом — огласив правду и тем самым согласившись выставить себя на позор. И после него она уже не сможет быть художником, никто не станет покупать ее картины. Перед ней просто закроют все двери в этот мир. Поддавшись искушению, она натворила больших бед, сама подписала себе приговор. Да еще теперь вынуждена спать с человеком, который с сексуальной точки зрения вызывает у нее омерзение.

Дана с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать. Гершович уловил изменение ее настроения.

— Что с вами, Дана? Что-то не так, что-то вас не устраивает?

— Все устраивает, — поспешили ответить Дана. — Просто я очень взволнована. Еще совсем недавно ни о чем таком и не мечтала.

— Я вас очень хорошо понимаю. Но поверьте старому и опытному галеристу, люди быстро привыкают к своему новому статусу. Деньги и слава имеют такие волшебные свойства, они позволяют человек жить не так, как он вынужден, а так, как хочет. И это делает его счастливым. Совсем скоро вы это почувствуете.

— Буду ждать этот момент с большим нетерпением. А теперь, если не возражаете, я пойду, у меня на сегодня еще есть дела.

— Разумеется, идите. И думайте о новых картинах. Желательно отправить в Нью-Йорк не меньше десяти. Тогда мы с вами выстрелим не одиночными выстрелами, а целым залпом. Если о вас заговорят в Америке, считайте, что о вас заговорит весь мир.

Дана вышла на улицу. Некоторое время она сидела неподалеку от галереи на скамейке. Ей надо было прийти в себя, успокоиться. Затем из сумочки достали список организаций, членом которой мог быть Юлий. Теперь он необходим ей еще больше, чем раньше. Только он способен освободить ее от власти Нефедова, если она сумеет писать собственные картины.

Дана вернулась домой в совершенно расстроенных чувствах. Ее две новые попытки поиска Юлия завершились полным фиаско. В одной месте ее просто высмеяли, сказав, что мужчин для замужества надо искать в других заведениях, в другом — все кончилось еще печальней. Сначала администратор клуба — так он представился — встретил ее очень доброжелательно, подробно стал расспрашивать о человеке, которого она искала. Затем предложил ей пройти в его кабинет, чтобы посмотреть, нет ли его в базе. Воодушевленная Дана, ничего не подозревая, с радостью последовала за ним. Он же закрыл на ключ дверь и набросился на нее. Дане пришлось отбиваться, ей удалось вырваться из его лап. Схватив стул и угрожая им, она заставила его открыть ей и выбежала из помещения.

На улице, найдя скамейку, она просидела на ней не меньше полчаса, приходя в себя. После чего поехала домой.

Хотя Дана почти весь день ничего не ела, аппетита не было никакого. Выпила полбутылки вина и легла на кровать. И быстро забылась.

Из забытьи ее вывел звонок в дверь. Еще не до конца придя в себя, она пошла открывать.

Аничкова смотрела на Дану, не скрывая своего изумления.

— Ты случаем не заболела? — спросила она.

— Нет, а что? — в свою очередь спросила Дана.

— Пойдем в ванную.

— Зачем?

— Посмотришь на себя.

В ванной Дана несколько минут с отвращением созерцала свое отображение. Она даже не предполагала, что можно так ужасно выглядеть. В самом деле, классический вид сильно больного человека.

— Посиди в комнате, а я приведу себя в порядок, — сказала Дана.

Пока Дана приводила себя в надлежащий вид, в голове циркулировала мысль о том, что в последнее время она что-то часто выглядит плохо. Не говорит ли это об ее внутреннем неблагополучии. Она ввязалась в историю, последствия которой могут оказаться для нее очень плохими. И как выбраться из нее не представляет. Наоборот, все больше увязает в ней, как в какой-то трясине. И есть ли кому вытащить ее из нее — неизвестно.

Вернулась она минут через пятнадцать. Аничкова критически оглядела ее.

— Уже лучше, но все равно неважно. Ты что сегодня пила?

Дана кивнула головой.

— Одна?

Дана снова кивнула головой.

— Ты с ума сошла! — воскликнула Аничкова. — Так начинают все женщины-алкоголички. — Никогда не пей в одиночку. Обещаешь?

— Обещаю.

— Вот и хорошо. Тем более, у меня для тебя масса хороших новостей. С какой начать?

— С самой хорошей, — попросила Дана.

Аничкова задумалась.

— Трудно определить, какая самая хорошая. Гершовичу очень понравилась твоя картина. Он сказал мне, что больше не сомневается в твоем таланте.

Дана почувствовала, как опять что-то резануло внутри. Но она постаралась, чтобы подруга ничего не заметила.

— А до этого сомневался?

— Не был уверен до конца. И ждет новых работ.

— Я знаю. А какая следующая новость?

— Гребешок согласился позировать тебе для автопортрета.

— Какой еще гребешок? — не поняла Дана.

— Гребень. Ты что забыла? Гребешком я называю его в постели, его это заводит.

— Нет, не забыла. Я рада. Когда приступать?

— Можно уже завтра. Гонорар хороший. Десять процентов от суммы мои.

— Хорошо. Это все новости?

— Есть последняя. Через час мы с тобой идем на крутую тусовку, соберется весь художественный бомонд. Я достала для тебя приглашение. Поверь, это было нелегко.

— Ну, куда я пойду, у меня и надеть нечего.

— Я знаю. Вот платье. — Марина из пакета достала сверток. — Я его одевала всего раз. Может не самое лучшее, но сойдет.

— Я не пойду, — отказалась Дана.

— Это еще почему?

— Сама сказала, там соберется бомонд. А я кто? Начинающая художница.

— Не начинающая, а перспективная. Улавливаешь разницу. Открою секрет: есть немало желающих познакомиться с тобой.

— Откуда они появились?

— Гершович постарался. Он распускает про твой талант слухи. А некоторые уже видели твои картины в его галерее. И хватить спорить. Примеряй платье и приводи себя в окончательный порядок.

Платье оказалось не просто в пору, но очень гармонично сидело на ее фигуре. Вдобавок хороший макияж, на который Дана потратила не меньше часа, и получилась очень красивая и эффектная молодая женщина. Даже ревнивая Аничкова вынуждена была признать этот факт.

Пати проходило в доме-мастерской очень известного скульптора. В этот день отмечалось его день рождения, и он созвал к себе едва ли не весь художественный бомонд. Дана бродила между огромных скульптур мастера и морщилась. Она никогда не восхищалась его творчеством, а сейчас то, что видела, вызывало лишь отторжение. Но при этом ее не покидало зависть к автору всех этих «монстров», как мысленно называла она его творения. Он был знаменит на всю страну и даже частично и на весь мир и сказочно богат. Заказы сыпались к нему со всего света, как конфетти на Новый год. И никто до конца не понимал, как он успевал их все выполнять.

Дана периодически отыскивала глазами хозяина всего этого богатства, он постоянно находился в окружении то наиболее известных гостей, то наиболее красивых женщин, шутил, смеялся так громко, что его смех можно было услышать из любого угла этого огромного зала.

Но с какого-то момента внимание Даны переключилось со скульптора на его гостей. Она вдруг стала замечать, что ток же является центром их притяжения. Она то и дело ловила на себе взгляды совершенно незнакомых людей, в них читалось откровенное любопытство.

Дана ничего не понимала и за разъяснениями обратилась к Аничковой. Для этого ей пришлось немало потрудиться, чтобы отыскать подругу в лабиринтах из людей и скульптур.

Марина выслушала ее вопрос и улыбнулась.

— А ты не догадываешься? — спросила Аничкова.

— Нет, раз спрашиваю, — ответила Дана.

— Это все Гершович, всем, кто с ним разговаривает, он рекламируют тебя. А разговаривают с ним, как ты понимаешь, очень многие.

От этой новости Дана была отнюдь не в восторге, она бы предпочла остаться на этом празднике жизни незамеченной. Посмотреть на других, вкусно поесть, выпить хорошего вина — этого набора для нее вполне достаточно. А все остальное лишнее. Но что ей делать, она же не может попросить Гершовича не рекламировать ее. Он спросит: почему? А что она ему скажет? Придется смириться.

— Ко мне пришла замечательная идея, — вдруг проговорила Аничкова. — Я сейчас познакомлю тебя с Басиным.

Басин был невероятно известный во всем мире художник, его полотна висели в самых престижных музеях мира. Многие считали его живым классикам.

— Ты с ума сошла! — воскликнула Дана. — Зачем я ему? Нет, не надо.

— Успокойся, он не кусается. Вполне адекватный мужик, несмотря на всю свою славу и деньги. И он уже знает о тебе и видел твои картины. Стой тут, я его сейчас приведу.

Аничкова ушла и вернулась через пару минут, идя под руку с импозантным, пожилым, но еще не старым мужчиной.

— Вот она, наша Дана Коденцева, подающая самые большие из всех надежды, — представила ее Марина. — А это, как ты знаешь, Сергей Юрьевич Басин.

Дана с волнением пожала протянутую художником руку.

— Я ваши картины копировала в академии во время учебы, — сказала Дана.

— Не лучшие образцы для копирования, — улыбнулся Басин. — Для этого есть классики. А у меня, скажу по секрету, совсем не идеальный рисунок.

— Я это поняла при копировании, — осмелилась признаться Дана.

Аничкова незаметно для Басина покрутила пальцем у своего виска. Но он заметил этот жест. Взял Дану за локоть.

— Давайте где-нибудь посидим и поговорим. Не возражаете?

Еще бы, она возражала!

— Конечно, Сергей Юрьевич.

Укромное местечко они нашли только через несколько минут.

— Сегодня утром я видел ваши работы, — сообщил Басин. — Они все замечательные. Но третья понравилась особенно.

Что-то внутри мгновенно оборвалось у Даны, больше говорить с Басиным ей не хотелось. Разумеется, внешне она никак это не показало.

— Спасибо за оценку, — нашла Дана ы себе силу поблагодарить его.

— Это вам спасибо за прекрасную живопись. У вас необычайное чувство цвета. Как вам удается, Дана, такая палитра?

«Трахаться надо с кем надо» — мысленно ответила Дана.

— Мне трудно ответить, — вслух произнесла она, потупя глаза. — Это выходит само собой. Только не всегда. Нужен какой-то настрой. А он возникает не часто.

— Да, тут вы правы, для чего-то необыкновенного требуется нечто особое, что словами не выразить. Со мною тоже такие состояния случаются не часто.

— С вами? — удивилась она. — А я думала, вы всегда так можете.

— Далеко не всегда, — вздохнул Басин. — И это, между прочим, замечательно. Что было бы, если бы мы пекли шедевры, как булочки в пекарне. Они бы обесценились. Я имею в виду не только деньги, но и художественная ценность картин. Мой вам совет — не гонитесь за количеством. Пусть их будет немного, но зато каждый холст — настоящее откровение. Сделайте это слово ключевым в своем творчестве; нет откровения, нет картины. Замажьте ее, даже если она закончена. Не нужно обыденности, мир и без того задыхается от нее.

— Я понимаю, — кивнула головой Дана.

— Верю вам, — кивнул в ответ головой Басин. — Ваш талант таков, что именно вы как раз и можете меня понять. Многие же делают только вид, что понимают. А продолжают творить не картины, а картинки. Главное, чтобы купили. И ведь покупают! Запомните, Дана, покупка — это не главный критерий.

— Каков же он тогда?

— Собственная удовлетворенность, собственное восхищение самим собой, ощущение своей сопричастности к высшему. Можно привести и другие критерии, но полагаю, этих достаточно.

— Вполне, — согласилась Дана.

Басин слегка наклонился к ней.

— Я знаю Гершовича — сам через него прошел. Он будет вам сулить золотые горы. Не поддавайтесь, держитесь за свои принципы и позиции. Если чувствуете, не получилось по-настоящему картина, не несите ему. Он ее продаст за хорошие деньги, но они вам выйдут боком. Начнете за ними погоню, рано или поздно станете гнать халтуру. Сколько видел таких, даже не представляете. Очень прошу, не торопите события. И тогда получите все, что заслужили. Вы очень талантливы, Дана, к вам все придет: и деньги, и успех, и слава. Выдержите только паузу. Это все, что я вам хотел сказать. — Басин встал. — Отыне буду следить за вашим творчеством.

Дана, не отрываясь, смотрела на удаляющую, несмотря на возраст, прямую спину Басина. И вдруг поймала себя на том, что если бы они занялись сексом, она бы снова оказалась в мире тех самых видений. Но как это сделать? Не может же она догнать его и предложить себя. Он сочтет, что она хочет втереться к нему в доверие, воспользоваться ему почти безграничными возможностями. И, скорей всего с презрением пошлет ее подальше.

Дана провожала взглядом Басина до те пор, пока он не исчез из ее поля зрения. Затем встала и пошла к бару. Ей захотелось выпить что-нибудь крепкое.

Утром позвонила Аничкова и сообщила, что Гребень согласен ей позировать. Всего будет три сеанса, а за работу она получит три тысячи долларов. Дана невольно сморщилась, гонорар ей показался совсем маленьким. Тот же Басин за такой портрет получает по слухам не меньше триста тысяч баксов. Ей, разумеется, до таких сумм далеко, но все же подруга могла бы выбить из него и побольше. Тем более, придется с ней делиться деньгами.

Но эти размышления Дана предпочла оставить у себя в голове. Вместо этого она решила продемонстрировать недовольство другим.

— За три сеанса хорошего портрета не написать, — сказала Дана.

— А ты уж постарайся. Радуйся, что будет три сеанса, Гребень хотел ограничиться одним. Я его едва убедила, что этого крайне мало, и хороший портрет не получится. Приходи сегодня к нему в час в офис, он тебя ждет. И, кстати, не советую с ним спать, я его знаю, тебя он трахнет, а денег больше все равно не заплатит. Ты все уяснила?

— Все.

В час дня Дана была в офисе Гребеня. Ее уже ждали и провели прямо в его кабинет.

Гребень встретил Дану откровенным сальным взглядом.

— Вот и свиделись, — констатировал он.

— Да, — подтвердила очевидный факт Дана.

Неожиданно Гребень поставил на стол бутылку коньяку.

— Давай с тобой выпьем за начало работы, — предложил он.

— Вы что, я не могу, я должна быть абсолютно трезвой. Иначе ничего не получится.

— Уверена? — с сомнением покачал Гребень головой. — Ну, как знаешь. А я выпью.

— Ни за что! — вскричала Дана.

— Это еще почему? — изумился хозяин кабинета. — От одной рюмки я нисколько не изменюсь. Буду таким, как обычно.

— Нет, не будете. У вас глаза станут другими. А они мне нужны абсолютно трезвые. Иначе я не смогу написать ваш взгляд. Он получится не таким, какой он есть в нормальной ситуации. Вам не понравится.

— Надо же, — удивился хозяин кабинета. — Вот не предполагал, что от выпивки меняется выражение глаз. Ну, раз говоришь, то не буду. — Гребень спрятал бутылку в стол. — Давай тогда начинай. У тебя ровно час.

Чем больше вглядывалась Дана в лицо модели, тем больше поражалась его грубости. В каком-то смысле оно было ее образцом, словно бы природа вылепила некий образец. Для нее, Даны, — это настоящий вызов — создать портрет такого человека, чтобы с одной стороны он ему понравился, а с другой — оказался бы правдивым, невольно подумала она. Задача была не простой, но от этого еще более интересной.

Причем, у Гребени грубым было не только лицо, все его жесты, манеры, даже голос были каким-то нарочито резкими. Создавалось впечатление, что иначе он просто не может ни говорить, ни двигаться. И Дана мучительно размышляла, как передать ей эту его особенность и одновременно не удариться в шарж.

Некоторое время Гребень позировал молча, за что ему Дана была даже благодарна. Но вскоре такое примерно поведение бизнесмену надоело.

— Слышь, мне Маринка сказала, что ты такая же крутая художница, как я крутой бизнесмен, — почему-то хмыкнул Гребень.

Дана на мгновение оторвала взгляд от холста и взглянула на мужчину.

— До вас мне еще далеко, Михаил Анатольевич, — ответила она.

— Да ты не куксись, я Маринке в таких вопросах доверяю. Она в них дока. Если сказала, так оно и есть.

— Ей видней. Но пока говорить об этом еще рано. Главное начать.

— Начать и кончить, — захохотал Гребень. — Это ты точно сказала. Я тоже всегда так считаю.

— Пожалуйста, не смейтесь, — попросила Дана. — Мне это сильно мешает.

— А ты молодец, умеешь обращаться с нашим братом. Я думал, что ты совсем робкая. Надо будет тобою заняться. — Гребень сделал одинаково красноречивый и неприличный жест.

И внезапно случилось то, чего Дана никак не ожидала, ее охватило вожделение. Грубость лица и манер, откровенная непристойность поведения мужчины высекли в ней сильное желание. А если с ним получится, подумала она. До сих пор она искала таких мужчин, как Юлий. А эта его полная противоположность, вместо утонченного интеллектуала предельно грубый мужлан. Но кто может знать, кто поможет ей снова долететь до тех видений.

Дана подняла голову, их взгляды встретились, и Дана по появившейся на лице бизнесмена гримасе усмешки поняла, что он все понял. Ей стало одновременно неприятно и волнительно.

Гребень встал, подошел к двери, закрыл ее на замок и двинулся к Дане. Она же смотрела на него, как кролик на удава, не в силах даже пошевелиться.

Гребень грубо отодвинул в сторону мольберт, схватил Дану за руку и резко поднял со стула. И впился губами в ее рот. Внизу живота возникло настоящее пекло желания, и Дана, отвечая на его призыв, через брюки сжала его член. И сразу почувствовала, какой же он большой.

— Давай, соси, — приказал Гребень.

Дана стала расстегивать брюки, от волнения ей удалось это сделать не сразу.

— Да что ты там возишься, дура, — заорал Гребень. И рванул так свои брюки, что оторвавшаяся пуговица больно ударила в нос Даны.

Но ей уже было не до таких мелочей. Член поразил ее своими размерами, и она полностью отдалась своему занятию, даже несмотря на то, что он был явно не мытый и имел не самый приятный кислый вкус. Но она уже ни на что не обращала внимания.

Гребень повернул ее к себе спиной, сдернул с Даны джинсы, трусики и вошел сзади. Наслаждение было таким острым, что она не выдержала и закричала.

— Нравится, сучка! — воскликнул Гребень, входя целиком членом в нее.

Дана все глубже погружалась в море наслаждения, привычные образы вдруг исчезли, и она вдруг оказалась в каком-то невероятном облаке света. Он был необычно ярким и заполнял ее всю. И каким-то шестым чувством Дана поняла, что сейчас перед ее мысленным взором возникнут те самые картины. И в этот миг ее с головой накрыла волна мощнейшего оргазма. И почти сразу же все померкло, мир быстро возвращал свои привычные тусклые краски.

Дана так обмякла, что едва не упала, если бы Гребень ее вовремя не поддержал. Затем он быстро заправил свое орудие в брюки. И как ни в чем ни бывало вернулся на свое место. Не спрашивая ее разрешения, достал бутылку коньяка и несколько раз с шумом хлебнул прямо из горлышка.

— На сегодня хватит, детка, — сказал он.

Дана не возражала, после пережитого заниматься портретом она бы и не смогла.

— Хорошо, — произнесла она.

— Завтра явишься, — категорическим тоном приказал Гребень. — Если понадобится, увеличим число сеансов. А сейчас вали домой, других дел по горло.

Дана молча собрала свои вещи и двинулась к выходу из кабинета.

— До свидания, — попрощалась она, отпирая закрытую на замок дверь.

Но Гребень уже занимался другими делами и даже не стал ей отвечать.

Дана пришла домой, не раздеваясь, упала на кровать. Ее душили слезы. Она была так близко к результату, которого безуспешно добивалось все последнее время. Она уже почувствовала яркий свет, и в этот момент ее накрыл оргазм. Да, очень сильный, такого она испытывала не часто, но будь он трижды проклят, так как все испортил.

От огорчения Дана даже застонала. Если бы он случился на несколько мгновений позже, она не сомневается, что увидела снова ту картину. Ведь тогда — она это ясно помнит, сначала тоже была яркая вспышка, которая на миг даже ее ослепила. После чего появились эти ни с чем несравнимые переливы света, эти странные и удивительные фигуры. И только затем ее накрыл оргазм. Как же ей сегодня не повезло.

Зазвенел телефон. Звонила Аничкова. Ну, разумеется, она обязательно должна узнать, как прошел их первый сеанс. Иначе ее долго будет мучить неутоленное любопытство. Ладно она ей расскажет, но о сексе говорить не станет. Вряд ли Марина станет ревновать, но и вряд ли ей это понравится. Все же она считает гребенного Гребеня своим мужчиной.

Дана коротко поведала о первом сеансе. Особый интерес вызвал у Аничковой эпизод с коньяком.

— Ты так ему и запретила пить, — не поверила Марина. — Сказала, что тогда у него изменится на портрете выражения глаз?

— Так и сказала, — подтвердила Дана. — А что тут такого?

— Ты просто его плохо знаешь, он самый настоящий деспот. Он мне сам как-то сказал, что приходит в бешенство, когда ему возражают подчиненные и женщины.

— Возможно, но после моих слов он в бешенство не пришел. Нормально продолжили сеанс.

— Странно, — задумчиво протянула Аничкова. — А у вас, кроме позирования больше ничего не было?

— Что ты имеешь в виду?

— Не разыгрывай дурочку, это лишь вызывает подозрения.

Дана мысленно согласилась с подругой, ей не надо было задавать этот дурацкий вопрос. Она бы на ее место тоже заподозрила неладное.

— Ничего больше не было, — буркнула Дана. Развивать эту тему ей ужасно не хотелось.

— Не было, так не было, — внешне легко согласилась Аничкова. Но Дана была уверенна, что она ей поверила в лучшем случае наполовину. Попытается что-то выведать у Гребеня. Станет ли он молчать, это большой вопрос? Если проговорится, то ей, Дане, будет неудобно перед ней.

— Я тебе звоню по другой причине, — услышала она голос Марины.

— И по какой?

— Гершович хочет в следующий номер журнала большую статью о тебе. Придется, подруга, мне писать.

— Нет! — вдруг само собой непроизвольно вырвалось у Даны.

— Что нет? — не поняла Аничкова.

— Статью про меня. Еще рано. Я не готова.

— Ты с ума сошла! Готова, не готова, какая разница. Сам Гершович сказал: надо писать. Тебе этого мало?

— Мало.

— Что же тогда тебе нужно?

Дана задумалась. Вот если бы она сегодня она снова увидела те картины, то не сомневалась бы по поводу статьи. Но сейчас… Нет, она не хочет.

— Я не знаю, Марина, что нужно. Просто чувствую, рано. Давай подождем несколько месяцев.

— Ты может, и можешь ждать, а я нет. На днях приступаем. Только ты должна написать еще одну, а лучше несколько новых картин. В журнале же будут иллюстрации на несколько полос.

Дану охватила настоящая паника. Что же ей делать? Она не может отказаться ни отказаться от предложения Марины, ни согласиться с ним. И то и другое для нее будет иметь печальные последствия. Дана лихорадочно размышляла, что же ответить, но не находила слов.

— Я не слышу тебя, — напомнила о своем существовании Аничкова.

— Я думаю.

— О чем, идиотка. Я не понимаю твоего поведения.

— Я — тоже, — вздохнула Дана.

— Слушай, это у тебя после сеанса с этим самцом? — спросила Аничкова.

— Причем тут это.

— Вот и я хочу знать. Вот что, дорогая, я тебе на днях позвоню, и мы договоримся об интервью. А пока твори. Когда следующий сеанс с этим дикарем?

— Завтра.

— Плохо. Это помешает тебе написать новую картину. Может, отменить встречу с ним под каким-нибудь предлогом?

— Ни за что. Я хочу написать его портрет. У него необычное лицо.

— Что в нем необычного, просто очень грубое, как у грузчика. Кстати, его отец и был грузчиком.

— Теперь многое понятно. Но в этом как раз и необычность его лица. Оно очень простое и грубое и при этом он же не идиот.

— Это да, хитрец еще тот. Любого обведет вокруг пальца. Будь начеку.

— Я все время на чеку.

— И правильно, подружка. А успеешь создать хотя бы еще один шедевр?

К Дане пришла естественная в этой ситуации мысль.

— Постараюсь.

— Вот и отлично. Пока.

Через несколько часов Дана сидела в мастерской Нефедова.

— Мне нужна картина. Желательно завтра, в крайнем случае, послезавтра.

Нефедов окинул ее долгим взглядом.

— Ты мои условия знаешь.

— Знаю. И согласна их выполнить. Но только, если будет в срок картина.

— А она уже почти есть. Я написал ее заранее. Предполагал, что она тебе может понадобится в любую минуту. Осталось совсем немного работы, где-то на пару часов.

— Можно посмотреть?

— Да. Пойдем.

Нефедов привел Дану в другой конец мастерской.

— Смотри.

Эта картина, пожалуй, была слабей предыдущей написанной для нее им, но тоже хорошего качества. Ему ничего не стоит поставить производство этих полотен на поток, с завистью подумала Дана. Как бы она сейчас была счастлива, если бы обладала такой возможностью.

— Завтра доделаешь? — спросила она.

— Да, если…

Все было предельно понятно и без завершения фразы. Сегодня первый раз в жизни, когда в один день у нее будет два разных мужчины. Еще недавно такой поворот привел бы ее в большое смущение. Но сейчас просто не до того.

— Пойдем, — сказала она, а про себя подумала: раньше начнем, раньше и кончим.

С Павлом она даже не кончила, так легкие приятные ощущения, без которых она вполне могла бы и обойтись. И с удовольствием бы обошлась. Но теперь она обречена повторять это все снова и снова. Но она может не выдержать, каждый раз приходится притворяться, что она получает удовольствие. А ей секс с ним глубоко противен. Причем, теперь противен и ей он сам. Если раньше она уважала его как человека и талантливого художника, то теперь эти чувства трансформировались в отвращение к нему. И что с ними делать, она не знает. Попробуй, регулярно ложись в постель с партнером, который вызывает в тебе сплошное отторжение. Невольно тут взвоешь. И почему исчез так безвозвратно Юлий, как было бы хорошо, если бы он был рядом с ней, уже в какой раз грустно подумала она. Надо возобновить его поиски, хотя времени на это крайне мало.

На следующий день Дана снова появилась у Гребня. Тот явно ждал ее, при этом его намерении были более чем очевидны. Как только она переступила порог кабинета, он тут же закрыл дверь на замок. После чего схватил ее в объятия и стал жадно целовать.

Дана предвидела такой поворот событий, правда, она полагала, что секс между ними будет не до сеанса позирования, а после. Но когда она поняла, в каком порядке станут развиваться события, противиться не стала. В конце концов, какая к черту разница: до или после.

Направляясь сюда, Дана лелеяла надежду, что сегодня все же сумеет достичь своей цели. Вчера она остановилась в каком-то шажке от нее, но на этот раз постарается пойти дальше. Сейчас ей это необходимо, как никогда. Статья о ней в престижном журнале — это можно сказать весомая заявка на будущее. И она должна подтвердить ее всем дальнейшем творчеством. А где оно, если пока ничего не получается.

Все повторилось почти зеркально, как и накануне. Гребень был наделен огромной сексуальной силой, но вот сексуальной фантазией почти не обладал. И почему Марина в этом плане ничему его не научила, сетовала Дана. Правда, уже потом, после того, как кончила.

Да, она получила удовольствие, но оно не доставило ей никакой радости. Даже тот свет, что был вчера, не на этот раз не зажегся. Все надежды снова пошли прахом. Ну что за проклятье!

Дана сидела за мольбертом, но все никак не могла начать писать портрет. Она была так расстроена, что не было ни малейшего желания работать. Больше всего ей хотелось встать и уйти и никогда больше сюда не приходить. Она уже не сомневалась, что ничего у нее с ним не выйдет. А все потому, что этот Гребень не способен ни на какую фантазию, он может только монотонно долбить женщину своим жезлом. У него и мысли не возникает, что она может хотеть не только этого.

— Чего не начинаешь? — услышала она вопрос.

— Сейчас начну. Нужно после всего сосредоточиться, — ответила Дана.

— А я думал, что наоборот, легче работать. Ты давай-ка быстрей, времени мало. Через полчаса у меня встреча.

— Как через полчаса! — охнула Дана. — Я же ничего не успею.

— Так, постарайся, я тебе деньги так что ли плачу.

Дана взглянула на него и взялась за кисть. Этот гад в одном прав: ей надо спешить. Она сегодня еще пойдет по одному адресу, где может находиться Юлий.

Чтобы завершить портрет, по прикидкам Даны, требовалось еще не меньше двух сеансов. А ей хотелось его завершить, так как она ясно видела, что работа получается. На холсте постепенно появлялось лицо с очень грубыми чертами, хитрыми мутными глазами. Дана видела, что ей удается не только достичь портретного сходства, но и выразить наглый и напористый характер этого человека. И было бы обидно не закончить начатое.

Но Дану пугало одно обстоятельство, она нисколько не сомневалась, что очередной сеанс у них опять начнется с секса. А она не только больше не хотела его с ним, она просто испытывала отвращение только от одной мысли об этом. Это было для нее удивительно, ведь во время своего первого к нему визита, в какой-то момент почувствовала непреодолимое вожделение. Во второй раз непреодолимого вожделения уже не испытывала, было нормальное желание. А сейчас полное неприятие Гребеня в качестве сексуального партнера.

Вот незадача, сетовала на себя Дана, что же ей в таком случае делать? Отказаться от дальнейшей работы? Но в таком случае она не только лишится денег — это она еще как-то переживет, но не завершит портрет, который обещает стать лучшим ее произведением. А у нее удачных полотен совсем немного, а есть быть точнее — совсем мало. По большому счету ей нечего предъявить миру. Не считать за успех то, что делает от ее имени Нефедов. Других она обманывать можно, но ей-то самой известно, как все обстоит на самом деле.

Возникшая дилемма сильно портила настроение Даны. Она через каждые десять минут принимала прямо противоположные решения: идти — не идти на сеанс. Временами она впадала в самое настоящее бешенство. Ну, почему ей так жутко не ведет: возник Юлий исчез, получается хороший портрет, так оригинал грубиян и мерзавец, которого видеть-то не хочется, не то, что с ним трахаться. Нельзя как-то сделать так, чтобы не возникало бы подобных противоречий? Если у нее есть ангел-хранитель, то мог бы и постараться. А если он не старается, зачем он ей не нужен.

От этих печальных мыслей Дану отвлек телефонный звонок. Когда она услышала в трубке голос Болтнева, то обрадовалась так, словно продала картину за миллион долларов. Ну, по крайней мере, за десять тысяч.

Они быстро договорились о встрече, Дана стремительно оделась и полетела к нему на свидание.

Болтнев ждал ее за столиком в кафе.

— Что тебе заказать? — спросил он.

И только тут Дана вспомнила, что из-за всех этих перипетий не ела полдня. И сразу же почувствовала сильный голод.

— Что-нибудь, где много мяса, — попросила она.

Болтнев рассмеялся и подозвал официанта.

Дана ела со зверским аппетитом. Болтнев не без удивления наблюдал за ней.

— Ты что вообще не ешь? — не выдержал он.

— Ем, но не всегда, — ответила Дана, вдруг осознав, что ведет себя не совсем адекватно.

— Чем же ты так занята, что не хватает времени на еду?

— Работой.

— Да, это весомый аргумент, — согласился Болтнев. — Твои последние картины вызвали определенный интерес.

— Вот потому и приходится работать так, что некогда есть.

— Странно все это, — задумчиво проговорил Болтнев.

— Что именно Евгений Дмитриевич?

— Мы же договорились, ты называешь меня Женей.

— Что именно Женя? — повторила вопрос Дана.

— Эти последние твои картины. Они совсем не свойственны тебе.

И этот туда же, подумала Дана, вспомнив о высказываниях Нефедова.

— Такое случалось в искусстве много раз. Разве не так?

— Случалось, — подтвердил Болтнев. — И все же не могу понять, откуда это у тебя вылезло?

— Да я и сама не очень понимаю, — нарочито беспечно произнесла Дана. К ней вдруг пришла странная мысль: а не посоветоваться ли с ним по поводу завтрашнего сеанса с Гребенем? Если кто и может что-то дельное подсказать, то это Болтнев.

Дана невольно вздохнула: разумеется, она ни за что так не поступит. Для Болтнева — это станет мощнейшим ударом. Она верила, что он по-настоящему любит ее, хотя не понятно, за что.

— В искусстве должна присутствовать тайна, — сказала Дана. — Разве не так? Ты сам говорил на лекции, что без нее оно не может существовать. Никто не до конца не понимает, откуда и что происходит. А если все ясно, то это уже не искусство.

— Говорил, — согласился Болтнев. — Но любому явлению всегда есть хоть какие-то предпосылки. Пусть даже едва уловимые. А в данном случае не было никаких.

Дана демонстративно пожала плечами, тем самым как бы давая понять, что ничем не может помочь. На самом деле, она была обеспокоена; если Болтнев сомневается в ее возможностях создавать такие картины, то где гарантия, что и другие ей поверят. Особенно плохо, если среди них окажутся потенциальные покупатели ее работ. Юлий, Юлий, где же ты, откликнись, мысленно позвала она. В последнее время это стало у нее нечто вроде мема.

— Ладно, будем считать, что в тебе что-то сильно дремало, а теперь пробудилось. В общем, не за тем тебя позвал?

Дана почувствовала облегчение, что они, кажется, переходят к другой теме.

— А зачем?

— Есть халява. Хотя с другой стороны халявой это трудно назвать.

— Так халява или не халява.

— Решай сама. В одном подмосковном селе недавно восстановили старую церковь. Кажется, семнадцатый век.

— Ого! — воскликнула Дана.

— И сейчас ее расписывают. Там работают один мастер. И вдруг он серьезно заболел. Надо завершить роспись вместо него. Работа совсем небольшая, но и деньги, правда, небольшие. Не знаю, захочешь ли ты этим заняться?

— Я церкви никогда не расписывала, — сообщила Дана.

— Знаю. Но ничего сверхсложного там нет. Я примерно представляю, что нужно делать. Справишься. Так что решай.

— А есть время?

— Два-три дня точно есть. А потом если не согласишься, предложу другому. Кандидатура у меня имеется.

— Я подумаю, — пообещала Дана.

Болтнев как-то странно взглянул на нее, ей показалось, что он хочет что-то сказать, но он промолчал.

— Вот, собственно, и все. Наверное, пойду, — произнес преподаватель.

— Да, у меня тоже есть дела.

— Хорошо, когда есть чем заняться, — усмехнулся Болтнев. — Жду звонка.

Он встал и быстро направился к выходу. Дана проводила его взглядом. Ей вдруг стало почему-то грустно.

Дана заснула, так и не решив, как поступить с предстоящим сеансом, — идти или не идти. Проснувшись утром, она по-прежнему не знала, что ей делать. И тут произошло нечто странное, она вдруг превратилась в автомат, всеми ее действиями и движениями стал руководить кто-то другой. Она машинально умылась, позавтракала, оделась, собрала необходимые атрибуты для позирования и вышла из дома. И так же на автомате доехала до офиса бизнесмена.

Едва она вошла в его кабинет, он тут же закрыл на ключ дверь. А затем двинулся к ней.

— Что вы делаете, Михаил Анатольевич? — испуганно вскрикнула Дана. — Садитесь за стол, начинайте позировать.

— Сначала трахнемся. А уж потом все остальное, — усмехнулся Гребень.

— Я сегодня не могу.

— Это еще почему? — удивился Гребень.

— У меня начались месячные, — придумала она, хотя их у нее не было.

— Всего-то. Ерунда, оботрешься. Начинаем.

Гребень уже стоял к ней вплотную.

— Я не могу сегодня, прошу вас, давайте не будем. — Дана умоляюще посмотрела на возвышающую над ней глыбу бизнесмена.

— Слушай, ты, у меня нет времени на уговоры. Соси.

— Не буду!

— Ах так!

Следующие пятнадцать минут жизни Даны были, возможно, самыми кошмарными для нее. Гребень насиловал ее, и делал это с большим удовольствием. Сначала она попыталась сопротивляться, но силы были очень неравны, и он быстро подавил эти попытки. Сорвав с нее одежду, он понял, что никаких месячных у Даны нет. Ее ложь сильно его разгневала, и он даже хотел ее ударить. Дана от ужаса закрыла глаза и попыталась защититься рукой. Но Гребень в последний миг отвел кулак в сторону. Он просто толкнул ее на стол.

Удовлетворив похоть, Гребень как ни в чем не бывало сел за стол.

— Я готов позировать, — заявил он.

— Я не могу работать, — ответила она.

— Брось, ничего не случилось. Одевайся и иди ко мне.

Дана оделась и подошла к хозяину кабинета. Гребень из бара достал бутылку коньяка и налил полный бокал.

— Выпей и все пройдет.

— Не могу.

Гребень поднес к ее рту бокал и заставил выпить его до дна. Сначала коньяк ожег ей горло, но уже через пару минут она почувствовала, что ей стало легче. Напряжение ослабло. Гребень внимательно наблюдал за ней.

— Легче? — спросил он.

Дана кивнула головой.

— Я же говорил. Слушайся всегда старших, — непривычно добродушно произнес он. — А теперь давай, малюй.

Неожиданно для Даны у нее проснулось желание работать. Теперь она, наконец, окончательно поняла, каким должен быть портрет этого человека. Преподанный им урок пошел ей на пользу, по крайней мере, как художнику. Иногда приходится постигать истину и таким вот образом.

Через полчаса она завершила.

— Я кончила работу над вашим портретом, Михаил Анатольевич, — сообщила она.

— Да? — удивился он. — Больше не придешь?

— Нет. Мне осталось завершить кое-какие детали, но это я сделаю дома. И завтра принесу портрет. И сразу же хотела бы получить свой гонорар.

Дана с тревогой ожидала, согласится ли он на такие условия? Гребень размышлял недолго.

— Согласен, — сказал он. — Принесешь портрет и получишь деньги. А сейчас катись.

Обрадованная Дана быстро покинула кабинет. В приемной ее встретил проницательный взгляд секретарши. Дана поняла, что она догадывалась, что еще, кроме позирования, происходило у ее босса. Но Дане уже было на это глубоко наплевать, для нее все это к счастью было уже позади.

До поздней ночи Дана работала над портретом. Он станет ее местью этому человеку, решила она. Дана придала чертам его лица еще более грубый характер, чем они были на самом деле. Но больше всего она работала над глазами. Это была трудная задачка, несколько раз пришлось все переписывать. Но все же она добилась того, чего хотела. Гребень смотрел на мир одновременно нагло и трусливо. Это сочетание ужасно нравилось Дане, именно его она и желала получить. И ей это удалось, хотя каким образом, она не очень ясно представляла. Видимо, ее рукой водила ненависть к этому человеку. А иногда и она может принести свои плоды.

Дана смотрела на законченный портрет и думала о том, что это без всякого сомнений лучшая ее работа. И дело не в портретном сходстве, его как раз стало меньше, после того, как Гребень изнасиловал ее в своем кабинете. Дело в другом, после этого ее отношение к этому человеку кардинально поменялось, а вместе с ним поменялся и ее взгляд художника на него. Она захотела запечатлеть на холсте не столько внешность, сколько его внутренний мир — безжалостный и беспощадный в сочетании с примитивной грубостью, которая не ведает никаких сдерживающих начал.

Возможно, допускала Дана, что Гребень был даже немного не таков, что он мог проявлять больше гибкости и не всегда быть грубым и жестким. Даже с ней минутами он вел себя вполне нормально. Но то были не более чем тактические маневры с его стороны ради достижения результата. С людьми же, в которых он не был заинтересован, он вел себя именно так —, жестоко, беспощадно. И при этом невероятно примитивно, как действует не знающий жалости разъяренный хищный зверь.

Дана отнюдь не была уверенна, что такая интерпретация его персоны понравится заказчику. Правда, оставалась вероятность, что он просто не поймет заключенного в портрете скрытого смысла. Но Дана твердо решила, что ничего менять не станет; если эта мразь не пожелает принять ее работу и не заплатит гонорар, пусть так оно и будет. Хотя с момента изнасилования прошло уже много часов, но при одном воспоминании о нем Дана начинала вся вибрировать от ненависти и унижения. Если бы она могла, то просто бы пристрелила его, но она прекрасно понимает, что не способна на подобные поступки. Единственная доступная ей форма мести — это показать все уродство души этого человека. Пусть и через много лет зрители будут видеть, каким негодяем, какой примитивной и убогой личностью был изображенный на холсте мужчина. С этой мыслью она и легла спать.

Утром Дана, завернув портрет в покрывало, отправилась в офис Гребеня. Ей пришлось долго ждать, пока бизнесмен освободится. Она видела, как постоянно заходили и выходили из его кабинета какие-то люди. Дана смотрела на них и думала о том, что неужели все они не сознают, с какой свиньей имеют дело? Ну, ну может же этого быть, из него не только прет его мерзкая и грубая натура, но он сознательно ее особенно и не скрывает. Наоборот, подчеркивает, гордится, что он такая бестия.

Наконец, очередь дошла и до нее, секретарша пригласила Дану в кабинет. Она вошла не без страха, опасаясь, что Гребень может повторить попытка изнасилования. В сумочку она на всякий случай положила острый нож; если он снова захочет это сделать, она полоснет им по его члену. А дальше будь что будет. И все же Дана надеялась, что до такой экстремальной ситуации дело не дойдет, и все завершится мирно. Садиться из этой мрази в тюрьму? Все, что угодно, только не это.

Дана намеренно остановилась около двери, чтобы в случае чего можно было бы быстро выбежать из кабинета. Гребень понял ее маневр и усмехнулся.

— Не волнуйся, сегодня ничего не будет. Поиграли и хватит. Что там у тебя в руках?

— Ваш портрет, я его закончила.

— Надо же, — удивился Гребень. — Я думал, что художники после сеансов еще долго работают над портретом. И Марина мне так рассказывала.

— Бывает по-разному, — ответила Дана. После слов бизнесмена она немного успокоилась. И даже отошла от двери на несколько шагов.

— Ладно, показывай, что там намазюкала.

Дана сняла с портрета покрывала и подошла с ним к бизнесмену. Гребень некоторое время молча рассматривал самого себя.

— Вот значит, какой я, — неопределенно протянул он. Потом перевел взгляд с портрета на его автора. — Это правда, я такой?

— Я вас таким увидела.

Неожиданно он рассмеялся.

— Значит, я такой грубый, хищный зверюга. Таким хотела меня изобразить?

— Да, — честно ответила Дана.

— После вчерашнего?

— Да. — Подумав добавила: — Не только, вообще.

— А если вчера я тебя бы не трахнул, написала бы другой портрет?

— Возможно.

— Захотела всем показать, какой я есть. А ну, говори?

— Захотела. Пусть видят, — честно призналась Дана.

— И при этом думала меня обхитрить? Говори честно.

Дана замялась, говорить об этом честно ей не хотелось.

— Не отвечай, так все ясно. Только ничего с этим не выйдет. Портрет я у тебя покупаю, мне он даже нравится. А знаешь, где его повешу? В своем доме, в предбаннике, перед сауной. Я туда никого не вожу. Вот там он и станет радовать мой глаз. Как тебе это?

Дана молчала, она думала о том, что Гребень снова ее переиграл. Ее месть не удалась. А на что, она собственно, и рассчитывала? Что он подарит свой портрет в какую-нибудь известную галерею на всеобщее обозрение?

Гребень сунул руку в ящик письменного стола и достал из него пухлый конверт.

— Здесь твой гонорар, как договорились. А теперь катись отсюда, больше я тебя ни видеть, ни слышать не хочу. Уяснила?

— Уяснила, — ответила Дана. Она аккуратно положила портрет на стол, взяла конверт с деньгами и, не прощаясь, вышла из кабинета.

Утром Дану разбудил телефонный звонок. Звонила Аничкова. Дану это нисколько не удивило, она почти не сомневалась, что та совсем скоро даст о себе знать. Вот только что она станет говорить?

— Слушай, подруга, ты какой портрет нарисовала? Гребень рвет и мечет от возмущения. Говорит, что больше о тебе не желает слышать.

— А ты разве сама не видела портрет? — поинтересовалась Дана.

— Он не показывает, говорит, что тебе, то есть мне, видеть его не обязательно. Колись, что ты там такое выкинула?

— Ничего особенного, просто показала, какой он свинья. Разве это не настоящее его лицо?

— Ну, ты даешь. И что он тебе даже заплатил?

— Как договаривались, тютелька в тютельку.

На другом конце невидимой линии некоторое время царило напряженное молчание.

— Ничего не понимаю, я думала, после такого он тебя просто прибьет.

— Я тоже этого боялась, но, как видишь, пронесло.

— Чем же ты его так зацепило? Колись, подруга.

Дана знала, чем, по крайней мере, в одной из зацепок она не сомневалась. Но ее не отпускало смутное ощущение, что дело, в том числе и самом портрете. Она показала этому человеку его истинное лицо, и оно его неприятно поразило. И он почувствовал некоторое смущение. Вот и не хочет никому показывать своего живописного двойника.

— Слушай, Марина, я не знаю. Тебе лучше у него спросить, ты же ему близка. А мне на это, честно говоря, наплевать. Портрет написала, деньги получила, мне этого вполне достаточно. Готова отщипнуть твою долю.

— Долю я свою получу, но что-то тут не то. — Голос Аничковой, как торт кремом, был весь пропитан сомнением. — Ладно, плевать, дело, как говорят в суде, закрыто. О тебе снова спрашивал Гершович. Интересовался, нет ли чего на выходе, когда снова порадуешь старичка. Это он сам так себя назвал.

— На выходе пока ничего. Ты же знаешь, чем я эти дни занималась.

— Но если не на выходе, то хотя бы на входе. Неужели так и ничего? Ну, хоть какая-то мыслишка есть?

Дана почувствовала, что сердится. Ну что она прилепилась к ней, как банный лист. Нет у нее ни на входе, ни на выходе. Нигде ничегошеньки нет.

— Слушай, картины, не блины, их невозможно жарить, как на сковородке. У меня голова была занята другим, — раздражено буркнула Дана.

— Что ты сердишься, — примирительно проговорила Марина. — Я только поинтересовалась.

— А я тебе ответила. Когда что-то будет, сразу тебе сообщу.

Опять идти на поклон к Нефедову, с тоской подумала Дана. Только не это. А тогда что?

— Я тебя поняла. Буду ждать звонка.

Пока, — попрощалась Дана, и, не дожидаясь ответа, выключила связь.

Утром, едва проснувшись и даже не приведя себя в элементарный порядок, Дана позвонила Болтневу.

— Евгений Дмитриевич, Женя, я согласна по поводу церкви. Готова приступить хоть сегодня.

— Я был уверен, что ты согласишься, — услышала она его ответ.

— Почему? — удивилась Дана.

Болтнев ответил не сразу, видимо, подыскивал слова.

— Мне трудно объяснить, но у меня часто по отношению к тебе возникает уверенность, что ты поступишь именно так, а не иначе. И когда этого не происходит, я удивляюсь.

— Вот не знала. — Дана мысленно спросила себя — это хорошо или плохо? Но ответ у нее в голове не появился. Ладно, решила она, когда придет время, поймет. А пока это не самый важный для нее вопрос.

— Я сейчас позвоню настоятелю церкви отцу Иллариону, если он скажет, прямо сейчас приезжать, сможешь?

— Смогу.

Дане вдруг действительно сильно захотелось уехать из дома, из Москвы, здесь кроме расстройства, ее больше ничего не ждет. Поиски Юлия бесплодны, а заказы Гершовича без него она выполнить не в состоянии. Что ей тут делать? К тому же, если она займется росписью церкви, у нее будет отмазка, что она не может делать ничего другого. И от нее хотя бы ненадолго отстанут. И с Нефедовым не надо будет спать, она все больше убеждается, что он далеко не такой хороший человек, как еще недавно ей казался. И то, что она попала в зависимость от него, ее беспокоит все сильней.

Болтнев позвонил через час и сообщил, что отец Илларион ее ждет. Затем он продиктовал, как найти эту деревню. Дана тут же стала собираться. И через полчаса вышла из дома.

До деревни надо было ехать час на электричке. Дана оказалась единственной, кто сошел на этой станции. Зато искать церковь не пришлось, ее купол был виден с перрона.

Дана почему-то представляла отца Иллариона согбенным старцем, а ее встретил красавец-мужчина — статный, высокий, с классическими чертами лица, окаймленного большой, но очень аккуратной и ухоженной бородой. Он был молод, не больше тридцати пяти лет, оценила она.

Дане сразу даже понравилось в нем все, даже то, что не нравилось в других. Бород у мужчин она терпеть не могла, но в данном случае была готова с ней мириться, эта густая лопатка волос его совсем не портила.

Дана почувствовала напряжение внизу живота — вестник грядущего желания. И испугалась, как бы священник не догадался о том, что с ней происходит. Вот будет вселенский позор!

Отец Илларион тоже внимательно ее изучал. Затем покачал головой.

— Не предполагал, что вы такая молодая, — вынес он свой вердикт.

— Это плохо?

— Молодость — это всегда хорошо. Вот только хватит ли у вас мудрости, дабы выполнить работу.

— А разве для нее требуется мудрость? А думала — талант художника.

— Талант не всегда приносит нужный результат, — покачал головой отец Илларион. — Лучше я вам покажу то, что сделал ваш предшественник. Очень жаль, что он заболел. Но так захотел Господь.

Священник включил свет и повел Дану по церкви. Она была небольшой, но очень гармоничной.

— Церковь семнадцатого века, еще два года была наполовину разрушена, — рассказывал отец Илларион. — Есть фотографии, могу потом показать. Местная община решила ее восстановить. Помогли спонсоры. И за довольно короткий срок удалось это сделать. Но от прежней росписи остались маленькие фрагменты, все остальное воссоздано вновь. Посмотрите, как это сделал художник. Чтобы вам не мешать, ненадолго оставлю вас одну. А пока схожу домой. Он тут, совсем рядом.

Дана осталась одна. Она стала рассматривать роспись. Краски были очень сочные и яркие, а изображения хотя и стилизированы под старину, в тоже время скорей выполнены в современном стиле. Живописец мастерски владел кистью — это Дана определила моментально, и этим бравировал. Ей даже показалось, что в этой росписи присутствует определенное самолюбование. Впрочем, даже если так оно и было, то оно не мешало воспринимать сюжеты картин, как большое и поучительное повествование.

Дана засомневалась — удастся ли ей подстроиться под этот стиль, ведь так она еще никогда не писала. В любом случае это будет не просто. Интересно узнать, кто этот мастер и что с ним случилось, если он внезапно бросил работу, которую столь успешно выполнял?

Дана подумала, что в последнее время судьба постоянно ставит перед ней все новые и новые задачи, при чем каждая не похожа на предыдущую. Ничего подобного в жизни с ней раньше не случалось. И ей становится все трудней добиваться успеха.

Вернулся настоятель церкви. Первым делом он окинул Дану внимательным взглядом.

— Посмотрели роспись? — осведомился он.

— Да.

— Замечательно. Сейчас пойдемте ко мне в дом, жена приготовила обед. Поедите, а заодно и познакомитесь с моим семейством. И все обсудим.

Обед был более чем, кстати, Дана испытывала немалый голод, так как утром позавтракала очень скромно. Да и познакомиться с домочадцами такого красавца ей сильно хотелось. Особенно с попадьей, то есть, с женой. По аналогии она должна быть тоже красавицей.

Дом находился сразу за церковью. Совсем простой, даже аскетичный, почти без всяких украшений, деревянный, не маленький, но и не большой. Как убедилась Дана чуть поздней, обставлен он так же был очень скромно.

Они вошли в довольно просторную комнату, которая, судя по всему, выполняла роль столовой. За столом сидела молодая женщина, рядом с ней трое детей — два мальчика и девочка.

Но дети Дану мало интересовали, зато супруга священника интересовала очень сильно.

Дана сразу же была поражена ее непривлекательностью. Невысокая, даже не худая, а плоская, с невыразительным лицом, на котором даже тень красоты не ночевала. Как такой представительный мужчина мог жениться на такой женщине? Дана пребыла в полном недоумении.

Супруга отца Иллариона поднялась, подошла к Дане и улыбнулась.

— Зоя Васильевна, можно просто Зоя, — представилась она, протягивая руку.

— Дана. — Они обменялись рукопожатием, рука у Зои была шершавая, как у человека, который много занимается физическим трудом.

— Садитесь с нами обедать, — пригласила женщина.

Перед обедом вся семья прочла молитву. Дана впервые в жизни присутствовала при подобном ритуале. Ей стало неловко от того, что она даже не знает слов, которые нужно произносить.

Обед оказался вкусным и сытным, Дана, забыв про все свои мысли, целиком отдалась радости чревоугодия. Поесть она любила, вот только редко приходилась это делать с удовольствием, сама она готовить не умела. Да и желания учиться не было. Еще ее удивила послушность детей, во время разговора взрослых за столом они ни разу не подали свой голос.

А разговор получился весьма интенсивным. Супруги расспрашивали Дану о ней, и она поняла, что это неспроста — они хотят понять, можно ли доверить ей роспись храма. Поэтому Дана отвечала на вопросы подробно, но при этом тщательно обходила стороной все темы, которые могли бы бросить на нее какую-нибудь тень. Она то и дело ловила на себе пристальный взгляд священника, и он всякий раз бросал ее в жар. Она отводила глаза, она опасалась того, что Зоя заметит эту реакцию на ее мужа. А она лишь усиливалась с каждой минутой. Вот только что с ней делать?

Обед кончился, и отец Илларион снова пригласил ее пройти в церковь. Дана почувствовала тревогу; когда они останутся наедине, как она должна себя вести. Буду держать себя в руках, решила она. Но полной уверенности в том, что ей это удастся, у нее не было.

Они остановились возле алтаря. Дане казалось, что отец Илларион о чем-то размышляет. Уж не об их ли возможных отношениях? мелькнула мысль. Если это так, то ей очень приятно.

— Дана Валерьевна, — произнес священник.

— Лучше просто Дана, — прервала она его.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Дана, надеюсь, вы заметили, что вся роспись храма посвящена различным святым и мученикам нашей церкви. Я потом могу для вас провести экскурсию и рассказать об изображенных тут людях и сюжетах. Но сейчас хочу заострить ваше внимание на том, что нужно будет изобразить вам. Разумеется, вы никогда не слышали о преподобном Зосиме Соловецком.

— Не слышала.

— Я коротко поведаю вам его историю. Он вместе с двумя другими монахами основал монастырь со строгим уставом на Соловецких островах. И Бог благословил это деяние видением преподобному Зосиме очень красивой церкви в воздухе. Поздней осенью другой монах Герман поплыл на материк за припасами. Но из-за непогоды не успел вернуться. Преподобный Зосима провел всю зиму один, страшно голодая. Но в самый критический момент появились двое незнакомцев и оставили ему запас хлеба, муки и масла. Это помогло ему не умереть от истощения. А весной вернулся и Герман. Так они выжили. Когда же пришло время преподобному уйти в мир иной, он сам смастерил себе гроб, в котором и был погребен. Вот такую историю я хотел бы, чтобы вы изобразили. Сможете?

Дана ощутила некоторую неуверенность, ничего похожего она еще не писала. Она посмотрела в глаза священника и кивнула головой.

— Смогу.

— Есть определенные условия, Дана. Нисколько не желаю ограничивать вашу творческую фантазию, но при этом ваша роспись по стилю должна соответствовать тому, что уже есть. Было бы странным, если бы она была бы не похоже на все остальное. Вы согласны?

— Полностью.

Отец Илларион посмотрел на Дану.

— Давайте поступим таким образом: вы подумайте до завтра. Если примите положительное решение, приезжайте, подпишем документы. У нас все по закону. Кстати, через десять минут прибудет электричку, а потом двухчасовой перерыв. Вам лучше успеть на нее.

В электричке Дана почти не думала о заказе, о том, как она станет его выполнять, ее занимала совсем иная тема. Перед ее мысленным взором то и дело возникала статная фигура отца Иллариона, его красивое, даже немного благообразное лицо с густой, но аккуратной бородой. Дану мучил один вопрос: что означал его направленный на нее взгляд, заключался ли в нем призыв к более близким отношениям или ничего кроме интереса к ней, как к художнице в нем не было? И сколько бы она не старалась восстановить в памяти все даже самые незначительные детали поведения настоятеля, ясность не появлялась.

Дана даже в какой-то момент от этой неопределенности почувствовала такую злость, что решила отказаться от росписи в церкви. Но то было всего лишь минутная чувство, затем она изменила решение. Конечно, она возьмется за заказ хотя бы уже потому, что ей интересно попробовать себя в новом жанре. Почему-то она никогда не предполагала, что когда-нибудь займется религиозными сюжетами, окунется совсем в иную, абсолютно непривычную стилистику. Да и Болтнева она не может подвести; рекомендуя ее заказчику, он тем самым поручился перед ним за нее. А она и без того многим обязана этому человеку, не говоря уж о том, что он ей просто нравится. Среди всех ее поклонников он, несомненно, самый достойный. И если она когда-нибудь решит выйти замуж, он будет первый кандидат на роль мужа.

Подобная мысль возникала у Даны далеко не впервые. Но сейчас она не стала распутывать дальше ее клубок, у нее сейчас иные заботы.

Дома она сделала небольшой набросок. Преподобный Зосима сильно исхудавший, стоящий по колену в снегу, всматривается в вздыбленное волнами студеное море. В выражении его лица нет горести и страха смерти, а только покорность своей судьбе. Рисунок Дане понравился, она решила, что завтра покажет его отцу Иллариону. Любопытно, что он скажет?

Дана, вопреки своему желанию, снова стала думать о нем. Почему он женился на такой невзрачной женщине, любая, ну или не любая, но многие согласились бы стать его женой. А он выбрал эту Зою. Судя по тому, что она, Дана, видела, она отличная мать и прекрасная хозяйка. Но ведь этого мало, есть же еще и телесное влечение даже у священников. А разве можно испытывать вожделение к такой, как она. Это выше ее понимания, призналась себе Дана.

Не будь отец Илларион священником, она бы знала, как поступать, соблазнила бы его в три счета. Но учитывая его сан, она не представляет, как следует себя вести. Между тем, е не оставляет предчувствие, что если они займутся сексом, то она может увидеть те свои заветные картины, ведь по своим мужским качествам он нисколько не уступает Юлию. И только в одном ему проигрывает, — тот не был священнослужителем. А потому с ним было и ясно, и просто. А с этим так же ничего не понятно, как объяснение математических теорем. Разобраться в них Дане было не дано, а потому не больно-то и не хотелось. А тут другой случай, разобраться в этом человеке она даже очень желает, вот только нет уверенности, что получится. С таким настроением Дана и легла спать.

Дана и отец Илларион стояли посреди церкви. Дана показывала ему вчерашний эскиз, тот внимательно разглядывал его. Она же не спускала взора со священника. Злило то, что она по-прежнему ничего не может понять. Он встретил ее радостно, не спускал с нее глаз, ей даже казалось, что он мысленно снимает с нее одежду. По крайней мере, в один момент глаза у него вспыхнули и полоснули своим светом по ней. У Даны тут же екнуло внизу живота. Если бы отец Илларион захотел, она бы отдалась ему прямо сейчас прямо тут в церкви. Но никаких поползновений на это от него не последовало.

Отец Илларион вернул рисунок автору.

— Мне понравилось, — сказал он. Вам точно удалось передать выражение его лица, это не тоска по уехавшему товарищу, который должен привести пищу, это покорность божьей воли, которая ниспослала испытание. Именно эта мысль и должна быть основой для вашей картины. Только нужно еще подумать о композиции.

— Это только пробный набросок, — сказала Дана. — Конечно, я буду думать. Композиция очень много значит.

— Вы правы. — Отец Илларион замолчал. По его лицу Дану поняла, что он о чем-то думает. — Скажите, вы верящая? — вдруг спросил он.

Ну, вот начинается, тоскливо подумала Дана. Сейчас он узнает, что она не верит в Бога и откажет ей в работе. Можно соврать, но она поймала себя на том, что делать ей это совершенно не хочется. Будь, что будет, решила она.

— Я не верующая.

— Я так и думал, — кивнул головой священник. — Это заметно по всему.

— Это плохо?

Некоторое время он раздумывал.

— Я считаю, что главное, чтобы человек был бы искренним, как в своей вере, так и в своем неверии. Нет ничего лучше честности перед людьми и перед самим собой. И даже не всегда важно, какие у него взгляды, главное, чтобы он честно служил им. А искренняя душа однажды все равно потянется к Богу. Вот как я.

— А как вы пришли к Богу? Мне почему-то кажется, что вы не сразу захотели стать священником.

— А вы проницательны, Дана. Вы правы, я был певцом.

— Певцом? — удивилась она.

— Да, в оперном театре, выступал и в концертах. С детства любил музыку и пение. И занимался этим вполне успешно.

— Что же вас подвинуло так кардинально сменить род занятий?

— Я стал стремительно погружаться в греховный мир. Вы и не представляете, как глубоко. Даже не хочется вспоминать о тех ужасных днях.

— Но как вы выбрались из него, отец Илларион?

— Если честно, сам до конца не знаю. Мне совсем не хотелось, как выразились вы, из него выбираться. А хотелось погружаться все глубже и глубже. Я получал от этого масса удовольствий. И хотел только одного — чтобы все так и продолжалось. А спасла меня Зоя.

— Зоя?

— Да. Она тоже музыкант, она тогда поступила ко мне моим аккомпаниатором на концертах. Я их много давал и зарабатывал в несколько раз больше, чем сейчас. Когда она устроилась работать, я не знал, что она воцерковленный человек. Мне понравилось, как она играет. У нее большой талант. Из нее мог бы получиться очень известный пианист.

Дана вспомнила Зою, ее неприглядную внешность. Слова отца Иллариона как-то не вязались с ней.

— Почему же она им не стала? — спросила Дана.

— Потому что ради меня пожертвовала своей карьерой. Вскоре она увидела, какой образ жизни я веду. И решила спасти меня.

— Ей это удалось, — сказала Дана.

— Да, только вы не знаете, что это ей стоило. Я вовсе не собирался вставать на путь исправления. Я наслаждался жизнью по полной программе, так как я ее понимал. Думаю, вы догадываетесь, как? Скажу только, что было все.

— Как-то не похоже, — не удержалась Дана.

— И, тем не менее, это так, — подтвердил священник. — Я не буду вам рассказывать всю эпопею, она длилась два года. Зоя ходила за мной, вытаскивала меня из разных клоак. Я, разумеется, сопротивлялся, проклинал ее, требовал оставить меня в покое. Дело доходило до драк. Когда я бывал пьян, я плохо себя контролировал.

— Почему же все изменилось?

Отец Илларион задумался.

— До сих пор не до конца понимаю, как это произошло. Так решил Он, — улыбнулся священник. — Я пребывал в полном мраке и вдруг постепенно сквозь него стали проступать лучи света. С какого-то момента я стал прислушиваться к тому, что говорила мне Зоя. Сначала мною скорее двигало любопытство, а затем оно превратилось в стремление понять истину. Конечно, все это происходило весьма не быстро. Не стану утомлять вас этим долгим рассказом и многими подробностями, сказу лишь, что однажды я проснулся другим человеком. Заниматься пением мне стало не интересно, зато сильно захотелось полностью поменять свою жизнь. Через какое-то время поступил в семинарию, по окончании которой мы с Зоей поженились. Это было ровно десять лет тому назад. Я получил этот приход. И с тех пор я здесь.

— И вы собираетесь еще долго тут оставаться? — поинтересовалась Дана.

Отец Илларион улыбнулся и покачал головой.

— Как Он решит. У меня нет иных желаний, кроме желания выполнять Его волю. Я не загадываю наперед.

Что-то не очень верится, что у него нет других желаний, подумала Дана, глядя на мускулистое тело настоятеля. Он должен быть очень сексуальным. И сколько бы для него не сделала жена, такая женщина не в состоянии его удовлетворить. Она совершенно не сексуальная. Словно природа создала ее в отместку за его грехи.

— Я поведал вам свою историю, чтобы вы лучше прониклись во внутренний мир преподобного Зосима, — сказал Отец Илларион. — Мой рассказ непосредственного отношения к вашему сюжету не имеет. Но, я надеюсь, он поможет вам глубже проникнуться в то, что двигало этим человеком, что заставляло его так себя вести. Понимаете, я убежден, что даже если люди находятся внешне в абсолютно разных ситуациях, мотивы их поступков весьма близки.

— Вы правы, ваш рассказ мне поможет, — сказала Дана. На самом же деле она думала о другом, из того, что рассказал отец Илларион следует, что он не любит свою жену, а только благодарен ей за то, что она для него сделала. А это сильно меняет всю ситуацию.

— Тогда я жду от вас эскиза. Если я его одобрю, вы начнете работу. К сожалению, много заплатить за нее не смогу, мы живем на пожертвования прихожан. А здесь у нас народ не богатый.

— Я согласилась не из-за денег. Мне захотелось поработать в церкви. Я еще не делала это ни разу.

— Тогда это благая цель, — произнес священник. — Когда ждать ваш эскиз?

— Я постараюсь сделать, как можно быстрей, — пообещала Дана.

Но на следующее утро Дана, сама не понимая до конца почему, стала заниматься не эскизом будущей росписи, а набрасывать по памяти портрет отца Иллариона. Какой-то мощный внутренний импульс заставил ее это делать. Она работала с упоением, священник как на экране стоял перед ее мысленным взором. А потому работа продвигалась довольно быстро и успешно. И к обеду все было готово.

Дана внимательно стала рассматривать свою работу, и осталась ею довольна. Учитывая, что человек на портрете ей не позировал, она писала по памяти, результат получился впечатляющий. Все же она хорошая художница, похвалила себя Дана. Да, может у нее не первостепенный талант, и она скорей всего никогда не станет великой, но дарованием Бог ее не обделил. Она способна на многое. И много еще сделает, если ей повезет.

Но теперь пора приниматься уже за эскиз, решила Дана. Чем быстрей она его сделает, тем раньше увидит отца Иллариона. Зависимость тут самая прямая.

Но заняться эскизом Дане не удалось. Позвонила Марина и сказала, что находится от нее неподалеку и сейчас заявится к ней. Эти слова она произнесла таким безапелляционным тоном, что у Даны не нашлось решимости возразить подруге. Хотя сейчас ей было совсем не до нее.

Марина ходила по мастерской и буквально обследовала ее. Она не пропускала ни одной картины, даже если она находилось в самой начальной стадии работы. Она подошла к портрету священника и стала внимательно его разглядывать.

— Это кто? — поинтересовалась она.

— Отец Илларион, — неохотно ответила Дана.

— И где ты его откапала?

— Он настоятель церкви в одном поселке под Москвой, — лаконично пояснила Дана.

— И как тебя туда занесло?

— Меня попросили сделать в местной церкви небольшую роспись. Основной мастер заболел и не успел закончить.

Марина снова перевела взгляд с Даны на портрет.

— Да, мужчина что надо, — оценила его. — Он тебе позировал?

— Нет, это по памяти.

— Видать сильно он врезался в твою память. Женат?

— Разумеется, им же положено.

Аничкова вдруг цинично усмехнулась.

— Когда это нас с тобой останавливало, подруга?

— Но он же священник!

— На этом портрете он у тебя в первую очередь мужчина, а уж потом священник.

— Возможно, в картине так получилось, а в жизни наоборот.

— И ты в это веришь? — пристально взглянула на Дану Марина.

— Да.

— А я нет. Не бывает такого, уж ты мне поверь.

— У тебя были любовники-священники?

— Не было. Зато я насквозь знаю мужчин. Изучили эту породу сполна. Из твоего отца самец так и прет, — кивнула она на портрет. — А все остальное для блезира. Просто им положено блюсти благочестие и целомудрие, — вдруг фыркнула Аничкова.

— Не все одинаковые, — возразила Дана. Она спорила не потому, что была не согласна со своим оппонентом, а потому, что какое-то внутреннее чувство мешало согласиться с Аничковой.

— Возможно и не все, только я почему-то не одинаковых не встречала, — насмешливо произнесла Аничкова.

— Но ты все же не всех видела.

— Но очень многих. Впрочем, мне глубоко наплевать на твоего отца и на то, как ты к нему относишься. Меня беспокоит другое.

— И что?

Аничкова оглядела мастерскую.

— Я не увидела ни одной картины, ни одного эскиза, которые могли бы заинтересовать Гершовича. Что я ему скажу, когда он меня спросит, есть ли новые работы? Я должна сочинить про тебя рассказ, как о художнике, которая работает в новом жанре. Он даже придумал для него название.

— Какое же? — мигом заинтересовалась Дана.

— Магический сюрреализм. Как тебе?

— Неплохо, — оценила Дана.

— Это шикарно! — возмутилась Аничкова. — Этот его термин уже подхватили.

— Быстро.

Марина насмешливо посмотрела на Дану.

— Еще бы не быстро, за это неплохо кое-кому заплатили. И я должна написать о тебе статью, как о художнице, которая открывает новые горизонты, работает в этом жанре. С иллюстрациями. Написать-то я смогу все, что угодно, никто же не требует от меня правды. Но вот чем я буду иллюстрировать? Портретом твоего священника?

— Хотя бы. Мне нравится, как получилось. И тебе — тоже.

— Получилось неплохо, — согласилась Марина. — Да не то, что нужно. Сколько раз тебе говорить: на кону большие деньги. А тебе все равно.

— Не все равно.

— В общем, даю два дня на две картины. Затем прихожу с нашим фотографом и бильд-редактором. Жду от тебя две работы в стиле магического сюрреализма.

— Я не могу по заказу, — в отчаянии произнесла Дана.

— Сможешь. Два дня, подруга. И это по-царски. А теперь меня ждут другие дела. — Аничкова сделала несколько шагов к двери, затем вдруг остановилась и в очередной раз уставилась на портрет.

— Я бы с ним потрахалась, — мечтательно проговорила она. — Если что, замолви за меня слово.

Дана позвонила Нефедову и сказала, что ей срочно нужны две картины. В ответ он сказал, что согласен на обычных для них условиях. Ему требуется день для выполнения заказа. Они договорились, что она явится к нему завтра утром.

Дана положила телефон на стол и задумалась. Все вроде было как обычно, но при этом она не могла отделаться от какого-то неясного ощущения, что что-то все же не совсем так. И это ее настораживало.

Она попыталась понять, в чем все-таки дело? И внезапно ее осенило — в голосе Нефедова не было привычной радости от предстоящей встречи с ней, он звучал как-то чересчур буднично. Как будто он был и не очень рад. Что же случилось? Или просто это мимолетное настроение? Мало ли что может происходить с человеком.

Дане даже захотелось перезвонить Нефедову, но в последний момент передумала. Не стоит, завтра она придет к нему и все станет ясно. А сейчас ей следует заняться эскизом для отца Иллариона.

Над ним Дана помучилась несколько часов, но ни один из вариантов ее не устроил. Выходило как-то тускло, ей самой было противно смотреть на свои композиции. Если их увидит заказчик, то уж точно утвердится о ней в мнении, как о неумелой художнице. А ей очень хочется произвести на него самое благоприятное впечатление. В голове сами собой вспыли слова Аничковой о том, что она бы с удовольствием бы с ним потрахалась. Значит, Марина тоже почувствовала в нем повышенную сексуальность. А ведь она не видела его живьём, только на портрете. И этого оказалось вполне достаточным. Можно представить, каким он окажется, когда они лягут в постель.

Дана снова стала делать эскиз росписи на стене храма. На этот раз ее руки все выполняли сами, она лишь наблюдала за тем, какие следы они оставляли на ватмане. То, что получилось в результате, вызвало у нее изумление. В первые мгновения она даже не поверила своим глазам.

Некоторое время Дана задумчиво разглядывала рисунок. Теперь она понимает, почему до этого ничего не получалось. Она рисовала не то, что хотела, заставляла себя выжимать из себя то, чему сопротивлялась вся ее натура. А сейчас все получилось само собой, этот эскиз возник у нее естественным путем, по велению души. Она даже не прикладывала к этому усилий. Вот что значит, когда внутренние и внешние находятся в гармонии.

Дана решила, что на сегодня она достаточно поработала и заслужила отдых. К тому же нужно готовиться к завтрашнему дню, ей предстоят не простые испытания.

То, что произошло на следующий день, повергло Дану в шок. У них элементарно не получился секс. Хотя все, что положено природой у них произошло, она видела, что ее партнеру это не доставило никакого удовольствия. Или точнее, почти никакого.

Кончив, Нефедов отодвинулся от нее на достаточно почтительное расстояние, словно не желая больше соприкасаться с ней. Такого между ними еще не случалось. Они довольно долго молчали. Затем Павел решительно повернулся к ней.

— Я тебе хочу сообщить одну важную вещь, — произнес он.

Дана скосила на него глаза, Нефедов смотрел не на нее, а в потолок. И внезапно она поняла, что сейчас от него услышит.

— Говори, — сказала она.

— Это наша последняя встреча. Я больше не желаю продолжение наших отношений. — Только после этих слов он посмотрел на Дану.

— Почему? — спросила она, хотя ей было не очень интересно узнать причины его решения.

— Не хочу и все, то, что мы делаем, это не правильно, — не стал вдаваться в подробности Нефедов. — Ты не волнуйся, я никому не расскажу о том, что было между нами. От меня никто не узнает, что я рисовал эти картины. Они твои. Но новых не будет. Это все.

— Я понимаю, — произнесла Дана только для того, чтобы что-то сказать. Она прекрасно сознавала, что ее постигла катастрофа. И как выходить из этой ситуации, совершенно не понятно.

— Уж так получилось, извини, — произнес Нефедов.

— Тогда чего мы лежим, давай вставать.

Перед ее уходом, Нефедов протянул ей две завернутые картины.

— Я выполнил свое обещание, — сказал он.

Дана кивнула головой.

— Спасибо тебе за все, — поблагодарила она и поцеловала его в щеку. Это был первый и последний ее искренний поцелуй Нефедова.

Дана шла по улице и раздумывала над тем, что случилось. Почему он так резко переменился к ней? Она-то была уверенна, что эти их странные отношения будут тянуться еще долго. И она долго сможет пользоваться его услугами. Скорей всего дело в том, что ее холодность, безразличие к нему расплавили его любовь к ней. Она просто сгорела в холодном огне ее равнодушия. Он устал, ему надоело безответное чувство, которое приходится носить в себе, понимая, что ничего не изменится. Вот если бы она их каким-то образом подпитывала, то эта ситуация могла бы тянуться еще какое-то время. А что делать ей теперь? Да, она рада, что освободилась от этой тяжелой для нее обязанности — спать с ним, но от нее же будут требовать все новых полотен. А где она их возьмет?

Дана позвонила Гершовичу и сообщила, что у нее есть новые две работы в жанре мистического сюрреализма. Галерист очень обрадовался и предложил приехать к нему прямо сейчас.

Дана сидела на краешке кресла в кабинете Гершовича и внимательно наблюдала за реакцией галериста, который рассматривал привезенные ей полотна. Она ждала его оценки, но он не торопился с ней. Гершович то отходил на расстояние от картин, то снова приближался к ним. В какой-то момент его поведение Дану стало немного раздражать. Неужели такому опытному знатоку живописи так сложно определиться со своими впечатлениях.

Наконец Гершович отошел от полотен и сел рядом с Даной. Но это не означало, что он будет сейчас говорить, он все так же сохранял молчание.

— Что скажите, Александр Яковлевич? — не выдержала Дана.

— Скажу, Дана Валерьевна, сейчас скажу. Как долго вы над ними работали?

— Недолго. Но не меньше, чем над другими.

— Наверное, это так и есть. В этих двух работах один и тот же недостаток — не хватает экспрессии. Той, что била ключом, в ваших прежних картинах. А эти вызывают впечатление, что вы немного выдохлись.

Мысленно Дана соглашалась с мнением Гершовича; когда, придя домой от Нефедова, она распаковала картины и стали их рассматривать, то пришла к схожему заключению. Это был явный шаг назад. Дану это не сильно удивило, Нефедов их писал без прежнего вдохновения. Да и откуда ему его черпать? Раньше оно наполнялось сексуальным влечением к ней, теперь же оно потухло. И это сразу же отразилось на качестве живописи.

— Разумеется, я возьму эти картины, — снова услышала она голос Гершовича. — Они совсем не плохие, просто вы можете писать на порядок лучше. Но всегда в творчестве случаются спады и подъемы, оно не может находиться постоянно на одном уровне.

— Это так, — выдавила из себя Дана. — Вы замечательно понимаете состояние художника.

Гершович быстро взглянул на нее и о чем-то задумался.

— Пойдемте со мной, я вам кое-что покажу, — сказал они.

Они прошли в галерею, Дану удивило то, что днем, в рабочий день здесь было довольно многолюдно. Они миновали несколько залов и остановились возле компактно расположенных нескольких картин. Дана узнала их — это были ее полотна. Возле них стояло никак не меньше целой группы из восьми-десяти человек.

— Вот здесь вы висите, — пояснил очевидное Гершович. — Видите, сколько тут собралось людей. Это происходит постоянно, ваша экспозиция в моей галерее одна из самых востребованных. Теперь понимаете… — Он замолчал и красноречиво посмотрел на Дану.

— Теперь понимаю, — ответила она. Действительно, понять было не сложно.

— Посмотрите на первые ваши работы, — они самые лучшие. Другие тоже хороши, но эти… Я в них влюбился с первого взгляда, как школьник в одноклассницу. Я придумал термин для этого направления — мистический сюрреализм.

— Я знаю, Марина мне говорила. Это очень точное название.

— А главное перспективное. Сегодня зрители пресыщены живописью, пусть даже очень качественной, но такой, которая лишь воспроизводит реальность. Даже в сюрреалистическом или авангардном ключе. Эти направления уже исчерпаны, они превратились в обыденность. И любителей живописи они уже не заводят. Нужно что-то другое. Я давно искал нечто необычное, непривычное. И тут появились ваши работы. Едва я их увидел, сразу понял, это то, что мне нужно. А то, что я нашел это совершенно случайно, когда абсолютно не надеялся, сделало эту мою находку еще более ценной. Вот поэтому я в вас так и вцепился, вот поэтому все время надоедаю вам с просьбами новых работ. Вы не в обиде на старика?

— Что вы, как можно, Александр Яковлевич, я вам так признательно за все, что вы для меня делаете.

— Пока сделал самую малость, но очень надеюсь, что сделаю во много раз больше. Но нужна ваша помощь.

— Все, что от меня зависит.

— Картины уровня первых двух. И тогда весь мир у наших ног. — Внезапно Гершович понизил голос и придвинул свой рот к ее уху. — Посмотрите, как смотрят зрители на ваши полотна, они их завораживают. Ничего подобного возле других картин не происходит. Вот потому я и назвал ваше творчество мистическим сюрреализмом.

Дана посмотрела на зрителей. Кажется, он снова прав, подумала она.

— Ну, что еще постоим возле ваших картин или вернемся в кабинет? — предложил он.

— Вернемся, — не раздумывая, ответила Дана. Ей было тяжело находиться в этом месте и смотреть на разглядывающих смотрящих ее, а точнее, не только ее полотна.

Даной овладела творческая лихорадка. Эскиз к росписи в церкви обретал зримые черты с невероятной скоростью. Она не задумывалась над тем, насколько то, что ложилось на бумагу, подойдет для той цели, ради которой она была призвана. В данный момент ее это вообще не тревожило, Даной целиком овладело желание выразить то, что волновало тело и душу. Смутно она сознавала, что делает что-то не то, что пошла совсем не в том направлении. Но она не позволяла этим мыслям и чувствам завладеть ею; для этого она отправляла их куда-то на периферию, откуда они уже не могли всерьез влиять на нее.

Она закончила работать поздно вечером, долго рассматривало то, что получилось, и осталось очень довольной. Отец Илларион должен оценить ее эскиз, он просто не сможет этого не сделать. Он же настоящий мужчина, она это почувствовала едва ли не с первой минуты общения с ним. И затем это ощущение только усиливалось. Когда он увидит ее рисунок, тут же все уяснит для себя. И они поладят.

К Дане даже пришла мысль о том, что священник способен оказать на нее воздействие даже сильней, чем Юлий. Она с изумлением поймала себя на том, что после того, как она познакомилась отцом Илларионом, образ любителя автогонок постепенно тускнел в ее воображении. Она реже стала вспоминать его, он уже не вызывал в ней такие сильные приступы желаний, как это было еще совсем недавно. Она даже не уверенна, что если вдруг встретится с ним, то, как себя поведет. Многое зависит от настоятеля церкви, точнее, от того, как сложатся их отношения. А в то, что они возникнут, она почти не сомневалась.

Утомленная напряженным трудом, но довольная полученным результатом, Дана легка в постель. И само собой стала мастурбировать, представляя в качестве партнера отца Иллариона. Вообще-то, это занятие она не особенно почитала и редко занималась им, разве только в те периоды, когда у нее долго никого не было. А так как это случалось крайне редко, то за всю жизнь она всего несколько раз возбуждала сама себя. Разумеется, подростковые годы в расчет не шли, там были совсем иные обстоятельства. А вот с той поры, как она зажила полноценной половой жизнью, почти обходилось без этого.

Но сегодня был особенный случай, хотя в чем он состоял, Дана вряд ли бы сумела убедительно разъяснить. Просто она так чувствовала, ее не покидало ощущение, что она находится возле важного для себя прорыва. И хотела только одного — чтобы он наступил бы как можно скорей.

Дана закричала от охватившего ее наслаждения. Наконец-то случилась долгожданная разрядка. Она ждала наступления ее весь день, ощущала сильное раздражение от того, что не могла ее достигнуть. И вот получилось. Конечно, не совсем тем способом, который она бы предпочла, но не всегда есть то, что желаешь, иногда приходится обходиться каким-нибудь подручными средствами. Ну, ничего, это временно, скоро все изменится. Она это чувствует интуитивно. Она помнит, какими глазами он смотрел на нее, какой могучей сексуальный поток они излучали. Человеку под силу сколько угодно говорить не правду, но его взгляд не обманывает, он выдает его с потрохами. Особенно в том случае, когда он переполнен чувством и желанием. А именно так в церкви он глядел на нее. Она тогда выскочила из храма, как ошпаренная. И всю дорогу до дома была под гипнозом этой сокрушительной силы.

Дана довольно улыбнулась в темноте. Завтра все решится, он увидит ее эскиз — и все мгновенно поймет. Она не знает, произойдет ли это уже прямо в церкви, или в другом месте, но это и не важно. Если надо она подождет какое-то непродолжительный период, она даже готова согласиться с тем, что ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой реальности. Не надо забывать, что хотя он в первую очередь мужчина, но во вторую — священник. А значит, у него есть разные обеты и обязательства, возможно, ему нужно договориться со своей совестью, а она по себе знает, что это бывает совсем не просто, иногда она проявляет удивительную несговорчивость. Но они все преодолеют, если понадобится, она ему поможет. В таком деле надо быть деликатной, не лезть напролом, идти шаг за шагом. Хотя она бы предпочла, чтобы все бы совершилось в один присест.

Впрочем, иногда вдруг на Дану накатывала неуверенность в том, что ей все удастся. Она вообще, смутно представляла, как станет себя вести. Расчет только на импровизацию; она вообще терпеть не может заранее что-то планировать, продумывать план предстоящей операции. Она же художник, а художники обычно живут и действуют спонтанно. Неожиданно что-то увидели, понравилось, зарисовали. И зачастую из этой случайности рождается шедевр. И при этом никогда не представляешь, что привлечет внимание в следующий раз. Именно по такой принципу она и живет, и ничуть о том не жалеет. И намерена и дальше следовать ему.

Дана улыбнулась своим мыслям и в таком счастливом настроении заснула.

В церкви Дана отца Иллариона не застала. Хотя она была открыта, в ней никого не было. Дана решила отправиться домой к священнику, хотя ей не слишком хотелось встречаться с его женой, учитывая те мысли и планы, которые были у нее по отношению к ее мужу. Но сколько ждать придется его, Дана не знала, а она вся горела от нетерпения. Лучше уж повидаться с Зоей, чем пребывать в неизвестности.

Зоя ей и открыла дверь. Она улыбнулась гости.

— Проходите, Дана, рада, что вы пришли. Муж уже стал беспокоиться, спрашивал, куда вы запропастились.

— Я была занята, разные дела, — не вдаваясь в подробности, ответила Дана. Ей очень не хотелось затягивать с женой отца Иллариона беседу.

— Понятно. Илларион сейчас занят, вам удобно его подождать у нас в доме? — спросила попадья.

— Я подожду.

Зоя провела Дану в гостиную. Ее стены были завешены фотографиями церковной жизни. На некоторых Дана узнала хозяев дома.

Зоя заметила ее интерес.

— Мы ведем что-то вроде летописи нашей церковной жизни, — пояснила она.

— Я вижу, она у вас насыщенная, — оценила Дана.

— Да, мы стараемся ее насыщать. Мы оба считаем, что это важно, людям как можно чаще надо напоминать о Боге. В повседневной даже многие искренне верующие жизни о Нем забывают. Вот вы часто вспоминаете?

— Не часто, — призналась Дана. — Я вообще не религиозна.

Говорить о Боге Дане совсем не хотелось, в ее голове бродили совсем другие сюжеты. Она рассматривала Зою и уже не в первый раз поражалась тому, до чего она не привлекательна. И лицом и телом. Лицо абсолютно невыразительное, а тело больше напоминает гладильную доску. Вместо грудей едва заметные пупырышки. Неужели их ласкает отец Илларион, никакого удовольствия от этого получить просто невозможно. То ли у нее, Даны, третий размер, она прекрасно знает, что ее грудь сводит мужчин с ума. Уж если и стоит, кому благодарить Господа, так это ей за то, что Он дал такие привлекательные формы. А за что благодарить Его Зое? За эту ужасную внешность. Но при этом именно Зоя является женой отца Иллариона, именно с ней он сотворил аж троих детей, вдруг поймала себя на мысли Дана. Они мгновенно отразились на ее настроении. У нее вдруг ослабла уверенность в том, что все будет так, как она мечтает.

— Скажите, Зоя, а что для вас Бог? — задала Дана вопрос и удивилась: откуда, из каких глубин он появился у нее? Еще секунду назад ни о чем таком она и не помышляла.

— Помогать другим — это и есть находить Бога, — не задумываясь, ответила Зоя. — Мы с мужем придерживаемся одинаковых воззрений. И стараемся претворять их в жизни.

— Наверное, это очень трудно.

Зоя, соглашаясь, кивнула головой.

— Трудно. Но нас это не пугает, а радует. Это позволяет ценить каждую такую победу. Я вам, Дана, более скажу: служить нашему Господу очень не просто. Это требует огромных каждодневных усилий. Но зато, какое счастье, когда у нас что-то получается. Это удовольствие ни с чем не может сравниться.

— Счастье от того, что трудно, — не очень поверила Дана.

— Именно так, потому что это позволяет преодолевать трудности, и от того, каждое достижение еще ценней. Только эту истину понимаешь не сразу, для этого нужно многое пройти и испытать. И еще требуется особый склад ума и души. Это дано не каждому.

— Вам, я понимаю, дано. — Дана попыталась подавить в голосе рвущуюся из нее иронию.

— Очень на это надеюсь. Я это поняла далеко не сразу. Это всегда долгий путь. И непременное условие — с него не сворачивать. Один раз свернешь, все насмарку.

— А вам не трудно жить в таких жестких условиях?

Зоя посмотрела на Дану и улыбнулась. И Дана увидела, какая у нее замечательная улыбка. Вот бы ее нарисовать, невольно пронеслось в голове. Но тут же она постаралась выбросить эту мысль подальше. Вот уж рисовать она не будет ни за какие сокровища мира.

— Конечно, же это нелегко, — согласилась Зоя. — Но когда понимаешь цель, когда осознаешь ради чего и ради кого, трудности уже не страшат. Наоборот, их даже ищешь.

— Но зачем? — удивленно воскликнула Дана.

— А вы не понимаете?

— Нет.

— Я уже вам об этом сказала: чем больше трудностей, тем больше достижений. Тем ближе к Господу. Многие святые сковывали себя жесткими обетами, тем самым доказывая свою верность Богу.

— Вы — тоже?

— Что вы, нам до этого с Илларионом еще далеко, — улыбнулась Зоя. — Этим путем нам идти и идти.

Неужели она не обманывает и ей нравится такая жизнь, засомневалась Дана. В это трудно поверить, но кажется она не лжет. Или делает это очень артистично. Поди, разберись. Уж больно невероятно все это звучи. По крайней мере, у нее, Даны, это в голове как-то плохо укладывается.

— Хотелось бы посмотреть на конечный результат, — сказала Дана.

— Нам тоже, но мы даже приблизительно не представляем, каким он может быть, — ответила жена священника. — Да, думаю, это и не важно, главное — идти в избранном направлении. Дана, вы меня извините, но мне надо к детям. А муж придет с минуты на минуту.

Отец Илларион вошел в гостиную не в сутане, как она его видела до сих пор, а в обычной рубашке и джинсах. От него шел крепкий запах пота, и Дану неожиданно этот аромат возбудил. Так пахнуть может только настоящий мужчина.

— Простите, что заставил вас ждать, — извинился отец Илларион. — Срочные дела по хозяйству. Что у вас, Дана?

— Привезла эскиз, — ответила она.

— Замечательно! — обрадовался священник. Из соседней комнаты раздался детский визг, Отец Илларион покосился на дверь комнаты. — Нам здесь обсудить его спокойно не дадут. Давайте переместимся в церковь, так сейчас никого нет, — предложил он.

— Не возражаю. — На самом деле, Дана обрадовалась, остаться наедине с ним, что может быть лучше.

— Только подождите, я переоденусь, я не могу в церковь идти в такой одежде.

Дана и отец Илларион вошли в церковь. Здесь царила тишина и полумрак. Хотя был яркий день, но солнечных лучей сюда залетало сквозь небольшие прорези окон совсем немного. Дана так близко приблизилась к мужчине, что он ненароком задел рукой ее грудь. Священник удивленно посмотрел на нее и сделал шаг назад.

— Показывайте, Дана, — попросил он.

Дана достала из сумки эскиз и протянула его Отцу Илларион. Он взял ватман и чтобы лучше рассмотреть, подошел к окну. Дана последовала за ним. Она не отрываясь, смотрела в его лицо.

Прошло несколько минут, а священник продолжал рассматривать рисунок, при этом за все время не проронил ни слова. Затем вдруг резко поднял голову и прямым взглядом посмотрел на автора.

— Это что? — спросил он.

— Эскиз росписи, — ответила Дана. Внезапно у нее пересохло горло.

— Послушайте, Дана, да, я священник. Но перед тем, как им стать, я испытал много всего. Думаю, что больше вашего. Я вам рассказывал.

— Да, — тихо произнесла она.

— Этот человек, что стоит на берегу моря… — Священник на мгновение замолчал. — Преподобный Зосима охвачен не чувством любви Бога, не покорностью перед Его волей, он… — Отец Илларион снова замолк. — Он охвачен вожделением, его мучает похоть. Надо отдать вам должное, вы с большим мастерством передали эти чувства. — Настоятель церкви в очередной раз прервал свою речь. — И почему он так разительно похож на меня?

— А вы не понимаете? — Дана придвинулась к отцу Иллариону.

— Послушайте, Дана…

— Давайте поговорим друг с другом откровенно, — оборвала его на полуслове она. — Ваша жена, да, она вас спасла, вытащила из ямы. Но погрузила в другую.

— И что за яма?

— Она не может доставлять мужчине плотских удовольствий. Ее тело для этого не предназначено. А вам они очень нужны. Мы бы могли…

Отец Илларион внезапно отодвинул Дану от себя и быстро отошел от окна.

— Послушайте, Дана, я не собираюсь обсуждать с вами свою личную жизнь, и уж тем более, интимную. А потому оставить эту тему. Я прекрасно понимаю ваши чувства, но во мне они не пробуждают никого отклика. Вы можете быть для меня художницей, прихожанкой, но не более того. Хотя, пожалуй, одну вещь я вам все же скажу. Да, моя жена не самая привлекательная женщина на свете, но в этом мире существуют, кроме телесной красоты еще и духовный свет. И у тех, кому он светит, а таких, к большому моему сожалению, очень мало, физическая привлекательность раскрывается совсем по-другому. Вам этого сейчас не понять. Но тот человек, который пролил на вас божественный свет, всегда будет выглядеть прекрасно.

Дана опустила голову вниз, сейчас ей совсем не хотелось смотреть на отца Иллариона, несмотря на всю его мужскую привлекательность.

— Наше сотрудничество больше продолжиться не может, — снова услышала она голос священника. — Прошу вас покинуть церковь и по возможности больше никогда сюда не являться. Мне неприятно вас видеть. Прощайте!

Отец Илларион быстро и решительно покинул церковь. Дана осталась одна. Еще никогда ей не было так стыдно и противно от себя самой. Если бы она знала как, то провалилась бы сквозь землю. Но эта тайна ей неизвестна, поэтому вместо этого придется идти к станции на электричку.

Всю обратную дорогу Дана сдерживала свои чувства и эмоции, но едва войдя в квартиру, бросилась на кровать и разрыдалась. Плакала с обильным выделением слез, она минут десять, затем влага в ее глазах закончилась, и Дана немного успокоилась. К ней даже постепенно стали возвращаться зачатки здравого смысла.

Что же с ней случилось? Она явно потеряла управление сама собой. Ею вдруг овладел какой-то непреодолимый поток чувств, вожделения, надежды на то, что, наконец, она отыскала человека, который поможет ей решить ее главную на сегодня проблему. И она так обрадовалась этому, как ей казалось обретению, что потеряла на какое-то время связь с действительностью.

Дану вдруг охватил нестерпимый стад. Она вела себя с отцом Илларионом как последняя идиотка. Что он о ней думает? Что она распутница, нимфоманка, что не способна сдерживать свои сексуальные позывы. Боже, как это все ужасно. Слезы снова подступили к глазам. Никогда Дане не было еще столь противно от самой себя. А ведь до этого случая она и не представляла, что способна на такое поведение. Из этого можно сделать вывод о том, насколько же плохо она знает свою натуру.

Дана впервые за этот время вспомнила о Болтневе. А с ним как себя вести? Ведь это он ее рекомендовал священнику, и тот непременно расскажет ему о том, как она себя вела и почему был вынужден прекратить с ней сотрудничать. Что подумает обо всем Евгений Дмитриевич? Не сложно представить. Больше Болтнев скорей всего не даст ей заказов. Впрочем, не это главное, а то, что большая вероятность того, что он не пожелает отныне иметь с ней дело. А для нее подобный исход — большая потеря. Она нуждается в нем и как в поставщике халтуры, на которой можно всегда заработать, и как… Но дальше мысль Даны как-то не пошла, она вдруг стала думать о другом — кто теперь станет создавать картины для Гершовича? Мужчина, который помог бы Дане это делать, как не было, так и нет. Нефедова своей космической холодностью, полным безразличием она окончательно оттолкнула, но замены для него не нашла. По какой-то причине понадеялась, что ею станет отец Илларион, но этот вариант тоже прокатил мимо нее. И что теперь ей предпринять?

К вечеру Дана в целом пришла в себя. История крайне неприятная, но по большому счету она уже в прошлом. Конечно, внутри все еще саднит, она по-прежнему испытывает стыд, хотя, возможно, уже и не такой острый. Но надо двигаться вперед. А вот это не просто, ситуация для нее просто отвратительная. Она на пороге провала, Гершович, не получая новых картин, может отвернуться от нее в любой момент. Что же делать?

К тому же Дане хотелось расслабиться, окунуться в буйное море веселья. Иначе хандра может ее победить. А если это случится, выбраться из этой ситуации будет ой, как не просто.

Она решила отправиться в свой любимый ресторан. Обычно она готовилась к походу в него недолго, одевала, что придется, даже косметику наносила в минимальном объеме. Но на этот раз долго сидела перед зеркалом, работая над своим лицом. И когда закончила, осталась довольной — из зеркала на нее смотрела красивая, молодая женщина. И кто бы мог признать в ней, что она только что потерпела сокрушительную неудачу.

Народу оказалось немало, почти все места были заняты. И Дане пришлось довольствоваться столиком, за которым сидел невзрачный молодой человек в очках. Он пил пиво и ел эклер. Дана немного удивилась такому странному сочетанию, но почти сразу забыла о нем. И стала выискивать глазами более достойных, чем ее сосед, кавалеров.

Но это был явно не ее день, она уже сидела за столиком довольно долго, допивала второй бокал вина, а ее так никто не пригласил на танец. Впрочем, особо достойных потенциальных партнеров она не обнаружила. Публика подобралась громкая, развязная и при этом непрезентабельная. Убедившись, что ловить тут особо нечего, Дана решила обратить внимания на соседа. Тем более, она уже пару раз замечала направленный на нее его пристальный взгляд.

Дана почти открыто стала разглядывать его. Впечатления оказались двойственными, с одной стороны он выгодно отличался от остального контингента своим ярко выраженным интеллигентным видом, с другой — он показался ей уж чересчур застенчивым. А таких мужчин она никогда не жаловала, проку от них немного, а возни с ними много — почти все приходится делать за них. А этого она никогда не любила. Но, как говорят, на безрыбье и рак рыба. Посмотрим, что за рак с ней сидит.

Дана в упор посмотрела на своего соседа и улыбнулась ему. И увидела, как тут же на его лице обозначилась радостная улыбка.

— Хотите вина? — спросила Дана, кивая на стоявшую перед ней наполовину опустошенную бутылку.

— Не откажусь, — согласился он.

— Тогда нам нужен еще бокал, — сказала Дана. — Сейчас добудем. — Она решила не ждать, пока это сделает молодой человек, а добыть бокал самой. Она и без того потеряла много времени.

Официант, как борзая собака, носился между столиком, никак не реагирую на знак Дану подойти к ней. Ей надоело это бесплодное ожидание, она встала и остановилась на его пути. Тот при этом едва не налетел на нее.

Дана была зла, а потому проговорила грубо:

— Ты, олух, не видишь, что я тебя давно зову. Неси еще бутылку вина и один бокал. Тебе все понятно?

Официант как-то не то испуганно, не то загнано бросил на нее взгляд и пробормотал, что сейчас все принесет. Довольная своим успехом Дана вернулась за столик и сообщила о достигнутых результатах своему соседу. Тот восхищенно посмотрел на нее.

— А я вот так не могу общаться с ними, — признался он.

«Я в этом и не сомневалась» — мысленно ответила она ему. Впрочем, Дану сейчас волновал совсем другой вопрос. Этот парень совсем не походил на ее предыдущих любовников. Но именно в этом и заключалась его главная привлекательность в ее глазах: а вдруг ей сейчас нужен именно такой мужчина, как он — полная противоположность прежним партнерам. Она устала от мачо, подсознательно ощущает, что они ее уже не так привлекают, как прежде. Почему бы ей не попробовать принципиально новый вариант.

И все же полной уверенности, что это то, что ей нужно, у Даны не было. Наоборот, были на этот счет немалые сомнения. Ладно, посмотрим, куда вывезет ее эта дорожка, решила она.

Официант выполнил свое обещание, быстро принес бутылку и бокал. Дана улыбнулась своему соседу по столику.

— Предлагаю выпить за знакомство. Я — Дана.

— Меня зовут Алексей.

— Вот и познакомились. Разольете вино?

— Конечно!

Алексей с энтузиазмом стал разливать вино, при этом пролил несколько капель на скатерть. Он виновато посмотрел на Дану, та пренебрежительно махнула рукой, говоря ему тем самым — какие пустяки и вообще, это не наша забота.

— Выпьем за то, чтобы провести приятный вечер, — предложила Дана.

— Замечательный тост! — с энтузиазмом подхватил Алексей.

Они чокнулись и выпили. Заиграла снова музыка.

— Танцуете? — спросила Дана.

— Не очень, — признался Алексей. — Но с вами потанцую с удовольствием.

Он не обманывал, с ритмом у него было не все в порядке, но Дану это мало волновало. Она никак не могла определиться в своем отношении к этому парню. Стоит ли тратить на него целый вечер? Может, лучше после этого танца слинять из ресторана.

Но Дана решила все же с этим делом не спешить, а еще пообщаться с ним. И вскоре убедилась, что ее сосед по столику не дурак и неплохо образован. Они поговорили об искусстве, даже о живописи. Алексей знал имена художников, которые широкой публике были почти неизвестны. Это ей очень понравилась. Дана решила, что не станет спешить с признанием, что и она принадлежит этому цеху. Это сделать всегда успеется.

Беседа с ним так увлекала Дану, что они незаметно выпили все вино. Она почувствовала себя немного пьяной. И решила, что пора уходить. Алексей не только не возражал, но с радостью поддержал эту инициативу.

— Вы любите гулять по ночам? — задал вопрос Алексей. — Я очень люблю, особенно после напряженных занятий. Выхожу из здания и иду в прямом смысле, куда глаза глядят. Представляете, на улице ни души, иногда вообще ни одного человека не встретишь. Чувствуешь себя одним во всей Вселенной.

— Мне тоже нравятся ночные прогулки, — сообщила Даня. — Но сегодня у нас большого гуляния не получится. Мы пришли. Вот дом, где я живу.

— Значит, пора расставаться, — грустно проговорил Алексей.

— Почему непременно расставаться. Я вас приглашаю к себе.

— Правда? — откровенно обрадовался Алексей. — Я готов.

Алексей с интересом разглядывал студию-квартиру Даны. Увидев картины, он долго рассматривал каждую из них. Дана терпеливо ждала, когда ее гость завершит осмотр.

— Так вы художница, — констатировал Алексей, только после того, как посмотрел все картины. — Какой же я дурак, что сразу не догадался, вы так профессионально говорили о живописи.

— Да. Но давайте сейчас не будем о ней. В ресторане мы достаточно времени посвятили этой теме.

— Как скажите, — покорно согласился ночной гость. — А о чем будем?

— Расскажите немного о себе.

— Вам это интересно?

— Интересно, — подтвердила Дана. На самом деле, она не знала, интересно ей это или нет.

— Я аспирант, занимаюсь химией, работаю над диссертацией. Но боюсь, защищусь еще не скоро.

— Понятно, — кивнула она головой. — Больше знать об этой стороне его жизни ей не хотелось. — Хотите кофе? — спросила она.

— Не откажусь.

— Сейчас сделаю. — Дана направилась к плите и вдруг остановилась. Он же поди голоден, подумала она. В ресторане съел только один эклер. — А есть хотите?

Она увидела, как голодно сжалось его горло.

— Если честно, не откажусь.

Дана задумалась над вопросом, чем она может попотчевать его? Она уже пару дней не закупала продукты.

— Могу сделать макароны, — предложила она.

— Буду признателен вам.

Приготовление макарон заняло минут десять. Она подала тарелку на стол. Алексей стал есть, она же внимательно наблюдала за ним. Дана по-прежнему не могла решить, есть ли смысл с ним спать? Он одновременно привлекал и отталкивал ее.

— Давай на ты, — предложила она.

Алексей на мгновение оторвался от макарон.

— Я давно этого хотел, — сказал он и снова принялся за еду.

«До чего же он голоден, — подумала Дана. — Его даже я на время еды перестала интересовать».

— Вот и прекрасно, — сказала она. — Скажи, а почему ты в ресторане был один? У тебя нет девушки?

На этот раз Алексей оторвался от макарон чуть подольше.

— Нет, — безрадостно произнес он.

— Почему?

Алексей доел макароны и с сожалением отодвинул от себя тарелку.

— Понимаешь, я из другого города. В Москве живу в студенческом общежитии, у меня только аспирантская стипендия. Мне ее едва хватает на еду и на оплату жилья. Так что какая тут женщина.

— Но ты все же пошел в ресторан?

— Я давно мечтал, надоело все вечера проводить в общежитии. А сегодня у меня день рождения, я и решил сделать себе маленький праздник. И не прогадал, вот тебя встретил. Ничего такого я и не ожидал.

— Поздравляя. И тебе нравится твоя жизнь?

Алексей пожал плечами.

— Другой у меня что-то не получается.

— И что дальше?

— Защищусь, уеду к себе домой, там буду преподавать в местном университете.

Дана снова ненадолго задумалась.

— Ты говоришь, что живешь здесь без женщин.

— Да.

— А сколько ты уже в Москве?

— Третий год.

— И ни одной?

Алексей посмотрел в сторону от Даны. Она увидела, что он немного покраснел.

— Ни одной.

— И как ты справляешься? Занимаешься онанизмом?

Дана заметила, как Алексей в подтверждении ее слов едва заметно кивнул головой. Только онаниста ей для коллекции не хватало. Нет, это не ее вариант, теперь она не сомневается, что никаких озарений с ним у нее не случится. Она все время будет помнить об его пристрастиях, и это все ей испортит. Надо его выпроваживать и ложится спать.

Дана демонстративно посмотрела на электронные часы. Ее гость перехватил ее взгляд.

— Уже, наверное, поздно, — грустно сказал он.

— Поздно, — согласилась она.

Несколько секунд Алексей сидел молча, явно надеясь, что она что-то ему предложит, но Дана тоже молчала.

— Я пойду, — произнес он.

— Думаю, это правильно.

Алексей встал. Вид при этом у него был понурый.

— Был рад нашему знакомству, — проговорил он.

— Я — тоже. Ты классный парень.

Он кивнул головой, но выражение его лица никак не подтверждало того, что ему были приятны ее слова. Алексей двинулся к выходу. Дана почувствовала облегчение, ей было неприятно от себя самой, что она его выпроваживает. Но и оставлять до утра его ей не хотелось.

Внезапно к ней пришла одна мысль: общественный транспорт уже не работает, а на такси у этого бедолаги денег скорей всего нет.

— Подожди! — окликнула она его.

Алексей остановился и с надеждой посмотрел на Дану. Она подошла к нему и протянула пару купюр.

— Это что? — спросил Алексей.

— На такси.

Она вдруг увидела, что он аж вздрогнул.

— Спасибо, не надо.

— Возьми, ведь тебе же далеко ехать?

— Далеко, но я не возьму.

— Как же ты…

— Пойду пешком, — не дал он ей договорить. — До свидания. — Алексей вышел.

Дана вдруг стало неприятно от самой себя. Опять она опростоволосилась, на этот раз обидела хорошего интеллигентного парня. При других обстоятельствах они могли бы стать друзьями, а сейчас расстались почти как недруги. Что-то она все время делает не так.

Дана легла спать поздно, к тому же несколько раз просыпалась, смотрела на часы и засыпала снова. И когда в ее квартире раздался входной звонок, она долго не могла уяснить, что это за звук. Наконец сознание вернулось к ней, и она пошла открывать. Но глаза слипались, она проклинала своего нежданного гостя, кто бы им не оказался. Чтобы выспаться ей как минимум нужно было еще часа два.

На пороге стояла Аничкова. Увидев заспанное лицо подруги, она сделала гримасу.

— И ты спишь в такой день! — воскликнула Марина.

— День, как день, — буркнула Дана. Она была раздражена появлением Марины, могла бы, прежде чем прийти, позвонить.

— Так ты ничего не знаешь.

— А что я должна знать?

Аничкова, не спрашивая разрешения, прошла в квартиру.

— Неси чего-нибудь покрепче, будем отмечать, — сказала она.

— Да что отмечать, черт возьми! — рассердилась Дана. — Можешь мне нормально сказать?

Аничкова из сумки достала журнал, протянула его Дане.

— Читай! — приказала она.

— Весь журнал? — даже немного испугалась Дана. Он был толстый, и у нее не было сейчас ни малейшего желания начинать путешествие по его многочисленным страницам.

Аничкова притворно вздохнула, открыла журнал и ткнула пальцем в страницу.

— Вот тут.

Глаза Даны уткнулись в жирный шрифт заголовка: «О живописи и художнице, которая осваивает глубины Вселенной». И чуть пониже большой ее портрет. Дана перевела взгляд на Марину, та победоносно улыбнулась.

— Ну, читай же, — нетерпеливо попросила она.

Дана села на стул и погрузилась в чтение. Это занятие заняло у нее не меньше минут двадцати. Статья была большая, аж на четырех страницах, щедро снабженная иллюстрациями — репродукциями всех ее картин в стили мистического суперреализма. Сам термин в публикации повторялся не меньше раз двадцати.

Дана завершила чтение, положила журнал на стол и посмотрела на Аничкову.

— Что скажешь? — поинтересовалась она.

— Послушай, — взволнованно произнесла Дана, — тут семьдесят процентов полуправды и двадцать — откровенного вранья и лишь десять процентов того, что соответствует действительности. Откуда ты взяла эти факты? Ты даже перед тем, как писать, не поговорила со мной. Не говоря уж о том, чтобы я завизировала статью. Все же она про меня.

— Зачем, — пожала плечами Аничкова. — Что надо о тебе, я и без того знаю, а чего не знаю, всегда можно придумать.

— Но это же… — Дана замолчала, не найдя подходящего слова.

— Слушай, эту статью заказал и оплатил Гершович. Ее задача — как можно больше привлечь внимания к тебе, а не рассказывать, что ты представляешь собой на самом деле. — Аничкова выразительно посмотрела на спутанные волосы Даны. — И она уже работает, пока ты дрыхла, мне уже позвонили человек двадцать. А сколько еще позвонят в ближайшие дни. И всех интересует ты, репродукции твоих картин людей впечатляют. Чего тебе еще надо?

— Не знаю, — промямлила Дана. Она, в самом деле, уже не знала, как реагировать на эту статью. Возможно, Марина права, и она зря возмущается.

— Вот видишь, я знала, что ты оценишь мой труд. А где бутылка и рюмки?

— Есть только водка, — сообщила Дана.

— Не лучший напиток, чтобы отмечать такое событие. Ну, пусть, будет водка.

Дана принесла водку, они выпили.

— Понимаешь, что теперь будет? — спросила Аничкова.

— А что будет?

— Интерес к твоему творчеству сильно возрастет. Как и спрос на твои творения. А где они? В галерее Гершовича их кот наплакал. Нужны новые и нужны будут все больше. Это ты сечешь?

— Секу, — хмуро ответила Дана.

— Не слышу радости в твоем голосе.

— Я плохо спала, никак не приду в себя, — ответила Дана.

Аничкова внимательно посмотрела на нее.

— Ужасно выглядишь, как после запоя. Случайно вчера не пила?

— Случайно нет.

— Тогда не понимаю, что происходит. Выглядишь плохо, радости от моей статьи никакой. Что с тобой? Неудачно влюбилась?

— Ни в кого я не влюбилась.

— Уже хорошо, сейчас тебе не до того. Тебя ничего не должно отвлекать от главной цели. В ближайшие дни Гершович свяжется с тобой. У него возникла идея организовать аукцион по продаже твоих картин. Как тебе она?

— Думаешь, прокатит? — с сомнением покачала головой Дана.

— У него бесподобное чутье. Оно его никогда не подводит. Он делает только то, что приносит прибыль. Давай еще по рюмашке, и я пойду. Мне еще надо поспеть в три места.

Дана разлила водку.

— А закуска у тебя есть? — поинтересовалась Аничкова.

— Есть полшоколадки.

— Закусывать водку шоколадом. — У Аничковой от изумления округлились глаза. — Честно скажу, я немало попробовала в жизни разных извращений, но такого еще не было. Давай уж без закуски.

Дана закрыла за подругой дверь, подошла к кровати и упала на нее. Но спать уже не хотелось. У нее было полное ощущение, что она летит в пропасть. И никто не может остановить ее полет.

После ухода Аничковой Дана несколько часов лежала в прострации. Такого удара от подруги она не ожидала. Да, Марина говорила, что собирается написать о ней статью. Но, во-первых, она не предполагала, что публикация появится уже в ближайшем номере, и во-вторых, не думала, что будет такой комплементарной. Она провозглашается чуть ли не гением, основателем и проводником нового художественного направления. Понятно, что все это невероятно далеко от действительности. Но это полбеды, с этим еще можно было как-то смириться. Но вот как ей подтверждать все эти регалии? Теперь же все будут ждать от нее доказательств того, что написано в журнале. Марина сказала, что люди уже начали звонить и писать. А что будет в ближайшее время? Даже страшно подумать. Она-то думала, что угодила в западню, но то, что было до этой минуты сущие пустяки по сравнению, что будет в самом недалеком будущем.

В какой-то момент Дана почувствовала голод. Она посмотрела на часы — уже обеденное время, а у нее с утра во рту ни маковой росинки. Надо срочно что-то поесть. Она вспомнила, что кроме макарон в доме ничего нет. Придется вслед за Алексеем их есть. А уж потом она займется покупкой еды.

Пока Дана ела макароны, то безостановочно думала, что же ей делать, с кем посоветоваться? Кроме Болтнева никто в голове не всплывал. Значит, надо поговорить с ним. Он единственный человек в ее окружении, кому она может довериться, с кем поговорить начистоту. Или хотя бы поведать часть правды. Значит, надо звонить ему.

Они, как обычно, встретились в кафе. Дана сразу заметила, что Болтнев разглядывает ее непривычно пристально. Значит, он уже прочитал статью, поняла она.

— Что ты думаешь о статье? — сразу же спросила она.

Прежде чем ответить, Болтнев довольно долго пил кофе.

— Там много неправды? — спросил он.

Дане хотелось сказать, что там неправда почти все, но решила пока не форсировать события.

— Не все правда. А почему ты так думаешь?

— Я знаю Аничкову, ради красного словца, она способна сочинить все, что угодно. Знаешь, Дана, мне не нравится твой вид.

— Почему?

— Ты какая-то тусклая. Про тебя вышла хвалебная статья, а ты не рада. Это, по меньшей мере, странно. Ты не находишь?

Дане неудержимо захотелось поведать Болтневу всю правду о том, что с ней случилось за последнее время. Если уж кому ее говорить, то только ему. Он единственный, кто способен ее понять и пожалеть. Ей становится с каждым днем все трудней нести этот груз в себе. Расскажу, решила она.

— Женя, все дело в том… — Дана вдруг замолчала, она почувствовала, что не в состоянии продолжать.

— Так в чем же дело? — спросил Болтнев.

Ну, почему она не может поделиться с ним самым сокровенным. Это же просто ужасно.

— Марина провозгласила меня лидером целого художественного направления. Но я никакой не лидер, я не знаю, как себя вести в данной ситуации. Вот я и хотела узнать у тебя, как мне поступать? Все это так неожиданно и глупо.

— Да, уж, — согласился Болтнев. Он задумался. — Я тебе скажу одну вещь, только не обижайся.

— Не буду, — замотала Дана головой.

— Ты впряглась в чужую повозку. Если и дальше станешь ее тащить, надорвешься совсем скоро.

Он абсолютно прав, мелькнула у нее мысль. Она уже почти надорвалась. Но как соскочить?

— Понимаешь, в чем дело, каждый художник предназначен природой или Богом, каждый может выбрать, как ему больше нравится, чтобы творить в том стиле, который ему внутренне присущ. И любые попытки уйти в сторону, даже если они приносят определенный результат, долго не могут продолжаться. Либо он возвращается на прежнюю стезю, либо терпит крах. Ты как раз сейчас в таком положении. И меня это сильно беспокоит, это может кончиться плохо. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — отозвалась Дана. Она очень хорошо понимала Болтнева, так как именно этого и боялась больше всего.

— И что об этом думаешь?

— Меня несет попутный ветер, я не могу остановиться, даже когда хочу. Я сама боюсь того, что со мной прорисходит.

— Что же ты собираешься делать?

— Сама хотела бы знать.

— Но пока ты этого не поймешь, ничего изменить нельзя.

— Наверное, ты прав. Я напрасно обратилась к тебе. Мне никто не может помочь.

Болтнев глубоко вздохнул.

— Скажи, что у тебя произошло с отцом Илларионом? — вдруг спросил он.

— А что? — Дана была застигнута врасплох. — Что он сказал?

— По сути ничего. Позвонил, сказал, что ты ему не подошла. Спросил, нет ли еще кого на примете? Так в чем же дело?

— Но он же сказал, что не подошла.

Болтнев недоверчиво покачал головой.

— Я знаю твои возможности, как художника. Это задание тебе вполне по силам. Тем более, я видел фотографии росписи, она как раз в твоем стиле — это самая настоящая классика, реализм. Как раз то, что у тебя получается лучше всего.

Дана снова почувствовала, что загнана в угол.

— Ему не понравилась моя концепция, мы по-разному видим один сюжет.

— Но в этом нет ничего страшного. Хочешь, я вмешаюсь, поговорю с ним, попробую убедить. Мне только требуется твой эскиз.

— Его нет, я уничтожила, — поспешно произнесла Дана.

— Зачем? — удивился Болтнев.

— Ну, так, захотелось. Раз не понравился, зачем его хранить. У меня в мастерской и без того мало места.

Болтнев несколько мгновений смотрел на нее.

— Я тебя не узнаю, ты сама не своя. Не злоупотребляй этим, для творческих людей это плохо кончается. Ладно, появится еще халява, я сообщу.

— Не надо, пока не хочу. — Дана подумала, что пора завершать их встречу, никакой пользы от нее уже не будет. Тем дольше они общаются, тем ясней Болтнев понимает, что с ней не все в порядке.

— Как пожелаешь, — подал он плечами.

— Мне пора, Женя. После статьи Марины у меня стало больше дел.

— Коли так, то иди. Помни, я всегда на связи.

— Я помню, — заверила Дана и быстро вышла из кафе. Она так ничего и не поела.

Аничкова оказалась права, статья действительно привлекла к Дане дополнительное внимание. В ее телефоне стали раздаваться звонки от совершенно незнакомых людей. Одни выражали восхищение ее творчеством, другие расспрашивали о том, как лучше его понимать и интерпретировать, а некоторые обращались с просьбами или просили помочь с деньгами. Дана удивлялась тому, откуда все эти звонящие узнавали ее номер, она всегда старалась его особо не афишировать, доверяла только хорошо знакомым людям.

Дана предположила, что это проделки Марины, и даже позвонила ей, потребовав немедленно прекратить эту практику. Но Аничкова клятвенно заверила, что не имеет к ней ни малейшего отношения, никому номер ее телефона не давала, хотя после выхода статьи такие просьбы к ней поступали. Дана поверила подруге наполовину, она знала, что ради собственных интересов Марина соврет и глазом не моргнет. Впрочем, у Даны и без того было такое плохое настроение, что непрошенные звонки уже почти не могли его испортить еще сильней.

Однако один звонок все же сумел это сделать. Позвонил Гершович. Несколько минут он расспрашивал Дану про ее состояние духа и тела, только потом перешел к делу. Оказывается, среди посетителей галереи возник запрос на встречу с художницей. Но им хочется не просто познакомиться с ней поближе, а лучше узнать про тот стиль, в котором она творит. Поэтому он предлагает уже сегодня провести Дане первую такую лекцию. Он уже повесил объявление, что она состоится. И немалая часть билетов уже раскуплена.

Дана от неожиданности едва не выронила телефон из рук.

— Александр Яковлевич, какая встреча, какая лекция! — закричала она. — Я понятие не имею ни про какой мистический сюрреализм. Его изобрели вы вместе с Мариной. О чем я стану говорить?

— У вас есть три часа, чтобы это придумать, — невозмутимо ответил Гершович. — Вполне достаточно для того, чтобы наполнить стиль содержанием. Вы же изучали в Академии историю искусств?

— Изучала. И что?

— Мобилизуйте все свои знания и придумайте. Людям по большому счету наплевать на содержание и смысл, им главное, что это вы будете его разъяснять. Как только они выйдут из галереи, тут же все забудут.

— Тогда зачем читать лекцию?

— У них останется в памяти твое имя и то, что ты родоначальник целого направления в живописи. Вот об этом они с гордостью станут рассказывать своим знакомым. Люди обожают делиться информацией, о которой узнали первыми. Жду вас.

Даже не попрощавшись, Гершович отключил связь.

Через три часа Дана сидела в кабинете Гершовича.

— Хорошо, что вы пришли немного пораньше, — сказал он. — Можно немного поговорить. Кстати, для первого раза народа собралось совсем немало.

— Сколько? — с испугом спросила Дана.

— Человек двадцать.

Дана почувствовала небольшое облегчение, она боялась, что собралось не меньше ста человек.

— Тогда это еще ничего, — вырвалось у нее. — Я боялась, что их не меньше ста.

Гершович внимательно посмотрел на Дану.

— В следующий раз придет и сто, — пообещал он. — Все только начинается.

— Начинается что?

— Как что? — даже удивился он. — Ваша раскрутка. Вы главный мой проект последнего времени.

— Я? — недоверчиво переспросила Дана. У нее вдруг неприятно засосало под ложечкой.

Интонация Даны явно не понравилась ее собеседнику.

— Дана Валерьевна, мне казалось, что мы с вами обо всем уже договорились. Или вы думаете, лекция в моей галерее, статья в журнале — это все просто так. Это звенья одной цепи.

— Какой цепи? — пробормотала Дана.

— Вашей раскрутки.

Дана видела, что Гершович начинает терять терпение. Невольно она вспомнила слова Аничковой о том, что когда он недоволен человеком, то способен не на шутку на него рассердиться. И в таких случаях может быть весьма жестоким. Ей сделалось не по себе.

— Александр Яковлевич, я прошу вас подождать с моей раскруткой.

— Что значит подождать? Вам что Аничкова ничего не говорила?

— О чем?

— Я начал кампанию по вашей раскрутке, выделил на нее сто тысяч долларов. Вы понимаете масштаб этой суммы?

— Приблизительно. — Дана не обманывала, у нее никогда и близко не было таких денег. Но она понимала, насколько это много. Ей стало страшно. — Послушайте, Александр Яковлевич, я очень вас прошу, подождать.

— Это еще почему?

Дана поняла, как трудно ей это ему объяснить. Но очень нужно. От этого многое зависит в ее жизни.

— Понимаете, я еще в себе не уверена, у меня не всегда получается то, что вам нужно. И я не знаю, будет ли получаться в дальнейшем. Я сама точно не знаю, как у меня все это выходит. — Дана в растерянности замолчала, не представляя, как дальше продолжать.

— Вот что, девочка, ты это брось. — Гершович встал, подошел к ней и облокотился на спинку кресла, на котором сидела Дана. — Я вкладываю в тебя такие деньжищи не для того, чтобы выслушивать твой детский лепет. Запомни или заруби на своем прелестном носу — уж не знаю, как это у тебя происходит. За тобой одно дело — писать картины, которые мне нужны. Все остальное предоставь мне. А если от тебя мне что-то еще понадобится, я тебя об этом извещу. И ты беспрекословно выполнишь. В противном случае я тебе не позавидую, я могу быть очень добрым, но могу и не очень добрым. Выбор за тобой. Ты все себе уяснила?

— Все, — пролепетала Дана. Давно она не была так сильно напугана.

— Вот и отлично. — Гершович вернулся на свое место. — Очень надеюсь, что такого разговора больше не повторится. — Он вопросительно взглянул на Дану. Та не слишком уверенно кивнула головой.

— Я постараюсь, — едва слышно произнесла Дана.

Гершович посмотрел на часы.

— Тебе пора, иди читать лекцию о своем великом творчестве. И попробуй прочесть плохо.

К огромному изумлению Даны лекция ей в целом удалась. Она читала ее минут сорок, и все это время слушатели внимали ей с большим интересом. А по окончания, забросали вопросами, на которые она отвечала еще полчаса.

Собственно лекцию Дана оценила не невысоко, она состояла из причудливой смеси сведений и представлений, которые она почерпнула в Академии художества, в книгах, в других источниках. Все это она как следует, перемешала, взбила, и таким не совсем понятным ей блюдом угостила своих слушателей. При этом постаралась его полить соусом собственного творчества.

Ее рассказ в значительной степени опирался на опубликованную Аничковой статью. Мысленно они ни раз благодарила Марину за все ее неуемные фантазии. Сейчас они Дане сильно пригодились.

По окончанию лекции Дану завладели два прямо диаметральных чувств. С одной стороны она была довольна и даже горда собой, у нее получилось выступление, которое удовлетворило ее слушателей; с другой — ей было стыдно за то, что она при этом наговорили множество чепухи, а подчас откровенно вешала лапшу на уши. По крайней мере, в этом плане Гершович может ее похвалить. А вот как заслужить его похвалу во всем остальном — она не представляла. Минутами становилось так страшно, что она даже замирала на месте. Рано или поздно ее обман обнаружится и что тогда сделает с ней этой беспощадный человек? Теперь она знала точно, что он именно такой. Надо будет расспросить Марину о том, каких его козней ей следует опасаться. Вот только у Даны не было уверенности в том, что это знание ей сильно поможет.

Дана снова попыталась написать картину, которая бы удовлетворила Гершовича. На это дело она потратила целый день, к вечеру работы была завершена. Она долго смотрела на свой труд, пока ею не овладела ярость. Схватив со стола нож, она изрезала им полотно. Это частично успокоило ее, но погрузило в депрессию. Есть вещи, которые она способна делать, а есть вещи, которые у нее не получаются, хоть ты тресни. И как на зло не получается то, что нужно, а выходит то, что не имеет спроса. И как ей быть?

Дана легла спать, но заснуть долго не могла, в голове, как пластинка, кружилась одна и та же мысль, — нужно что-то срочно делать, чтобы выбраться из этого глухого тупика. Но никаких конструктивных решений так и не нашла, кроме одного — следует срочно поговорить с Мариной. Хотя бы частично поведать ей о том, в какой тяжелой ситуацией она оказалась. Может, Аничкова даст ей полезный совет, все же она близка к Гершовичу, знает его гораздо лучше, чем она, Дана. После того, как она не сумела рассказать обо всем Болтневу, ей больше некому некому обратиться.

Утром, едва встав, она позвонила Аничковой.

— Ну, что у тебя случилось? — недовольным сонным голосом протянула она. — Ты говоришь с такой интонацией, словно ты узнала о нежелательной беременности.

— Если бы случилось это, я была бы рада. А тут… Хочу с тобой встретиться.

Они сидели в кафе, оно только что открылось, и кроме них других посетителей здесь не было. Поэтому их обслужили быстро, принесли по яичнице и кофе. Ни Дана, ни Аничков не завтракали, но если первая вяло ковырялась в тарелке, то вторая ела энергично, с большим аппетитом.

— Что у тебя произошло, говори конкретней. У меня через час встреча, а нужно до места еще добраться. А на улицах, сама понимаешь, пробки.

— Понимаешь, Марина, у меня закрылось… — Дана замолчала, не зная, как продолжить.

— Что у тебя закрылось? Не мямли. Мы же подруги.

— Подруги, — подтвердила Дана, — поэтому я к тебе и обращаюсь за помощью и советом.

— Помощь и совет — разные вещи, — резонно заметила Аничкова.

— Ты как всегда права, — согласилась Дана. — У меня закрылось окно, мне больше не доступны эти картины. Пробовала писать, ничего не выходит. Какая-то хрень.

— Ничего не понимаю, но ведь совсем недавно замечательно получалось. Значит, как ты говоришь, окно было открыто. Кто же его закрыл?

— Не знаю, но было окно открыто, а теперь нет. И снова открыть не получается.

— Но подожди отчаиваться, у художников такое случается, это временное явление. Сегодня не получается, завтра получится.

— Нет, не получится.

— Откуда ты знаешь?

— Я так чувствую.

Аничкова пренебрежительно махнула рукой.

— Ни что так не обманывают человека, как чувства. Лучше меньше И думай об этом — и все быстро восстановится.

Дана почувствовала, что забрела в тупик. Ну, как ей объяснить, не раскрывая правды, что ничего не восстановится, потому что нечему восстановляться.

— Ладно, Марина, мне тебя не убедить. Я хочу спросить тебя о другом. Понимаешь, Гершович мне недавно угрожал, что если я не буду приносить ему нужных картин, он меня накажет. Он действительно может это сделать?

Аничкова даже на несколько секунд прекратила есть.

— Он тебе так прямо и сказал?

— Думаешь, я вру?

— Не думаю, — задумчиво протянула Аничкова. — Да, он не шутит, я давно поняла, что за его внешней мягкостью скрывается жестокий человек. Он делец и своего не упустит. Можно сказать, что это его принцип — наказывать тех, кто его, как он считает, подводит.

— Как ты думаешь, что он может мне сделать?

— Трудно сказать, но фантазия в этом плане у него хорошо работает. По крайней мере, мне известны несколько художников, которым он сломал судьбу. По какой причине, точно не знаю, но это факт.

— И как он это добивается?

— Могу лишь предположить. У него огромные связи, он вполне способен закрыть художнику дорогу в выставочное пространство. А что художник без выставок — пустое место. Ест и другие способы.

— Какие?

Аничкова несколько мгновений молчала, словно раздумывая: говорить или не говорить.

— Например, устроить пожар в мастерской, когда сгорят все работы.

— И он это делал? — ужаснулась Дана.

— Точных фактов у меня нет, но я знаю, как минимум двух художников, которые таким образом потеряли свои работы за многие годы. И в обоих случаях эти пришествия произошли с ними после их разрывов с Гершовичем. Хотя, возможно, это и совпадение.

— Какое-то маловероятное совпадение, — пробормотала Дана.

Аничкова пожала плечами.

— Извини, но мне надо бежать.

— Подожди пару минут, — остановила ее Дана. — Что же мне делать?

— Писать картины, которые он просит.

— Но я не могу!

— Ну, тогда не знаю, — недовольно протянула Аничкова. — Только ему об этом не говори, тяни время, придумывай предлоги. В общем, старайся его не сердить.

— Но сколько можно тянуть время, это все равно ничего не даст.

— Это все, что я могу тебе сказать, Даночка. Подумай, как сделать так, чтобы ты снова могла бы писать такие картины. Ну, все, я побежала. Не грусти, как-нибудь выкрутимся.

Аничкова бросила на стол купюру, встала и быстро выскочила из кафе. Дана осталась одна. Ее последняя соломинка не спасла, ничего путного Марина ей так и не подсказала. Значит, надо искать другие пути. Вот только какие, Дана по-прежнему не представляла.

Весь день Дана пребывала в полупрострации, ничего не делала, почти не ела, просто сидела в кресле и смотрела в окно. В голове почти не было мыслей, точнее, их копошилось огромное множество, но пользы от них не было никакой. Ни на чем конкретно она не могла сосредоточиться. Все они куда-то растекались, исчезали в неизвестном направлении. Вместо них появлялись новые, но с той же пользой и с тем же результатом. Сначала ее это сильно огорчало, но потом ею завладела такая апатия, что с какого-то момента стало все равно.

Дана немного обрадовалась, когда день сменился вечером. По крайней мере, можно лечь спать и забыть обо всех неприятностях до утра. Так она и решила сделать. Но в самый последний момент ее вдруг словно что-то стукнуло. Хорошо, она забудется сном, а что дальше, когда проснется. Ничего же не изменится. Нет, надо что-то попытаться попробовать сделать еще раз. Ну, должно же ей наконец повести!

Дана вскочила, села перед зеркалом и стала наводить марафет. Затем переоделась и выскочила на улицу.

Дана вошла в ресторан, огляделась. Свободных мест было достаточно. Она выбрала столик у окна. Подошедшему официанту заказала салат и бутылку водки. «Если не найду подходящего мужика, то по крайней мере, напьюсь», — решила она. После чего стала рассматривать публику. Но ничего интересного ее взгляду не попалось. Ладно, еще не так поздно, возможно, еще кто-нибудь сюда заглянет.

Дана набросилась на салат. За весь день она ела крайне мало, и теперь почувствовала настоящий голод. И пока насыщалась, то забыла обо всем. На какое-то время даже перестала обращать внимание на новых посетителей.

Покончив с салатом, Дана почувствовала себя лучше. Нельзя сказать, что она по-настоящему наелась, но голод уже мучительно не сосал под ложечкой. Она налила водку в рюмку и уже хотела поднести ее к губам, как внезапно ее рука замерла — в противоположном углу она увидела Юлия.

В первое мгновение Дана не поверила своим глазам. Несколько минут она не отрываясь, смотрела на него. Сомнений больше не было — это был он собственной персоной. У нее так сильно застучало сердце, что ей стало даже немного страшно — не случится ли сейчас что-нибудь непоправимое.

Дане понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться и взять себя в руки. После чего она встала и направилась к столику Юлия.

Юлий сидел не один, а с каким-то парнем. Но Дана лишь мельком взглянула на него и сразу о нем забыла.

— Привет! — сказала она, подойдя к столику.

Юлий поднял голову.

— Какая встреча! — произнес он, впрочем, без особой радости. — Не ожидал тебя тут увидеть.

— Почему?

— Просто не ожидал и все.

— Я сяду? — спросила Дана.

— Садись, — разрешил Юлий.

Дана села. Все внутри нее вибрировало, она боялась одним неосторожным словом или жестом нарушить возобновившийся контакт.

— Тебя давно здесь не было, — осторожно произнесла она.

— И не могло быть, — засмеялся Юлий. — Я только вчера вернулся из-за границы.

— Что там делал?

— Участвовал в соревнованиях.

— Успешно?

— По-разному.

По выражению лица Юлия Дана догадалась, что это не та тема, о которой ему хочется говорить. Впрочем, ей тоже была она не интересна; какое ей дело до того, чем он занимался за границей, ее сейчас волнует совсем другие материи.

— А я вспоминала тебя, — сказала она.

— Да? — удивился Юлий. — С чего это вдруг?

— Ты разве забыл?

— Я думал, что секс не повод для знакомства, — засмеялся он.

— Смотря, какой секс, — сказала Дана.

Юлий пристально посмотрел на нее. Ей показалось, что в ее глазах зажегся интерес.

— Возможно, ты права, — вдруг согласился он.

— Я тебе искала.

— Искала? — удивился он. — Зачем?

— А разве не понятно?

Юлий снова уставился на Дану.

— Ты это всерьез?

— Более чем.

— Как-то не ожидал.

— А ты меня не вспоминал?

По тому, что Юлий ответил не сразу, Дана поняла, что в отличие от нее, он о ней не думал.

— Не очень часто, — произнес Юлий. — Если быть честным, было не до того.

— Я понимаю, — внешне спокойно проговорила Дана. — А что собираешься делать?

Юлий и сосед по столику, который молча слушал их диалог, переглянулись.

— Задай вопрос попроще, — усмехнулся Юлий.

— Задам, — пообещала Дана. — Что собираешься делать этой ночью?

— А есть предложения?

— Есть. Поедем ко мне.

Дана с замиранием сердца ожидала ответа. Юлий же смотрел мимо нее и о чем-то раздумывал.

— Почему бы и нет, — произнес он. — Я тебя покину до завтра, — сказал он своему спутнику.

Тот улыбнулся и кивнул головой. Разговорчивостью он явно не отличался.

— Пойдем, — сказала Дана. Она еще до конца не верила своему счастью. Если все пройдет удачно, то непременно поставит в церкви свечку, решила она, несмотря на то, что неверующая. Но как иначе, как только вмешательством Бога, можно объяснить эту встречу.

— Я только расплачусь, — сказала она.

Дана подбежала к своему официанту и сунула ему купюру, которая раза в два превышала номиналом сумму ее заказа. Ей так хотелось поскорее уйти, что она не стала даже ждать сдачи. Просто махнула рукой и направилась к выходу, где ее уже поджидал Юлий.

Они шли к дому Даны.

— Помнишь, все как тогда, — сказала она.

— Помню, — отозвался Юлий, но таким тоном, что у нее возникли сомнения в том, так ли это. Ей стало обидно, судя по всему, их та единственная встреча для него ничего не значила.

— А ты изменился, — произнесла она.

Юлий от неожиданности даже на мгновение остановился.

— В чем же? — поинтересовался он.

— Тогда ты был более уверенным в себе.

— Так оно и есть, — не сразу произнес он. — Думал, что там мне повезет. Мне обещали помочь закрепиться в этом виде спорте. Это очень не просто, туда кабы кого не пускают.

— Я понимаю.

— Что ты можешь понять! — неожиданно взорвался Юлий. — Ты вообще понятие не имеешь, о чем речь.

— Не имею, — согласилась Дана, — но все познается с помощью аналогий. В нашем деле тоже очень непросто получить признание. Думаю, еще трудней, чем у вас. Часто всю жизнь над этим трудишься, а результата нет.

Юлий посмотрел на свою спутницу, затем отвернул лицо.

— Извини, ты права, все так и есть. Просто я еще не остыл от неудачи. Вот и сержусь. Хотя пора уже успокоиться.

— Никогда не знает, когда пора. Если сердишься, значит, внутри это еще прочно сидит. Следовательно, время для спокойствия еще не наступило.

— Надо же, — насмешливо произнес Юлий, — и все-то ты знаешь. Откуда ты такая умная? При первой встрече я как-то этого не заметил.

— Я за то время, что мы не виделись, поумнела.

— Ты оказывается, время зря не теряла.

— Может и не теряла, а может, наоборот, потеряла. Но одно точно — много чего произошло.

— И чего конкретно?

— Это долгий разговор, не для этого вечера.

— Твое дело, — пожал плечами Юлий. — Впрочем, мне даже стало интересно. Хотелось бы однажды послушать.

— Однажды послушаешь, — пообещала Дана. — Иногда с нами происходят очень необычные и очень неожиданные вещи.

— В таком случае тебе повезло, а вот со мной ничего необычного не случилось. Хотя я так на это надеялся.

— Еще случится, — обнадежила Дана.

— Кто знает, — буркнул Юлий. — Иногда я уже не верю.

— Будущего не знает никто.

— От этого оно не становится лучшим.

Этот разочаровавшийся в себе и в жизни Юлий нравился Дане меньше, чем тот первоначальный, уверенный в себе. И это беспокоило ее, даже несмотря на то, что внешне он почти не изменился, был таким же привлекательным, каким она увидела его впервые. Но хватит ли ей это чтобы получить от него то, что она хочет?

— Если бы мы знали будущее, жить было б невозможно, — сказала Дана.

Юлий снова покосился на нее.

— Так-то оно так, но я бы хотел, хотя бы немного в него заглянуть. В последнее время я понял, что находиться в полной неизвестности тягостно.

— А я не хочу. Еще недавно возможно и хотела, а сейчас нет.

— Что же изменило твой взгляд?

— Чем меньше знаешь, тем больше надеешься. Заглянешь, а вдруг там все плохо. Что тогда?

— М-да, — промычал Юлий, — в этом есть свой резон. Даже не знаешь, что лучше.

— Лучшее сейчас то, что мы с тобой пришли. Помнишь, здесь я живу.

— Дом помню, — сообщил Юлий. — Заходим в подъезд.

Дана наблюдала за тем, как снова осваивается он в ее квартире. На этот раз ее картины его совсем не заинтересовали, он не только ничего не спросил о том, есть ли у нее новые работы, но даже не смотрел в стороны ее полотен. Он сел на стул и вытянул вперед свои длинные ноги.

— А хорошо тут у тебя, — нежданно произнес он.

— Хорошо? — изумилась Данаю. — Ты в правду так считаешь? — Она была уверенна, что ее квартира-мастерская ничего кроме отторжения вызывать не может. И давно мечтала при первом же удобно случае ее покинуть. Только пока он никак не представлялся.

— Зачем мне врать? — пожал плечами Юлий. — Я бы тут согласился некоторое время пожить.

Возможно, это не самая плохая идея, пронеслось в голове Даны. Она села ему на колени и запустила ладонь в его густую шевелюру. Она отлично помнила, какие шелковистые у него волосы. Они ничуть не изменились.

Юлий улыбнулся и сжал рукой ее грудь. Внезапно на Дану, словно ураган, налетело сильнейшее вожделение. Она впилась губами в рот Юлия.

Все начиналось столь же прекрасно, как и тогда, все обещало упоительный секс, которые закончится тем же, — она снова окажется среди тех фантастических образов и картин, поразивших ее тогда до глубины души. И она сделает все возможное, чтобы это сейчас случилось.

Дана стала расстегивать рубашку Юлия, раздвинула ее полы и прильнула губами к его груди. Языком провела по соскам и стала спускаться ниже. Она уже плохо соображала, весь мир отодвинулся куда-то в сторону, а его место целиком заняло мужское тело.

Дана встала с его колен, заставила встать со стула и Юлия и начала раздевать. Если во время первого их соития ведущую роль в этой партии играл он, то теперь инициатива полностью принадлежала ей. И она не желала ее упускать — вдруг он сделает что-то не то.

Голым он оказался великолепным, она наслаждалась обнаженным видом его торса, и от этого ее тело вибрировало от нарастающего желания все сильней. Дана не стала дожидаться, когда он ее разденет, а с невероятной быстротой сбросила одежду сама.

Они повалились на постель. Дана ласкала партнера со жгучим нетерпением ожидая, когда ее захлестнет столь долгожданный оргазм.

Юлий внезапно оказался на ней и одним мощным толчком вошел в ее лоно. Горячий поток внутри него начал стремительно расширяться, орошая, захватывая собой все большую часть тела Даны. Какая-то неведомая сила стала приподнимать ее, Дану охватило невыразимое ощущение предшествия полета.

И он случился. Как и в первый раз, заряд оргазма буквально подбросил ее ввысь. По крайней мере, у нее возникло полное ощущение того, что она взлетела и устремилась ввысь. Но сейчас в отличие от того, что произошло тогда, приземление оказалось очень быстрым.

Дана открыла глаза и изумлением осмотрелась вокруг. Она лежала в кровати в своей квартире-мастерской, на ней лежал Юлий, который только что кончил. Все завершилось. Да, она ощутила сильный оргазм, но никаких видений не возникло. Ее сознание озарила очень короткая и яркая вспышка, но она тут же погасла. Затем наступила темнота, а затем все вернулась к обыденности. Ничего не произошло, точнее, не произошло того, на что она столь долго надеялась, что должно было непременно случиться.

— Что с тобой, почему плачешь? — услышала Дана удивленный голос Юлия.

Дана как будто очнулась и поняла, что действительно плачет, ощутив влагу на своих щеках.

— Тебе было плохо? — снова раздался вопрос Юлия.

Она посмотрела на него и смахнула слезы с глаз и щек.

— Мне было замечательно. А плачу от радости, что ты опять рядом.

— А… — неопределенно промычал Юлий. — Ну, тогда плачь. А я немного сосну. Что-то устал. Секс отбирает много сил.

Дана вдруг резко села на кровати.

— Извини, Юлий, но тебе придется уйти.

— Уйти, но сейчас ночь. Куда я пойду?

— Поедешь домой. Могу дать денег на такси.

— У меня есть, — буркнул Юлий. Секунду он подумал. — Хотя давай, с деньгами у меня сейчас туго.

Дана, голая, встала с кровати, подошла к кошельку и достала из него две купюры по тысячу рублей.

— Это тебе, — положила она деньги на стол. — Хватит, чтобы доехать?

— Хватит.

— Вот и прекрасно. Тогда собирайся.

Юлий тоже встал с постели и принялся одеваться. Дана следила за тем, как скрывается его обнаженное тело под одеждой.

— Я готов, — провозгласил он.

Дана кивнула головой. Она почувствовала себя не совсем удобно от того, что выпирает его посреди ночи. Но и оставлять Юлия до утра было выше ее сил. Она так долго и так страстно ждала эту встречу, так надеялась на нее, а в результате полный пшик. Почему на этот раз не получилось как тогда, почему возникший в ней оргазм не перешел в то восхитительное зрелище, которое потрясло не только ее, но и зрителей? задумалась она. Возможно от того, что она перегорела, тогда все произошло абсолютно спонтанно, неожиданно, а сейчас она пребывала в ожидании этого долгожданного чуда. А чудо всегда случается внезапно, когда его никто не ждет. А это означает только одно — для нее по крайней мере с Юлием оно больше не случится. Оно навсегда закрылось от нее непроницаемой завесой. А, следовательно, бесполезно дальнейшее его нахождение у нее дома.

Юлий подошел к столу, взял купюры и положил их в карман. Затем двинулся к выходу. Около двери он остановился.

— Слушай, а что это было? — спросил он.

— О чем ты?

— О том, что было совсем недавно в этой комнате.

— По-моему, ясно, был секс.

Юлий с сомнением покачал головой.

— Я много занимался сексом, это был не секс.

— Что же тогда?

— Во и мне любопытно знать: что?

Дану удивил тот факт, что Юлий почувствовал, что с ее стороны это был не совсем обычный секс. Она и не подозревала, что он может оказаться столь проницательным. Впрочем, какое это имеет сейчас значение.

— Тебе показалось, все было, как всегда.

— Нет, — убежденно произнес Юлий.

— Даже если это и так, тебе-то что? Тебе пора идти.

— Не хочешь говорить?

— Так нечего.

— Тот раз ты была совсем другая.

Дане надоел этот праздный разговор, не будет же она ему пересказывать всем то, что произошло с ней после первого их соития.

— Да, я была другая, — согласилась Дана. — Но люди все время меняются. Это я могу тебе сказать, как художница. Когда пишешь портрет человека, то каждый день у него другое лицо. И сам он другой. Поэтому бывает трудно уловить в нем нечто постоянное и неизменное. Лучшие портреты те, что написаны за один сеанс.

— Не знал.

— Ты же не художник, — снисходительно пожала плечами Дана. — Теперь я думаю, что все, что могла, я тебе объяснила. Можешь идти.

— И больше не увидимся?

— Зачем?

— Зачем мужчины и женщины встречаются.

— Это не наш случай.

— А мне хотелось, чтобы был бы наш.

Дана внимательно посмотрела на Юлия. А если это шанс? Если им воспользоваться? Но колебалась она буквально мгновения.

— Если после первого раза ты бы не исчез, то возможно. Сейчас же нет.

— Но почему?

— Потому что не хочу, потому что не вижу смысла, потому что это ни к чему не приведет. Ну и так далее…

— Ты очень все доходчиво объясняешь.

— В таком случае я тебя очень прошу…

— Ухожу.

Юлий прощально помахал рукой, отворил дверь и шагнул за порог. Дана подошла к ней и закрыла ее на замок. Не раздеваясь, упала на кровать. И вскоре уже спала.

Проснулась Дана с тяжелой головой. Несколько минут лежала неподвижно, пока ею снова не овладел весь ужас ее положения. Она встала, села на стул и стала тупо смотреть перед собой.

Этот день стал едва ли не самым кошмарным в ее жизни. Ощущение краха не покидало ни на минуты, к нему прибавлялся элементарный, животный страх за свою жизнь. Одна мысль о возможной реакции Гершовича на то, что она больше не предоставит ему ни одной картины, вызывала судороги в ногах. И при этом ей было грустно. К чему она пришла, что ее дальше ждет даже при самом благоприятном развитии события, если сумеет выскочить из той западни, в которую сама же себя и загнала.

В какой-то момент Дана принялась рассматривать все свою работы, которые находились в мастерской. И может, впервые вынуждена была признать печальный для себя факт, — художника из нее не вышло. Да, она хорошо умеет рисовать, у нее получается классные картины, но все это не более чем подражательство, повторение того, что уже многократно было до нее. Ее главный недостаток — дефицит самобытности, у нее просто нет собственного стиля. Все ее, так называемое, творчество сводится к тому, что она тщательно воспроизводит то, что видит. А все ее попытки как-то отойти от этой манеры, найти нечто свое, неповторимое, только ей присущее ни к чему не приводят. Лишь однажды благодаря Юлию ей на несколько мгновений приоткрылся вход в какой-то новый, неизведанный мир. Приоткрылся и тут же, словно раковина моллюски, закрылся. И все ее усилия снова отворить эту дверь оказались тщетными. И даже когда она вновь встретила Юлия, опять переспала с ним, ни к чему не привели.

И она догадывается почему. Ей был предоставлен уникальный шанс увидеть нечто неизведанное, но она чрезвычайно легкомысленно отнеслась к нему, растратила эту возможность на поиск каких-то дешевых приключений, на связь со случайными мужчинами. И при этом наивно надеялась, что снова окажется в этом чудесном мире. Какой же она была дурой. Надо было действовать как-то иначе, хотя как, она до сих пор не представляет. В любом случае она оказалась наказанной за то, что захотела пойти по самому легкому и примитивному пути. И, как теперь выяснилось, он вел в никуда.

Но что же ей в этом случае делать? Прежнюю жизнь продолжать просто бессмысленно, уже нет сомнений — это тупик. А значит надо из него как можно быстрей выбираться. Она же молодая, жизнелюбивая, и чтобы ощущать себя счастливой, ей нужно, как воздух для дыхания, отыскать свою дорожку. Пусть совсем узенькую, петляющую, как тропинка в поле, но ту, по которой она может идти и не спотыкаться, не падать. А для этого требуется…

Дана почувствовала сильное утомление. Еще никогда ее не посещали столь серьезные мысли о собственной судьбе. До сих пор она думала о ней мало и поверхностно, предпочитая, как лыжник с горки, просто катиться по колее. Но, увы, больше так не получается, движение застопорилось, как машина в пробке. И просто так она не рассосется. Придется принимать решение ей, Дане, самой. Хотя жутко не хочется этого делать, ей так нравилось жить легко, день за днем, не очень особенно не задумываясь о происходящем. Да и зачем, она же была уверенна в своем даре живописца, любые сомнения в нем, как свои, так и чужие решительно отметала, как происки врагов. А тут еще неожиданный успех, обещания Гершовича славы и денег. Как против всего этого устоять. Да она и не пыталась, наоборот, делала все, чтобы как можно глубже положить свою голову в этот капкан, который расставила ей жизнь. Вот он и захлопнулся да еще так, что она не уверенна, что сумеет уцелеть в этой ужасном переплете. И даже если и уцелеет, что ей в этом случае останется? Совсем мало.

Но так не бывает, чтобы не было никакого выхода, он всегда есть, надо только его найти. И отважиться на него, даже если придется перечеркнуть все то, что до сегодняшнего дня составляло смысл ее жизни. Вот только хватит ли у нее на это решимости? Даже страшно подумать о том, как от многого придется отказаться.

Или наоборот, приобрести? Этот вопрос заставил мысли Даны начать течь по другому руслу. До сих пор она только думала об этой ситуации исключительно в негативном аспекте. Но правилен ли такой подход? Разве неверно утверждение: терять — это одновременно и находить? Вопрос в том, а что она может найти? Об этом стоит, как следует подумать. В конце концов, на кону стоит очень много — ее судьба.

Все свои картины Дана снесла в один угол и прикрыла их покрывалом. На миг ей стало нестерпимо грустно — сколько времени, усилий она затратила на них. Сколько надежд вложила в эту работ. И вот теперь от них остался один лишь дым. Зато, возможно, с ней случилась одна из самых полезных историй — избавление от иллюзий. Она могла бы пребывать в их ауре еще долго, но однажды это бы все равно кончилось. И тогда последствия могли бы быть еще печальней.

Дана подошла к окну и с удивлением обнаружила, что уже стемнело. В размышлениях она провела весь день; никогда раньше с ней не случалось ничего подобного. А тут время пролетело едва ли ни как один миг. Пришла ли она к определенным выводам, приняла ли она важные решения? Это она, скорей всего узнает только завтра. Возможно, следующий день будет для нее одним из самых важных в жизни.

Дана подошла к накрытым покрывалом своим картинам. У нее возникло сильное желание сорвать ее и восстановить интерьер своей мастерской. Но она преодолела это намерение. Если она подастся слабости, это только усугубит ее положение. Лучше всего для нее сейчас лечь спать. Сон, возможно, укрепит ее решимость следовать намеченному пути. И тогда завтра…

Дана быстро разделась и проскользнула под одеяло. И одна из последних мыслей перед тем, как ее сознание погрузилось в сон, была о том, что, возможно, сегодняшний день был самым плодотворным из всех дней, что она провела на земле.

Они сидели в кафе. На столе стояли чашечки с кофе, но они давно забыли про них. Дана говорила, не останавливаясь, уже полчаса, она рассказывала все, как есть, ничего не пропуская, начиная со встречи с Юлием и того, что случилось с ней той ночью. И пока длился ее рассказ, Болтнев не проронил ни слова. Только выражение его лица постоянно менялось, то мрачнело, то становилось каким-то отстраненным, словно речь шла о совершенно чужом ему человеке. И в эти мгновения у Даны закрадывалась мысль, что возможно, так оно и есть, и она напрасна решила ему открыться. Но она все равно продолжала свое повествование. Да и уже столько сказав, бессмысленно прерывать его на середине.

Наконец, Дана почувствовала, что сказала все и замолчала. Она вспомнила о кофе и пригубила его, но тут же поставила на место. Оно совершенно остыло и показалось ей противным.

Дана со страхом ждала, что Болтнев ей скажет в ответ, но он продолжал молчать. И это сильно напрягало ее. Еще ни с кем она не была столь откровенной, как с ним сейчас, а у него нет слов, чтобы поделиться с ней тем, что обо всем этом он думает.

— Кофе остыло, — произнесла она только для того, чтобы разрушить пространство молчания.

— Закажем по новому, — отозвался он, но не сделал никакого жеста в сторону официанта.

После обмена этими репликами, за столиком снова воцарилось молчание. Причем, Болтнев сидел с таким отстраненным видом, что Даны возникло ощущение, что он и не собирается ничего ей говорить.

— Может, мне лучше уйти? — спросила она.

Болтнев посмотрел на нее, его взгляд показался ей очень странным, кроме пустоты ничего другого она в нем не заметила..

— Не сейчас, — сказал он.

— А когда? — осмелилась поинтересоваться Дана.

— Это так важно? — вопросом на вопрос ответил Болтнев.

— Но мы не можем сидеть и молчать. Какой в этом смысл.

Болтнев искоса посмотрел на свою собеседницу.

— А ты думаешь, что я сразу могу разобраться в своих чувствах. Ничего подобного в жизни я не слышал.

— Я понимаю.

— Да что ты можешь понять! — вдруг так крикнул на нее Болтнев, что все посетители кафе посмотрели в их сторону. — Извини, не сдержался. И я так и не понял, что от меня-то ты хочешь?

В самом деле, что? Зачем она пришла сюда? Зачем все ему рассказала с невероятной откровенностью? Она была дурой, что призналась ему во всем.

— Женя, я запуталась, я не знаю, как выбраться из этой истории. И я боюсь Гершовича. Он способен мне страшно отомстить.

Болтнев, соглашаясь, кивнул головой.

— Тут ты права, я немного знаю его. Он не склонен прощать тех, кто его обманул.

— Я даже боюсь идти к нему. А он совсем скоро потребует от меня новые картины. Но эта история для меня окончательно закончилась. Только я не знаю, как ее закончить. Умоляю, помоги.

— А ты не думаешь, Дана, как я воспринял все тобой сказанное?

— Я знаю, я причинила тебе боль.

— Очень мягкое определение, — усмехнулся Болтнев. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Затем снова посмотрел на нее.

— Предположим, эта история для тебя более или менее благополучно завершилась. Что ты намерена в этом случае делать? У тебя есть на этот счет мысли?

— Есть, — ответила Дана.

— Любопытно послушать.

— Я знаю, ты мои слова воспримешь с недоверием, подумаешь, что это такой мой ход, чтобы задобрить тебя. Но, поверь, это не так, это действительно то, что я хочу.

— Может, сначала все же озвучишь свои мысли, а уж затем я решу, как к ним относиться.

— Да, ты прав. Все очень просто, я хочу стать твоей женой и матерью твоих детей.

Болтнев с изумлением взглянул на Дану.

— Ты это всерьез?

— Да. У меня нет других желаний.

— А живопись?

Дана отрицательно покачала головой.

— С ней покончено. Больше не желаю ею заниматься.

— Но у тебя были такие большие амбиции. Разве не так?

— Были, теперь нет.

— Куда же они делись?

— Я поняла, у меня нет будущего в этой профессии. Это только пустая растрата сил и времени.

— Но ты же хороший художник.

— Да, у меня хорошая шокла, но нет таланта. А это разные вещи. Скажи, Женя, ты же всегда про это знал?

— Знал, — после небольшой паузы признался Болтнев.

— Почему же молчал?

— Ты бы не поверила, только бы обиделась. Разве не так?

— Так. Неужели все, что случилось со мной, только для того, чтобы я это осознала?

— Не исключено. Хотя, что мы можем знать о таких вещах. Впрочем, так ли это важно? Главное, что ты пришла к правильному выводу. Когда ты стала создавать эти новые картины, я был изумлен и никак не мог понять, как они из тебя пошли. И решил, что скорей всего никогда этого не пойму.

— Теперь тебе ясно?

— По крайней мере, ясней. Дана, я понимаю, ты ждешь от меня каких-то слов, какого-то решения. Но мне нужно все обдумать. Если быть до конца честным, то я сам не понимаю, что я сейчас испытываю. Были минуты во время твоего рассказа, когда я тебя ненавидел.

— Я это ощущала. Спасибо, что ты никак этого не выразил.

Болтнев махнул рукой.

— Нам сейчас лучше всего ненадолго расстаться. Когда разберусь в себе, то обещаю, сразу же дам тебе знать.

— Как скажешь, — покорно согласилась Дана. Она понимала, что на большее сейчас ей не стоит рассчитывать.

Болтнев кивнул головой, встал, и, не прощаясь, быстро пошел к выходу из кафе.

В течение последующих нескольких дней никто не беспокоил Дану, за все это время не раздалось ни одного звонка, ни один человек не постучался в ее дверь. Она терялась в догадках, что же происходит, но сама тоже ни кому не обращалась. Она решила выжидать. Но при этом едва ли не с каждым часом усиливалось беспокойство, мрачные мысли постоянно бороздили ее сознание, не позволяли надолго расслабиться. Правда, все это время Дана по сути дела, ничем не занималась, если не считать того, что слушала музыку, ходила на короткие прогулки, готовила еду. Хотя аппетита почти не было, но совсем не есть тоже не могла, она и без того чувствовала такой слабой, что периодически кружилась голова.

Дана постоянно думала о том, правильно ли поступила, что обратилась к Болтневу? И чем больше размышляла на эту тему, тем прочнее убеждалась в том, что в данной ситуации для нее это был единственный выход. Сколько она не искала другой, ничего найти не могла. Все остальные были еще хуже, еще сомнительней. И уж если кто и способен ей помочь, так это он. Надо было давно ему все рассказать, он бы тогда отговорил ее от всех этих сомнительных поступков. В конце концов, мог бы просто запретить так вести себя.

Послушалась ли она его? На этот вопрос ясного ответа Дана не находила. Но не исключала того, что могла и послушать. И тогда она бы не мучилась сейчас от не затухающего ни на минуту беспокойства.

Первой объявилась Аничкова. Она влетела в ее квартиру без приглашения. И Дана по выражению ее лица поняла, что прийти к ней заставили Марину важные события.

— Послушай, ты не знаешь, что происходит? — после минимального предисловия спросила Аничкова.

— Марина, ты сейчас о чем? — стараясь казаться невозмутимой, как сфинкс, поинтересовалась Дана.

— Гершович больше не желает о тебе и слышать, все твои картины удалил из своей галереи. Тебе их не прислал?

— Нет.

— Вы поругались?

— Я его не видела уже давно. Даже не созванивались. Так что поругаться никак не могли.

— Но тогда в чем все-таки дело?

— А ты его спрашивала?

— Первым делом.

— И что он сказал?

— Выругался матом — это был весь его ответ.

— Тогда я не знаю, — демонстративно пожала плечами Дана.

Аничкова смерила ее недоверчивым взглядом.

— Никогда не поверю, что ты ничего не знаешь. Говори, — потребовала она.

— Рада бы сказать, да нечего.

— И тебе все равно? То, что Гершович снял твои картины, это означает, что он не будет больше работать с тобой.

— Скорей всего ты права.

Глаза Аничковой от охватившего ее гнева расширились до невероятных размеров, и она закричала:

— Ты не имеешь права так со мной обращаться! Я не последний человек в этой истории. Я тоже вложила в нее свои силы. И это я свела тебя с Гершовичем. Колись!

Мысленно Дана признала, что в словах Марины есть своя правота, она пусть и не бескорыстно, но действовала в пользу ее, Даны. Но рассказывать ей, как все обстоит на самом деле, она сейчас не готова. Может быть, как-нибудь позже.

— Я сказала, что не знаю. Когда сама все проясню, расскажу.

— И как ты намерена это сделать? Только к нему лучше не заявляйся, даже не представляю, что он с тобой сделает.

— К Гершовичу я идти не собираюсь, — сказала Дана. Это была правда, разговаривать с ним ей совершенно не хотелось.

— Тогда как ты узнаешь?

— Рано или поздно все станет ясным. Буду ждать.

Внезапно Аничкова остыла и даже сдулась.

— Черт с тобой, не хочешь, не признавайся. Только я не верю, что ты не в курсе того, что происходит. Пойду, еще дел до черта. — Аничкова встала и вяло поплелась к выходу. Внезапно она остановилась. — Какой проект сорвался! — с огорчением воскликнула она. — Сколько бы мы с тобой бабок срубили. Так хочется купить домик у теплого моря. И чтобы там никогда бы не было из всех этих козлов. — Она безнадежно махнула рукой и вышла.

Дана не сомневалась, что действия Гершовича вызваны Болтневым; больше просто некому. Но тогда почему он сам не подает о себе вестей. Не желает с ней общаться? Это предположение резко испортило ей настроение. Может, стоит позвонить ему?

Дана уже взялась за телефон, но в последнее мгновение передумала. Нет, она сделала все, что могла, теперь его ход. Ей остается только покорно ждать и надеяться столько времени, сколько понадобится Болтневу, чтобы созреть связаться с ней.

Утром кто-то позвонил в дверь. Дана еще спала, но она тут же проснулась и вскочила с кровати. Она была уверенна, что, наконец, явился Болтнев.

На пороге стоял какой-то незнакомый паренек и не без труда держал в руках большую коробку.

— Ты кто? — разочарованно спросила Дана.

— Я — курьер. Просили доставить. Распишитесь тут. — Он подал Дане квитанцию, она, даже не посмотрев, как следует на нее, расписалась. Курьер протянул ей свою ношу и исчез.

Дана вернулась в комнату, распаковала коробку. В ней лежали картины, которые висели еще недавно в галерее Гершовича. Она достала их и сложила в угол. Затем поискала записку, но ее не было. «Ну и ладно, сказала она, себе, — так даже лучше. Только не хватало еще выяснять отношения. А вот Жени, как не было, так и нет. И это печально».

Как и предыдущий день, Дана провела в безделье и ожидании. Слонялась по квартире, вышла в магазин пополнить запас продуктов и вина, долго слушала музыку в Интернете.

Болтнев появился, когда уже стемнело, а Дана уже перестала его сегодня ждать. Когда она его увидела на пороге, едва удержалась, чтобы не броситься ему на шею. Но сумела сдержать свой порыв.

Болтнев вошел и вдруг поморщился.

— Ужасно пахнет, надо открыть окно, — сказал он.

Дана рванулась открывать окна. В самом деле, пахнет ужасно, а она до этого момента и не ощущала.

Дана снова подошла к Болтневу.

— Ты голоден?

— Да, — ответил он.

— Я быстро что-нибудь сварганю. Ты не против?

— Не против.

Его односложные ответы ей не очень нравились, но она решила не делать поспешных выводов. Столько времени ждала его появления, подождет еще немного, подумала она. Зато, какая она молодец, что купила продукты. Вот был бы ужас, если бы ей чем было бы его кормить.

Пока Дана готовила, Болтнев молча сидел на стуле. Она периодически посматривала на него, но тоже не начинала разговора. Ей было страшно, что он может сказать не то, что она хочет от него услышать.

Ужин Дана сделала самый простой — салат и яичницу. Зато подала к еде вино. К ее удивлению, Болтнев все съел быстро и с большим аппетитом. Было заметно, как сильно он проголодался. Дана поймала себя на том, что смотрит на то, как он поглощает приготовленный ею ужин с большим удовольствием. Она до этой минуты и не знала, что может быть так приятно кормить дорого тебе мужчину.

Болтнев съел все до последней крошки и только после этого переключил внимание на вино. Он разлил его по бокалам.

— Давай выпьем, — предложил он.

— А за что? — попросила уточнить Дана.

Болтнев ответил не сразу.

— За то, что прежняя жизнь для тебя завершилась и начинается новая, — произнес он.

— За это с большим удовольствием.

Они чокнулись и выпили.

— А можешь объяснить, что все же произошло. Утром я получила от Гершовича посылку — мои картины.

Болтнев снова разлил вино по бокалам.

— Я договорился обо всем с этим лисом — Гершовичем. Никаких претензий к тебе он больше не имеет. Мы порешили с ним, что он раз и навсегда забывает твое имя. Тебя такой расклад устраивает?

— Очень устраивает. Ничего другого я и не желаю. Но как тебе это удалось? Я думала, он ни за что не согласится.

— Он поначалу и не соглашался. Но считай, что нам очень повезло. Некоторое время назад почти случайно я узнал о нем кое-что неприглядное. Эту информацию я и обменял на его отказ не преследовать тебя.

— А что именно ты о нем узнал?

— Не могу тебе сказать. Я обещал ему, что эти факты больше никто и никогда не узнает.

— Ну и черт с ними, — беззаботно махнула рукой Дана. — Главное, что я освободилась от него. Давай за это и выпьем.

— За это действительно стоит выпить, — согласился Болтнев.

В очередной раз они выпили, и Дана почувствовала легкое головокружение. Что тут удивительного, она же ничего сейчас не ела. Вот вино и ударила в голову. Главное не потерять самообладание. Ее все это время преследовало предчувствие, что вот-вот должно произойти нечто важное.

Внезапно Болтнев резко вскочил со стула и несколько раз прошелся по комнате. Затем сел напротив Даны и взял ее ладонь в свою руку. Что-то внутри нее сжалось.

— Дана, я все эти дни очень много думал, — сказал Болтнев, не отпуская ее руку. — Ты понимаешь, как мне было больно слышать то, о чем ты рассказала мне тогда в кафе.

— Я понимаю, — произнесла Дана. — Прости. Но ты был единственный, кому я могла это все рассказать.

Болтнев кивнул головой.

— Возможно, это отчасти ослабило мою боль. Хотя трудно сказать. Не стану скрывать, что как только я все услышал, мое первое желание было раз и навсегда прервать все контакты с тобой.

— Но ты же этого не сделал…

— Как видишь. Потому что возникло второе желание или скорее мысль. Я подумал о том, что ты окончательно запуталась и пришла ко мне за спасением.

— Так и было, — подтвердила Дана.

— Я понял, что если, поддавшись негативным эмоциям, я тебя оттолкну, то никогда себе этого не прощу.

— Ты же меня не оттолкнул.

— Да, может быть, потому, что у меня возникла новая мысль: ты вела себя крайне… — Болтнев запнулся, подыскивая нужное слово.

— Отвратительно, мерзко, глупо, — подсказала Дана.

— Отвратительно, мерзко, глупо, — повторил он, — но ведь ты же хочешь все изменить кардинально. — Болтнев вопросительно взглянул на Дану.

— Очень хочу, Женя.

— Но если это так, стоит ли тащить в будущее прошлое? Для меня этот вопрос стал очень сложным. И я до сих пор до конца не знаю на него ответа.

— Женя, я обещаю, мы не потащим мое прошлое в наше будущее. Я сделаю все возможное, чтобы нечего было бы тащить.

— Я знал, что ты так ответишь. И я тебе верю. Ну, почти верю.

Дана попыталась максимально сосредоточиться. Наступил крайне важный момент.

— Я знаю, как тебе доказать свою искренность. Ты мне поможешь?

— Конечно.

— Сейчас все объясню. — Дана встала и направилась в угол, где находились ее картины. — Помоги мне, — попросила она.

Болтнев подошел к ней.

— Что надо делать?

— Клади картины в эти коробки, — сказала Дана. — И несколько минут не задавай вопросов.

— Хорошо.

Они быстро сложили картины в коробки.

— Теперь пойдем во двор, — сказала Дана.

Они вышли во двор. Дана свалила коробки на траву, облила их прихваченной бутылкой водки, достала зажигалку и попыталась поджечь. В последний момент ее руку остановил Болтнев.

— Дана, подумай, что ты делаешь. Это же труд всей твоей жизни.

— Вот поэтому я и хочу от него избавиться. Прошу, Женя, не мешай. Это мои картины и я имею право делать с ними все, что поделаю. — На миг к Дане пришла мысль, что в коробках лежат не только ее полотна, но и несколько работ Нефедова. Имеет ли она право их поджигать? Имеет, решила Дана, она я расплатилась за них своим телом. Значит, они ее.

Дана и Болтнев молча наблюдали за тем, как горят картины. Сначала огонь был совсем вяленький, но вскоре разгорелся и стал жадно пожирать свою добычу. Несколько жителей дома, привлеченные видом странного костра, тоже присоседились к ним в качестве наблюдателей. Однако на их вопросы: что тут происходит, ни он, ни она не отвечали.

Огонь сталь ослабевать. Ветра не было, и он не мог распространиться дальше. Болтнев затоптал пламя ногами. Некоторое время они еще на всякий случай постояли возле пепелища — не разгорится ли пламя снов. Но сил для этого у него больше не оказалось.

Они вернулись в квартиру.

— Теперь ты веришь, что с прошлым покончено? — спросила Дана.

— Да, — ответил он.

Она выжидающе посмотрела на него.

— Ты говорила тогда, что хочешь стать моей женой и матерью моих детей.

— Очень хочу.

Болтнев снова взял за руку Дану и притянул ее к себе.

— Тогда будь и женой и матерью.

Дана первой нашла его губы и страстно приникла к ним. Больше они уже ни о чем не говорили, хотя слова и звуки использовали, но то были лишь отдельные восклицания и стоны сладострастия.

Дана даже не предполагала, что ею овладеет столь мощное вожделение. Раньше подобных чувств по отношению к Болтневу она не испытывала. Но сейчас все было абсолютно по-другому, даже к Юлию она не ощущала такого накала желаний. И это окончательно доказывало ей, что она сделала правильный выбор.

Реальность медленно, но неуклонно возвращалась в сознание Даны. Рядом тяжело дышал Болтнев, приходя в себя после их невероятно бурного секса.

Дана повернула голову в его сторону, и их глаза встретились.

— Было хорошо? — спросил Болтнев.

— Очень хорошо, любимый. Не удивлюсь, что после такого секса, мы зачали ребенка.

— Это было бы прекрасно. Мне давно хочется детей. Я и так сильно подзадержался с их рождением.

— Не волнуйся, мы все нагоним. Я тебе обещаю.

Дана улыбнулась ему и снова закрыла глаза. Она не сказала своему партнеру одну вещь — она снова долетела до тех чудесных видений, которые так хотела увидеть все последнее время. И вот совершенно неожиданно, когда она совсем не ждала, это случилось. Она вновь оказалась в мире самых прекрасных картин, которые только можно представить. И они так прочно отпечатались в ее мозгу, то она сейчас без труда воспроизвела бы их на хосте.

Дана снова посмотрела на Болтнева; его голова покоилась на ее плече, глаза были закрыты, а по лицу бродила счастливая улыбка. Нет, ничего подобного она делать не станет, эта страница биография не просто перевернута, но и вырвана из книги ее судьбы. И снова вклеивать в нее она не намерена.

08.2019-21.01.2020