© Юрий Хоба, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Ничто так не портит настроение, как воткнутый под ребра ствол автомата. А ведь еще двое суток назад оно было светлее неба над Байдарскими воротами и наряднее садов, которые розовым туманом стекали в Балаклавскую бухту.

Обычно дневные впечатления записываю чуть позже. Когда окажусь под крышей. Но в этот раз отступил от правила. Уж слишком симпатичным выдался денек, а швартовая пушка на причале показалась удобнее мягкого кресла.

И потом, хотелось сохранить в походном блокноте то, что могут заслонить яркие, как корабельные флаги расцвечивания, события. Итак, этюд, который я назвал…

«В Балаклавскую бухту солнечной бригантиной входила весна, которой рукоплескал каждый, кто не ослеп душой. Оставив по левому борту беззубый зев базы подводных лодок, гостья беззвучно отдала породивший радугу якорь, и сразу же за казенными палисадами началось движение.

Приход парусника приветствовали простуженные флюгеры и деревья миндаля. Все в розовом, они напоминали разнаряженных барышень, которые из боязни пропустить дивное зрелище, привстали на цыпочки.

Лишь старый рыбак на причале выглядел безучастным. Он был слишком занят распутыванием сбившейся в ком лески, а его глаза цвета вылинявшего воротника матросской рубахи, похоже, утратили способность замечать солнечные бригантины.

Присаживаюсь рядом на швартовую пушку и протягиваю старику пачку сигарет. Покосившись на иностранное название, он молча выцарапывает сигарету и тянется к зажигалке. При этом щетина на его щеке от соприкосновения с воротником куртки издает соломенный шорох.

– Что за птица? – киваю на резвящееся в ладонях бухты пернатое.

– Гагара, – раздраженно, будто отряхивая просыпавшийся на брюки табак, отвечает рыбак. – Сволочь, на мальков кефали охотится.

Словно поняв, что о ней речь, гагара скашивает на нас глаза. В них – озорство и азарт. Покрасовавшись несколько мгновений перед объективом, она ныряет.

Ее полет в согретой солнцем глубине подобен волнообразному движению руки парящей над подмостками индийской танцовщицы. Но старик не видит ни подводных пируэтов, ни парусов бригантины. Он все еще пытается наладить снасть, такую же всклокоченную, как и одинокое облачко над Балаклавской бухтой…»

Эти, спонтанно выплеснувшиеся в походный блокнот строки могли родиться только здесь, на обласканном солнцем берегу. Но и они лишь отчасти передают настрой души, которую будоражило предчувствие перемен и рвущийся через теснину Байдарских ворот соленый ветер.

Правда, признаки зарождающейся эйфории появились чуть позже. А несколькими часами ранее экипаж без остатка растерявшего на дорогах второстепенного назначения былую прыть зеленого «козлика» пребывал в тревожном ожидании.

– Вот увидите, – каркал водитель Генка, – выпишут крымчане каждому из нас по персональному пендалю, и полетим мы взад быстрее собственного визга.

Второй член экипажа, он же владелец «козлика» Анатолий на заявление кормчего отреагировал презрительным хмыканьем. Похоже, сомневался, что на полуострове сыщется сапог такого калибра, который способен придать поступательное движение ста двадцати килограммам живого веса. Однако подозреваю, у самого внутри сидела холодная жаба. Такая же объемная, как и брюшко владельца «козлика». И вела она себя настолько беспардонно, что вначале сам по себе развязался галстук, а чуть позже рубаха принялась отстреливать пуговицы. Одна из них, скользнув по лобовому стеклу, вылетела через окошко на обочину Чонгарского перешейка.

– Хреновая примета, – каркнул во второй раз Геннадий. – Еще моя бабушка говорила, что потерять пуговицу – значит получить ремня по другую сторону штанов.

– И что, – робко поинтересовался я, – сбывалось?

– Не знаю, у кого как, но меня пороли. Не за утрату пуговицы, конечно. За более серьезные грешки… А вам, граждане начальники, я советую убрать табличку «Пресса» и на всякий случай разработать убедительную версию относительно цели поездки. Крымчане, если верить слухам, журналистов с Украины особо не жалуют.

Кандидату сельскохозяйственных наук Анатолию ничего придумывать не надо. Тем более имея в кармане приглашение в Никитский ботанический сад на выставку тюльпанов.

Однако и я особо не горюю. Крым для Донбасса испокон веку ближе Львова. А что смирился с самостийным тризубом, так кошка до поры до времени не обращает внимание на блох. Сидят смирно – ну и ладушки, принялись дырявить шкуру – извините-подвиньтесь.

На Чонгарском перешейке пестро от флагов, казачьих лампасов и оружия всех систем. Берданки, трехлинейки Мосина, дробовики. Не хватает только пищалей времен царствования Иоанна Грозного.

Правда, у взявшегося проверять наши документы подхорунжего погон с сиротской звездочкой придавлен ремнем укороченного автомата, а карманы «разгрузки» трещат от обойм.

Впрочем, это не придает ему агрессивности, да и сапожки, как я успел заметить, явно не сорок пятого калибра. Такие точно не годятся, чтобы отправить в обратный путь кандидата сельскохозяйственных наук.

– Цель поездки? – цедит сквозь зубы подхорунжий.

Берет у меня из рук паспорт, а у самого на лице гримаса. Похоже, молодой человек не испытывает верноподданнических чувств при виде тризуба на обложке, который является копией тамги Хазарского каганата.

И здесь происходит то, что в корне опровергло примету Генкиной бабушки относительно утраченной пуговицы.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – рявкнул подхорунжий. – Разрешите от имени защитников передового блокпоста поприветствовать вас на крымской земле!

– Граждане начальники, – подал голос кормчий после того, как разукрашенный Чонгар остался за кормой нашего «козлика», – может, объясните, кто такой, этот «ваше превосходительство»? И почему подхорунжий не соизволил проверить паспорта остальных?

Пришлось признаться, что на подъезде к перешейку я сунул в паспорт удостоверение генерал-майора войска казачьего, в надежде на его пробивную силу. И, как оказалось, не ошибся.

Ощущение причастности к чему-то свежему начало заполнять наши души еще на Чонгаре, у берегов которого толпились обласканные весенним теплом и поэтому казавшиеся праздничными волны Сиваша.

Собственно, праздновала вся крымская земля. Сооружавшие гнезда на чахлых деревцах обочин искусницы сороки, пригревшийся под боком у наполовину ушедшего в почву железобетонного дота времен Великой Отечественной синеокий пролесок и мужик с такой колючей щетиной на подбородке, что им можно было соскабливать ржавчину с бампера нашего «козлика».

И хотя мужик был занят делом, пас за сельской околицей отощавших коров, его глаза блестели, словно от стакана огненной воды.

Однако спиртным от мужика не пахло. Да и не могло пахнуть. Накануне нашего приезда казаки запретили владельцам сельмагов торговать спиртным. И заодно назначили штраф за каждую проданную бутылку водки – десять плетей.

– Здесь не радоваться, плакать надо, – отреагировал на прискорбную новость кормчий. – Где такое видано, чтобы гражданам столь бесцеремонно испортили праздник?

– Настоящий праздник, как и красивая молодица, хорош и без водки, – возразил новый знакомый. – А желающих его испортить – хоть пруд пруди. Говорят, в Киеве под парами стоит поезд с молодчиками, которые горазды булыги и коктейли Молотова метать. А таких, с позволения сказать, гостей следует на трезвую голову и во всеоружии встретить.

– Небось, откопал припрятанный в огороде «шмайсер»? – съехидничал Геннадий. – А может, и целый миномет?..

– Я, мил человек, вот этим кнутом могу так перетянуть любого майданутого, что он сходит по-большому и по-маленькому. Не снимая штанов.

– Вдруг в ваших краях объявится мой родственник-киевлянин, – попросил я, – так вы уж не сильно его стегайте.

– Каков он из себя?

– Примерно ваших лет и комплекции.

– Чего же он, старый хрыч, на Майдан полез?

– Впечатлений, наверное, захотелось. Но не придумал ничего лучшего, как метать булыжники в омоновцев. Правда, неудачно. Рука-то у него после операции плохо срослась, поэтому булыжники летели в другую сторону. «Слышь, чертов инвалид, – сказали ему, – ты уже парочку наших зашиб. Хватит кидать, лучше подноси камни. Целее будем».

– Извините, боюсь, пощады вашему родственнику с моей стороны не будет, – ответил пастух. – Нет у меня сострадания к тем, кто ради впечатлений затевает свару. Поэтому для блага вашего родственника – пусть и не помышляет устроить майдан на крымской земле.

Он оказался философом, мужик, который пас за сельской околицей отощавших коров. Хотя и перекидал за свою жизнь сотни тонн навоза, прекрасно понимал, что все эти потрясения и майданы сделают ее еще более нищей.

Впрочем, пастухи, чабаны и землепашцы все отчасти философы. И такими их сделало прямое общение с природой, где все имеет глубинный смысл. И розовые туманы над Балаклавской бухтой, и сорочьи теремки вдоль обочины, и выросший под защитой дота времен Великой Отечественной синеокий пролесок.

– Впервые за все утро попалась смурная физиономия, – говорит Анатолий. – А то мне уже начало казаться, что мы попали на выставку улыбок.

Впрочем, у шофера хлебовозки имелись веские основания пребывать в подавленном настроении. Он даже не счел нужным удовлетворить любопытство седоков машинёшки с донецкими номерами.

– Ты почему разлегся посреди дороги? – удивился наш кормчий. – Козочек решил накормить?

– Пошел ты… сам знаешь – куда, – отмахнулся мрачноликий.

И все-таки нам удалось выяснить причину дорожно-транспортного происшествия, в результате которого обставленные цветущими абрикосами Байдарские ворота стали еще уже. Шофер хлебовозки при виде вынырнувшей из-за поворота колонны броневиков на мгновение впал в прострацию. И пришел в себя только после того, как неуправляемая хлебовозка оказалась лежащей на боку посреди асфальта.

Наверное, разбежавшиеся по кустикам буханки можно было собрать и, отряхнув от пыли, вернуть на место. Однако к месту ДТП устремилось стадо козочек. Зловредные животины отхватывали пару-тройку кусков от одного каравая и тут же принимались за следующий. То есть делали все, чтобы водитель хлебовозки окончательно смирился с утратой.

К счастью, экипаж «козлика» и оседлавшие бронетехнику зеленые человечки оказались сознательнее животин. Объединенными усилиями хлебовозку поставили на копыта, после чего молодой человек в камуфляже прошелся с головным убором по кругу.

– Держи, – велел он, вытряхивая в ладони пострадавшего деньги. – Здесь должно хватить и на возмещение убытка, и на ремонт твоей телеги.

– Ну вот, – удовлетворенно молвил Анатолий. – Теперь имеются все основания надеяться, что хмурых физиономий на крымской земле больше не осталось.

Конечно, праздник не может длиться вечно. Он вроде радуги после ненастья. Только что сияла улыбкой красавицы – и вот уже нет ее.

Но в те дни радуга не покидала полуостров. И ее отсвет лежал на лице капитана бегавшего через Северную бухту морского трамвайчика «Иван Овчинников».

Узнав, что трое новых пассажиров – дончане, капитан запретил матросу брать с нас деньги за проезд. Второе отступление от правил произошло пять минут спустя. Вместо того, чтобы отпугнуть гудком приводнившуюся по курсу стаю лебедей, капитан положил руль право на борт.

– Не будем беспокоить, – молвил он. – Лебеди и так натерпелись всякого по дороге домой. Да и устали похлеще отработавших смену землекопов.

Мысленно мы поаплодировали великодушию капитана, однако сполна его поступок оценила плывшая с нами дамочка. Нарядная, словно обретшая человеческое обличье жар-птица, с тремя алыми тюльпанами в руке.

Так вот, когда «Иван Овчинников» прочно встал у коновязи, пассажирка влетела в рубку, отчего та преобразилась в сказочный теремок, и протянула капитану цветы:

– Это вам за лебедей…

Впоследствии Анатолий утверждал, что дамочка чмокнула капитана в щеку. Так было или иначе, утверждать не берусь. Однако готов засвидетельствовать, что щеки капитана сделались одного цвета с подаренными тюльпанами.

Жалею, что не удосужился записать имя жар-птицы. И заодно попросить у нее номер телефона. Но морской трамвайчик увез ее на другую сторону бухты, оставив в душе растерянность, которую испытывает тихий пьянчужка, когда роняет из рук бутылку купленного на последние рублишки вина.

Впрочем, жизнь наша целиком сверстана из потерь. В том числе вот таких, казалось бы, второстепенных. Но кто знает, не прошел ли ты и в этот раз мимо собственной жар-птицы?

Говорю об этом Анатолию, который взглядом провожает морской трамвайчик.

– Согласен, – вздохнул приятель. – С такой барышней пройтись по Графской пристани – у фонарей от зависти лампочки полопаются. Но если начнем бегать по Севастополю и приставать к прохожим с идиотским вопросом: «Не пролетала ли здесь жар-птица?» – то ночлег в психушке обеспечен.

Намек на ночлег сделан с прицелом. Зеленый «козлик» обладает удивительной способностью передавать жесткую глубину колдобин филейным частям седоков. Да и полтора часа в бурлящем котле главной площади Симферополя утомили похлеще колдобин, коим несть числа между Донецком и Чонгарским перешейком.

Правда, в отличие от Майдана, крымчане обменивались не выдранными из мостовой булыгами, а лучезарными, словно Балаклавская бухта, улыбками. Короче, выкарабкался я из котла с изрядно обмятыми боками и единственной фразой в походном блокноте: «Мы веселы, как вода, толпящаяся у плотин».

– Знаешь, почему упустили жар-птицу? – проникновенно напомнил о себе Анатолий. – Да потому, что устали. А вот если бы основательно подкрепились да отлежались в соломе…

Как и полагается кандидату сельскохозяйственных наук, приятель считает копну соломы или сена наилучшим местом отдохновения.

И, пожалуй, он прав. Во время скитаний по малым рекам мне приходилось множество раз коротать ночь под звездами, которые, казалось, тоже пахли луговым сеном. И поэтому теперь точно знаю, что прибрежные стожки обладают чудесным даром изгонять похмельный синдром и усталость.

К сожалению, на Графской пристани подобная роскошь не водится. Что ж, придется довольствоваться съемной квартирой с видом на мусорные баки. Впрочем, моих спутников она устроила. Особенно ученого мужа, который презирает гостиничные номера лишь потому, что в них запрещено жарить картошку. А с особой теплотой вспоминает Керчь и квартиру на набережной, с балкона которой ловил на удочку бычков.

К сожалению, в нашем теперешнем пристанище балкон и море под ним напрочь отсутствуют, о чем с виноватой интонацией в голосе сообщила квартирная хозяйка, при знакомстве с которой почему-то вспомнилось бессмертное: «Скифы мы, с раскосыми и жадными глазами».

Правда, на поверку хозяйка жадной не оказалась. Назначила за постой умеренную плату и, поручив мужу Марату показать гостям места хранения постельного белья, удалилась.

Однако Марат не торопился расстаться с гостями. Похоже, заметил, с какой отеческой нежностью Геннадий нес завернутую в полиэтиленовый плащ сулею с вином. Пришлось накрывать стол на четверых.

– Что предпочитаете? – спросил Анатолий. – Могу порекомендовать вино собственного разлива, по сравнению с которым ваши марочные сорта – обыкновенный компот.

– Нам, татарам, – живо откликнулся хозяйкин муж, – все равно – водка или пулемет. Лишь бы с ног валило.

Марат не просто пил вино. Он поглощал его с такой страстью, какая ведома лишь бедуину, который после длительного странствия наконец набрел на источник пресной воды. И, вскоре опьянев, поведал нечто интересненькое…

– Только об этом никому ни слова, – предупредил Марат. – Иначе меня посадят за разглашение государственной тайны… Если хотите знать, даже подписку взяли… На прошлых выходных мы с Багирой… сами видели, что за пантера – моя жена… поехали к родителям. Погостевали как следует, собираемся домой. Но не тут-то было. Село и пещеры за околицей… там древние жили до нашей эры… оцепили зеленые человечки. В село всех запускают, а обратно – хрен с маком. И телефоны не работают, чтобы на работу сообщить о задержке. Наверное, вышку сотовой связи специально обесточили… Короче, оцепление сняли лишь на следующее утро.

А до этого сутки вывозили грузовиками из пещер автоматы, пулеметы, гранатометы… Интересуетесь, кто оружие заныкал? Вот если бы я не давал подписку, то мог бы рассказать, что некоторые товарищи готовили в Крыму военный переворот. Только Путин их опередил… Ладно, плесните на посошок. Чего именно?.. Да нам, татарам, все равно, лишь бы с ног валило.

Разумеется, Марату мы не поверили. Списали его откровения на вино, в сравнении с которым марочные сорта – обыкновенный компот.

Однако и не удивились. Немало оказалось в те дни желающих подхватить падающий из ослабленных рук Украины полуостров, а чужедальние адмиралы даже столбили места якорных стоянок в бухтах Балаклавы и Севастополя. Но что-то у них не срослось. Зеленые человечки, которых чуть позже назовут вежливыми людьми, помогли оставить Крым тем, кому он принадлежит по завещанию предков.

А море все-таки пришло под отсутствующий балкон съемной квартиры.

По крайней мере, мне показалось, что плотный слой утреннего тумана скрывает не мусорные баки, а очерченную стенами домов лагуну. Впечатление усиливали заполошные крики чаек и гул турбин уходящего в море корабля.

Новый день выдался таким же жизнеутверждающим, как и ему предшествовавший. Фотографирующиеся в обнимку с вежливыми людьми украинские морпехи, влажные от тумана полотнища триколоров, табунок белых лебедей у подножия памятника погибшим кораблям, нарядная, но явно не наша, жар-птица на стоянке морских трамвайчиков…

И бесконечная череда тостов. Какой же праздник без них. Предпоследние от супружеской четы ученых, помогавших Анатолию делать первые шаги на хлебной ниве. Глава семейства – профессор, хранительница очага – академик. В их коттедже на окраине Симферополя две примечательные вещи – множество книжных полок во всех комнатах и царственно величавые бочки с вином в подвале.

Последний тост на Чонгарском блокпосте. Знакомый подхорунжий, желая счастливого пути, прикрывает ладонью пластиковый стакан с вином от тяжеловесных, как свинцовая картечь, дождевых капель.

– Буду рад, – говорит в заключение молодой человек, – если вы доставите на свою малую родину хотя бы малую частицу праздника по имени «Крымская весна». И будьте осторожны… Вот уже который час кряду с той стороны не прошло ни одной машины. А это весьма подозрительно…

Предупреждение хорунжего мы проигнорировали. Наверное, в наших душах продолжал жить праздник. Да и очень уж уютно было в салоне бегущего сквозь ливень автомобиля, чтобы думать о чем-то плохом.

Но за все надо платить. В том числе за праздник. Перегодивший дорогу бронетранспортер так неожиданно возник из омута ночи, что зеленый «козлик» лишь чудом не расшибся о его железный бок.

– Вон из машины!

Скомандовали резко, словно передернули винтовочный затвор.

Нас поставили лицом к бронетранспортеру, такому же холодному и зловещему, как и брошенный посреди погоста гроб. Но тогда мы еще не знали, что это своего рода предзнаменование и что тычок автоматным стволом под ребра далеко не последний.

В каждой шутке есть доля правды.

Эту фразу вполне можно считать эпиграфом к тому, о чем пойдет речь. Но прежде хотелось бы упомянуть экстрасенсов, вернее – одного из них, Мишаню, который любит повторять: «С кем поведешься, от того и блох наберешься».

Блохи у Мишани точно не водятся. Без малого три года делил с ним кабинет в редакции районной газеты, однако ни одно насекомое не переползло на мой стол. Кошки, случалось, перебегали, а вот блохи – извините-подвиньтесь.

Однако пребывание под крышей с Мишаней, вскоре сменившим профессию журналиста на более прибыльное занятие, не могло пройти бесследно. В частности, заметил, что многое из случайно сказанного со временем сбывается. Хотя, честно признаться, до определенного времени над этим не задумывался.

То есть поступал так, как и сосед по редакционному кабинету. Однажды к нему за консультацией обратилась общая знакомая. Особенно ее интересовал вопрос, на который не смогли ответить дипломированные доктора:

– Как только выпью лишнюю рюмку, так по всему телу сыпь. Что это может быть?

– Окопная лихорадка.

Впоследствии Мишаня признался, что слова вырвались произвольно. Но, самое странное, свежеиспеченный целитель оказался близок к истине. Реакция организма знакомой дамы на лишнюю чарку оказалась одной из разновидностей заболевания, название которого созвучно «окопной лихорадке».

Примерно в таком же духе пошутил и я. Поздний вечер, по телевизору крутят военный фильм. Крики, ляг танковых гусениц.

Звонит родственница-киевлянка. Жена того самого гражданина, который кривой рукой метал булыги в омоновцев, но покалечил парочку своих. Говорит, напекла полную корзинку пирожков и теперь оделяет восставших против «злочинной влады».

– Пирожки с чем? Картошкой и печенкой?.. Недогляд получился. Надо было с горохом. Чтобы гнев народный правители восприняли не только ушами…

– Шутишь? Ну да ладно, хватит скучать на диване, езжай сюда. Иначе пожалеешь, что такое событие пропустил.

– Мне и здесь весело. Слышишь – гремит?

– Слышу. А что это такое?

– Танки.

– Чьи танки?

– Хрен их разберет. Но на башнях вроде бы написано: «Даёшь Киев».

С тех пор я больше не шучу. Особенно если дело касается вещей серьезных. А все по той простой причине, что спустя девять дней после разговора по моей улице протарахтело полдюжины боевых машин пехоты. Или, как их еще называют, братских могил пехот.

Надписей на башнях я не заметил. Все застили облепившие броню солдаты неизвестного войска и грязь, ошметки которой пунктиром обозначили первую тропу войны.

Мишаню я вспомнил, когда шел по следу брошенного на усмирение Донбасса передового подразделения вооруженных сил Украины. Если не ошибаюсь, это был батальон двадцать пятой механизированной бригады.

Наивно полагая, что вояк легко обнаружу по отпечаткам гусениц, я торопил водителя арендованного для меня редакцией автомобиля. Но батальон, теряя на пути следования заглохнувшую технику, все время ускользал от погони.

Местные жители помогали водителям ремонтировать отставшие грузовики сопровождения и панцирники. Однако руководствовались при этом отнюдь не состраданием, а исходили из сугубо меркантильных интересов.

– Пусть едут, – говорили мне сельчане, – куда подальше. Только веьма сомнительно, что вояк согласятся приютить даже на самом захудалом хуторе.

Потомки анатолийских греков из села Анадоль проявили полную солидарность с остальными земляками. И даже пошли дальше. Пытавшийся отабориться на территории пустующего тока батальон изгнали при помощи вил и выражений крутого посола.

Учитель местной школы, назову его Георгием Спиридоновичем, в походе против супостатов не участвовал. Какой защитник Отечества из человека, который в далеком детстве утратил зрение при попытке добраться до начинки боеприпаса времен Великой Отечественной?..

Правда, слепота не помешала ему стать учителем от Бога, да и в саду Георгий Спиридонович управляется так, что всякий принимает его за зрячего.

Я тоже заподозрил подвох, когда учитель после минутного знакомства нарисовал словесный портрет редакционного водителя Вольдемара и заодно выдал небольшую тайну, о которой, кроме меня и самого Вольдемара, никто знать не мог.

После такой характеристики я уже не сомневался в том, что Георгий Спиридонович однажды (некому было больше сесть за руль) пригнал в село тракторец с полным коробком пьяных односельчан. И тем самым вырвал технику, мужиков и себя из пасти надвигающегося урагана.

Однако в тот день меня интересовало другое. А именно – чем закончится вскормленная заокеанскими печеньками смута? И ответить на данный вопрос, по моему мнению, мог только тот, кто видит мир лучше всякого зрячего.

– Я – не пророк, – развел руками учитель. – Но если заварушка продлится дольше семи лет, то смело добавляйте еще столько же.

Командир батальона, рослый подполковник, дать какой-либо прогноз отказался. Наверно, побоялся заглянуть в беспросветное будущее, да и был откровенно раздражен негостеприимностью землепашцев Донбасса, по милости которых его подчиненные теперь окапывались посреди чистого поля.

– Гоняют, вроде зайцев, – пожаловался офицер. – Вилами в брюхо пихаются. Ничего, посмотрим, чья возьмет, если чертовы колхозаны попытаются выжить нас и отсюда. Заминируем лагерь по периметру, пусть сунутся…

Такая мера предосторожности мне показалась излишней. Местные мужики, изгнав пришельцев за пределы села, сочли свою миссию выполненной. Однако, как только батальон откочует в другое место, сюда обязательно наведаются гонимые любопытством подростки. Поэтому их матерям остается лишь просить Бога, чтобы вояки откопали все мины и не потеряли пару-тройку гранат. Иначе ученики Георгия Спиридоновича повторят судьбу своего учителя.

«ВЫ МЕНЯ, ДРУЗЬЯ, НЕ ТРОНЬТЕ! У МЕНЯ ЖЕНА НА ФРОНТЕ…»

Дружить с кандидатом сельскохозяйственных наук Анатолием – сплошное удовольствие. Во-первых, у него в подвале неиссякаемый источник вина, во-вторых, всегда в высшей степени боевой готовности зеленый «козлик», но главное – у приятеля на шестом десятке лет в одном деликатном месте обнаружилось шило.

Подозреваю, что появлению этого, мешающего сидеть на одном месте предмета способствовало знакомство со знаменитым путешественником Фёдором Конюховым и ловля бычков с балкона квартиры на набережной Керчи.

Весьма ценна и привычка Анатолия готовиться в дорогу. Запасается сулеей вина, ведром картошки да полусотней яиц. И только после этого задает вопрос:

– Какой именно из благословенных уголков мы намерены осчастливить своим присутствием на сей раз?

Правда, в последнее время приятель поумерил аппетит. И виной всему подаренное ему фото с Графской пристани.

– Да, – молвил потрясённо учёный муж. – Нажил брюхо, которое полностью застит памятник погибшим кораблям. Придется срочно сокращать рацион. Поэтому на Славянск мы отправились без картошек и каленых яиц. Да и не до пиршеств, когда с севера области доносится громыхание железных лохмотьев войны.

Впервые слово «война» я услышал от девицы в блузке цвета распустившейся накануне сирени. Легкомысленный наряд юной особы дико смотрелся на фоне железобетонных кубов баррикады, которыми в те дни стремительно обрастала донецкая земля.

– О какой фотосессии можно говорить во время войны? – возмутилась девица и потребовала у нас документы таким тоном, будто сиреневая блузка была перекрещена пулеметными лентами.

Несмотря на то, что защитница блокпоста была вооружена палкой от швабры, мы беспрекословно подчинились. Очень уж решительно сверкали глаза юной особой. Такая без раздумья встанет на пути вражеского панцирника, а уж тем более – зеленого «козлика».

– Шла бы ты, доченька, от беды подальше, – пожурил девицу Анатолий. – А вместо себя пришли мужа. Если, конечно, таковым успела обзавестись.

– Обзавелась. На свою голову. Муж у меня, оказывается, за самостийную нэньку. Пришлось выгнать. На кой ляд мне муж-бандеровец… Ладно, проезжайте, не задерживайте других. Вон, целый хвост за вами образовался.

– Вы меня, друзья, не троньте! У меня жена на фронте, – цитирует приятель строчку из песенки, не забывая при этом объезжать хаотично расставленные на асфальте железобетонные блоки. – А вообще жуткое дело – муж и жена по разные стороны баррикады. И за компанию с ними остальная страна.

Всего в тот день мы насчитали больше дюжины баррикад. Судя по живописному виду, их лепили из того, что оказалось под рукой. Оскаливший дряхлые мышцы пружин расписной диван, похожие на поверженные кресты электроопоры, чугунная ванна, опрокинутая вверх копытами сгоревшая «Газель» и конечно же неизменный атрибут заварушек – автомобильные шины.

А над шедеврами уличной архитектуры весело переговариваются флаги Советского Союза, Военно-Морского флота, российские триколоры и затесавшееся в их ряды знамя пионерской дружины города Константиновка.

ДУЭЛЬ

Ощетинившись по периметру блокпостами, Славянск готовился к длительной осаде. Возле горсовета с тракторной тележки сгружали бухты колючей проволоки и деревянные копии противотанковых «ежей».

– Хотелось бы увидеть, как братья-славяне станут отражать атаку регулярной армии при помощи швабры и сложенных из дерьмеца баррикад, – разочарованно бубнит приятель.

Однако местные, похоже, придерживались иного мнения. По крайней мере, лица ополченцев преисполнены отчаянной решимости. Казалось, у каждого с плеча свисает автомат Калашникова или, на худой конец, винтовка системы Бердана,

И потом, все они без исключения уповали на могучую силу гарнизона, численность которого, по визуальному наблюдению, едва ли превышала полсотни штыков.

– Нас мало, но зато – все в тельняшках, – не без сознания превосходства над нами заявил заметно выделяющийся среди товарищей по оружию скромным ростом и отсутствием двух пальцев на левой руке ополченец. – А наш командир Стрелков любого ихнего генерала за пояс заткнет. Не далее как вчера под его руководством отразили нападение американских чевэкашников.

– Почему так решили?

– Ихние раненые не по-нашему орали. Только мы добивать не стали. Позволили забрать подранков и отойти. Пусть остальным расскажут, что пока мы живы, в город им не ВОЙТИ.

Стрелков, повертев в пальцах мою визитку, сказал, что сможет лишь после обеда выделить минуту-другую для интервью. И заодно посоветовал наведаться в Краматорск, где ВСУ концентрируют силы.

В Краматорске многовластие. Улицы контролируют местные жители, небом безраздельно завладел истребитель без опознавательных знаков, в воздушной гавани окопались правительственные войска, подъездную дорогу к аэропорту оккупировала пишущая и снимающая братия.

У наглухо запертых ворот аэропорта кто-то нам не видимый вопит занудным голосом:

– Позовите старшего? С ним желает пообщаться итальянский журналист! Я – его переводчик!..

На земляном валу чуть левее ворот притаился снайпер. Минуты две смотрим друг на друга. Он через прицел винтовки Драгунова, я – через оптику телеобъектива.

Но вот в дуэль бесцеремонно вмешивается третья сила. Похоже, пилоту захотелось порезвиться, и он закладывает вираж над головами журналистов и кладбищем, где десятка полтора гражданок красят серебрянкой оградки.

Порожденная истребителем воздушная волна валит наземь корреспондентов, дамочек и подгнившие кресты.

– Жаль, – говорит приятель, отряхивая колени от прилипшей травы, – что летун не слышит посланные вдогонку матюги и проклятья… Ладно, поехали отсюда. Надеюсь, Стрелков созрел для интервью…

И пока зеленый «козлик» ложился на обратный курс, через опущенные оконные стекла вливался запах просыпающейся земли и занудные вопли:

– Позовите старшего! Я – переводчик итальянского журналиста…

ПРОТРУБИЛА ГАУБИЦА НА ГОРЕ КАРАЧУН

Однако приключения еще только разворачивались. На главной улице Краматорска «козлик» едва не повторил судьбу перегородившей Байдарские ворота хлебовозки.

К счастью, Анатолий не впал в прострацию и благополучно разминулся с бронированной колонной.

– Гони следом! – заорал я, хотя и не обладал правом решающего голоса.

Но в тот момент думал не о нас, а о защитниках баррикады на выезде из города. И картины разгрома – одна страшнее другой – вставали перед глазами.

– Я думаю, – отреагировал на мой вопль приятель, – что все обойдется. Ты заметил, какие флаги на панцирниках?

– Вроде бы триколоры. Однако это, скорее, уловка. Чтобы приняли за своих. А пока на баррикаде сообразят, что к чему, будет поздно.

Между тем колонна продолжала греметь траками по асфальту главной улицы Краматорска, вынуждая водителей встречных машин шарахаться к обочине, а догоняющих – сбавлять ход. И только понукаемый двумя старыми дуралеями «козлик» пытался ухватить пахнущий соляровым выхлопом железный хвост.

Но запечатлеть ожидаемое побоище не удалось. Колонна деликатно проскользнула между железобетонными кубами и под приветственные вопли защитников баррикады взяла курс на Славянск.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил приятель.

– Еще меньше тебя. Ведь носил тельняшку, а не кривые брюки, – ответил я, намекая на штаны, которые ввел в моду французский генерал Галифе. – Даже не ведаю, как называются эти броневики.

– Впереди «Нона», – объяснил Анатолий. – За ней – парочка легко бронированных тягачей, остальные – БМД. Боевые машины десанта.

Точно так же, не сбавляя скорости, шедшая головной «Нона» проскользнула и через баррикаду при въезде в Славянск. Настигли колонну спустя минуту у горсовета. И хотя все эти МТЛБ и БМД заглушили моторы, весенний ветер, продолжая греметь полотнищами триколоров, создавал иллюзию бега. Казалось, колонна продолжает лететь туда, где гремят боевые барабаны.

Стрелкову, разумеется, было не до нас. Хорошо, что встретили беспалого ополченца.

– Объясни, Христа ради, что здесь происходит?

– Первая ласточка прилетела! Одна рота украинских десантников почти в полном составе перешла на сторону ополченцев! – прокричал наш знакомый. – И если примеру этих ребят последуют остальные, то будет повод поднять чарку за мирное решение конфликта!

– Твои бы слова, да Господу в уши, – пробормотал с сомнением в голосе учёный муж.

И он оказался прав. Утром следующего дня с передового блокпоста заметили еще одну колонну. Только украшенную не флагами, а прапорами. Колонна жирной гусеницей вползала на гору Карачун, с которой просматривался весь Славянск и подсвеченные снизу пролесками окрестные леса.

А спустя еще сутки с Карачуна протрубила зарю гаубица и осколочно-фугасный снаряд прихлопнул убогий домишко на городской окраине.

КАРАЧУН ПРИШЕЛ

Вторая поездка в Славянск сорвалась. Зелёный «козлик» после гонок за «Ноной» сильно подорвал здоровье, водитель арендуемой для меня редакцией машинёшки отказ ехать на фронт объясняет боязнью оказаться погребенным в придорожной канаве, да и город сейчас плотно заблокирован правительственными войсками.

Хорошо, иногда удается связаться по мобильнику с беспалым ополченцем:

– Что делаем? – орет тот в трубку. – Отбиваемся! Позавчера приземлили «птичку», которая обстреливала город. Так каратели даже не попытались вывезти своего пилота-подранка. Пришлось нашим везти его в больничку… А сегодня супостаты пытались зайти в город… Что? Да отбили! Не поверишь, каким образом. Ребята сутками не выходят из боя, обросли бородами. Глянешь издалека – вылитые душманы. Ну, один из наших, Арсен[1], во время контратаки заорал: «Аллах акбар!» Это надо было посмотреть, как драпали супостаты! Больше атаковать не пытались. Зато с Карачуна[2] по городу лупят артиллерией… Ты поищи в Гугле ролик, его кто-то из карателей выложил.

Ролик я нашел. И еще раз убедился в том, что социальные сети всё больше напоминают мусорные баки. Впрочем, это слишком мягко сказано. Всё-таки бытовые отходы периодически вывозят на свалку, а размещаемые в сетях мерзости разлагаются у всех на виду, отравляя при этом воздух и человеческие души.

Так вот, во время просмотра упомянутого ролика мне захотелось напялить на харю противогаз. Уж очень повеяло смрадом от действий обслуги установленной на горе Карачун гаубицы. Возможно, той, которая на наших глазах прихлопнула убогий домишко.

Молодые люди выпивают по чарке, закусывают, затем подходят к орудию и один, наверное, старший расчета, произносит следующее:

– Славянск – городок симпатичный. Даже немного жаль его. Но командование не снабдило координатами целей, и поэтому приходится лупить по принципу: на кого Бог пошлёт, – с этими словами натягивает шнур, который приводит в действие спусковой механизм гаубицы.

И так по кругу: чарка – выстрел, чарка – выстрел… Словно внизу не город, а полигон для учебных стрельб.

Тяжкое зрелище – человек с выдранной из брусчатки булыгой или автоматом. И мерзкое, если он при помощи оружия пытается утвердить себя над окружающими.

Ещё один ролик, не помню, кем присланный на электронную почту. Патрульный автомобиль, за рулем толстый, как пирожок в мундире, гаишник поглощает бутерброд. Подходит гражданин, в руке с каймой грязи под ногтями автомат.

– Документы! – требует не терпящим возражения тоном.

Бедный гаишник. Вчера еще всемогущий повелитель автомобильных дорог онемел от неслыханной наглости. А может, бутерброд просто завяз в горле.

– Докумэнты? – повторяет гражданин. – Бо я пры оружии! – и передергивает затвор автомата. – Бигом, тоби сказано!

И знаете, кого мне напомнил тип с хронической грязью под ногтями. Уборщицу, которая захлопывает железную решетку перед носом жаждущих опохмелиться пьянчужек за четверть часа перед закрытием ликероводочного отдела.

Боже, как тетка упивается неограниченной властью над мучимыми жаждой соплеменниками и возможностью сполна отомстить за прежние унижения. Да она сейчас выше самого громовержца Зевса и тех, кто от его имени правит на земле.

ГОРСТЬ ОСКОЛКОВ ПОД ЛОПАТКУ

Говорят, опасно доверять дураку палку. Еще опаснее, если в руках окажется установка залпового огня «Град», которая положила четыре десятка реактивных снарядов на Еленовку.

Похоже, намеревались поразить блокпост на околице поселка, однако чуток промахнулись. Влупили по школе (благо, дело происходило ранним утром) и заодно накрыли близлежащие дома.

Удивительно, но никто не пострадал. Уцелел даже трёхпалый охранник усадьбы, окна которой глядят на школу. Осколки посекли железные ворота, однако пощадили конуру и дремавшего в ней престарелого пса.

А вот хозяйке Валентине досталось по полной. Лишилась трех окон, телевизора, холодильника, хрустального набора и вдобавок схлопотала горсть осколков под правую лопатку.

Правда, к десяти утра женщина уже вернулась домой. Самый крупный осколок хирург удалил, рану залепил пластырем, а мелкие трогать не стал. Сказал, что со временем выйдут сами.

Земляк Валентины, назову его Петром Ивановичем, за медицинской помощью не обращался. Обошелся сугубо домашними средствами. Для успокоения нервов принял полный стакан самогона и стал штопать бреши в заборе.

– Родитель, царствие ему небесное, – пожаловался мне Петр Иванович, – не придумал ничего лучшего, как построить хату на отшибе. А я теперь отдуваюсь. И за компанию моя женушка Галина Ивановна…

– Да хватит тебе слезами грядки поливать! – прикрикнул он на супругу. – Оживить рассаду все равно не сможешь, а по огороду от твоих слез солончаки пойдут.

Интересный все-таки мужик, этот Петр Иванович. Другой бы, глядя на порушенный забор и растоптанную рассаду, матерился во весь голос, а он еще шутит. И не без иронии рассказывает о событиях, которые развернулись накануне под окнами родительской усадьбы:

– Гляжу – с поля метется танк, а следом за ним другой, размером поболее. Прибежали и давай вокруг дома круги нарезать. Галина Ивановна сразу в подвал, кошка под кровать забилась, притихли обе. Ну а я от окна к окну мечусь. Хоть и жутковато, но интересно: что это за игры такие в догонялки? Однако вскоре понял, что игрой здесь и не пахнет. Видно, у большего танка снаряды кончились, и он теперь пытается затоптать малыша.

Только тот не сдается. Шустрый такой попался. То в саду спрячется, то за сарай нырнет. Минут десять они гремели под окнами. Потом меньший танк изловчился, да как пукнет из своей пушчонки по большему. Подбить не подбил, однако в большом танке от такой наглости малость опешили. И пока там в себя приходили, местный через сад обратно в поле подался. А вскорости и большой туда же уполз.

На том мы с Петром Ивановичем и расстались. Последнее дело – отвлекать занятого человека, а тем более – пытаться утешить продолжавшую горевать над поверженной рассадой Галину Ивановну.

Впрочем, мои земляки к всевозможным пакостям давно привыкли. Ведь недаром же Донбасс считается зоной рискованного земледелия, которая сделалась еще рискованнее после того, как хлебная нива перешла в ранг поля битвы.

ОДНА ГРАНАТА – МЕШОК КАРАСЕЙ

Вот уж никогда бы не подумал, что целый день придется проторчать в отдельно взятом поселке. Но как пройти мимо школы, которая смотрит пустыми окнами на иву со сбитой реактивным снарядом маковкой?

Дерево ветхое, в полтора обхвата, из дупла чуть пониже свежего среза доносится затихающее попискивание птенцов. Однако взрослых скворцов не видать. Скорее всего, погибли, и теперь малыши обречены на голодную смерть.

Но, может быть, и обойдется. Главное, чтобы писк услышали зорянки. Есть такие птахи. Размером мельче воробья, но с большим сердцем. Никогда не оставят без опеки птенца. Даже если он и не самый близкий родственник.

Следующая остановка у дома пенсионерки, имя которой записал так неразборчиво, что теперь сам диву даюсь.

Одно утешает – отвратительный почерк гарантирует сохранность содержимое походного блокнота от чужого глаза. Однажды при обыске на блокпосте служивый попытался обнаружить крамолу в заметках проезжего корреспондента, однако тут же вернул его со словами:

– А что, письмена племени майя опять в ходу?

Но вернусь к пенсионерке, чье имя осталось неизвестным. На ее усадьбу небеса тоже ниспослали гостинец в виде реактивного снаряда. Причем сделали это с каким-то изуверским наслаждением.

– Понимаете, – всхлипнула женщина, – накануне всех этих событий купили шифер для крыши. Но с ремонтом решили повременить. «Пусть вначале всё устаканится», – сказал муж. Но откуда же нам было знать, что снаряд разорвется именно рядом со сложенными в штабеля листами шифера? Теперь хоть стоя плач, хоть лежа рыдай…

Фермерскому хозяйству за околицей поселка тоже досталось. Меж молодых деревьев яблоневого сада то там, то сям торчат сигары реактивных снарядов, на каждом шагу ампутированные осколками ветки с не успевшими распуститься цветочными почками, попавший под раздачу колесный трактор едва приполз на пробитых колесах…

Зато полевой стан, а особенно пруд у слияния двух полезащитных полос, словно бальзам на взъерошенную увиденным душу. Уютненько так, тихо до звона в ушах.

Сюда бы на утренней зорьке. Сыпанул горсть приманки и жди, когда сердце встрепенется при виде косо уходящего под воду поплавка, а литой бок рыбины блеснет из глубины горячим серебром.

– Благодатное местечко для рыбалки и отдохновения, – говорю фермеру Косте, совсем ещё молодому человеку.

– Оно-то так, – соглашается Костя. – Местечко действительно славное. Только в пруду сейчас осколков больше, чем рыбы.

– Осколков?..

– Ну да. Вояки на прошлой неделе кинули в пруд пять гранат. Карасей, которые пожирнее, похватали сачками. Мешков пять или больше. А мелочь собрали мы, кошек теперь кормим. Так что от прежней благодати теперь сплошная видимость.

«НЕ ЖЕЛАЮ БЫТЬ ПОХОРОНЕННЫМ В ПРИДОРОЖНОЙ КАНАВЕ»

Отчасти удалось вылечить водителя арендуемой для меня редакцией машинёшки от боязни быть похороненным в придорожной канаве:

– Скажем, ты отправился в магазин за хлебом, а здесь обстрел… Конечно, не бросят бродячим псам на съедение, проводят в последний путь по высшему разряду. Но теперь посчитай, во что все эти удовольствия обойдутся семье. А так прикопали, как ты говоришь, в придорожной канаве, и никаких расходов.

Вольдемар юмор висельника оценил сполна, однако все-таки решил прибегнуть к последнему аргументу:

– Все равно машинёшку жаль. Сколько лет копил деньги, да и привязался, как к живому существу.

– Угомонись. В командировку отправимся на зелёном «козлике», а за руль обещался сесть сам хозяин. Тот самый, с которым вы на берегу Самары заснули у погасшего костерка. А перед этим местные русалки целый вечер внимали доносившимся из-под сосен голосам:

– Ну что, по восьмой?

– По восьмой…

– Мы предыдущие чарки учитывали, а на восьмой почему-то заколодило, – попытался оправдаться Вольдемар.

– Ладно, кто старое помянет… А сегодня от тебя требуется одно – переквалифицироваться в кормчего. Не могу же я одновременно управлять моторкой и фотографировать русалок.

Главного редактора уговаривать не пришлось. Благодаря моей тяге к бродяжничеству, контора регулярно перевыполняет план по командировкам. И вдобавок шеф не придерживается принципа: «Я начальник – ты дурак».

– Считаешь нужным ехать, езжай, – благословил главный. – Только не заедайся с вояками…

То есть напутствие шефа следует воспринять примерно следующим образом: «Если тебя облаяли на блокпосте или дали пендаля пониже спины, сделай вид, что это тебе приятно».

Совет, разумеется, дельный. Однако надо ещё поглядеть, что горше – плевок в душу или пендаль. Мой приятель Яша предпочел первое. Но в результате получил и второе. В душу ему плюнул вояка, который, поигрывая затвором автомата, потребовал предъявить содержимое багажника.

– Ну, ни хрена себе! – изумился представитель войска ланцепупского хана. – Я еще не завтракал, а здесь полно жратвы и пойла.

С этими словами служивый конфисковал охапку водочных бутылок, присовокупил к ним пару палок колбасы и строго-настрого приказал ничего не давать напарнику Митьке, который осуществляет досмотр автотранспорта на противоположном конце села.

– Он, гад, мне вчера похмелиться не дал, – объяснил вояка.

Попытка выполнить приказ закончилась провалом. Упомянув недобрым словом ближайших родственников напарника, Митька устранил Яшу от багажника при помощи башмака сорок пятого калибра и подчистую выгреб остальное.

Помня горький опыт нашего общего знакомого, кандидат сельскохозяйственных наук спрятал сулею с вином в свернутой коконом надувной лодке и объявил, что там её не сыщет ни одна собака.

Словом, подготовились мы к поездке основательно. За исключением одной детали – экипировки приятеля, которая, как всегда, состояла из спортивных брюк и разношенных шлепанцев.

– Хватит того, что один из нас при параде, – отмахнулся Анатолий. – С водителя же достаточно относительно чистой футболки и гладко выбритой рожи.

А ведь знает же, поганец, что ничто так не смущает гаишников, как костюм и галстук. Да и значок Союза журналистов тоже подспорье. Золотое перо, флажок с золотыми буковками на синем поле. Однажды именно он спас Вольдемара от неминуемого штрафа.

– Ну вот, – укоризненно молвил остановивший нас гаишник, – депутата возишь, а правила дорожного движения вроде бы не для тебя писаны. Ладно, на первый раз ограничусь внушением…

БЛОКПОСТ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Вроде бы только вчера абрикосовые деревья Байдарских ворот горстями сыпали розовый свет под колеса зеленого «козлика», а сегодня уже и сады сельской глубинки Донбасса догорают вечерней зарёй.

Воспоминания о прошлой поездке воскресил и блокпост на сочленении двух полевых дорог за Новомихайловкой. Точно такая же скороговорка флагов, но на сей раз не триколоров, а желто-голубых, с успевшей обтрепаться до портяночного состояния каймой.

И, странное дело, воспринимавшаяся прежде спокойно государственная символика вдруг показалась чужеродной. Нечто подобное я испытал в далеком детстве, когда стал свидетелем, как четверо кладбищенских землекопов, оставляя на глиняном полу отпечатки кирзовых сапог, выносили из комнаты гроб с телом бабушки. И при этом вслух гадали: пригласят ли наследники усопшей на поминальный обед, или опять придется довольствоваться сухомяткой?

Одного из тех землекопов мне живо напомнил возникший перед радиатором зелёного «козлика» солдат. Рябые штаны в поясе приспущены вроде траурного флага, ноги – копия усеченной литеры «Л», утвердились на заплеванном пятачке асфальта.

– Докумэнты? – тянет грязноватую длань в открытое окошко автомобиля.

– Для начала отрекомендуйтесь, – говорю не терпящим пререканий тоном, – а после уже предъявляйте требования. Кто здесь у вас старший? Прапорщик за командира взвода? Соблаговолите пригласить его сюда. И – в темпе.

Явившийся спустя полторы минуты прапорщик явно обескуражен. Его наверняка предупредили, что Донбасс населен исключительно сепарами. Но, с другой стороны, прапорщика смущает значок на лацкане моего пиджака.

– Слушаю вас, – говорит служивый, все еще пытаясь сложить воедино золотые буковки на синем фоне. – Какие проблемы?

– Проблемы у вас, милейший… Но для начала ответьте: откуда будете родом?

– Да недалеко отсюда. Из села на речке Орель, возле самой Петриковки. Слыхали о такой?..

Мы с Анатолием не просто слыхали, а и гостили в Петриковке, знакомы с местным начальством и обаятельнейшей редактрисой районной газеты Людмилкой, которая устроила нам покатушки на «Запорожце», переделанном под живописную хатынку на колесах.

– Глава районной администрации тот же? А Людмила все так же редактирует вашу газету?

– Наверное.

– Но теперь к сути. Родители живы? Отец, говорите, комбайнер-орденоносец? Замечательно. Поделитесь-ка со мной номером его мобильника. Как зачем? Хочу поведать уважаемому хлеборобу, что бойцы сгубили гектар готовой выбросить колос озимой.

– Так нам приказали рыть окопы и разместить технику на этом перекрестке.

– Вот и расположились бы слева от дороги на соседнем поле. Благо, оно под парами.

– Это мы мигом исправим. А пшеница, которую потолкли, еще поднимется. Наверное… Только моим не надо звонить. Они и без того переживают, что меня послали на Донбасс.

– Послушай, – проникновенно молвил приятель, когда блокпост остался за кормой зелёного «козлика», – если ты хочешь нарваться на неприятность, то делай это без нас. Нашел, с кем проводить душеспасительные беседы. Пристрелят, как шелудивых псов…

– И закопают в придорожной канаве, – подал голос с заднего сиденья Вольдемар.

– Мы что, не люди? – проворчал Анатолий. – Но и собственной башке да следует поразмыслить. Она не для того к туловищу приставлена, чтобы совать ее во всякие гиблые места. Короче, мое последнее слово таково: или ты выполняешь данную шефом рекомендацию, или мы тебе не попутчики. А для успокоения нервов думай о русалках, у которых волоса такие же зеленые, как и нитевидные водоросли реки Волчья.

Совет дельный, главное – своевременный. Действительно, разве не счастье – оказаться там, где небо роняет на плечи не обгорелые лохмотья прихлопнутого гаубичным снарядом убогого дома, а пыльцу серебристого лоха?

И ПУСТЬ ДОРОГУ ОСВЕЩАЮТ ЗОЛОТЫЕ КАНДЕЛЯБРЫ

Буквально накануне позвонил редактор волынской газеты. Среди прочих прозвучал и такой вопрос:

– Действительно ли жители Донбасса ненавидят Украину?

Разумеется, у меня нет полномочий отвечать от имени всего региона, однако собственную точку зрения я изложил:

– Украинскую власть, которая благословила отправку на Донбасс карательных батальонов, я не способен уважать даже при большом желании. Да и не обязан. Но ничто, даже бомбардировки жилых кварталов, не заставят меня разлюбить Веселую Боковеньку, Орель, Кальмиус, Сюурлей и другие малые реки, которые оставили на ладонях мозоли от весел, а в душе – щемящую привязанность к моей родине. И пусть эта привязанность тяжелей цепей галерного раба, я добровольно буду греметь ими до конца дней своих.

Прозвучало, наверное, высокопарно и чересчур сжато. Однако поправить дело и дать более обстоятельный ответ коллеге вполне возможно. Для этого надо лишь заполнить отсеки моторки настоянным на золотой пыльце цветущего лоха кислородом и под заполошные крики султанок вырулить на светлое плёсо…

Что бы там ни говорили, а речные дороги веселее морских. Конечно, здесь нет упрятанных в соленую вуаль архипелагов, летучих рыбок, а также морских существ, при появлении которых из глубин памяти выплывают строчки: «Эос верхом на лукавом дельфине влажной ладонью зеленые звезды гасила». Зато я гарантирую такие впечатления, что ваша душа, подобно вечному скитальцу фрегату, будет парить над приречными утесами, родником, чья вода успокаивает почище валерианы, и брошенной через косогор тропинкой, которую освещают златокованые канделябры коровяка. А ещё надо взять с собой сказанное в позапрошлом веке: «Топонимика – это язык земли, а земля есть книга, где история человечества записана в географической номенклатуре». И тогда наверняка сможете взглянуть сердцем на полную таинств долину, которая пролегла рядом с мало кому известным селом Кочерыжки. А ещё могу добавить, что из трехсоткилометровой реки Волчья судоходным является около половины, но именно эта половина достойна того, чтобы потратить на нее частичку своей жизни.

Относительно происхождения названия реки существует несколько версий. По свидетельствам летописцев, на её берегах разбивали свои шатры ханы половецкой орды Бучевичи, чьим тотемом являлись степные волки. Наконец в пойме произрастает волчья ягода, которую далекие предки использовали в качестве слабительного. Сюда же следует отнести волчьи ямы, устраиваемые кочевниками у речных бродов для незваных гостей.

ЖИВАЯ ВОДА РЕЧНОГО УТЕСА

Увы, война докатилась и в этот благодатный уголок. Со стороны обставленного шахтными терриконами Донецка донеслись приглушенные расстоянием залпы гаубичных батарей. Казалось, за горизонтом размеренно колотят в громадный барабан, и порожденное им набатное эхо мечется теперь у подножия Берёзового утеса.

– Впору пить валерьянку, – огорченно молвил кормчий, заливая под пробку бензобак лодочного мотора. – Матерь Божья, спаси и сохрани нас грешных.

Валерьянка не понадобилась. Успокоительное средство заменила вода родника, который по капризу геологических пластов угнездился на маковке утеса. Она показалась такой же искренней, как прижившиеся в расщелинах белокорые берёзы и свернувшиеся под дождем цветы малых кувшинок. И вообще, здесь всё дышало первозданной свежестью, где не до́лжно быть злобе танковых гусениц и зряшной суете.

Прибрежные села угадываются исключительно по ниспадающим к берегу тропинкам и ветхим насестам рыбаков, которые сейчас безраздельно отданы на откуп лягушкам и дождю. Прикрыв карту полой полиэтиленового плаща, прикидываю, где мы сейчас находимся. Слева, если судить по характерному изгибу реки, должна быть Филия Днепропетровской области.

Из подступившего к самому урезу воды сосняка и расхристанных до неприличия кустов волчьей ягоды сочится грибной дух. Он вплетается в речную гриву дразнящим запахом и поочередно рождает в воображении то наполненную маслятами корзинку, то походный котелок, в котором квохчет огнедышащая похлёбка.

– Справа по курсу гриб! – докладывает кормчий. – Но – малосъедобный…

Раскрашенный под мухомор пляжный грибок действительно вещь мало аппетитная. Но он вещает о том, что за хилой вуалью дождя начинаются обитаемые места. Повинуясь указательному пальцу, во время плавания под мотором мы чаще общаемся при помощи жестов, Вольдемар закладывает вираж, и нос лодки вместе с гонимой впереди волной выплескивается на пологий берег.

Место действительно обитаемо, о чем свидетельствует ругань за мокрыми прическами ив. Морось сходит на нет, а пробежка по песчаной тропе – лучший подарок пятой точке тела, которая, по выражению кормчего, от долгого сидения начинает обретать форму ящика. Ориентируюсь на брань, обнаруживаю корову и жилистого, как степной вяз на ветродуе, мужика. В руке жестяное ведро, голова повязана косынкой. При виде невесть откуда взявшегося чужака с фотоаппаратом гражданин начинает смущенно оправдываться:

– Жинка захворала, а эта рогатая тварь отказывается меня принять за своего. Вот и напялил косынку, прибегнул, так сказать, к военной хитрости.

Узнав, что я из Донбасса, мужик спрашивает: докатится ли война и сюда, на берега Волчьей?

– Нам только ее и недоставало! – горестно восклицает он. – Работы в округе никакой, живём с огорода да скотины. Но всё, что выручим за картоху и молочко, без остатка уходит на лекарства.

ХИБАРКА, В КОТОРОЙ ЖИВУТ ПРИВИДЕНИЯ

Слева по борту сквозь заросли волчьего лыка просвечивает крыша заброшенной лачуги. Прежде в пойме проводил каждое лето приезжий пчеловод, но после его смерти строение перешло в собственность нечистой силы. По крайней мере, так считает рыбак из Подгавриловки Степаныч, который управляется со снастями семью пальцами обеих рук. Остальные дедко оставил в зубьях сенокосилки.

– Позавчера, – вспоминает Степаныч, – я задержался на вечерней зорьке. И вдруг слышу – как захохочет кто-то возле той хибарки, как зарыдает… Поднимаю голову и, матерь Божья, вижу над крышей привидения хороводятся. То кишкой вытянутся, то в шары собьются… Нет, вот те крест, ни капли перед зорькой не употреблял. Если желаешь знать, от самогонки у меня бессонница приключается. Лишнюю чарку употреблю, потом всю ноченьку между диваном и туалетом курсирую.

Разубеждать Степаныча мы не стали. Пусть и дальше считает, что на крыше лачуги хороводились привидения, а не сгустки комарья. Да и истерику, скорее всего, закатил обыкновенный сычик. Хотя стоит человеку навсегда покинуть стоящее на отшибе строение, как там начинают происходить не поддающиеся логическому объяснению вещи.

Тянет на высокой ноте лодочный мотор, и в этом звуке вдруг проклевываются стихотворные строчки: «Что впереди раскинется, то позади останется». Но «останется» не значит – «уйдет». Плёсы, пахнущий грибами прибрежный лес, мимолетные, словно вспышка бракованной спички, знакомства станут приобретением того, кто прошел хоть раз по этой реке и обрел успокоение из родника, который одинаково приветлив к кочевнику из орды степных волков, запорожскому казаку Мандрыке и ныне живущим. И конечно же, подобно дару небес, к тебе еще вернется образ брошенной наискосок пологого холма тропинки и желтые цветы коровяка, которые тихий дождик окрасил под цвет золотых канделябров.

Вот, пожалуй, и все о путешествии по околице войны. Осталось лишь присовокупить парочку этюдов на вольную тему…

КУКУШКИН СТОПАРЬ

Справа по борту звук отбиваемой косы. Видимо, орудие из сырого железа или же мастер никудышний. А что, переводятся потихоньку умельцы – печники, краснодеревщики, кузнецы. Однажды пришлось наблюдать за потомственным аграрием, который отбивал косу на подставке для удаления с башмаков налипшей грязи.

Подала голос кукушка, глухо, словно в бочку. И тут же вопрос с берега:

– Кукушка-кукушка, сколько мне чарок сегодня поднесут? Одна, две, три, четыре… двенадцать! Эй, подруга, будет тебе, столько мы вдвоем с Тимохой не осилим.

Не знаю, кто такой Тимоха, да и самого агрария не видать за камышами. Стучит молоток, дребезжит в неумелых руках коса.

РЕМЕЗ

Синичка-ремез предпочитает держаться подальше от человеческого жилья. И свои дивной архитектуры гнезда маскирует настолько искусно, что это я разглядел благодаря порыву ветра. Отдаю якорь и вооружаюсь биноклем. Сделанное в форме сапожка гнездо прикреплено к ветке заплетенной в косицу травой. Оно обитаемо, о чём свидетельствует голодное попискивание. А вот и родители. Суетятся, нервничают.

Выбираю якорь. К его лапам прилипли зеленые водоросли. Они хорошо видны сквозь толщу воды, изумрудные русалочьи власа, вокруг которых порхают мелкие рыбешки. Жаль, что сама русалка прячется в омуте. Наверное, не так уж хорош человек, коль птицы и сказочные существа отказываются водить с ним дружбу.

СИНДРОМ УПАВШЕГО КОРЫТА

Затянувшийся экскурс в природу я сделал умышленно. Ведь человек чувствует себя счастливым лишь в том случае, когда его плечи осыпает золотистая пыльца цветущего лоха, а не струпья сгоревших на корню хибарок городских окраин.

И потом, длительное воздействие боевых барабанов крайне губительно для всего живого. В том числе для зеленого убранства моей малой родины. Так, по самым скромным прикидкам, за первый месяц войны леса Донбасса сократились на полмиллиона сосен и елей.

Ущерб значительный. Но ведь противоборствующие стороны только разминают мышцы. Поэтому нетрудно представить, что произойдет, если сбудется пророчество слепого учителя музыки о пятнадцати годах тяжелейшей смуты.

Дворовые псы во все времена отличались безудержной истеричностью. Вон, какие концерты закатывают безлунной ночью по поводу и без оного. А здесь поводов вагон и маленькая тележка. Как выразилась бабушка Елизавета: «При бомбардировке Тузик начинает гавкать нечеловеческим голосом». Примерно таким же образом реагируют на обстрелы и хозяева дворовых псов. Одни при малейшем шорохе творят молитвы по соседству с опущенными в подпол солениями, другие запивают таблетки пустырника настойкой валерианы, а племяш бабушки Елизаветы, приняв для храбрости полтора пузыря самогона, влез на крышу летней кухни и попытался сачком ловить пролетающие под звездами мины восемьдесят второго калибра.

Увы, рыбалка завершились полным конфузом. Очередной фугас, благополучно обойдя снасть, рыбкой проскользнул в открытую дверь сооружения на задворках усадьбы…

После случившегося у племяша бабушки Елизаветы развилась болезнь, которую я назвал, да простят меня доктора медицины за вторжение в их парафию, синдромом упавшего корыта.

А произошло название вот откуда… Трехлетняя внучка потомка листригонов Ставра, чьи предки обосновались на семи холмах в излучине речушки Мокрая Волноваха, пеленала любимую куклу в тени виноградной лозы. Вдруг налетевшим шквалом сбрасывает висевшее на гвоздке корыто. Гром, крик, плач.

– Дедуля! – завопила малявка. – Опять стреляют! Быстро отпирай подвал!

Получивший вскоре довольно широкое распространение диагноз наиболее заметно проявился у девицы на выданье. Только при каждом громком звуке молодая особа устремлялась не в противоположную от подвала-бомбоубежища сторону. Вот именно, в сооружение на задворках.

Впрочем, синдром упавшего корыта фиксируют не только у отдельно взятых граждан. В частности, он проявился у группы школьников из прифронтовой зоны, которым дали приют в одной из детских здравниц Краснодарского края.

Внешне гости ничем не отличались от местных. По крайней мере, наравне с ними веселились вечерком в увитой плющом беседке. И все было бы просто чудесно, не урони посудомойка лоханку с ложками-поварешками. Местная ребятня на грохот не обратила внимания, лишь удивилась прыти, с какой сверстники из прифронтовой зоны полезли под лавки.

ОГНЕННОЕ ДЕРЬМЕЦО

Боевые барабаны сыграли зарю, когда солнце парой мазков лишь обозначило себя на горизонте. Новый день зарождался под заполошную перебранку пулеметов, а спустя пяток минут над зелёной зоной прошмыгнула тройка вертолетов.

Железные птахи, роняя на лету огненное дерьмецо, шарахались из стороны в сторону. Однако пернатым ничего не угрожало. На весь городок имелось лишь одно средство противовоздушной обороны – рогатка, которой редакционный водитель Вольдемар отпугивал охочих до голубей ястребов.

Едва только ко всеобщей перебранке присоединились авиационные пушки, позвонил Вольдемар. Шутливым тоном докладывает: «Кони – пьяни, хлопцы – запряжены».

Мысленно ставлю ему зачет. Похоже, мужик освободился от боязни быть погребённым в придорожной канаве и теперь готов к запланированной ранее поездке в прифронтовую зону.

Собственно, мы с ним не обязаны пихать башку войне в пасть. По крайней мере, письменное указание от нашего начальства на сей счёт отсутствует.

Однако неистребимая страсть к бродяжничеству заставляет искать приключения на пятую точку и быть там, куда опасаются ездить другие. Поэтому мне лаже отчасти жаль коллег, которые родились с берушами в звукоприемниках и душе.

Разумеется, скачивать информацию с новостных лет куда безопаснее, да и башмаки дольше прослужат. Однако они никогда не скажут о себе: «Я шкурой помню наползавший танк».

РОМАШКИ ПЫЛЬНЫХ ОБОЧИН

Под вопли проспавшей начало пострелушек сирены ложимся курсом на высшую точку Приазовской возвышенности – Могилу-Гончариху, где я однажды нашел под кустиком полыни подкову половецкой лошадки. По словам внештатного информатора Степана Лукича, в десяти верстах от древнего кургана грохочет похлеще, чем жернова камнедробилки.

Степан Лукич – отставной машинист горного оборудования. Отсюда и сравнение. А «пострелушки» – словечко пехотного капитана Виталика, с которым мы душевно пообщались на блокпосте близ волновахского поселка Благодатное.

Капитан оказался на редкость добродушным парнем. По крайней мере, в его глазах я не прочел злобы к нам, «проклятым сепарюгам». И вдобавок рассудительным:

– Идиотская затея-вернуть Донбасс в лоно нэньки, – сказал Виталик. – И добром, чует мое сердце, она не закончится.

И вот теперь близ Благодатного происходит то, о чем он предупреждал. То есть на полную мощность врубилась камнедробилка войны, которая с одинаковой легкостью перемалывает танки и кости пехотных капитанов. Правда, попасть с ходу на место сшибки нам не удалось. За железнодорожным переездом асфальт преградил военный грузовик, чей кузов прикрывали лохмотья камуфляжной сетки, что делало его похожим на копну лугового сена и цыганскую кибитку одновременно.

– Поворачивайте оглобли! – велел вынырнувший из-за грузовика служивый и для пущего устрашения топнул серым, словно вывалянным в пыли тысячелетий берцем.

Оглобли мы повернули. Но лишь самую малость, которой вполне достаточно для того, чтобы оказаться вне поля зрения служивого.

Запретили проезд по асфальту? Однако выросшему в здешних краях известны и другие дорожки. В том числе та, которая серой змейкой дремлет у опушки Великоанадольского леса. Надо лишь обогнуть хлебные амбары времён царствования Николашки Второго, и вот она, такая знакомая глазу и ступням, что возникает желание отвесить поклон припудренным пылью ромашкам у ее обочин.

НЕ УКРАДИ

Однако вернусь к хлебным амбарам, которые огибает наша машинёшка. Тем более причина для этого имеется. Именно здесь, задолго до войны, я переступил одну из главных христианских заповедей: «Не укради». Однако в душе продолжает теплиться надежда, что грехопадение будет списано вместе с вылазками в сад мельника деда Панька за яблоками, которые вобрали в себя столько августовского зноя, что о них можно ожечь ладони.

Да и пренебрег я заповедью исключительно с подачи главного редактора, отписавшего мне жалобу уволенного начальника охраны амбаров, на официальном языке именуемых хлебоприемным предприятием.

Директор же сего заведения изложенные в письме обвинения в хищении народного имущества категорически отрицал. Мол, таковые если и имели место, то после увольнения главного сторожа сошли на нет. Таким образом приписанные к хлебному месту граждане поставили меня перед выбором: или переадресовать письмо в прокуратуру, или же самому во всем разобраться.

Решил действовать по второму варианту. Уговорил фотокора, одолжил у приятеля – начальника райотдела милиции парочку сержантов, обзавёлся мешком, и вся гоп-кампания отправилась в хлебные амбары.

За свою жизнь я испробовал много. На траверзе островов Зеленого мыса играл в поддавки со свирепым ураганом, спасался от клыков секача-подранка, однако никогда ещё не испытывал чудовищной вялости в коленках. Спасибо сержантам, в четыре руки перебросили через забор.

Ну, а дальше все пошло наилучшим образом. Собачонка, рядом с которой я приземлился на четыре мосла, вместо того, чтобы поднять тревогу, продолжала вычёсывать левой задней лапой блох, а перебрасывающиеся кукурузными початками полноликие тётеньки вообще не отреагировали на появление чужака. Похоже, визиты воришек здесь не в диковинку.

Окончательно осмелев, я набил мешок семечками из ближайшей кучи и в ожидании развития дальнейших событий, достал из кармана сигаретную пачку.

И они, эти события, вскоре развернулись. Правда, совсем не так, как рисовало мое воображение.

Меня наконец заметил величественный гражданин в черной куртке с золотистыми буквами на груди «Охрана».

– Здесь курить строго запрещено! – внушительным тоном заметил он.

– А воровать семечки можно? – робко полюбопытствовал я и похлопал по мешку, который использовал в качестве сиденья.

– Глупые шутки у нас тоже не приветствуются, – ответил величественный охранник и с чувством выполненной до конца миссии удалился.

Вернулся я тем же путем. Каким и попал на территорию. Разумеется, с добычей, которая спустя пяток минут была предъявлена директору хлебоприемного предприятия.

Увы, тот наотрез отказался признать семечки собственностью вверенного ему заведения. Пришлось предъявить свидетелей и заодно фотодоказательства моего грехопадения.

Лишь после всего нам милостиво разрешили вернуть краденый товар на прежнее место, что и было поручено маявшимся бездельем сержантам. А я тем временем попытался выяснить у директора главное: почему кажущиеся монолитными амбары больше напоминают прохудившиеся мешки, из дыр которых вытекает народное имущество?

Только приключения на том не закончились. Начудили милицейские сержанты. Вместо того, чтобы высыпать семечки из моего мешка, они набрали еще три.

– Один вам, один – фотографу, ну и нам по мешку, – признались стражи правопорядка, глядя честными, как у девицы перед венчанием, глазами.

От своей доли я, разумеется отказался. Во-первых, меньше всего хотелось уподобиться присосавшимся к хлебным амбарам землякам, а во-вторых, пребывал в том возрасте, когда начинаешь понимать, что добытое неправедным путем оказывается с изрядной долей горчинки. Ну, за исключением, может быть, яблок из сада мельника Панька. Да и те, сейчас гадаю, обжигали ладони не позаимствованным у августовского солнца зноем…

Что же касается автора письма, то после публикации и суда он был полностью реабилитирован, а в качестве благодарности затеплил в церкви свечу за мое здравие.

– Отныне я ваш вечный должник, – поклялся начальник охраны.

И мой протеже не соврал. Как только представилась возможность, вернул должок сполна. Первым поставил свою подпись под кляузой, которую с подачи главы Волновахской администрации на меня сочинили людишки, щедрой рукой выдававшие гуманитарную помощь усопшим старушкам. Впрочем, на бывшего подопечного я не обозлился. Не сержусь на него и сейчас, когда война отодвинула Бог весть в какое место былые обиды и сотрясения чувств.

«Я ШКУРОЙ ПОМНЮ НАПОЛЗАВШИЙ ТАНК»

Все-таки я благодарен служивому. Сколько раз мысленно перемеривал шагами знакомую с детства дорогу у лесной опушки, считал завязшие в проводах и поэтому похожие на рублишки кленовые листья, вздрагивал от вопля электрички, который легко спутать с криком настигнутого лисой зайца, а сподобился вернуться сюда спустя много лет.

Правда, сегодня электрички безмолвствовали. Их разогнала по берлогам война. Да и телефонная линия отсутствовала. На месте коряво ошкуренных столбов пролегла канава, которая, по замыслу егеря, должна оградить поле озимой пшеницы от моторизированных браконьеров.

Хорошо, что она оказалась неглубокой, в колено с четвертью, иначе мы бы продемонстрировали классический поворот «оверкиль». И зарулил в нее Вольдемар по примеру водителя хлебовозки, который, испугавшись вынырнувшего из Байдарских ворот головного бронетранспортера, заложил слишком крутой вираж.

А здесь навстречу вынырнул из-за поворота настоящий танк. Тот самый, который запоминают шкурой и прочими частями тела.

Честно признаться, я маленько сдрейфил. Все же неприятно, когда навстречу ползет плюющееся соляровым чадом похлеще Змея Горыныча чудище, а ствол его пушки целится тебе точно между глаз.

– Чертовы укрожопы, – ругнулся Вольдемар, провожая взглядом Змея Горыныча. – Чуть, паразиты, не затоптали.

– Как определил принадлежность танка? По бортовому номеру?

– А на то, что у него болтается на антенне, внимания не обратил?

– Какие-то тряпки…

– Ну да, тряпки. Внизу – желтые трусишки, а выше – голубой лифчик. Видно, подходящего флага не нашли, довелось позаимствовать бельишко у первой встречной дамочки.

– Наверное, – предположил я, – танкисты родом из села, где много лет бессменно заправляет местным сельсоветом мой школьный товарищ Ванюшка Рухляда.

В эпоху самостийности ему велели повесить на сельсовете вместо красно-синего флага желто-голубой. А соответствующего материала не выделили. Пришлось бедолаге конфисковать у секретарши синюю юбку.

– А желтое?

– К счастью, шторы в кабинете Ванюшки оказались подходящего колера. Теперь одна нормальная, до полу, а вторая вровень с подоконником.

Не будь на душе так муторно, мы бы, наверное, посмеялись. Однако обстановка меньше всего располагала к веселью.

Отшлифованная колесами дорога вдруг подернулась рябью, а ромашки, которым я мечтал поклониться после долгой разлуки, вроде бы стали ниже росточком. Словно их солнцеликие сердечки опалило смрадное дыхание железного Змея Горыныча.

НА ПЕРЕКРЁСТКЕ У ПОГОСТА

Поселок Благодатное, куда мы вкатились по зигзагообразному мосту, пребывал в каком-то оцепенении. Будто скарабей, которого обездвижил ядом паук-крестоносец.

Шумно было лишь во дворе углового дома, где мы остановились, чтобы долить воды в радиатор. Там гулко, как в охотничий рог, трубила корова, да женский голос без передыху звал курву Зорьку.

– Пойду, – сказал Вольдемар, – поинтересуюсь насчет воды и заодно выясню, что там за шум.

Памятуя наказ – поспешать, Вольдемар обернулся в темпе. Но при этом часть воды пролил мимо горловины радиатора. Похоже забыл, что столь ювелирная работа и едва сдерживаемый смех – вещи мало совместимые.

– Что потешное узрел? – поинтересовался я, когда дом вместе с «курвой Зорькой» остался позади.

– Хозяйка поутру пошла доить корову, Зорькой кличут… А тут за околицей светопреставление началось. Ну, тетка, ясное дело, в подвал, он возле летней кухни. Притаилась за бочками, а здесь ещё кто-то ломится. Сопит, гремит копытами по ступенькам. Вылитый тебе черт. Оказывается, корова веревку оборвала и следом за хозяйкой в бомбоубежище. Сообразительная животина, ничего не скажешь… Только выходить из подвала не желает… Тётка ей в ведро с водой валерьянки накапала для успокоения, теперь духан на весь двор.

– Здесь не хихикать, плакать да материться впору.

– Чем хозяйка и занимается. Но все равно смешно. Голос ласковый, слова матерные…

– Ладно, оставляй кладбище по левую руку и притормози вон у того перекрестка, где народ толпится.

Народ на перекрестке в основном был представлен пишущей братией. Однако просочиться к месту сшибки мешал поставленный поперек асфальта грузовик – точная копия того, который забаррикадировал выезд из пристанционного поселка.

Фотоаппарат с телевиком пятидесятикратного приближения – вещь в репортёрском деле нужная. Однако снимать сорванную с шарниров и теперь прислоненную к стволу старого ясеня башню боевой пехоты, а вместе с ней поземкой струящиеся через асфальт дымы все равно, что поедать глазами грибную похлебку.

Я так и не понял, почему подъехавший на белой «Волге» мужичок с взъерошенной прической остановил выбор на моей персоне. Вполне возможно, потому, что среди прочих моя физиономия показалась самой огорченной.

– Заползай, доставлю по назначению, – сказал мужичок. – Я уже сделал три ходки с ранеными, меня пропускают.

Благодетель не соврал. Застеленное поверх заднего сиденья одеяло, которое уважающие себя водители возят в багажнике, чтобы дама сердца не испачкала колени о зеленую травку, было в бурых потеках.

У мужичка со взъерошенными волосами на маковке оказался такой же взъерошенный голос. Спозаранку повез служивым блокпоста торбу приготовленных сердобольной супружницей пирожков и трехлитровую банку молока, а попал в передрягу, которую будешь помнить до гробовой доски. От перекрестка до блокпоста около пятисот метров. Однако мой благодетель успел поведать о собственных приключениях:

– Только высунулся за кладбище, а впереди как загрохочет. Из чего били, леший его разберет. И сразу взрывы пошли, скорее всего, начали детонировать боекомплекты. Видел, как покатилась по асфальту башня БМП… Ну, а спустя четверть часа прилетело звено вертушек. И давай лупить сверху.

– Вертолеты чьи?

– Думаю, украинского войска. У ополченцев-то своих вертушек нет.

– Выходит, свои по своим били?

– Леший их разберет. Да и некогда мне выяснять было. Думал, как раненых солдат разместить, чтобы салон не сильно окровенили.

С КРЕСТОМ И АВТОМАТОМ

Похоже, алый цвет сегодня самый распространенный на моей малой родине. Чуть не вступил в кровавую лужицу на асфальте, которую по периметру обсели сизые мухи. Тучились насекомые и над обрывками камуфлированного тряпья, судя по погону с четырьмя звездочками, куртки пехотного капитана.

С недобрым предчувствием подумал о Виталике: жив он или убит? Однако служивым было не до прорвавшегося через рогатки журналиста, а один из них, с багровой царапиной через всю правую щеку, порекомендовал мне валить отсюда впереди собственного визга:

– Пока только что приехавшему генералу на глаза не попался.

Воспользоваться советом я просто не смог физически. Дорога впереди и сзади перекрыта, а вдоль обочин густо лежали убитые. Хоть им сейчас и все равно, но не переступать же через бедолаг.

Прятаться от генерала тоже не имело смысла. Рано или поздно он узреет затесавшегося в камуфляжный ряд штатского с фотоаппаратом. Поэтому решил действовать напролом.

Изобразив нечто вроде строевого шага и остановившись в двух шагах от кучки военных, над которыми грозовой тучей возвышался генерал с похожими на лохматых гусениц бровями, спросил:

– Разрешите обратиться?

– Слушаю, – ответил генерал, и одна из лохматых гусениц обрела сходство с вопросительным знаком. Только лежачим.

– Учитывая сложность ситуации, на интервью с вами не надеюсь. А коль так, то прошу «добро» просто поприсутствовать. И заодно сделать несколько снимков.

– Валяйте, – буркнул генерал, и лохматая гусеница вернулась на прежнее место.

Воодушевленный высочайшим дозволом, я настолько обнаглел, что без зазрения совести прервал допрос, который вел следователь военной прокуратуры. Вообще-то, поначалу мне показалось, что эти двое, один обличьем смахивающий на новобранца, а второй постарше, с едва поместившимся в нагрудном кармане куртки деревянным крестом, просто толкуют «за жизнь» в тени подбитого броневичка. Однако ошибся и едва не был изгнан прочь поганой метлой.

– На каком основании интересуетесь капитаном Виталиком? И есть ли у вас аккредитация? – сурово спросил похожий на новобранца следователь.

– Аккредитован в этих краях еще в прошлом веке, – ответил я, стараясь придать вес каждому слову. – А нахожусь с персонального разрешения генерала. Полюбопытствуйте у него, если имеете сомнения…

– К генералу лучше не соваться, – подал голос тот, который с крестом в нагрудном кармане. – Он сейчас сильно занят. Нашему подполковнику клизму ставит. На скипидаре с рыболовными крючками.

– За какие грехи, если не военная тайна?

– С утра на блокпост налетела шайка… То ли Беса, то ли Сатаны. А может, и самого батьки Махно… Ну и вжарили, вначале из гранатометов, потом стрелковым причесали… А подпол, он в райцентре обретается, доложил наверх, что нашу располагу захватили ополченцы, и вызвал пернатых. Ну те и добавили нам с неба.

– Извините, что помешал.

– Ничего, продолжайте, – усмехнулся следователь. – Коль уполномочены самим генералом. А заодно сделаем перекур.

– Вопросов всего два: какова судьба капитана Виталика, и не кажется ли вам, что крест в нагрудном кармане и автомат на плече – вещи, исключающие друг дружку?

– Капитана вроде бы сильно поранило, его мужик на белой «Волге» в числе первых увез. Что же касается креста с автоматом, то они дополняют друг друга. Если заблудшая овца откажется внимать слову Божьему, ее приводят к повиновению при помощи хорошего дрына. Или чего другого.

– То есть жителей Донбасса вы считаете заблудшими овцами?

– Только тех, которые смотрят в сторону России.

Возвращаюсь пешком, стараясь не наступать на отстрелянные унитары, в которых ветер-низовка исполняет реквием по убиенным. Вон они, на обочинах и среди смятых гусеницами боевой машины посевов кукурузы, все до единого прикрыты одеялами, такими же короткими, как и жизнь солдата на войне.

А еще низовка пытается теребить опаленные ясеневые листья и кровавую лужицу на асфальте. Однако багровое озерцо за час с четвертью уменьшилось наполовину, и теперь не понять, что осушило его? То ли солнце, то ли виной всему сизые мухи, эти сродственницы падальщика-врана.

КОРМЧИЙ ПРОСИТ ОТГУЛ

Запланированную поездку на Саур-Могилу пришлось отложить. С утреца позвонил Вольдемар и попросил отгул:

– Руки дрожат, – объяснил он, – боюсь, разобью машину, а заодно покалечу нас с тобой.

– Никак перебрал вчера?

– Только собираюсь накатить пару-тройку стаканов. Иначе в меридиан не войду.

– Жена и теща достали? – спросил я, намекая на полузабытый скандал, который для нашего кормчего едва не закончился отсидкой за мелкое хулиганство.

Вообще-то, Вольдемар из породы покладистых мужиков, из-за забора целый день только и слышно: «Вова, нарви вишен на компот… Вова, вытряхни половики». И наконец: «Мы бы тебя покормили, но картошка еще не сварилась».

Однако если ангельскому терпению есть предел, то человеческому тем более. Собрался Вольдемар в законный выходной на речку, а дамы в один голос: «Какая рыбалка? Огород не прополот, в доме не прибрано, а у тебя развлечения на первом месте».

Короче, достали бедолагу, взбрыкнул почище норовистой лошадки. Слава богу, у дам сработал инстинкт самосохранения. Скатились в подвал, притихли за бочками, из которых запах прошлогодних солений испарился. И хотя на сей раз мужика никто ни о чем не попросил, он по собственной инициативе опустил в подвал пару одеял, буханку серого и бутылку газировки:

– Сидите, завтра вернусь, так и быть, выпущу на свободу.

– Объясни, Христа ради, что стряслось? – продолжал настаивать я. – Чтобы смог отмазаться перед шефом, если начнет спрашивать: почему отложили поездку на Саур-Могилу?

– А ты разве не слышал стрельбу на микрорайоне? Вчера, вечером?

– Какой-то шум имел место, однако значения, честно признаться, не придал. В наше время пострелушки такое же обыденное явление, как и насморк посреди гнилой зимы.

– Тогда слушай… Пошел я в автомагазин, а по пути решил пивком побаловаться.

– И?..

– Облом вышел. Укропы откуда-то налетели, три автобуса, крытые грузовики, легковушки и квадроцикл в придачу. Оцепили площадь, давай из автоматов в небо пулять. Мужиков, в том числе меня, положили мордой в асфальт, до сих пор правая бочина от берцев ноет… А рубашка там, на площади, осталась… Они рубашки со всех мужиков срывали.

– Проверяли, нет ли синюшности на плече от приклада автомата.

– Наверное. Поостерегся спрашивать… Короче, натерпелся такого, что до сих пор руки дрожат.

– Но почему рубаху оставил?

– На кой ляд она мне рваная, без рукава? Только потерял я кое-что большее, чем рубаха. Ты же знаешь, сколько мы ни ездили, я ровно дышал на укропов и на ополченцев и повода упрекнуть в сепаратизме не давал.

– А со вчерашнего похода?

– Сам догадаешься, или подсказать?

– Ладно, лечи нервы, а я по месту прошвырнусь. Все-таки уважительной причины брать отгул у меня нет.

РОЩА ПРИФРОНТОВАЯ

За впечатлениями не обязательно плыть к островам Зеленого мыса, а берёзки загородной рощи такие же обаятельные, как пинии в окрестностях Порто-Корсини, чьи стволы телесного загара беззастенчиво тискает многорукий плющ. Надо лишь приходить к ним с широко распахнутым сердцем.

О культурном происхождении рощи можно лишь догадываться. Природе хватило четверти века, чтобы размыть границы между насаждения, низвести кусты декоративной бирючины до положения беспризорников и засеять просеки боярышником.

Удовлетворившись содеянным, великая распорядительница всего растущего под луной теперь отдыхает. И попутно наслаждается соловьиным хоралом, который возвёл на музыкальный Олимп бесчисленное множество композиторов.

Завораживающе действуют соловьиные трели и на простых смертных. От их прикосновения с души сваливаются напластования обывательского дерьмеца, а сама она готова раствориться в кущах загородной рощи, где пронзительно пахнет пыльцой серебристого лоха.

Однако я бы поостерегся бездумно следовать порывам разбуженной соловьями души. Это все равно, что водить воздушного змея на линии боевого соприкосновения. Можно наступить на прыгающую мину или повредить опорно-двигательный аппарат о забытый под кустиком снарядный ящик.

Загородная роща – не исключение. Свежая колея приводит меня на позиции гаубичной батареи. Сейчас здесь пусто, как в покинутом цыганском таборе, однако еще пару-тройку дней назад в роще гремело почище, нежели на старой Муромской дороге, где Илья Муромец проводил воспитательную работу с Соловьем-разбойником.

При виде огневых вспомнил приятеля, жителя шахтёрской столицы, попросившего раздобыть десяток-другой корешков лопуха.

– А ты можешь гарантировать, – спросил я, – что вместо лечебного растения не выкопаю, скажем, противотанковую мину? И не покажется ли воякам подозрительным шастающий в прифронтовой роще с лопатой тип?

От воспоминаний отвлекли вопли сороки и человеческие голоса. На ромашковой поляне ватага мальчишек. При виде чужака умолкают. Однако в глазах ни капли страха. Такое уж поколение пошло. Никому не удивляется и ничего не боится.

– О чем спор? – интересуюсь.

– Да вот, – отвечает старший, – я им говорю, что патроны от пистолета Макарова, а они возражают, – протянул на ладони пару блестящих гильз.

– Твоя правда. Где взял, если не коммерческая тайна?

– В сорочьем гнезде. Вон оно, в куст боярышника запихнуто. Пока добрался, весь оцарапался.

– А оно того стоило?

– Интересно посмотреть.

– И что высмотрел?

– Яйца. Еще теплые. А на краешке гнезда гильзы. Нет, яйца мы не тронули, зачем они нам… А гильзы взяли. Дядь, а кто их туда забросил!

– Сорока и забросила. Как увидит что блестящее, так и тащит к себе. Мой школьный товарищ в сорочьем гнезде золотую серёжку нашел.

– Здорово!

– Я бы не сказал. Он с этой сережкой вниз сверзься, руку сломал. Так что, парни, осторожнее будьте.

«И вообще, – мысленно добавил я, – сидели бы вы лучше дома». Однако смолчал. Это еще неизвестно, что хуже – гулять в прифронтовой роще или чахнуть у монитора.

– Думаю, нам лучше перебраться подальше от гнезда, – предложил я. – Зачем сороку нервировать… Да и дождик вот-вот пустится.

– А вы? – спросил старший.

– Я, парни, на такие экскурсии без полиэтиленового дождевика не хожу.

На том и расстались. Мальчишки ушли, а я продолжал слушать вопли сороки и мелкий дождик. Птаха, наверное, обнаружила недостачу и пришла в расстройство чувств.

– Чего, глупая, горюешь? – молвил я вполголоса. – Этих гильз в округе столько валяется, что впору удивляться: как ещё живы мальчишки, да и мы тобой?

ТАЗИК НЕБЕСНОЙ БЛАГОДАТИ

Боюсь, как бы у нашего кормчего не затянулся процесс лечения стресса. Вчера вечером под аккомпанемент весеннего дождика по позициям укропов отработала батарея самоходок, на втором часу ночи на околицу прилетела ответка в виде пакета РСЗО «Град». Хорошо хоть опоенные влагой домишки горняков и яблони оказались плохой пищей для огня. Побило крыши, окна, да опрокинуло навзничь парочку опор линии электропередачи.

Впрочем, к радикальному средству накануне прибегнул не только Вольдемар. Сосед Колян выполз на улицу одним из последних.

Откровенно припухшими глазами он оглядел толпу, оборванные провода и ампутированные ветки растущих вдоль заборов вишен.

– По какому поводу собрание? – спросил явившийся к шапочному разбору Колян.

– А разве не ясно? – ответили в несколько голосов соседи. – У тебя самого окна хоть целы? Крыша не в дырах?

– Что, стреляли? – искренне удивился Колян. – А я вчера махнул полпузыря перед сном и ничегошеньки не слышал…

Счастливый человек, благодаря огненной водице сохранил нервы в целости и сохранности. Но если всякий раз предохраняться столь радикальным средством от пострелушек и лечить стресс, то есть шанс спиться задолго до окончания боевых действий.

Чтобы не маяться в ожидании, когда починят электролинию, решаю сходить в центр города, а заодно пополнить запас табака. Благо, низкое, как потолок убогой хижины, небо посветлело, и кое-где даже появились солнечные проталины.

Все же удивительные люди, мои земляки. Как только воцарилась тишина, божьими коровками облепили околоподъездные скамьи и прилавки старого рынка.

Ожил и рыбный ряд при входе. Правда, представлен он был исключительно мотоциклом с коляской, в которой поленьями возлежали толстолобики. У одного наискось разорвана спина, у другого – бок, у третьего…

– Осколками зацепило? – любопытствует ехидноглазый дедко из числа покупателей. – Говорят, снаряды так и сыпали в пруд.

– Скажешь такое, – возмутился хозяин мотоцикла, мужик в громоподобном дождевике. – Когда стреляли, а когда я товар привёз…

– Значит, «косой» добыто, – авторитетно заявил дедко. – Преступным орудием лова. А цену гнешь, будто законопослушный гражданин… Скости малость, так и быть, одного подранка возьму.

– Милость подаю лишь на паперти. Так что шлепай, пока у ветра сучки не появились.

А над рынком полный штиль. Выглядывающие из оцинкованного тазика пролески словно выкованы из металла цвета весенней лазури. Продает эту небесную благодать бабка с таким кислым лицом, что молочницы обходят ее стороной.

Однако покупатель, молодой еще парень, похоже, внешним раздражителям не подвержен.

– Сколько за букетик просишь, мамаша?

– Пятьдесят.

– Доляров, монгольских тугриков?

– Ещё чего? Наших, деревянных.

– Всё равно дорого.

– Хотела бы я поглядеть, сколько бы ты заломил. Пошла в «зелёнку» за пролесками, да чуть на тот свет не угодила… Слава богу, спину заколодило. Разгибаюсь и вижу впереди табличку, за ней – вторую. И надпись: «Заминировано». Кабы не заколодило спину, на небесах уже причёсывалась. Уж бежала, бежала… Едва сердце не лопнуло.

– Да, мины пострашнее радикулита, – согласился парень. – Ладно, мамаша, согласен. Риск – дело серьезное, оплачиваться должен сполна.

ПРОЕЗД ОПЛАЧЕН УНИЖЕНИЕМ

В тишину верится с трудом. Особенно если вглядеться в лица прохожих, на которых тревога и неуверенность обозначились серыми тенями. Поэтому, наверное, напрочь исчез из употребления полувопрос-полупривет: «Как твое ничего?» Вместо них: «Жив? Снаряд в окно твоей квартиры не заглянул случаем?.. Что же, для нашего времени уже расчудесно». Правда, задавать подобные вопросы моей знакомой, с которой я столкнулся на рынке, нет надобности. Гражданка во многих отношениях положительная, несмотря на два высших образования, очень миленькая. Одно смущает в ней, кого ни встретит, считает своим долгом исполнить духовный стриптиз. Вот и сейчас:

– Мама серьезно заболела. А как без пропуска в Мариуполь? Но всё равно, рискнула. На блокпосте укры меня, конечно, тормознули: «Давай пропуск или хотя бы телеграмму». Достаю из кошелька сотню гривен, протягиваю их тому, который мне старшим показался. А он отвечает: «Взятку беру только натурой». – «Да что ж мне, прямо на обочине отдаться?» Стою, реву. А старший и говорит: «Кому ты, старая кошелка, нужна. Топай на своих кривых куда шла». Ну ответьте, пожалуйста, это я – старая кошелка? Это у меня кривые?

Чтобы утешить знакомую, я сказал, что служивый ни черта не смыслит в женской красоте и, наверное, голубой. А вот о тазике с пролесками напрасно не упомянул, ведь на сегодня это единственная светлая частичка небесной благодати. Впрочем, и та была собрана на минном поле.

ЛОЩИНА МЕДВЕЖЬЯ

Незаменимая все-таки вещь – походный блокнот с гнездышком для шарикового карандаша. Достаточно одной фразы, чтобы во всех подробностях восстановить историю, которую на линии боевого соприкосновения поведал комбат ополченцев.

Вечером на нейтралке сработала светошумовая мина. И сразу не в заросшую боярышником безымянную лощину потянулись светлячки трассирующих пуль. С приземистого, как плохо выпеченный каравай, холма откашлялся миномет.

И пошло-поехало. Пострелушки разрастались, словно опара в дубовой квашне. По лощине били с двух сторон «Шилки», ВОГи, автоматы и прочая разношёрстная мелочь, применяемая при отражении разведывательно-диверсионных групп.

Однако ходившие рано утром в нейтральную лощину разведчики доложили, что виновником переполоха оказались не укры, а дикий кабан. Судя по отпечаткам копыт, матёрый. Весом в полтора-два центнера.

Нарушитель оставил ещё один след – густую струю, которой спозаранку завтракали мухи. Выходит, все звери без исключения, а не только косолапые, остро реагируют на испуг.

В то утро поросшая боярышником нейтральная полоса наконец обрела имя – «Лощина медвежьей болезни». Или просто – Медвежья. По крайней мере, так обозначил ее вчерашний бригадир горнопроходчиков, а ныне комбат, блиндаж которого врыт в обратный скат приземистого, как плохо выпеченный каравай, холма.

ДОРОГА ВТОРОСТЕПЕННОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Эта дорога второстепенного назначения у водителей пользуется дурной славой. Особенно опасно закругление, где одиноко торчит пирамидальный тополь с разреженной осколками кроной.

Отсюда, с закругления, просматриваются козырьки траншей и похожие на осевшие кротовины блиндажи. Поэтому водители, Вольдемар не исключение, минуют простреливаемый участок на запредельной скорости. И, конечно, не успевают рассмотреть окрас восседающего на маковке тополя перепелятника.

– Здесь ездить, – ворчит кормчий, – приключения на пятую точку искать.

– Тормозни, пернатого красавца увековечу.

– Вояки заметят – пулю влепят. Давай уже на обратном пути сфотографируешь.

Я согласился и теперь сожалею о собственной покладистости. Впрочем, кто мог предположить, что во время нашего отсутствия фугас свалит многострадальный тополь. Осталась лишь досада на упрямого кормчего да робкая надежда, что перепелятник избежал осколков и теперь подыскивает себе новое дерево.

СИГАРЕТНЫЕ ВОРИШКИ

На моём наблюдательном пункте, откуда я слежу за пострелушками, завелся воришка. Стоит отлучиться на час-другой, как пепельница оказывается опорожненной на треть. И вдобавок кто-то приноровился размочаливать сигаретные фильтры.

Решил проследить. Подвинул письменный стол к окну, чтобы держать НП в поле зрения, и приготовился ждать.

Первым явился воробей. Вроде бы присел отдохнуть, а сам взглядом косится на пепельницу. Потом слетел вниз, подхватил окурок и шмыгнул под крышу соседского дома.

Собрался было забраться в дебри справочной литературы, однако вспомнил биолога Виктора Сиренко, который однажды сказал, что многие пернатые используют окурки для дезинфекции гнезд.

Чуть погодя прилетела лазоревка и принялась теребить окурок прямо в пепельнице.

Словом, если вам на глаза попадется обложенное по периметру окурками гнездышко, особо не удивляйтесь А заодно поразмыслите: так уж правы медики, предупреждая нас о вреде курения.

КОВЫЛЬНЫЙ ЗНОЙ

Когда зной начинает донимать степь, она обряжается в тончайшие одежды из ковыльных волокон. Эти одежды невесомы, как поступь ангела, и не скрывают прелестей распаленной близостью солнца земли.

А еще в ковыле есть сходство с морем, по которому шквал проводит белопенные ленты. И хотя в травяных волнах невозможно утонуть, они одинаково опасны для животного и человека.

Говорю об этом попутчице-коллеге, которая страстно возжелала окунуться в ковыльное море.

– Я – не овца, – отмахнулась дама. – Как-нибудь выпутаю из подола и прически цепкие ости. А вообще, если хотите знать, ковыль – не просто редкое, но и целебное растение. При грамотной дозировке оно ставит на ноги даже хронического паралитика.

Свою речь в защиту краснокнижного вида коллега завершает желанием – привезти домой ковыльную прядь:

– Пристрою возле зеркала. Пусть в прихожей круглый год будет маленькое лето. А то война докатится до этих холмов и всё испепелит.

Однако я воспротивился. Споры ковыля грузом ложатся на легкие. А потом умерщвленные цветы только тяготят взор и душу.

МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК ТРИДЦАТОГО КАЛИБРА

Партизанская балка, этот островок байрачного леса на берегу впадающего в Кальмиус ручья – сплошное очарование. Здесь ранней весной воздух делается лазоревым от распустившихся пролесок, а чуть позже, в мае, бесчисленные куртины пиона узколистого перекрашивают его в рубиновые, с вкраплениями изумрудов, тона.

Наш кормчий, да и я за компанию, столько раз навещал сей уголок степи донецкой, что может вести машинёшку по скатывающейся вниз дороге с завязанными глазами. А вдобавок способен безошибочно перечислить сучки на досках стола, который ломаными линиями отражается в бегучей воде безымянного ручья.

Однако сегодня Вольдемар заартачился:

– Хочешь – завязывай мне глаза, хочешь – не завязывай, но в Партизанскую балку не заманишь никакими коврижками.

Впрочем, я особо и не настаиваю. По словам хозяина здешних мест лесника Фёдора, притаившийся в балке батальон правительственных войск прошлой ночью причесали «Градами», поэтому туда лучше не соваться. И действительно, даже за версту слышно, что островок байрачного леса до самых сердцевин разлогих дубов пропитался горелым, и теперь в нем разноголосо стучат молотки, словно кто-то сколачивает гроб на целый взвод.

– Подбитую технику, поди, ремонтируют, – комментирует происходящее Вольдемар. – И при этом так матерятся, что с пионов лепестки осыпаются.

– Ты прав. Пережившие бомбардировку служивые сейчас злы похлеще пчел, улей которых разломал медведь… Ладно, возвращайся на трассу. Доедем до старого карагача и повернем налево. А там через мосток – Новогригорьевка. Если верить леснику, селу тоже досталось.

Фёдор малость соврал. Причесали не Новогригорьевку, а молодой бор на околице. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы нагнать страху на жителей. Проехали взад-вперед по улице, которую от горельника отделяет вошедший в силу ручей, ни одной живой души. Лишь на обратном пути, у съезда на мост, за живой изгородью мелькнуло что-то пестренькое, вроде сойки-пересмешницы.

Малявка. Лет пять или чуть поболее. Платьице в розовых зайчиках, повязанная на бабий манер косынка, баюкает завернутую в синюю тряпицу куклу.

– Ты чья, красавица, будешь?

– Мамина. А ушками – папина.

– Позвать родителей можешь?

– Могу. Только они все равно не придут.

– Очень заняты?

– Очень… Марточку лечат.

– Марточка это кто?

– Коровка наша. У нее белая звездочка на лбу. А теперь еще и одного рога нет.

– Потеряла?

– Это не кошелек, чтобы потерять. Папа говорит, рог большим осколком отбило, а маленькими шею поранило.

– Почему родители ветеринара не пригласили?

– Приглашали. Не едет. Ему, наверное, тоже страшно. У нас ведь, дяденьки, теперь война…

– Ты не о том спрашиваешь, – прошипел мне в ухо Вольдемар. – Разве не заметил, что за куклу ребенок нянчит?

– Вижу, – так же, шепотом, ответил я. – И размышляю, каким макаром у малявки игрушку выцыганить.

– Возьми шоколадку в бардачке. Меньшему внуку купил, да забыл отдать.

– Послушай, девица-красавица, а как твою куклу зовут?

– Это не кукла, – поправила малявка. – Мальчик-с-пальчик. Мне мама, когда я была маленькая, сказку про него читала.

– Откуда он у тебя?

– Возле мостика в пыли лежал. Несчастненький такой. Так я его отмыла…

– Давай договоримся: ты нам игрушку, мы тебе – шоколадку.

– Обижать Мальчика-с-пальчик не станете? – заволновалась малявка. – Он же такой несчастненький.

В два голоса поклялись, что для нас лучшая забава – пеленать мальчиков-с-пальчик. И таки добились своего.

– Высокие договаривающие стороны после изнурительных дебатов пришли к обоюдному соглашению, – рассмеялся Вольдемар, оглядываясь на заднее сиденье, где лежал завернутый в старую косынку Мальчик-с-пальчик, он же – снаряд тридцатого калибра. – От опасной игрушки мы ребенка уберегли, но сами можем влипнуть… Раньше за патрон мелкашки срок давали, а здесь штука посерьёзнее.

– Ничего. На первом же блокпосте сбагрим воякам. Вместе с пелёнкой, пусть они по долгу службы нянчатся.

ДУША ОБИДЫ НЕ ТАИТ

Хорошее название у села на левом берегу Кальмиуса – Солнцево. Оно согревает душу и сулит тихую радость каждому, кто однажды был допущен в горницу, которую освещают улыбки одетых в разноцветные платья кукол.

Наряд хозяйки дома, чьи окна напоминают вставленные в рамки акварели приазовской степи, Елены более скромен. Но опрятен, как у всякого, кого природа одарила взыскательным вкусом и умелыми руками.

А еще у хозяйки дома с окнами-акварелями степной вольницы сострадательное отношение к вещам. Особенно брошенным человеком.

Однажды подобрала на мусорнике куклу, приладила на место оторванную ножку, хорошенько отмыла от хронической грязи и из хранящейся ещё с девичьих времен блузки построила такое расчудесное платьице, что чуть не воскликнула по примеру Александра Сергеевича: «Ай да Пушкин молодец!»

Чего уж говорить о сельских ребятах, которые приходят поглазеть на коллекцию.

– Удивительно, – говорит Елена, – среди моих маленьких гостей почти половина мальчишек, которым, как принято считать, зазорно водиться с куклами.

Да что ребятня, отставной механизатор Виктор Папенфот, мужик весьма сурового нрава, и тот с восторгом отзывается о работах мастерицы.

– Чудо чудное, – сказал он мне за графинчиком сухого вина. – Ты обязательно загляни в дом на околице, согрей душу.

Удивительно, что малолетний узник гитлеровского концлагеря, землепашец, чьи руки от соприкосновения с тракторными рычагами обрели железную твердость, уберег сердце от заскорузлости, которая поражает всякого пасынка судьбы.

А Виктор – ярко выраженный представитель неизбалованного жизненными благами поколения. И это подтверждает запись, которую я сделал в походном блокноте по возвращению из села с солнечным названием.

Итак, мой старинный приятель Виктор Папенфот. Немец. Последнее место работы перед выходом на пенсию – начальник мехотряда. Известен тем, что мог на слух установить даже малейшую неисправность в моторе любой марки.

Первую оплеуху от судьбы получил в четырехмесячном возрасте на станции Карань Донецкой железной дороги, где осенью сорок первого года собравшиеся в эвакуацию мать и старшая сестра ожидали поезд. Но вместо него прилетели Ю-87 с крестами на чёрных крыльях.

Сестра и малец не пострадали. А вот их матери оторвало руку и ногу. Родительницу погрузили в санитарный эшелон с ранеными бойцами. На том её следы потерялись.

Разумеется, четыре месяца – не тот возраст, когда запоминают первую оплеуху. Пока сестра помогала грузить мать в санитарный эшелон, лихие людишки утащили одеяло и взятую в дорогу бутылочку молока для младенца.

А две недели спустя сестру – комсомольскую активистку угнали в Германию.

– Не помогли даже немецкие корни, – горько усмехнулся приятель, наполняя стаканы рубиновым вином. – Но так как оставить меня было не на кого, сестра решила взять с собой. И потом до самого освобождения в апреле сорок пятого прятала в бараке под нарами.

С шести утра до шести вечера – столько длился рабочий день невольниц – малец лежал молча. И лишь однажды в горячечном бреду подал голос, А здесь, как на грех, в барак пожаловала комендантша. Обнаружив под нарами доходягу, велела выбросить его в подвал, куда складывали умерших от голода и непосильных трудов.

Обнаружив пропажу, невольницы бросились к надзирателю, который от прочих коллег отличался сговорчивостью, и тот в обмен на золотой крестик, который чудом сберегла сестра, согласился выдать поутру тело малолетнего узника.

Однако худшие опасения не сбылись. Когда на рассвете следующего дня отперли подвал, то увидели ползающего по трупам мальца, живого и невредимого.

Закончив с воспоминаниями, Виктор переходит к событиям последних дней:

– Ты же знаешь, что вся округа пользуется водой из родника на берегу Кальмиуса. Да и сам, бывая в наших краях, наведывался к нему… А теперь только отчаянные головушки рискуют сунуться на линию фронта. Правда, я не езжу по другой причине… Осколками продырявило оба молочных бидона. А хранить родниковую воду в пластиковой посуде все равно, что в кирзовых сапогах вести невесту под венец.

Сказал и умолк. Но как бы там ни было, но злости на судьбу в голосе приятеля я не уловил. Наверное, у пропущенного через житейские жернова землепашца нет в душе потаенного уголка, где обычно хранят обиды на небеса и людей.

«МОРДОЙ В ЗЕМЛЮ! СТРЕЛЯТЬ БУДУ!»

Вообще-то, графинчик появился уже после всего. Наполняя стаканы рубиновым вином, Виктор вопросительно взглянул на кормчего.

– Стресс, конечно, не мешало бы снять, но, увы, за рулем, – ответил тот и поник, словно измученный суховеем стебель шалфея мутовчатого.

– Я же вас, кажется, предупреждал, чтобы держались подальше от соснового леса за околицей. Прошли те времена, когда мы всем селом ездили в бор на первомайские праздники, – рассердился малолетний узник гитлеровского концлагеря. – Попили бы водицы, поглазели в бинокль на догорающие танки и угомонились. Так ослушались старого дурака.

Виктор безусловно прав. Однако приехали мы за полторы сотни верст не для того, чтобы издали окинуть взглядом холмы, которые, как Партизанскую балку, причесали «Грады».

А все я виноват. Насел на спутника, как ястреб на куропатку:

– Читатели ждут горячих репортажей с места событий, а мы под кустиками от страха трясемся. Если боишься, что твою изрядно поношенную шкуру попортят осколками, так и скажи. Поищу более храброго кормчего.

– Думаешь, за себя переживаю? Машинёшку жаль, полжизни на нее горбатился… Ладно, командуй, куда рулить, – окаменел скулами Вольдемар.

– Для начала завернем к источнику, когда еще сможем похлебать живой водицы…

– Странные все-таки люди, эти солнцевские, – ворчит кормчий, огибая лужу на перекрестке двух дорог, – я бы осел не среди ровного поля, а у родника. На десять километров отсюда все видать, ути в камышах крякают, скалы разукрашены дикими розами. Вышел из дома по утрянке, сел на попу и поехал с верхотуры в речку… Ну вот, кажется, прибыли.

– Твоим советом – на попе в речную заводь – уже кто-то воспользовался. Вон сколько разбросано вдоль уреза воды камуфляжных курток, брюк и солдатских берцев.

– Мать честная, – восторгается кормчий. – И как я сразу внимание не обратил. Такое впечатление, что здесь целым батальоном стриптиз перед русалками исполняли.

– Куда они, по-твоему, подевались?

– Наверное, у русалок сейчас гостят. Чарку пьют, хозяек омута за титьки тискают. Но скорее, думаю, до мамы, до хаты подались. И кружку, с собой прихватили.

За неимением посуды утоляем жажду из распахнутых ладоней крошечного озерца, в котором скапливается родниковая вода перед тем, как скатиться по гранитным ступеням вниз. Со стороны посмотреть – преклонившие колени перед божеством язычники-скифы.

Но разве не так? Разве источник, нашедшие приют на скалах кусты шиповника и распахнутая навстречу солнцу заречная даль не достойны того, чтобы преклонить перед ними колени?

– Ну да, – говорит в ответ на мои мысли вслух кормчий, которого, как я заметил, приводит в расстройство невозможность попользоваться брошенным на полях сражений добром. – Подстелить бы под колени по курточке… Да башмаками не мешало бы запастись. Кстати, какой у тебя размер подставки?

– Вернемся домой, я тебе целый мешок крепких еще лаптей подгоню. А сейчас есть предложение – заняться прямыми обязанностями.

Берем курс на холмик чубчиком опаленного огнем бора. Такими же обугленными выглядят развалины у развилки дорог и приткнувшаяся к ним боевая машина пехоты.

Под БМП серебристая лужица застывшего металла, а чёрная почва вокруг усыпана снарядами тридцатого калибра – копиями «Мальчика-с-пальчик», которого мы обменяли на шоколад. Только закопчёнными до состояния передержанных в углях продолговатых картофелин.

– Аккумуляторные пластины расплавились, – комментирует Вольдемар серебристую лужицу. – А вон, напротив отсека, пробоина…

Зато танк-тральщик издали выглядел так, как и положено боевой единице, с грозно направленным на непрошеных гостей пулемётом. Но подъехав вплотную, замечаем сбитую фугасом гусеницу и вывалившиеся из брюха железные потроха.

И тут же, в десятке шагов, огороженный по периметру колышками четырехугольник потревоженной земли.

– Похоже, братская могила, – говорит Вольдемар. – Я, когда сигареты в местном магазине покупал, продавщица, говорливая вся из себя тётка, рассказала, что после первого обстрела вояки у местного фермера колесный экскаватор могилу копать одалживали. А после второй бомбардировки слиняли бесповоротно. Меньше всего хотелось бы оказаться в шкуре бедолаг, – продолжает кормчий. – Взгляни на морской контейнер… В нем же дыр больше, чем живого места. А танк возле вон тех кустиков… Такое впечатление, что склеили его из туалетной бумаги…

Закончить комментарий с места разгромленного воинского стойбища моему спутнику не дали. Кустики за подбитым танком вдруг шевельнулись, и оттуда выплеснулся окрик:

– Мордой в землю! Стрелять буду!

– Хрен тебе, а не медовый пряник! – взревел Вольдемар и, лягушкой перепрыгивая через разбросанные снаряды, помчался к оставленной под железным боком танка-тральщика машинёшке.

Я же в первые секунды больше удивился, чем испугался. Только что держал в прицеле фотоаппарата забытые на вкопанном у входа в блиндаж столике банки с солениями, и вдруг они исчезли. Лишь полетели в разные стороны огурцы со стеклами.

К счастью, хлестнувшая по изувеченному контейнеру вторая очередь привела меня в чувство. Она же и придала ускорение, которое получает охотник, когда попой ощущает приближение дикого кабана-подранка.

На последних метрах я почти поравнялся с Вольдемаром и, не дожидаясь, пока тот откроет изнутри дверцу, рыбкой нырнул в салон. Слава богу, боковое стекло оказалось опущенным.

– Хрен тебе, а не медовый пряник, – повторил кормчий, но теперь уже с явным облегчением в голосе после того, как наша машинёшка трусливо втянула в Солнцево хвост пыли. – Раскомандовался он: «Мордой в землю!» Так мы тебя и послушали, мазила хренов…

Я промолчал. Не знал, что ответить человеку, чью шкуру по моей милости могли попортить крупнокалиберные пули и заодно сделать машинёшку похожей на железнодорожный контейнер, в котором дыр больше, чем живого места.

ПОПАЛИ НА МАХНОВСКУЮ СВАДЬБУ

Если декорированная дымами Саур-Могила – сцена, то гора Ясенёвая, куда мы вползли по теряющейся в зарослях шалфея колее – галерка. Однако нашей вины здесь нет. Как ни старались пробиться в партер, но на пути всякий раз вставали то заставы-времянки, то взорванный мост с загнутыми вопросительным знаком перилами.

А при въезде в Кутейниково каким-то образом ухитрились затесаться в колонну правительственных войск. Впереди нас – квадроцикл, над которым в припадке падучей билось черное, с черепом и костями, полотнище. Под стать знамени был и седок: радужная косынка на шее, сносимая встречным ветром пегая борода. Ему бы еще серьгу в ухо – вылитый боцман пиратского брига.

Сзади же нашу машинёшку подпирал тягач с танком на прицепе.

– Если этот парниша резко затормозит, танк вначале переедет его, а опосля взгромоздится на нашу крышу, – ворчит Вольдемар. – Нет, надо потихоньку выбираться из этой махновской свадьбы.

С буйными попутчиками удалось распрощаться на повороте к селу Жуки. Воспользовавшись тем, что тягач малость отстал, кормчий сворачивает на боковое ответвление и глушит мотор.

– Подождем, пока они не скроются за горизонтом. Перекурим, а заодно соловья послушаем.

Увы, насладиться пением солиста бузиновых кущ помешали птицы другого вида. Да и голоса у них оказались явно не ангельские,

В небе, примерно, над сельским погостом, парочка Ми-8 гоняла беспилотник. А тот, кроха пернатая, откровенно дразнил преследователей. То под пулеметную трассу поднырнет, то акробатический узелок завяжет. И таки доказал хищным собратьям, что золотник хотя и мал, но кое на что способен.

– Нет тишины ни в небе, ни на земле, – жалуется невесть кому Вольдемар. – И некуда бедному крестьянину от всего этого деться…

– Заводи, крестьянин, не себя, машинёшку. Сделаем еще одну попытку подобраться к Саур-Могиле, а коль опять облом выйдет, совершим восхождение на Ясенёвую гору, оттуда должно все видать.

После того, как в Иловайске бинокль у нас чуть не конфисковали, я перестал держать его на виду. И за компанию с ним фотоаппарат. Как говорится в таких случаях: «Дальше положишь – ближе возьмешь». Выраженьице, конечно, корявое, однако моменту соответствует.

Вдоволь наглядевшись на испятнанную огненными всполохами Саур-Могилу, передаю бинокль спутнику.

– Н-да, – ворчит тот, – наше счастье, что туда не пробились…

– Полагаешь, твои слова способны заменить репортаж с места события?

– Нет. Однако предложение имею… Отошли сделанный отсюда снимок. Надеюсь, в редакции поймут и простят.

– Извини. В таком случае я ничуть не лучше рыбака, который вытащил пустую сеть и сказал старухе, что море пустое… Поехали. Есть на Донецком кряже и другие примечательные места, которые тоже нуждаются, чтобы о них поведали миру. И, по-моему, будет даже лучше, если маленько оторвемся от темы боёв-пожарищ… Наша с тобой малая родина всего три месяца беременна войной, а её уже вовсю тошнит.

НА СВИДАНЬЕ К ДРИАДАМ ДОНЕЦКОГО КРЯЖА

Походный блокнот, конечно, не мольберт. Но коль у тебя душа художника, то дело вполне поправимо. Надо лишь перебраться на островок Ореховой Сони, что тихо дремлет в среднем течении Крынки.

Правда, мне больше нравится исконное имя реки – Сюурлей. В нём напевы прозрачных струй и посвист иволги, чье оперение делает её похожей на небесную акварель. Итак, этюд первый…

Зябко по ночам в сырой пещере

Наши пращуры были явно не дураки. Хотя и поклонялись лесному пню, однако разбивали лбы не по причине скудного умишка, а исходя из желания замолить грехи перед матушкой-природой. Дескать: «Извини за потраву. Мы бы вовек не подняли руку на росшую под твоим присмотром берёзу, да больно уж зябко по ночам в сырой пещере».

А чтобы окончательно загладить вину, сочиняли легенды о живущих в берёзках и ясенях волшебных существах. Но, может, и не сочиняли, может быть, дриады действительно таятся в каждом дереве. Ведь далекие предки умели видеть и слышать то, что стало недоступно продвинутым потомкам.

С берёзкой в обнимку

Впрочем, моё поколение все же ухитряется сохранить истинное восприятие природы. Существуют даже методички, не стану касаться их научной ценности, которые рекомендуют, с каким именно деревом следует дружить тому или иному человеку.

Например, одна моя юная коллега, которую я еще до войны запечатлел в приречной роще, утверждает, что если прислониться щекой к берёзке, то душа сразу же наполняется светлым умиротворением.

– Зато, – смеется красавица, – дуб угнетает своей суровостью. Патриарх Донецкого кряжа величественно прекрасен. Но лично мне от его величия делается зябко. Другое дело – ива или берёзка. И если бы мне предложили занять свободное местечко в излучающих тепло деревьях, я бы с радостью согласилась.

Что ж, думаю, против такой обаятельной дриады никто возражать не станет.

Неприступны берега, непокорны реки

Речушки Донецкого кряжа чрезвычайно пугливы. Они прячутся от человеческого взора в байрачных лесах точно так же, как и загадочная обитательница здешних мест ореховая соня, зверек с глазами сфинкса. Берега Сюурлей, Севастьянки, Малой Шишовочки труднопроходимы. Особенно летом, когда начинает злобствовать репейничковая липучка, горше которой может быть только спираль Бруно.

Имеется и другая опасность – дикие кабаны. Они очень не любят, если им в жару кто-то помешает насладиться грязевыми ваннами.

Остается единственный для обследования берегов путь – водный. Однако и он заперт. Моя лодка прошла по Миусу, Кальмиусу, Северскому Донцу, Волчьей, Самаре, Днепру, но малые реки Донецкого кряжа пока ей не покорились. Здесь столько упавших в воду топляков, что их стороной обходят даже быстроногие дриады. Наверное, опасаются изорвать сотканную из зеленой листвы одежду.

Раскольничий скит

Лесоводы жалуются на массовое усыхание сосны европейской. Зато крымская обрела на холмах Донецкого кряжа свою вторую родину. Особенно она блаженствует на опушках, почвы которых сдобрены отложениями плескавшегося в этих краях за миллион лет до Рождества Христова первобытного моря. Разбежавшиеся по опушкам и полянкам крымчанки сродни нарядным купчихам. Зато в глубине, где теснота и полумрак, они больше напоминают старух из раскольничьего скита. Суровые лики древнего письма, густое, как прудовая тина, безмолвие. И вообще, здесь даже солнечные лучи кажутся чадными лучинами.

ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА В ШКУРЕ ЧЕРНОГО АРХЕОЛОГА

Информацию о начавшихся на правом берегу Кальмиуса археологических раскопках первым опроверг служивый блокпоста у путепровода через изрядно обмелевшую речку Мокрая Волноваха. К слову, имеется еще и Сухая. Тоже Волноваха, которая вместе с Мокрой подпитывает Кальмиус родниковой водой.

Служивый, молодой человек, бородка с запутавшейся в ней божьей коровкой, узнав о цели нашего визита, едва не уронил на измятую траву солнцезащитные очки.

– Я допускаю, – молвил он голосом, каким психиатры разговаривают с пациентами, – что в нашем сегодняшнем дурдоме могут происходить вещи еще более удивительные. Да и от археологов можно ждать чего угодно, они ведь малость того… Но, думаю, с ума не сошли окончательно, чтобы лезть под пули… У нас если что и копают, то исключительно траншеи и могилы.

Вообще-то, я и сам сомневался в достоверности информации относительно археологических изысканий на правом берегу Кальмиуса, где наши далекие предки-индоевропейцы селились задолго до Рождества Христова. Однако желание ещё раз побывать в благословенном небесами уголке возобладало над здравым смыслом.

– Ладно, – смягчил тон служивый. – Поговорю с командиром, возможно, он разрулит ситуацию.

С этими словами молодой человек исчез в полезащитной полосе, сквозь листву которой просвечивал шалаш. Такие обычно сооружали на колхозных бахчах.

Нам с Вольдемаром было слышно, как обладатель временного приюта божьей коровки докладывал кому-то о двух чудаках, которым позарез надо попасть на стоянку пращуров, а тот, насмешливо хмыкнув, милостиво разрешил продолжить движение.

– Только отбери у корреспондентов мобильники и фотоаппараты. Чтобы не вздумали снимать отсечные позиции на холмах. Вернешь на обратном пути. И предупреди – пусть особо не отсвечивают. Положит снайпер, а нам потом с трупаками возись…

ОСКОЛКИ ИСТОРИИ В РЕШЕТЕ СЕРОЙ МЫШКИ

Рокотавший в полезащитной полосе командирский басок на последних фразах обрел такую злобу, что мы с кормчим решили быть тише воды, ниже травы. И вообще, в промытой летним дождиком пойме смрадным падальщиком гнездилась ненависть. Вскормленная на заокеанские подачки, она началась задолго до того, как хлебные нивы Донбасса вспахали первые снаряды.

Собираясь в дорогу, перечитал книгу «Древние европейцы»[3]. Её задолго до войны подарил мне автор, руководитель археологической экспедиции, фамилию которого не упоминаю по вполне понятной причине… Общались мы с ученым мужем на береговом откосе под аккомпанемент струнного оркестра кузнечиков, исполнявших мелодию входящей в пору зрелости приазовской степи.

Точно такое же поскрипывание слышалось за нашими спинами. Это серой мышкой в наполненном черепками решете девчушка-практикантка.

– Вот здесь наши предки и жили, – завистливо вздохнул руководитель экспедиции. – Губа, должен заметить, у них не дура… Будь у меня деньги, я бы тоже поселился на береговой террасе. Или чуток правее, там, где ручеек. Вода малость горчит, но какой она может быть, коль все окрестности заросли ковылем Лессинга и полынком…

Впрочем, растут здесь не только полынь и ковыль, чьи поседевшие вихры топтали суховеи и копыта половецких коней. Если идти проложенной рыбаками тропинкой, берущей начало у скалы такого ржавого цвета, что ее издали можно принять за спрессованные тюки автомобильного хлама, то окажешься во владениях бузины и опившей воды репейничковой липучки.

Дальше, по правую руку, прорезанные в скалах ущелья водостоки. По ним в Кальмиус скатываются крошечные ручейки, которые заботливо прикрыты кустиками колючего барбариса. Здесь от жары прячутся двухметровые полозы-желтобрюхи. Они дремлют, уткнув похожие на булыги головы в сырой мох.

Но по-настоящему я оценил этот уголок земной благодати лишь когда вернулся в смрадный, как рукавицы золотаря, город. И вдобавок испытал приступ белой зависти к далеким предкам, которые имели возможность селиться под солнцем по велению души.

РУРКА – СОСУД ОКАЯННЫЙ

Служивый оказался прав, утверждая, что из всех видов земляных работ сегодня на первом плане сооружение оборонительных бастионов. Оставила свои следы война и на месте древнего стойбища. В одном из раскопов, под крестом из жердей, следы танковых гусениц и отстрелянные унитары. Они валяются вперемешку с черепками посуды производства второго-третьего тысячелетия до нашей эры.

Кальмиусская излучина, куда напротив острова Андрея Первозванного, впадает шустрая Капурка, – бесподобный уголок природы, где человек просто обязан отречься от ненависти, войны, смерти. Но, увы, нет ему и здесь покоя. Чуть выше по течению без передыху бьет пушка боевой машины пехоты, да периодически хлопают минометы.

И все-таки я не упускаю возможности поймать свою жар-птицу. Спускаюсь в старый раскоп и подобранным унитаром принимаюсь ковырять осыпающую стенку. И вот она, удача – к моим ногам вместе с окатышами суглинка падает прилично сохранившаяся рурка, в которой пращуры варили воспетое безымянным автором «Рогнеды» маковое зелье.

Но я возвращаю находку на прежнее место. Пусть дождётся похожую на серую мышку практикантку, которая через решето просеивала историю. Главное, чтобы война ушла из речной излучины раньше, чем отстрелянные унитары в землю. Попробуй потом разберись, как ржавое железо оказалось в одной обойме с доисторическими черепками.

ПЫТКА ОГНЕННЫМ ТУМАНОМ

Если война пришла на порог твоего дома, то вовсе не обязательно ездить за репортажами в Солнцево или Седово. Достаточно выйти во двор – и ты уже на работе.

Туман дырявой рогожкой прикрыл уличный фонарь и отдалил громыханье камнедробилок, которое впервые приехавший в мой город человек может принять за шум горного потока. Из сада тянет острой свежестью, пахнет укропом и отсыревшими бутонами циркусов.

Однако скоро сюда могут вломиться снаряды. Они скомкают ароматы летней ночи и заставят умолкнуть созвучные с горными потоками камнедробилки. Мне даже кажется, что я солнечным сплетением ощущаю задранные оглоблями чумацких возов орудийные стволы. А может, это будут танки, чьи дымящиеся остовы я фотографировал в сосновом бору близ Солнцево. Словом, скоро начнётся пытка бомбардировкой, горше которой бывает лишь ее ожидание.

Я не трус, но и не храбрец, а скорее из сорта людей, которым просто лень трястись за сохранность собственной шкуры. Во время предыдущей бомбардировки сунулся было с кошкой на руках в подпол, но та запротестовала, и мы с ней вернулись к телевизору.

Хозяйка обозвала нас «дураками» и осталась там, где полагается находиться в такие минуты рассудительному человеку. Кстати, процесс погружения она проделывает не хуже трюмного машиниста с подводой лодки. Хотя, если честно признаться, позапрошлой ночью даже моя ленивая шкура зачесалась по всей площади. Уж больно близко застучали в саду осколки, а потом стегануло по кронам черешен шипучими брызгами. Утром подобрал пяток ампутированных веток и ограничился визуальным осмотром дома. Как говорят в таких случаях: при ясной погоде нет смысла ремонтировать крышу, а если дождь, то какой же идиот туда полезет.

ВОДОПРОВОДЧИКАМ МЕДАЛИ НЕ ПОЛОЖЕНЫ

Сосед Геннадий данную точку зрения не разделяет. Он первым делом задул строительной пенкой пробоины в кровле, а потом явился ко мне с просьбой одолжить лист оконного стекла.

– Забрал к себе мать, думал – здесь поспокойнее, чем на этажах, а вышел полный кабздец. Но откуда же мне было знать, что осколки выберут окно спальни, которую уступил родительнице?

Рассказывает, а сам хохочет, поблёскивая отполированной макушкой, которую бесстрашно подставляет августовскому солнцу, февральским вьюгам и судьбе.

Но другим не до смеха. Шесть домов на моей улице основательно повреждено, с одного смахнуло крышу, под фонарным столбом торчит оперение реактивного снаряда, рядом с перекрёстком воронка. Однако народ, похоже, уже пришел в себя. Возле воронки спорят две соседки, постарше и помоложе.

– Это «Град», – говорит первая.

– Ничего подобного, – утверждает другая. – Установка залпового огня.

Так спорят до тех пор, пока не вмешивается проходивший мимо с листом оконного стекла третейский судья Геннадий:

– То же самое яйцо, только в профиль. Вы бы, гражданочки, аварийной машине дорогу уступили.

Соседки отходят на обочину и взглядами сопровождают машину с электриками до конца улицы, где валяются ампутированные ветки и провода. Парни работают молча и, похоже, не считают, что занимаются героическими делами. А я думаю вот о чём: вернутся бойцы с войны и первым делом потребуют причитающиеся им льготы. А электрики, пожарные, медики «скорой», водопроводчики – все, кто вывозил раненых, тушил пожары, чинил перебитые линии, как всегда, останутся в сторонке.

И действительно, где такое видано, чтобы водопроводчику присвоили статус участника боевых действий? Даже если он пережидал обстрелы в обнимку с трубой, из которой сквозь пробоины хлещет вода.

ДРОЖИТ ЗЕМЛЯ, А С НЕЙ И ТЁЩА

Словарный запас моих земляков пополнился новым выражением: «Обратка прилетела». Это когда отстрелявшиеся за околицей самоходки уползают в норку, а на город начинают сыпаться гостинцы из ближайшего села. Так вот, обратка сегодня явно задерживается. Или опаздывает.

Чтобы скоротать тягомотный режим ожидания, звоню временно безработному коллеге Фёдору, которому жена поручила присматривать за тёщей:

– Что у тебя?

– Пара «поросят» за селом хрюкнула и пока всё. Зато тёща задрала. Требует, чтобы при ней безотлучно в подвале находился: «Я за тебя перед Ленкой отвечаю». А сама присесть не даёт. Той ночью лупили безбожно, земля дрожит, тёща тоже. Правда, не от страха. Переживает, что кошелёк в летней кухне забыла. Потом посылала за пуховым платком, за валерьянкой, а позже чаю ей возжелалось в срочном порядке. Ну всё. Кажется, началось. Веду драгоценное сокровище в подвал.

Обзваниваю друзей-знакомых из других пригородных сел. Молчат. Значит, и у них началось. Неделю назад с соседом Васильевичем провели эксперимент на предмет прохождения радиоволн между двумя ближайшими подвалами. Доказано – застревают.

Впрочем, обзванивать не обязательно. Можно с сигаретой в пасти устроиться на верхней ступеньке приставной лестницы (мой наблюдательный пункт) и послушать процеженную через рогожку тумана орудийную канонаду.

Фугасы кромсают рогожку и в районе пригородного посёлка. Утром выяснилось, что они разнесли в щепы детсадовское пианино, пяток домов и прикончили свинку с поросятами.

Заполошным эхом отзывается в заброшенных дачах фазан, а минуту спустя ему вторит электровоз. Локомотив притаился в выемке у городского пруда и теперь пережидает обстрел. С подвывом лают псы. Бедные звери, несчастные люди, за какие грехи вам ниспослана бомбардировка, горше которой может быть только её ожидание?

Одно лишь хорошо во всей этой кутерьме – вышел во двор – и ты уже на работе.

КОЛЫБЕЛЬНЫЕ ПЕСНИ АЗОВСКОГО МОРЯ

Орудийная канонада сотрясает море и вонзившуюся в него кривым когтем Белосарайскую косу – родину полярного капитана Георгия Седова. Её не способны заглушить даже чайки. Их столько много, что, кажется, над заповедником Меотида водят хороводы февральские вьюги. Но сейчас туда лучше не соваться. Во-первых, у пернатых появились птенцы, а во-вторых, можно оказаться в роли дикого кабанчика.

Сравнительно узкое в этом месте море он-то переплыл, однако на косе попал в такой переплёт, что остается только посочувствовать.

– Наши егеря, – смеётся атаман рыбацкой артели Василий Косогов, – сильно удивились, когда в бинокли узрели рябенького зверя. И лишь чуть погодя узнали в нём обычного кабанчика из тех, которые приплывают с сопредельной стороны. Только очень пострадавшего от бомб с начинкой птичьего гуано.

Помимо егерей, косу сторожат доты времён Великой Отечественной. За несколько десятилетий зеленоватые волны теплого моря отшлифовали останки фортификационных сооружений до галечного блеска.

Остальная, большая, часть косы отдана землякам атамана Косогова. Как и далекие предки, они продолжают водить по морю баркасы, чье название – каюки – свидетельствует об издержках профессии. А теперь ещё рыбаки прислушиваются к канонаде, которая гремучей гадиной наползает на их малую родину.

ДУША ПОДОБНА АЛЬБАТРОСУ

Если человеку колыбельную пело море, то он обречен на скитания. Правда, не каждому жителю Кривой косы удалось, подобно Георгию Седову, войти в историю.

Их подвиги скромнее, а дороги зачастую ограничиваются Таганрогским заливом. Но я не преувеличу, если скажу, что душа каждого земляка полярного капитана подобна альбатросу – птице океанов, которая проводит жизнь над штормовыми волнами.

Извечная страсть к скитаниям порой проявляется самым неожиданным образом. Вроде бы голубятню планировал слепить хозяин, но получилась бочка, с которой Колумбовы матросы высматривали неведомые земли. Построил флигелек, а он – копия рулевой рубки двухмачтовой шхуны «Святой Фока», чьи паруса без следа растворились в безмолвии самого холодного океана планеты.

Что уж говорить о музее полярного капитана и рыбацком стане Косогова. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы обнаружить в этих совершенно разных по назначению строениях признаки морского сословия. Особенно они заметны в здании, под крышей которого дремлет копия затертой во льдах шхуны.

Ещё при первом посещении музея я не мог отделаться от ощущения, что меня пытаются мистифицировать. Открываешь дверь и оказываешься на борту парусника. Пахнет сизальскими канатами и старинными лоциями, чьи страницы солеными пальцами перелистывают корабельные сквозняки.

Впрочем, само здание музея я бы поостерегся считать сугубо сухопутным. Во время тягучих низовок, которые периодически испытывают на прочность кресты старого рыбацкого кладбища, волны пытаются вскарабкаться на крыльцо, и уж совершенно безмятежно они разгуливают по окрестным дворам.

ЗРИ В ОБА, РУЛЕВОЙ

Стойбище Василия Косогова под стать всему остальному. Вытесненное на самый берег корпусами пансионатов, оно кажется ходовым мостиком парохода середины прошлого века. По крайней мере, здесь, окна-иллюминаторы покрываются кристаллами соли.

Голос шторма – это тоже колыбельная. Только для взрослых. Порой она бывает настолько громкой, что заглушает канонаду. Поэтому мы с Василием общаемся на повышенных басах.

– Хорошо, что ты опоздал, – говорит атаман. – Ребята ушли в море за полтора часа до вашего приезда… Не обижайся, но не в обиду будет сказано, при волнении моря в три-четыре балла пассажир на промысле – лишняя обуза, а мне – переживания… Давай, дождемся штиля. А заодно окончания войны. Мы же тебе никогда не отказывали… И потом, в штиль легче обнаружить сорванную с якоря мину и есть время благополучно отвернуть.

Я понял, что имеет в виду атаман. В мелодию моря всё более властно вторгаются чужеродные звуки – гром артиллерийской канонады, рвущийся на подбитом кораблике боезапас. И тем не менее артель, как и прежде, продолжает уходить на промысел.

О войне мы больше не упоминали. Говорили «за рыбацкую жизнь», об оскудении косяков и о море, куда впадают грязные, на манер сточных канав, реки.

КУРИНЫЙ БОГ ПОКИНУЛ ПЛЯЖИ

Герда – по паспорту охотничья собака, по крови – морское существо. Похоже, и она внемлет колыбельной соленого прибоя. Пытался сманить на прогулку по Кривой косе – куда там. Осталась дожидаться ребят с промысла, чтобы преподнести им в зубах кирпич, используемый в качестве якорницы для мелких снастей. Такая уж у Герды штатная обязанность.

Прогулка не задалась. Куда-то подевались с пляжей куриные боги – камешки с просверленными водой отверстиями, которые сулят удачу нашедшему.

Да и народу не густо. По принципу: чем ниже столбик термометра, тем меньше загорающих. Но, несмотря на холодрыгу, парочка отчаянных дам всё же повстречалась.

Молодайка в облепившем бронзовое тело парео бесстрашно резала литыми коленками прибойную волну. Не испугалась ненастья и гражданка серьезных лет. Правда, ветер с моря она предпочитала принимать спиной. Воистину сказано: у кого глаза – на рассвет, а у кого они на закат.

Сильный же пол был представлен в единственном экземпляре. Топавший пустынным пляжем беспородный пес вдруг сделал поворот на девяносто градусов и, подняв повыше хвост, принялся лакать прибойную пену.

Возвращался вкруговую, окраинными улочками. После недавнего дождя и прохладного антициклона улочки выглядели так, как и должны выглядеть. Рыбачками, которым наконец позволили смыть со смуглых щек аляповатые румяна.

По этому поводу атаман однажды сказал, словно извинился:

– Паскудное дело – превращать рыбацкую слободу в зону отдыха.

Я ничего не ответил. Ни в прошлый приезд, ни сейчас. Просто потрепал по загривку Герду и принялся высматривать с Василием задержавшихся в беспокойном море ребят. А оно продолжало нам петь колыбельную, в которую все настойчивее вплетались чуждые ей звуки войны.

ПОЛЕ ПЕРЕЙТИ…

Нашлась пропажа. За четверть часа до полуночи позвонил капитан Виталик, который, как я считал, погиб под волновахским поселком Благодатное:

– Вы велели – если что, звонить в любое время суток.

– Слушаю внимательно.

– Телефон исключается. Расскажу при личной встрече. Сообщите, где и в каком месте можно пересечься?

– Планы на завтра таковы: с утра – Марьинка, село Сигнальное, потом – Старобешево.

– Во второй половине дня буду ждать на посту ГАИ возле Старобешево. Желательно, чтобы вы позвонили на подъезде… Доброй вам ночи, простите за беспокойство.

Пожелание вроде бы от всей души. Но лучше бы капитан позвонил утром, отпала бы необходимость ломать голову над тем, что за секреты такие, о которых нельзя сообщить по мобильнику?

Впрочем, о звонке я вскоре забыл. Когда стреляют, все мыслишки вращаются вокруг этого. Как ни затыкай подушкой звукоприемники, всё равно слышно.

Словом, ноченька выдалась, как всегда, без сна. Поэтому перед отъездом заправляюсь чаем тройной крепости, то же самое советую сделать кормчему.

Однако народное средство действует исключительно на первых порах.

И едва только нашу машинёшку тормознули на блокпосте между Марьинкой и Сигнальным, Вольдемар заявил, что для восстановления сил ему надобно вздремнуть.

– Тридцати минут достаточно? Раньше едва ли управлюсь, – ответил я и попросил изучавшего редакционное удостоверение ополченца свести меня с командиром.

– Фотоаппарат оставьте в машине, – посоветовал ополченец. – Наш старшой все равно откажется позировать. У него семейство в Курахово, а там нацики окопались.

Старшему блокпоста около тридцати, однако шахта уже успела оставить на лице хронические метки. Перехватив мои вопрошающий взгляд, смеётся:

– Перед самой войной теща соизволила в гости пожаловать. Она из села на берегу симпатичнейшей речушки Весела Боковенька… Покатал ее по Донецку, потом приезд отметили, а вечером слышу – тёщенька интересуется у родимой дочурки:

– Чого цэ твий чоловик очи красыть? Вин часом нэ голубый?

– Шахтер он. И то не краска. Угольная пыль. Ее никакое мыло не берет.

Общаемся со старшим блокпоста в блиндаже размером чуть более братской могилы на троих. Только в половину ее глубины. Над головой жиденький накат в один слой, между жердями полиэтиленовая пленка просвечивает. Похоже, парни больше уповают на защиту Богородицы, иконка с ликом которой пришпилена деревянными колышками к земляной, в прожилках корешков пырея, стене.

По словам нового знакомого, образок он подобрал в Славянске рядом с пожарищем. Домишко сгорел, а она уцелела. Наверное, взрывом выбросило через окно. Очистил от копоти и теперь возит с собой.

– Мы тогда отступали, – добавляет старшой. – Но ничего, скоро пойдем вперед, а за компанию с нами и Божья Матерь.

Благодарю за гостеприимство и бужу Вольдемара.

– Будьте осторожны, – предупреждает ополченец. – Мы-то машины в обе стороны пропускаем беспрепятственно, но как вас встретят укропы, они за картофельным полем отаборились, ведать не ведаю.

Встретили без хлеба и солонки, которая должна венчать маковку каравая. Но и без враждебности.

По крайней мере, старший блокпоста, призванный из запаса сержант, без особых колебаний согласился ответить на интересующие меня вопросы. Правда, взамен попросил об одолжении:

– Пусть водитель свозит моих ребят в железнодорожный магазин. Курево на исходе. Ну, а вас приглашаю в хату, чаек поспевает.

«Хата» призванного из запаса сержанта – копия блиндажа ополченцев, с той лишь разницей, что укрыта наполненными черноземом ящиками из-под реактивных снарядов, а иконка Богородицы пришпилена к земляной стене винтовочными патронами.

– Точно такую, – говорю сержанту, – я видел сегодня.

– Наша лучше, – отвечает тот, разливая по солдатским кружкам чай. – Картофельное поле возле нас почти всё утыкано «градинами», но никого не зацепило. Надеюсь, когда пойдём вперёд, она с тем же успехом будет защищать нас.

Я не стал разубеждать сержанта. Грядет час, сам поймет, что перейти иное поле труднее, чем целую жизнь прожить. Да и мысли были заняты другим. Не шли из головы пришпиленные к земляным, с прожилками корешков пырея, стенкам солдатских блиндажей иконки Божьей Матери.

Хотелось бы знать, чью сторону займет она? Дарует победу одним и тем самым погубит других? Или все-таки сумеет образумить тех, кто начал забывать о главной заповеди: «Не убий»?

ПРОЛИТАЯ КРОВЬ ТРЕБУЕТ ОТМЩЕНИЯ

Добрую половину пути от картофельного поля до Старобешево кормчий развлекал меня рассказом о поездке в железнодорожный магазин:

– Посадили двоих солдатиков, один – средней комплекции, второй чуть повыше карабина, с которым в обнимку ехал. Всё допытывался, почему в пристанционном посёлке домишки такие убогие.

– Какого же ты тогда хрена, – спрашиваю, – с винтарём сюда приперся? Людям, по твоим же словам, и так не мед.

Ничего не ответил, тут же переключился на продавщицу магазина. Сильно она ему понравилась. А как не понравиться, если в ней сто восемьдесят сантиметров сдобы из муки высшего сорта?.. Начал приставать к ней: мол, мне вуйко хату на восемнадцать комнат отписал, царицей в ней будешь.

– Согласилась?

– А то ты наших девок не знаешь? Они и в шалаше жить согласны, лишь бы муж любил без перерыва на обед и на сон… А этот? Запутается в наволочке, выковыривай его оттуда… Есть на данную тему анекдотец знатный. Приходит хиляк в больницу, жалуется доктору: «Удушьем страдаю. Жена ляжет сверху, а я задыхаюсь». – «Поменяться местами не пробовали?» – «Э не, доктор, так меня укачивает».

– На дорогу смотри. Видишь – зверюга курс пересекает?

– То не зверюга, – поправляет кормчий, притормаживая у обочины. – Слепыш, букашка подземная, ради такого не стоило останавливаться.

– Почему же из машины выйти боишься?

– Хрен знает, что у него на уме. Клыки-то вон какие. Интересно, чего это он из подземелья выполз?

– Наверное, как и всякий, кому жизнь дорога, собрался покинуть зону боевых действий.

Сказал первое, что на ум пришло. Однако попал в точку. То, что издали казалось забытой у обочины тракторной тележкой, при ближайшем рассмотрение вызвало у нас шок.

– На своему веку, – молвил кормчий, – всяких аварий насмотрелся, однако разбитый прямым попаданием снаряда грузовик вижу впервые. Да еще, чтобы вокруг него все было усеяно консервными банками… Предлагаю пошарить, вдруг бычки в томате, из них славный борщец получается… Хотя и зовут ту консерву братской могилкой…

– Пусть хоть черная икра валяется, за банкой не наклонюсь. Да и как лопать-то? Зачерпнешь ложкой, а перед глазами видение – разбитый грузовик и похожее на головешку тело в кабине? Не стошнит?

– Считай, что аппетит мне на неделю вперед испортил. Без стакана водки теперь даже хлебную корку в глотку не протолкну… Ладно, звони своему капитану, пост ГАИ обозначился на горизонте.

– Тормозни метров за десять от хлебного места, – говорю Вольдемару. – Надоело отпечатки грязных пальцев с удостоверения удалять.

Однако нами уже заинтересовались. Подходят двое служивых. У одного усы формой и цветом напоминают ржавую подкову, второй – молчун. И чуб – пристанище стебельков мятлика лугового.

– Доброго здоровьячка, – басит усатый. – Чого тутычка стали?

– И тебе, Микола, – отвечаю, – не хворать. А стали потому, что здесь назначена встреча с одним капитаном.

– О! Звидкы знаетэ, як меня клычуть?

– Так у вас, в селе, если не Микола, то Петро.

– Знов вгадалы. То е кум мий Петро…

– Которому жена в торбу расчёску забыла положить?

– Ну вы прямо як той… Прямо кризь зэмлю бачытэ… Ну як що вы такый розумный, тоди скажить, шо воно в держави робыться?

– Обычная бандитская разборка с привлечением широких народных масс. То есть меня, моего водителя, капитана, которого ждем, и вас с кумом Петром.

– Он воно як…И що ж нам тоди робыты?

– Деньги не все пропили? Маетэ трохы… А блокпост ополченцев далеко?

– На бугру за ричечкой.

– Так вот, берете в магазине литруху с закуской и идете за ричечку на бугор. Там выпиваете с ополченцами по чарке-второй и сообща начинайте разбираться, кто именно задумал втравить вас в бандитскую разборку. И когда установите личность злодеев, сообща чистите ему рожу.

Задушевную беседу прервал капитан Виталик. Явился за рулем «уазика», который, судя по слоям облупившейся краски, пережил дюжину агрономов или колхозных парторгов. В нагрудной кобуре разгрузки – ПМ, с лица не сошла госпитальная бледность. Однако держится бодрячком.

– Я вот зачем побеспокоил… Задержали одного человечка, вез за спинкой заднего сиденья автомат, гранаты. А в водительском удостоверении куча визиток, в том числе и ваша…

– Только и того?.. А я черт знает что подумал… Так моих визиток на руках столько, что даже приблизительно не вспомню… Одна у вас, штук пять славянским ополченцам роздал, сегодня две на блокпостах оставил.

– Примерно такими словами я развеял подозрения контрразведчика, который задержанного допрашивал. Ладно, с этим делом, будем считать, покончено. Теперь вопрос под номером два: сегодня обедали? Только честно. Предлагаю подкрепиться чебуреками в камешке на берегу Кальмиуса, которое местные почему-то окрестили «Холодными ногами».

Увы, посещение заведения на речном берегу пришлось отложить до лучших времен. В примыкающих к райцентру зеленых кущах взыграли автоматы. Будто охапку детских погремушек обронили.

– Ну вот, – огорчился капитан, – опять разборки… Бежать надо. A вы чего рты раскрыли? – цыкнул на кумовьев. – Какой магазин? Какие переговоры? Марш в машину, сепаров усмирять едем…

В голосе капитана прорезалась откровенная злость, чего при первой встрече я не заметил. Наверное, запамятовал им же сказанное, что ситуацию на Донбассе следует разруливать мирным путем. А может, пролитая под Благодатным капитанская кровь просто требовала отмщения.

ДВА СОЛНЦА НАД ХОЛМАМИ

Воистину сказано: «Пока гром не грянет, мужик лба не перекрестит». Особенно, если гром рукотворного происхождения. Это в мирное время можно прикинуться глубоко верующим человеком и таким образом провести храмовый праздник за пиршественным столом, а не в трудах тяжких.

В этой связи вспоминается разговор на лесосеке, случайным свидетелем которого мне довелось быть. Начальство уговаривает лесоруба Василия выйти на работу в воскресенье:

– План горит, без премии останемся. Ну будь человеком…

– Не могу.

– Почему?

– Завтра Благовещенье, птичка гнездо не вьет. Чего уж обо мне говорить, человеке божественном…

А у «божественного» сапоги в присохшем навозе, под носом капля зависла.

Но если серьезно, то война, по словам настоятеля Свято-Никольской церкви поселка Благодатное Амвросиевского района отца Михаила, добавила прихожан. Точнее тех, кто в мирное время упоминал имя Господа для придания колорита крепким выражениям, а теперь готов денно и нощно творить молитвы собственного сочинения.

Если честно, мы с Вольдемаром едва ли имеем право считать себя праведниками. Рядовые представители племени, где лбы крестят исключительно во время грозы и при бомбардировках.

Ведь множество раз проезжали через Благодатное, а у калитки местного храма удосужились затормозить только сегодня, после того, как байрачные дубравы познали горечь войны. И так…

Свято-Никольский храм. Сооружен более четверти века назад из древесины, которую заготавливали в окрестных лесах для корабельных верфей Петра Первого.

Что же касается Благодатного, то у первых поселенцев губа явно не дура. Выбрали такое славное местечко, что малая река Крынка-Сюурлей упорно не желает распрощаться с разбежавшимися по холмам и долам садами, сквозь кружева которых просвечивают весёлых расцветок ставеньки. Она пять раз оказывается на пути всякого, кто едет по главной улице поселка, всякий раз давая о себе знать прохладой и ромашковым половодьем.

Но чтобы основательно подружиться с Сюурлей, надо пересесть в утлый челн и проплыть полтора десятка верст извивами зелёных тоннелей. Правда, здесь потребуется осмотрительность. Иначе есть опасность оказаться заживо распятым на перекрученных взрывчаткой поручнях одного из пяти мостов.

Поврежденные путепроводы, исклёванные осколками палисады и оставленная гранатометом вмятина на стене подвала, где укрывалось от бомбардировок семейство настоятеля, свидетельствуют об отгремевших здесь боях.

А еще немым укором неразумным сынам человеческим служит оплывший холм на околице Благодатного. Он испятнан ожогами, которые природа тщетно пытается замаскировать травой пожарищ и пустырей – амброзией.

– Наш лесничий, – рассказывает о. Михаил, – слёг после того, как «Градами» уничтожили посаженные на слонах холма сосны-крымчанки. Да и все мы скорбим по поводу потери.

Храм, как и положено по статусу, занимает высшую точку в иерархии прибрежных холмов. И хотя он не блещет соцветием златогривых маковок, есть в нём неизъяснимая прелесть, Деревянные стены, повторяю, воздвигнуты из той самой древесины байрачных лесов, которую плотники царя Петра поставляли на Воронежские верфи.

Наверное, поэтому в притворе церкви утвердился запах, который присущ мостику идущей сквозь шторм бригантины. А если приложить ухо к бревенчатой стене, можно услышать рокот прибоя и шум потревоженных топором дубрав.

Заведующая церковной лавкой Наталья бесконечно влюблена в обитель, по которой вольно разгуливают проникающие в открытые окна-иллюминаторы корабельные сквозняки.

Узнав, что я большую часть жизни провел в скитаниях, Наталья за руку подводит меня к иконе Николы Мирликийского и помогает зажечь восковую свечу. Её бледный огонёк трепещет, как упавшая в Сюурлей бабочка-однодневка. Ещё одну свечу зажигаем перед иконой Богородицы. Наталья убеждена, что именно высшая сила небесная отвела беду от её малой родины.

– Мы, – говорит провожатая, – прошли крестным ходом по Благодатному. И стар, и млад молили Матерь Божью о заступничестве. И она снизошла к нашим просьбам…

О грядущих потрясениях земляки о. Михаила и Натальи были извещены за неделю до первой бомбардировки. И это не плод больного воображения отдельно взятого человека. Десятки прихожан однажды узрели рядом с восходящим солнцем ещё одно светило.

– Случилось это после утренней службы, – вспоминает наш добровольный гид. – Над холмами действительно выплыло солнце, в центре которого отчетливо просматривался лик Богородицы с младенцем на руках. Первоначально в нём были оттенки чёрного, но они вскоре растворились в блеске венца над головой нашей заступницы.

Однако оставим видение на совести моих новых знакомых. Тем более что оно не подкреплено фото– и видеоматериалами. Только факт всё равно остается фактом. Беда действительно укрыла черным крепом холмы Донецкого кряжа. Но она лишь краем зацепила дивной красоты уголок заповедной природы, с которым трудно расстаться вяжущей причудливые петли малой реке Сюурлей.

ПОМИНАЛЬНЫЕ СВЕЧИ СГОРЕВШЕГО БОРА

До комендантского часа еще уйма времени. Хватит, чтобы навестить дивный уголок Донецкого кряжа и бабушку Любу, в палисаднике которой растут приветливые, как и сама хозяйка, мальвы.

Уголок заповедной природы сродни холму на околице Благодатного и тоже до самого основания пропах живицей. А еще после дождей здесь целыми выводками проклевываются маслята. Они просто обожают украшать свои беретики опавшими хвоинками и кажутся слитками добытого из недр земли янтаря. Показал мне это местечко директор лесхоза Валерий Гончаров, основательный, как матерый дуб байрачного леса, а заодно угостил рассказом, который балансировал на грани фантастики:

– Леса Донецкого кряжа – бесценны. Однако их невозможно спрятать в несгораемый шкаф. Вот и устанавливаем где только можно предупреждения курильщикам и любителям шашлыков… Вот, кстати, одна из их стоянок… Правда, взываем исключительно к совести приезжих, местные курить уходят на берег ручья и обходятся холодными закусками… Так вот, существует поверие, что у пирующих по соседству с бором никогда не бывает похмельного синдрома. А если трапезу завершить кружкой воды из лесного колодца, поутру будешь красивее нежинского огурчика.

Проверить на практике поверие мы не смогли. Всё-таки начало рабочего дня – не самое подходящее время для экспериментов подобного рода.

Не удалось это сделать и сегодня. И всё потому, что отсутствовала не только грозная табличка, но и сам бор, который считался жемчужинкой Донецкого кряжа.

Наверное, нечто подобное испытываешь при встрече с женщиной, которую запомнил жизнерадостной девой. Всматриваешься в выжженные до цвета остывшего пепла глаза и гадаешь – неужто именно они казались ярче небесного светила?

РЖАВАЯ КАЛИТКА В НАСЛЕДСТВО

Золотистые свечи коровяка – дальние родственницы мальвам из палисадника бабушки Любы, великой мастерицы стряпать пироги из ягод бузины. Они так же торжественны и величавы. Поэтому оседлавший штакетник непоседа-вьюнок рядом с ним кажется шалунишкой. Но его граммофончики, как и калитка старого дома, всегда распахнуты навстречу погожему дню и гостям.

Впрочем, гость из меня никудышный. И родственник тоже. Множество раз собирался приехать, чтобы соскоблить ржавчину с калитки, а после трудов праведных послушать музыку, которую гвардейского окраса шмели исполняют на оранжевых трубах горделивых мальв. Да всё недосуг.

Но обгоревший холм на берегу лесного ручья не позволил сегодня проехать мимо ржавой калитки. В придорожном магазине запасаюсь бутылкой вина и прошу Вольдемара сделать внеплановую остановку.

– Родственников забывать грешно, – с осуждением молвил кормчий, – даже если они – седьмая вода на киселе. И навещать следует почаще, пока калитка и дорожка к ней лопухами не заросли.

Но почему он не произнес эти слова чуток пораньше? За месяц-другой, как Саур-Могила впервые содрогнулась от залпов установок реактивной артиллерии. Глядишь, и удалось бы с бабушкой Любой поднять по чарке красненького. А перед трапезой очистить наконец от ржавой коросты калитку.

Словом, произошло то, о чем предупредил Вольдемар. Я опоздал. И это подтвердила вышедшая на зов соседка, у которой глаза были одного цвета с граммофончиками вьюнка:

– Похоронили бабушку Любу на второй неделе боёв, – сообщила молодайка. Сердце зашлось. – А на ее сороковины снарядом крышу разнесло, кошку, я ее подкармливала, убило. Поэтому вам теперь и наследовать нечего.

– Объясните…

– Объяснять здесь нечего. Бабушка перед самой войной дом отписала вам, ведь других родственников у нее нет. Я завещание заказным письмом отправила, да уведомление не пришло. Наверное, где-то в пути затерялось. Время-то, сами знаете, какое… Где похоронили бабушку? Если хотите, могу показать.

В уютном месте похоронили бабушку Любу. В самом уголке сельского погоста, рядом с кустом бузины, из ягод которой получались вкуснейшие пироги.

ДОРОГА СМЕРТИ ИЛОВАЙСК – СТАРОБЕШЕВО

Кончилась вольница. Обложили блокпостами со всех сторон. Трижды пытались пробиться к Иловайску, но всякий раз возвращались не солоно хлебавши. Под Кутейниково так завязли, что думали куковать придется до окончания войны.

Грузовики Амвросиевской птицефабрики пропустили, а нам велели прижаться к обочине.

– У вас куры не дохнут, – молвил служивый в тапочках на босу ногу, – поэтому ждите.

– С моря погоды? – спросил Вольдемар.

Однако служивый не удостоил ответом. Повернулся спиной, давая тем самым понять нашу никчемность.

– А что делать? – вздохнул водитель. – Он, по нынешним меркам, царь и бог нашей с тобой малой родины. А мы так, картофельные очистки…

– Ты, похоже, забыл о существовании полевых дорог, – говорю Вольдемару. – Надеюсь, при наличии карты не заплутаем.

Заплутать-то мы не заплутали, а вот с огня да в полымя угодили. На пересечении двух полезащитных полос нас вновь тормознули:

– Куда спешите, старики-разбойники?

– По служебной надобности…

– Так и я здесь вроде не хреном груши околачиваю… Стойте, пока не разрешим ехать. Сейчас по-быстренькому отстреляемся, и гуляйте на все четыре стороны. Можете даже в своей газете написать, как мы сейчас положим полный пакет «Града» вон в ту балочку, где противник скапливается.

Проверявший наши документы автоматчик, конечно, не представился. И так видно, что перед нами еще один вершитель человеческих судеб. А вот к какому войску принадлежит, можно только гадать. Камуфляжка с одного конвейера, автоматы тоже, а занявшая перекресток установка залпового огня вообще без опознавательных знаков.

– Шифруются черти, – цедит сквозь сигаретный дым кормчий. – Чтобы, значит, претензию не предъявили, если промахнутся.

– Ты не мог бы поставить машинёшку так, чтобы я снял «Град» через опущенное стекло?

– Как прикажешь. Только фотоаппарат не высовывай, отберут.

Увы, приготовления оказались напрасными. После первых же пусков ракет перекресток утонул в клубах пыли, которая, пожалуй, не стояла даже на месте битвы Ильи Муромца с Соловьем-разбойником.

Спустя минуту или две из беспроглядного облака высунулся капот установки залпового огня. Поравнявшись с нами, на долю секунды сбросили скорость.

– Какого хрена торчите, старики-разбойники? – крикнул с подножки автоматчик. – Мотайте отсюда побыстрее, пока ответка не прилетела.

– А куда мотать-то? – взвыл Вольдемар. – Куда крестьянину податься?

ПУЛЯ – ПОД ЛОПАТКУ, ОСКОЛОК – В КОЛЕСО

Известный в православном мире монах Зосима однажды сказал, что венки на месте дорожной трагедии являются знаками почитания дьявола. Так это или нет, судить не мне, но таких знаков на трассе Старобешево – Иловайск достаточно. В частности, одно ДТП, к счастью без летального исхода, произошло на наших глазах. Водитель двигавшегося навстречу внедорожника оставил по левому борту сгоревшую машину боевой пехоты, но не вписался в закругление и располосовал правый бок о разбитый вдребезги танк.

Выразив сочувствие по поводу случившегося и поделившись в качестве успокоительного сигареткой, напомнили бедолаге о расхожем сегодня выражении: «Ни пули – под лопатку, ни осколка – в колесо».

Напомнить-то напомнили, а сами, что называется, сели в лужу. Скрюченный в три погибели осколок стали сделал в колесе дыру, заштопать которую без соответствующих инструментов не представлялось возможным.

– Не мы первые, не мы и последние, – молвил Вольдемар, когда рядом припарковалась еще одна легковушка с пробитым колесом. – Что, землячок, тоже пострадал? Только напрасно так далеко выехал на обочину. Там могут быть штучки посерьезнее осколков…

– Мужики, – поежился коллега по несчастью, – вы полагаете, что обочина заминирована?

– Да кто ее знает… Вон, в паре шагов от тебя, под обгоревшим кустиком снаряд валяется, если хрюкнет, небо с овчинку покажется.

– Так здесь всё обгоревшее. И кустики, и ёлочки на взгорке, и подсолнечник за обочиной.

– Стреляли, – подвел черту дорожному диалогу наш водитель. – И вот что любопытно при этом не взяли разрешение ни у крестьян, ни у лесников.

МОРПЕХ И ГРОЗА

На блокпосте вынужденная остановка. Идет смена дозора. Операцией руководит стриженная под новобранца дамочка. Острые ключицы под флотской тельняшкой, остро-повелительный голос.

– Тётенька с автоматом, – смеется Вольдемар, – ругается матом. Прямо – гроза.

– Вы что, – удивился велевший нам дождаться смены караула ополченец, – знакомы с нашей командиршей? Откуда знаете ее позывной – Гроза?

– Тридцать секунд, как впервые увидели. И ваш позывной, если не ошибаюсь, Морпех?

– Да вы не журналисты, а экстрасенсы…

Ополченец – сплошной колорит. Берет морпеха с «крабом» советской эпохи, опаленные, как пожнивные остатки за блокпостом, усы. На предложение сфотографироваться с командиршей шутливо бросает ладонь к срезу берета:

– Слушаюсь и повинуюсь. Гроза, иди сюда, нас для истории запечатлеть желают. Нет, обойдусь без «балаклавы». Я почти местный, из запорожских казаков, но за потной тряпицей прятаться не намерен.

Командирша на поверку оказалась не такой уж грозной. И вообще дала понять, что она в первую очередь представительница прекрасной половины человечества. Наверное, в этом и есть дамский шарм – невзирая на автомат, солдатские берцы и прическу новобранца, оставаться женщиной.

Смена караула закончена. Прощаемся с ополченцами и вскоре выбираемся на трассу Старобешево – Иловайск. Пахнет горелой резиной, оплавленным металлом и чем-то раздражающе кислым. Возможно, он исходит от гильз, которые шуршат под ногами на манер осенней травы. Справа в поле – «Нона» со свернутым стволом, слева – БМП, которую именуют братской могилой пехоты.

ПОГОСТ НА ОБОЧИНЕ

С трудом продираемся сквозь кладбище разбитой техники. Чудовищной силы и удивительной точности фугасы перемололи отходившие на юг колонны украинских батальонов. В этом скопище горелого железа невозможно с первого взгляда отличить братскую могилу пехоты от бронетранспортера. Сорванные башни, вывалившиеся внутренности, обрывки камуфляжного тряпья.

При въезде в село Осыково остовы военных вездеходов и два десятка разбросанных вдоль дороги солдатских касок. Они закопчены, словно чугунки у неряшливой хозяйки, а в рваных дырах бездомным щенком скулит ветер-позёмка.

На правой обочине первые захоронения. Если, конечно, таковыми можно считать наспех засыпанные окопы и связанные полиэтиленовыми лоскутами кресты из неошкуренных жердочек.

И без того сопровождавший нас всю дорогу смрад усиливается дыханием тлена. А еще он имеет звуковое сопровождение. Это суетятся слетевшиеся на пир кладбищенские мухи.

Еще одна могила у крайнего дома. Крест из точно таких жердочек, на холмике совершенно новая каска. Она выглядит неправдоподобно зеленой на фоне растоптанных танковыми гусеницами стеблей чернобыльника. Оставила война свои следы и рядом с сараем-пристройкой, стены которого густо исклёваны пулями.

– Господи, – крестится хозяйка Нина Владецкая, – что здесь творилось! Так стреляли, что собака обезголосила, а у коровы молоко пропало. Я уж плакала, плакала… Тикали солдатики, кто в камыши побег, кто прямиком через кукурузу… Часть побитых увезли, часть прикопали на месте. Вон в той могилке сразу пятеро, а сколько за греблей полегло…

Глаза у Нины Александровны настолько голубые, что обозначившиеся слезы показались каплями растаявшей бирюзы.

– За какие грехи друг друга поубивали? И те, и другие мне вроде сыночков были. Так за что их, скажите, пожалуйста? – спрашивала невесть у кого, возможно, у самого неба, хозяйка, и горе бирюзового цвета плескалось в её глазах.

«ГРУЗ 200» МИМО ПРОЕЗЖАЛ…

Разбитая техника чередуется с сугубо мирными сценками. За сельской околицей – поваленный снарядом тополь, на нем в позе наездницы дама почтенных лет, рядом – двуручная пила и топор. Назвалась Полиной Андреевной.

– Если всего бояться, – говорит женщина, – значит, надо безвылазно сидеть в подвале. А поросятам еду варить, а собачку с кошками кто накормит? Нет, помогать мне не надо… Сейчас муж вернется, он первую партию дровишек домой повез, продолжим заготавливать топливо в зиму. Спасибо военным, тополя снарядами посбивали, осталось только раскряжевать.

На протарахтевший асфальтом танк Полина Андреевна даже не взглянула. Будто это не боевая машина, а возвращающийся с поля трактор. Правда, автобус с торчащими из окон автоматными стволами все-таки удостоился внимания:

– Одним днем люди живут. Скоро дожди пойдут, холода ударят, а они с выбитыми стеклами ездят. Наверное, стрелять мешают. А сколько можно стрелять? Вон, чуть поодаль два «Града» догорают.

Заготовительница древесины малость ошиблась. Поодаль действительно чадили две установки залпового огня. Но потяжелее «Градов». Мы с Вольдемаром на левом фланге хилого войска не стоим, однако выпавшую из обоймы «сигару» едва сдвинули с места.

А говорят, скоро появится еще более жуткий зверь по кличке «Торнадо-С». Кидается реактивными снарядами трехсотого калибра на двести с лишним километров и одним залпом способен вспахать четыре гектара поля брани.

Впрочем, «Грады» тоже меньше всего напоминают детские игрушки. Вот уже который месяц кряду засевают осколками хлебные нивы, обочины дорог второстепенного назначения, городские газоны и погосты.

– По этой дороге, – говорит на прощание Полина Андреевна, – при мне проехало три или четыре грузовика. И на каждом надпись – «Груз 200». Вы не скажете, что это за груз такой?

«БРОДЯГУ» РАССТРЕЛЯЛИ ЗА ОКОЛИЦЕЙ

О караване с грузом «двести» упомянули и жители Новоекатериновки. Но об этом чуть позже, а пока вернусь к брошенным установкам РСЗО. Судя по всему, их накрыли огнем на марше. Часть обслуги уцелела и даже пыталась сбить пламя, о чём свидетельствуют использованные огнетушители. Здесь же распотрошенная аптечка, резиновый жгут и шприцы.

В сотне шагов от установок залпового огня дорогу сторожит совершенно целая самоходка, на борту которой мелом написано «Мины», еще дальше – завалившаяся в кювет БМП и опаленное пламенем камуфлированное тряпье. Точно такими же лохмотьями усеян асфальт под проводами высоковольтной линии электропередачи на окраине Новоекатериновки. Подъехавшие на велосипедах подростки наперебой делятся впечатлениями:

– Сидели в погребе. Второй раз за сегодня. После бомбежки прикатили сюда и увидели горящие грузовики. А на проводах мертвый человек висел.

Досталось и самой Новоекатериновке. Есть убитые, раненые, разрушено несколько домов, церковь, два магазина.

– Слышь, – говорит кормчий, – у них здесь массовая сдача в плен, что ли? На рукавах и на машинах лоскутья белой материи. Давай-ка спросим вон того мужика, который с костыликом…

– Выполняем приказ коменданта, – прояснил ситуацию с белыми тряпицами хроменький мужичок. – Чтобы отличить местных от пришлых чужаков, у которых злой умысел в голове. Один грузовик без белых ленточек, но с полным кузовом нациков пытался въехать в село, так его танк прихлопнул.

ТЕЛЕФОННЫЕ ЗВОНКИ НА ТОТ СВЕТ

В селе информационный голод. Завидев возле одноэтажного клуба машинёшку с табличкой «Пресса» на лобовом стекле, к ней подтягиваются местные. Вдруг удастся узнать что-нибудь новенькое.

Но, как я понял, еще больше местным хочется поделиться информацией собственного разлива. Сколько окон выбито, кто ранен, в чьем погребе прятались отступающие из Иловайского котла солдаты.

– У меня в сарае и хоронились, – сообщает старик со следами бесполезной борьбы с зеленым змием на лице. – Открываю дверь, а на меня несколько пар глаз в упор глядят: «Дедко, – просят, – помоги Христа ради в полон сдаться». Пришлось уважить. Нацепил кусок марли на черенок от лопаты и повел бедолаг к ополченцам. А вы как думаете, за такие дела мне медаль или премия положены?

– Чарка водки тебе, дед, положена, – отвечает молодайка, которую я тайком сфотографировал на фоне сгоревших под клубом броневиков. – Если бабка, конечно, расщедрится.

– От вас, гадюк семибатюшных, разве дождешься чего доброго, – вздыхает старик. – А ты лучше расскажи, как за селом колонна с трупаками проехала, и как убитых на бугре хоронили.

Но так и не назвавшая себя молодайка с велосипедом отмахивается:

– Завтра власть, не приведи Господи, опять поменяется, будет то же самое, что и Кузьме, который нацикам список агитировавших за референдум на блюдечке преподнес. Где он теперь, этот Кузьма, не знаешь, дед?

Услышав про Кузьму, старик тоже пошел на попятную:

– Пожалуй, и я промолчу. Шкура целее будет. А хоронили бедолаг где-то за селом. Говорят, звонки потом из-под земли слыхать было. Наверное, мелко прикопали…

Поиск еще одной могилы мы отложили на следующие дни. Решили дать передышку нервам. Они и так были до предела натянуты дорогой смерти.

Война выжигает не только землю. Колесим по линии фронта всего несколько месяцев, а я уже перестал содрогаться при виде разорванных в клочья человеческих тел и боевых машин пехоты.

Такая перемена меня озадачила. Однако, хорошенько поразмыслив, пришёл к выводу, что это сработал защитный механизм. Ведь если и дальше воспринимать войну оголёнными нервами, то вскоре угодишь в психушку. Впрочем, защита периодически дает сбой. За селом вместо названия запомнилось выложенное камешками на косогоре «Победа 96», чуть не протаранили догоравший посреди дороги танк.

Подбитый панцирник казался агонизирующим чудищем. Впечатление усиливал сочившийся из брюха расплавившийся свинец. Подобно только что пролитой крови, он застывал серебристым озерцом.

А еще душу занозил вой, в котором сполна было глубинной боли и безысходной ярости.

Не представляю, как человек мог выбраться из горящего танка, но он сделал это и теперь полз вдоль придорожной канавы.

Мы с Вольдемаром, что скрывать, просто оцепенели. И пока приходили в себя, рядом скрипнул тормозными колодками самосвал. Его водитель, мужик предпенсионного возраста, на бегу выдернул брючный ремень и соорудил из него удавку на левой ноге танкиста.

– Дайте жгут или чего другое! У парня и правая в крови, – крикнул он нам. – И бинты, если есть.

– Не надо бинты, – выл раненый. – Лучше – добейте!

– Тихо будь, – осадил водитель. – Вон, ребята «скорую» тебе уже вызывают. Главное – хозяйство не зацепило, остальное до свадьбы заживет.

– Не желаю! – продолжать скулить раненый. – Лучше добейте монтировкой, суки! Иначе вернусь! Глотки зубами рвать буду, выблядков ваших в сортире утоплю! Сепарюги проклятые!

– От боли крыша совсем поехала, – молвил водитель самосвала после того, как носилки с танкистом задвинули в салон «скорой». – Но зачем же детей в сортире топить?

И пока фельдшерица не захлопнула дверцу, из «скорой» доносился вой:

– Добейте, суки!!

– Чистый тебе зверь, – вздохнул водитель самосвала и внимательно оглядел испачканные чужой кровью ладони.

– Вот уж никогда бы не подумал, что женщина способна материться похлеще боцмана.

Эту фразу я услышал от огнеборца Игоря, у которого на счету укрощенных пожаров больше, чем прожитых лет.

– Впрочем, – продолжает молодой человек, – войти в положение гражданки может каждый. Снарядом сто двадцать второго калибра снесло крышу дома, летняя кухня полыхает, чужие люди с пожарными рукавами по цветникам топчутся.

– Поинтересовался, где плохих словечек нахваталась?

– Спросил. Поварихой в детском саду работает, а там от малявок и не такое услышишь… Но больше меня смутило другое. Оказывается, у тётки с каждой зарплаты удерживают полтора процента на содержание укровояк, которые в её хату снаряд влепили.

По электронной почте получил письмо, внизу которого стояло всего две буквы – «ЕЕ».

«ЕЕ» – это Елена Евгеньевна, которой я подарил одну из своих книг. Педагог в отставке, любительница словесности и анекдотов. Однажды пожаловалась, что при обстрелах не знает, чем себя занять: «Мечусь с кошкой на руках по комнатам и потихоньку схожу с ума».

– Записывайте происходящее по горячим следам. Проверено, отвлекает. Да и для истории надо что-нибудь оставить.

И вот присланный на рецензию первый литературный опыт. Оставаясь верной себе, Елена Евгеньевна начала с анекдота: «Два мужика, постарше и помоложе, бегут, чтобы успеть до закрытия ликероводочного отдела. Но только ступили на крыльцо, а дверь перед носом и захлопнулась. Старший без лишних слов разворачивается да как треснет меньшего в ухо. Тот поднимается с четверенек и сквозь слезы интересуется: ”За какие грехи наказание?” – ”А что делать, что делать?” – взвыл старший.

Подобную сценку наблюдала на станции Еленовка. Жду электричку, чтобы к дочери в Мариуполь уехать. А здесь обстрел начался. Все пассажиры под защиту вокзальной стены переместились, на перроне только один старичок остался. Снаряды над головой пешком ходят, а он преспокойно курит. Минут семь или восемь спустя на перроне еще трое объявились. Солдаты. Лица в копоти, одежда разорванная, озираются, словно стая волков за ними гналась. И сразу к старику с вопросом: ”Батя, в какой стороне Волноваха?” – ”Что?” – ”Батя, в какой стороне Волноваха?” – ”А?” И тут один из вояк как влепит старичку в ухо. ”Зачем, изверги, – кричу издалека, – старого человека обижаете? Глухой он”. Хотела добавить, что электричка, если обстрел прекратится, скоро прибудет, но троица уже подалась по шпалам в сторону узловой станции Волноваха. На бегу тот, который старичка ударил, обернулся и неведомо кому кулаком погрозил: ”Придет время, за всё, сепары, ответите!”»

Давно замечено – если в окнах отражаются артиллерийские зарницы, человека тянет к ему подобным.

Так и я, заслышав голоса на перекрестке, оставляю устроенный на лестнице НП и бреду туда, где в темноте мерцают огоньки сигарет. Мужиков трое, все с моей улицы. Ответив на пожелание доброй ночи, продолжают прерванный разговор:

– Неужели не понимают, что каждый упавший на город снаряд порождает как минимум врага? А то и кровника… У моей племяшки жениха убило, так она сегодня забегала к нам попрощаться. В камуфляжке, с пистолетом на ремне.

– На той стороне только радуются, если здесь кого убьет. Позавчера отвозил смену, услышал кой-чего… Заходит в салон автобуса двухметровый укроп, рот до ушей: «Что, сепары, укакались, когда ваш городишко ”Градами” взбодрили?» Мои пассажиры, ясно дело, как воды в рот набрали. Но двухметровый, думаю, в том молчании, кроме страха, еще и другое почувствовал. Выматерился и ушел.

– Я тоже на той стороне недавно был. Отвозил запчасти к комбайну, которым должны тёщину пайку убирать.

– Давай покороче, горло надо промочить…

– А покороче – вышел из посадки возле тёщиного надела малый с автоматом: «Здесь, – говорит, – мины по периметру. Ближе, чем на полсотни шагов к полезащитной полосе не суйтесь». – «Что же вы, – спрашиваю, – мирным людям мешаете урожай убирать?» Как он взъерепенился: «Это вы – люди? Колорадские жуки, которых давить надобно». Плюнул мне на левый башмак и обратно, в посадку, уполз.

Притихли мужики, булькнуло в передаваемой из рук в руки бутылке. А на лицах отблеск артиллерийских зарниц. И точно так же, как пожары за дальней околицей, смрадным ручьем растекалась злоба, чью горечь ещё придется отведать донецкому шахтеру, херсонскому чабану и закарпатскому лесорубу.

Раннее утро. Загородный пруд. Противоположный берег едва просматривается сквозь пух предрассветной дымки. Рыбаков двое, Василий и Васька: так мужиков называет бабушка Галина. Василий – сын, Васька – зять. За глаза – Тюлюлюй.

Что сие означает, остается лишь догадываться. По крайней мере, в толковых словарях есть тюлька и тюль, а Тюлюлюя нет.

Я при Василиях вроде приложения. Узрели в выходной у калитки соседа, пригласили подышать свежим воздухом. И теперь, похоже, раскаиваются. Соглядатай на рыбалке – все равно что тёща в спаленке молодоженов. Да ещё со свечой в руке. Её бы послать подальше, но деликатность мешает. Впрочем, глаза компаньонам стараюсь особо не мозолить. Устроился под кустиком одичавшей бирючины, изучаю окрестности. А они под занавес лета так же хороши, как и дамочка, о которой сказано: «Сорок пять – баба ягодка опять». Это у неё, прелестницы лукавой, ладони пахнут росой луговых трав и медовыми сотами.

В окрестностях обозначилась еще одна живая душа.

– Похоже, – говорит зять бабушки Галины, выбирая из банки червя пожирнее, – Бурмило ползет. Ишь, как веслами туман перелопачивает.

– Сейчас начнет ныть, что местечко для избранных захватил, – добавил Василий.

– Кто такие, эти избранные? – поинтересовался я из-под кустика.

– Начальники всякие, менты, кореша егеря, – объяснил Васька, – крутизна местная, при которой Бурмило ряшку отъел.

Наконец шлепки прекратились, и в пологий берег на некотором удалении воткнулась лодка. Физиономия гребца, как я заметил, благожелательностью не светилась. Да и лицом я бы поостерегся её назвать. Похожие на ягодицы щеки, верхняя губа козырьком свисает над нижней, глаза цвета болотной воды. Воистину – ряшка.

– Сматывайте снасти и – бегом за дальний мысок, – командует егерь.

– Счас, – окрысился Васька. – Только шнурки погладим!

– Умный, да? Или бугром назначили?

– Я – нет, а вот человек под кустиком, так он на всю округу самый большой бугор.

– Почему не знаю?

– Значит, не положено. И вообще, Бурмило, греби отсюда, – вконец осерчал Васька.

Мелковатый, остриженный криворукой парикмахершей, он попер на егеря с такой яростью, что тот, похоже, поверил в мою принадлежность к касте избранных.

– Ладно, – молвил после тягостных размышлений Бурмило. – Оставайтесь. Ни пуха, ни чехуи…

– К черту, – откликнулся Васька. – Хотя тебя следовало послать еще дальше.

Но егерь убрался и без напутствий зятя бабушки Галины. Причем с такой прытью, что за лодкой вырос бурун. Да и мы, честно признаться, мужеством не блеснули. Стоило гаубичному снаряду пропеть в небе гимн заре, и я забыл о фотоаппарате, а мои компаньоны – об удочках. Попадали, кто где обретался.

Первый снаряд сродни первой чарке. Всегда колом. Правда, остальные почему-то мелками пташками не выглядят. Только и того, что начинаешь привыкать. Особенно если взрывы начинают удаляться от тебя лично.

– Какой кадр пропал, – пожаловался я небесам.

– Рыбалка тоже медным тазиком накрылась, – отозвался Василий.

Васька произошедшее никак не комментировал. Он пытался высвободить голову из проволочного садка для рыбы и при этом недоумевал – как такое могло случиться?

В четыре руки мы освободили бедолагу и закурили. Точно такие дымы, только погуще, пучились за полезащитной полосой.

– Старые скирды горят? – предположил Василий. – Пуляют, на кого Бог пошлёт…

– Ну и пусть, – буркнул Васька. – Лишь бы не по нам. А отсутствие клёва – явление временное. И пока рыбки успокоятся, мы тем временем подкрепим подорванные испугом силёнки. Если из-за каждого снаряда от чарки да жратвы отказываться, то какого хрена тогда и жить?

Я от трапезы отказался. Попросил кружку чая из термоса с розочкой на боку и стал глядеть, как родственники раскладывают снедь на сорванных лопушках.

Солнце калёным ядром выкатилось из жерла Галактики. И вместе с ним явился егерь. Вначале услышали тяжёлые шаги, от которых вздрагивали чёрные ягоды бирючины, а потом из кустов выплыла и туша хранителя здешних мест.

– Пиратский твой бриг где? – полюбопытствовал Васька. – Говоришь, весла коромыслом сделались? А пупок на месте? Мы тут любовались, как ты пахал голубую ниву… Ладно, присаживайся к столу, а то на тебе лица нет. Прими стопарь для успокоения нервной системы.

– Ты тоже хорош, – ухмыльнулся Бурмило. – Думаешь, не видел, как с твоей башки проволочный садок стаскивали? Страусом решил подработать?.. Всё, молчу… Сам понимаю – очко не железное, от снаряда над головой у любого сожмется.

При этом гость с таким вожделением взглянул на украшенные снедью лопушки, что я посочувствовал Василиям. Сейчас громила мигом расправится с салом и помидорами. А если приложится к горлышку литровой бутылки… Однако гость оказался средним едоком. Можно даже сказать – никудышным. Выпил чарку, пожевал сала с хлебом, попросил плеснуть вторую. И сразу же заскучал. Точь-в-точь пригорюнившийся медведь на лесном пне.

– Что головушку повесил? Закусывай, – подвинул Василий поближе к егерю лопушок с салом.

– Не лезет в горло, – вздохнул Бурмило. – Вспомнил, что внучок, ему полтора года всего, руку поломал, так аппетит завял… Понимаете, мужики, какая петрушка приключилась… Дочь в магазин подалась, велела за ребенком приглядывать. А тут бомбардировка началась. Ну зять и навалился на диван, где внучок сидел. Говорит, от осколков телом хотел прикрыть. Но осколки стороной прошли, а у внучонка рука в двух местах треснула.

– Главное что живой, – утешил Васька. – А это, по нынешним меркам, уже хорошо.

– Твоя правда, – снова вздохнул Бурмило. И тут же перешел на крик: – Вы сюда рыбачить пришли, или как? Добыча удочку поволокла! – как был в одежде, так и сиганул в воду, устроив во вверенном водоеме локальный шторм.

Такое смятение воды я видел лишь трижды. Когда присутствовал при спуске со стапелей большого морозильного траулера и парочку раз в Бискайском заливе, который моряки за буйный нрав нарекли Пастью Левиафана. Однако библейского зверя ещё никому не удавалось увидеть.

Как, впрочем, и обитающего в загородном водоеме его дальнего родственника. Так и не показавшись перед фотообъективом, он брезгливо выплюнул стальной крючок и скрылся в пучине. Возможно, даже кукиш нам оттуда показал.

– Неправильная у тебя рыба, товарищ егерь, – обиделся Васька.

– Рыба как рыба, – ответил Бурмило. – Только и того, что на сковородку отказывается попасть… Хотя я бы на ее месте не стал за жизнь цепляться. Фугасами глушат, электроудочками бьют, крючья выползками маскируют… Чего здесь хорошего? После этих слов окрестности, как мне показалось, враз утратили свое обаяние.

И пахли они уже не росой луговых трав и медовыми сотами, а горечью пожарищ.

Сегодняшний выезд сто двадцать пятый с начала боевых действий. Большинство из них проходило в зоне досягаемости стрелкового оружия, не говоря о ствольной и реактивной артиллерии. По этому поводу наш кормчий счел нужным еще раз напомнить, что главному редактору не мешало бы доплачивать к окладу гробовые.

– Едем к чёрту на именины, – ворчит он, – а где гарантия, что нас минует вражеская пуля?

– Не на именины, а к морю, – поправляю кормчего. – А пули не бойся, ее Александр Васильевич Суворов дурой называл.

Трассу Донецк – Новоазовск автомобилисты недолюбливали еще во времена Советского Союза. Их, видите ли, смущал танк ИС-3, чья пушка периодически смотрела в лобовое стекло. Как выразился один из гостей шахтерского региона: «Танк на постаменте безобиден, ну а вдруг выстрелит?» К чести местных властей, они учли жалобы водителей. Башню намертво прихватили сваркой, а упражнявшихся в наведении пушки на проезжий люд шалунов наказали в административном порядке.

Впрочем, о танке на приколе забыли сразу же после того, как магистрали потревожили гусеницы современных панцирников. С пушками и способными детонировать боекомплектами.

Иными словами, детские забавы отошли в прошлое. Только на берегу Кальмиуса, рядом с трассой, я запечатлел полтора десятка подбитых машин пехоты и танков.

В довольно крепких выражениях водители отзываются и о самой дороге. Если собрать воедино все колдобины трассы Донецк – Новоазовск, то получится котлован вместимостью на пять тысяч кубометров воды. Или чего другого.

Особыми проклятиями осыпаема главная улица села Раздольное. Количество выбоин никто не подсчитывал, однако достоверно известно, что работники во множестве открывшихся шиномонтажных мастерский работают без выходных и перерывов на обед.

Хрестоматийным же стал случай с бронеавтомобилем повышенной проходимости.

Предназначенная для действий в условиях гористой местности, боевая единица потеряла все четыре колеса на рядовой сельской улице. Правда, эта самая улица в последнее время сказочно преобразилась. А вместе с ней и два десятка километров трассы. Теперь единственные неудобства возникает лишь в том случае, когда приходится объезжать асфальтоукладочную технику. Хотя, честно признаться, я не вижу смысла реанимировать дорогу, по которой вновь могут устремиться танковые колонны.

Потенциальная угроза висит и над пашнями. Никто не может гарантировать крестьянину, что удастся вырастить и собрать урожай. Однако жизнь продолжается. Чем ближе к морю, где чаще ложатся туманы, тем гуще озимые. Они настолько насыщены изумрудным цветом, что обочины кажутся творением искусных рукодельниц.

И уж совсем колоритны курганы. Их взъерошенные ветрами маковки щедро осыпаны плодами шиповника.

Эти ягоды степи приазовской стали причиной выговора, который Вольдемар получил от тракториста преклонных лет.

– И не жаль топтаться по озимой? – укоризненно спросил он, продолжая копаться во внутренностях припаркованного у обочины колесного трактора. – Сверни на первую попавшуюся полевую дорогу, там, в балочках, такого добра хоть завались.

– Больно уж строгости большие, – попытался отмахнуться кормчий. – С войной под ручку ходим, если бои начнутся, то всё прахом пойдет.

– Не пойдет, – заверил абориген. – Под гусеницы ляжем. Надоело смотреть, как уничтожаются труды наши… И потом, я бы не советовал рвать ягоды на курганах.

– Это почему же?

– Курганы, хотя и древние, но могилы. И все, что на них уродилось – собственность птиц и зверушек.

Вольдемар так и на нашёл слов, чтобы возразить. Молча разжал ладонь и ягоды каплями крови оросили изумрудную скатерть.

В конце августа бахча выглядит довольно неряшливо. Выполнявшие солнцезащитную роль сорняки совсем распоясались и теперь посыпают серой пылью рахитичного вида дыньки. Но жизнь продолжается и здесь.

Последние арбузы хоть и мелковаты, однако прохладная мякоть возвращает в середину лета, когда вагончик полевого стана был надежно прикрыт грудами тяжеловесных плодов приазовской степи.

Охраняющая временное пристанище человека чистопородная овчарка наше появление восприняла спокойно. Тявкнув для приличия пару раз, она продолжила игру с мятой кастрюлькой.

– Да только же кормила, – укоризненно молвила вышедшая из вагончика рослая молодка.

Полевой стан плохо приспособлен для обитания представительниц прекрасной половины человечества. Ведь примитивный умывальник едва ли следует считать полноценной заменой душевой кабинки, а при помощи карманного зеркала весьма затруднительно нанести на лицо обстановку. Однако хозяйка бахчи хороша и без косметики. Да и запах степи, которым за лето пропитываются волосы и кожа, будет получше изысканных духов.

– Сворачиваемся, – объяснила молодица. – Соберем остатки арбузов и – домой. За пять месяцев обезножели совсем. Подъем на рассвете, отбой в глубоких сумерках.

О проходящей рядом линии фронта дама даже упомянула. Похоже, сочла это не существенным. Тем более что война пока что лишь время от времени напоминает о себе злобным урчанием.

Еще одним знакомым обзавелись на берегу пруда у Тельманово. Попросил кормчего сделать остановку, чтобы запечатлеть симпатичный коттедж на берегу, а вместо него всё внимание переключил на бродившего по колено в воде рыбака.

– Да это и не рыбак вовсе, – доложил ходивший на разведку водитель. – А чем занимается, я так и не понял.

При ближайшем рассмотрении одетый в гидрокостюм гражданин оказался собирателем монет, свинцовых грузил, по милости рыбаков, и всего прочего, по милости рыбаков и отдыхающих оказавшегося на дне степного пруда.

Назвался Владимиром. Живёт в Донецке. Пенсия, по его словам, смешная. Весьма сноровисто орудует миноискателем и промывочным лотком.

– Похвастайтесь «уловом», – прошу.

– Пока нечем, – отвечает Владимир и высыпает на ладонь горсть потемневших монет и пару пивных крышек.

– А крышки – тоже драгоценность?

– Мусор, которому не место на дне.

– Что-нибудь более существенное попадается?

– Когда как. Бывает, больше килограмма свинцовых грузил выуживаю. Правда, предпочитаю «рыбачить» на Кривой косе. Море все-таки более густо засевают всяческими потеряшками.

– Например…

– Последняя поездка на косу дала перстенек с аметистом, три цепочки, золотой крестик. Что ещё? Рубль царской чеканки, ну и конечно – все те же монеты.

Пожелав Владимиру успешного «клёва», почувствовал в нем родственную душу. Только ищу не свинцовые грузила с монетами, а сокровища степи, над которой витает война.

Думаю, не следует плевать в лицо тому, кто утверждает, будто бы Донбасс представляет собой слегка разбавленный рахитичной зеленью промышленный пейзаж. Что, спрашивается, взять с человека, который за горными отвалами и терриконами не сумел разглядеть островок байрачного леса, рукотворное озерцо на опушке и факел осины, робко освещающий дорогу приближающейся осени.

Правда, сегодня далеко не каждому позволено пройтись едва приметной тропинкой, которая деликатно огибает сиенитовые останцы и дубы, чьи корявые кроны свидетельствуют о вековом противостоянии Дикого поля залетным суховеям. Ну разве что вам удастся уговорить временного хранителя здешних мест, бывшего колхозного завгара Леонидовича.

Несмотря на давнее знакомство, он допустил меня лишь после обещания не фотографировать его людей и не разглашать координаты потаённого места, чью тишину периодически нарушает привязанный за лапу к колышку петух Пётр Петрович.

– Рыбака на противоположном берегу, озерцо, осинку и этот гриб, надеюсь, запечатлеть можно?

– Ради бога, – великодушно позволил провожатый. – Рыбак – чужой, гриб вместе с другими поджарим на костерке. А ваше желание я только приветствую.

Пусть люди знают, что Донбасс богат не только полезными ископаемыми. Лишь бы дождик не испортил фотосессию…

Похоже, опасения хранителя байрачного леса докатились до небес. Дикой кошкой по кронам пробежал ветерок, и мелкое серебро окропило успевшего запеленаться в полиэтиленовый дождевик рыбака.

– А вот и наш схрон, – объявил шедший впереди Леонидович. – Люда, почему не установлена большая палатка? Да не повторите прошлую ошибку… Растянули между дубами вверх тормашками. А потом удивлялись: как же так вышло?

КАРТОШКА В УГЛЯХ ОТ ЕЛИЗАВЕТЫ

Сказано слишком громко. Леонидович окрестил схроном то, что больше напоминает бивуак среди столетних деревьев, где расположилась компания из шести взрослых и одной юной особы восьми лет от роду.

– Дочь племянницы моей жены Светки, – вполголоса объяснил хранитель байрачного леса. – Спилась и скурвилась племянница ниже плинтуса… Вот мы и забрали. Хотя нашу Причепиловку обстреливают безбожно, но зато девочка присмотрена и накормлена. Собственно, ради Елизаветы мы и перебрались сюда из сырых подвалов. Война закончится, удочерим.

– А как же мама? – чутким зверьком встрепенулась малышка. Светлоголовая, глаза – утонувшие в тихих травах цветы цикория.

– Боже мой, – вздохнул Леонидович. – Услышала… Не переживай, и маму заберём. Только стрелять перестанут, сразу заберём.

– Лизонька, – окликнула от очага полноватая женщина, чья зеленая косынка и плавная поступь придавали ей сходство с лесной феей на пенсии. – Иди, милая, пособи… Она у нас редкая умница. Такой борщ сварила.

– Я когда вырасту, – отозвалась девочка, – поваром на корабль наймусь. Стану много зарабатывать денег и вам отсылать. Чтобы голодные не сидели.

– Господи, – снова вздохнул Леонидович и смахнул со щеки пробившуюся сквозь листву каплю влаги. – Мы и так не голодные благодаря тебе… Борща дважды добавку просил… Кстати, что посоветуешь на ужин?

– Картошек в углях. Каждую надо разрезать, сделать углубление для кусочка сала и обернуть фольгой. А чтобы спеклась по-быстрому, можно накрыть старым ведром и обложить его горящими полешками. Это меня дядя Витья, который к нам с водкой ходит, научил.

Тягостная, как вода омута, из которого только что вытащили утопленника, тишина зависла над байрачным лесом. Лишь в тёмном провале оврага шепелявил невидимый отсюда ручеёк, да жестяным шорохом откликалась на прикосновения дождинок листва.

КОШКИ ЭВАКУИРОВАТЬСЯ ОТКАЗАЛИСЬ

Леонидович по очереди знакомит меня с остальными обитателями схрона:

– Прошу любить и жаловать… Лариса Николаевна и Родион Захарович. Педагоги на пенсии. Супруги Олефиренко. Доярка и зоотехник. Безработные. На хозяйстве три коровы… Были… Положило одним снарядом. Лен, когда это произошло?

– В мае. Как раз в Донецке купили доильный аппарат. Вернулись домой, а скотина при последнем издыхании, – оставшаяся не у дел доярка ответила таким отстранённым голосом, будто речь шла о событиях русско-японской войны одна тысяча девятьсот пятого года.

– Ну и мы со Светкой и Лизонькой. Тоже жители Причепиловки. Остальные разбежались по белу свету после того, как на околице прилепили блокпост. Да, чуть не забыл, – хлопнул себя по лбу бывший завгар. – Собачонки следом за нами увязались. Сейчас, поди, лесом шастают, к ужину вернутся. Еще имеется Пётр Петрович. Вон он, за лапу привязан. А кур, как и коров, частью дорезали, частью закопали…

Только сейчас я заметил солидных размеров птицу с похожим на половинку радуги хвостом.

– Что же кошек не взяли?

– Эвакуироваться категорически отказались, – подал голос зоотехник Олефиренко. – Что и подтверждено исцарапанными руками присутствующих. Теперь в нашей Причепиловке из живых душ только кошки да военные ночуют.

Видел я эту Причепиловку. Три десятка отбежавших за село домов, крыши исхлестаны стальным градом, блокпост в обрамлении снарядных воронок, пирамидальные тополя без маковок и раскачивающиеся над обугленными обочинами провода электролинии.

– Поначалу, – продолжает Леонидович, – ночные обстрелы пережидали в подвале. Но что это за жизнь? Господи ж, Боже мой. Живьём в могильном склепе. Думали с остальными уехать, да надежда всё еще теплится: а вдруг прекратится этот бардак?

ТАМ ВЕДЬМЫ ВОДЯТ ХОРОВОДЫ

Утром мои новые знакомые возвращаются в село. По пути делают остановку у магазина, чтобы запастись продуктами и зарядить мобильники. Заодно расспрашивают о событиях в большом мире, делятся новостями местного разлива. Когда ночуешь под открытым небом, всё видно и слышно.

В дальнейшем действуют по обстановке. Имел место ночной артналёт – устраняют повреждения, стаскивают на кучи срубленные осколками ветки; ночь выдалась спокойной – собирают огородину, маринуют в зиму помидоры.

Ну а ужинают при свете костерка, чьи всполохи устраивают на экране ночи феерические пляски. Глядя на них, невольно начинаешь верить в лесовичков и ведьм, которые водят хороводы, оседлав растрёпанные вдрызг мётлы. Часам к десяти пляски утихают. Похрапывает народ в палатке, вернувшиеся с прогулки псы сонными глазами следят за тем, как Пётр Петрович устраивается в траве. Засыпает и костерок. Бодрствуют только двое – Леонидович и гость. Первому возбраняет почивать статус хранителя здешних мест, я же приехал за полторы сотни километров не ради отдыха на природе.

– Как жить дальше планируете, Леонидович? Холода ведь не за горами.

– Отправлю Светку с Лизонькой на Кубань к родственникам. Остальные тоже пусть уезжают. А сам вырою землянку и буду зимовать вместе с собаками и Петром Петровичем, – ответил, словно сорвал бинт с раны. – Пойми, товарищ журналист, не могу уйти далеко от построенного вот этими мозолями дома. Знаю, ничем не помогу, если будет прямое попадание, а всё равно не могу.

Я промолчал. Совершенно нечем было утешить человека, у которого уже не осталось сил, чтобы обзавестись новым жильём.

Затрудняюсь сказать, сколько было выкурено сигарет и выпито кружек заваренного на костерке чая, но, когда я поднес к глазам циферблат наручных часов, проснулся Пётр Петрович. Он, наверное, ожидал, что ему тут же ответят другие петухи, однако звонкое эхо без остатка растворилось за измордованным рукотворными зарницами горизонтом.

– Что, мамочка, – послышался детский голос из палатки, – тебе опять плохо? Может, водички подать? Или пива?

– Всё хорошо, Лизонька, всё хорошо, – откликнулась лесная фея. – Спи, милая…

И снова тишина. Лишь над байрачным лесом, озерцом и пропахшей полынком степью плескалась ночь. Беспросветная, скорбная, словно вдовий платок.

БРАТСКАЯ МОГИЛА В ВОЛЧЬЕМ УГЛУ

Позвонил мой давний приятель Виктор Папенфот, который однажды сказал, что хранить родниковую воду в пластиковой посуде – преступление перед природой.

– Новость знаешь?

– Какую именно?

– У нас один придурок натаскал в подвал двухэтажки больше тонны фугасов самого крупного калибра. Хвалился соседям: «Сдам в скупку металлолома, сразу машину куплю». Ну тем, конечно, нет низкого резона жить на пороховой бочке, позвонили в комендатуру.

– И?..

– Придурок незваных гостей в окошко увидел и вместе с рамой со второго этажа сиганул. Теперь, по слухам, у дальних родственников грозу пережидает. Так что приезжай, у нас, как видишь, не скучно. Правда, если встретишь восьмидесятилетнего Трифоновича в чине младшего сержанта, не удивляйся.

СОЛНЦЕВСКИЕ ВЫШЛИ НА ПРОМЫСЕЛ

Селу Солнцево в двенадцатитомнике «Вторая мировая война» отведен целый абзац. Столь высокой чести малая родина Виктора удостоилась благодаря крупнейшему в истории человечества воздушному бою, который летом 1943 года разыгрался в аккурат над излучиной Кальмиуса. Число сбитых в том сражении самолетов не указано, зато доподлинно известно другое – из подобранных за околицей парашютов сельские модницы пошили около сотни шелковых блузок и примерно столько же комплектов нижнего белья.

Я не преувеличу, если скажу, что в современных летописях селу с ясным названием тоже найдется уголок. Правда, на сей раз в роли выгодополучателей оказались не дамы, а мужики.

И все благодаря командованию ВСУ, приказавшему одной из штурмовых бригад отабориться на украшенном чубчиком соснового леса приречном холме. Однако присланное усмирять Донбасс воинство, похоже, сочло, что живой дезертир все-таки лучше мертвого героя, и, бросая технику, устремилось на берег главной водной артерии приазовской степи. При этом одни на ходу переоблачались в гражданское, другие, менее запасливые, просто избавлялись от верхней одежды в окрестностях источника пресной воды

– Наверное, – высказал догадку еще в прошлый приезд наш кормчий, – у бедолаг земля под ногами тлела, коль сигали прямо с утёса. Я бы на их месте поискал более подходящее место и уж ни за какие коврижки не расстался с мундиром. Как в трусах теперь перед начальством предстанут? Особенно если оно женского полу…

Сегодня следов поспешного бегства не видать, всё прибрали земляки Виктора. Лишь ветер-бродяга распихивал под кустики пластиковые бутылки, которые с успехом заменили некогда скитавшиеся по степям шары перекати-поля.

А с Трифоновичем мы всё же повстречались. На вид – восемьдесят с хвостиком, сивые власа свисают на морщинистые щеки, одет в куртку с погонами младшего сержанта. В руках катит велосипед с притороченными к нему баклажками родниковой воды. Завидев нашу машинёшку, остановился.

– Здравия желаю! – поприветствовал Трифоновича наш кормчий. – Что же вы засиделись в столь скромных чинах? Возле вашего сельпо мужиков видел, почти сплошь лейтенанты да капитаны… Теперь они вас честь заставляют отдавать? В наряды вне очереди посылают?

– Это я их посылаю, – бодренько отрапортовал Трифонович. – На правах бывшего бригадира. За то, что куртки с большими погонами поперёд меня похватали… Ну да ничего, сам виноват. Как говорится: «Не зевай на ярмарке, без штанов останешься».

Рассмеялся собственной шутке и покатил велосипед дальше под всхлипывание заточенной в пластиковые баклажки родниковой воды.

ТАМ ПРЕЖДЕ ВОЛКИ ХОРОВОДИЛИСЬ

Определяя визуально территорию военного табора, я сильно ошибся.

– Не тридцать, а все триста гектаров занимали служивые, – поправил солнцевский голова Сергей Ротта, самый жизнерадостный из итальянцев, которых мне доводилось встречать в чужедальних странах. – Сейчас мы вместе проедем за околицу и вы убедитесь в этом… Да и земли они перелопатили изрядно. Разумеется, не для того, чтобы засеять ее зерном.

Фортификационные сооружения начинаются в километре от села. И тянутся до заброшенных совхозных садов, где еще прошлой зимой хороводились волки, а теперь ветер играет на флейтах орудийных стволов.

Минуем знакомый пруд. Его покрытое рябью плёсо живо напомнило щеки Трифоновича, который потихоньку катил увешенный баклажками дряхлый велосипед. А дальше – вообще лунный пейзаж. Растоптанные фугасами чирьи блиндажей, пропущенные через прокатный стан войны грузовики. И везде, куда не взгляни, везде боеприпасы. Те самые, через которые козликом скакал спасающийся от пули кормчий.

Здесь же, под боком гаубичного снаряда, прикорнул разбуженный от спячки сапёрами фугасик времен Великой Отечественной.

ЧТО СНАРЯДЫ НЕ ВЗЯЛИ, ТО ОСИЛИТ РЕЗАК

Впрочем, приехал я в некогда живописный уголок не для того, чтобы побродить по окрестностям, где вместо начавших опадать листьев шуршат осколки. В частности, интересовало, чем именно сегодня занимаются земляки Виктора Папенфота на изуродованной пашне.

– Кто – чем, – ответил провожатый. – Одни в ополчение записались, другие в огороде ковыряются, а третьи вообще чудят без гармошки. Простите, других слов нет, чтобы охарактеризовать поступок моего земляка. Полагаю, имя называть не обязательно?.. Так вот, приехал этот охламон на мотоцикле, да еще детвору прихватил. Ходит, под кустики заглядывает. Наверное, подобранного возле родника солдатского прикида мало показалось. Захотелось сменкой обзавестись… А здесь ополченцы нагрянули, смотрят – по полю битвы гражданин в камуфляжке шастает. Взяли за причинное место…

– Обошлось?

– Спасибо детворе, объяснили ополченцам, что гражданин в камуфляже не укроповский солдат, а их родитель, который, кроме топора, вил и лопаты, другого оружия в руках не держал… И таких экскурсантов – пруд пруди. Погодите, может, и вы с ними познакомитесь.

Однако земляков Сергея на приречный холм манит не только праздное любопытство. Например, двоих сюда привлек сугубо практический интерес. Присмотрели в окопе подбитый танк и теперь резаком расчленяют его на куски.

– Нужда заставила, – оправдывается перед нами один из них, возрастом постарше, а у самого голос поджат, как хвост провинившегося пса. – Работы никакой, это Сергей Иванович вам подтвердит, а за танковую броню прилично платят.

В сотне метров еще один добытчик металлолома. И хотя мотоциклетная коляска загружена по самую завязку, хозяин транспортного средства продолжает копаться в железном хламе.

– Подорваться не боитесь? – задаю нескромный вопрос.

– Жизнь такая, что ее не жаль, – ответил сердито и, споткнувшись о гаубичный снаряд, разражается фразой, которую невозможно привести даже в умягченном варианте.

НА ЭКСКУРСИЮ – В АД

Добыча металлолома в речной излучине поставлена на широкую ногу. Возле сада – бывшего пристанища волчьей стаи – знакомый с прошлого раза минный тральщик. На броне – свежие распилы, рядом – срезанные детали, в том числе фара с треснувшим стеклом. И ни одной живой души в обозримом пространстве. Похоже, «металлисты», при виде подозрительной компании спрятались и сейчас наблюдают из дальних кустиков. Спустя пять минут рядом с тральщиком останавливается еще одна легковушка.

– И ты, Василий, тоже на экскурсию пожаловал? – грозно вопрошает Ротта. – Да ещё с семейством…

Вижу, что Сергею хочется добавить к сказанному что-нибудь покрепче, однако сдерживает себя. В салоне автомобиля, кроме главы семейства, жена, сын-подросток и девчушка лет трех от роду.

– Да так, – засмущался Василий. – Хотели, Сергей Иваныч, просто одним глазком взглянуть…

– А о последствиях думал? – вконец осерчал голова. – Вот вам мой совет: пока сапёры не очистят всю территорию, сюда ни ногой!

От изувеченного тральщика двигаемся пешком к братской могиле.

– Не додумались, – ворчит провожатый, продираясь сквозь побеги одичавшего сада. – А надо было хоть парочку хризантем захватить. Всё же люди похоронены.

Похоронная команда в волчий угол ещё не успела добраться. На ней, как и в прошлый наш приезд, ветер перелистывает страницы молитвенника в мягком переплете. Только основательно подпорченные прошедшими во время нашего отсутствия дождиками.

– Не по-людски все это, – продолжает ворчать провожатый. – Прикопали подальше от глаз, даже крест не поставили…

– Может, мародеров побоялись? Мне в Осыково одна тётка рассказывала, как местные мужики из блиндажей солдатские пайки мешками тащили, убитым карманы выворачивали. Да и ваши земляки хороши… Приоделись в камуфляжку с чужого плеча, танки режут, снаряды в подвал тащат… Впрочем, можете не отвечать. Сам понимаю – война вроде грязной лужи, трудно перейти и не испачкаться. Да и угрызения совести такая штука, что блузку из нее не сошьёшь и бутерброд с салом не соорудишь…

Постояли для приличия у могилы в волчьем углу еще минуту и пошли туда, где у танка-тральщика стояла наша машинёшка. Однако даже на расстоянии мне продолжал чудиться шорох страниц молитвенника, которые листал свидетель разыгравшейся здесь трагедии бродяга-ветер.

СТАКАН САМОГОНКИ ЗА РИСК

В прифронтовой зоне время измеряется не сменой времен года, а малым промежутком между двумя бомбардировками. Поэтому даже насыщенное событиями первое военное лето показалось бабочкой-однодневкой. Только что утоляла жажду росой с лепестков версилии и вот уже она бездыханна, как облетевший лист серебристого лоха.

Собственно, осень я впервые увидел на перекрестке двух полевых дорог. Да и то потому, что многократно контуженный в битвах за урожай комбайн перегородил проезд.

Кабина железного старца обитаема. Однако комбайнер упорно отказывается обратить внимание на сигналящую машинёшку. Наверное, наши вопли застревают в припудренных густой пылью стеклах, или же внимание мужика сосредоточено на огромном бутерброде.

– Помнишь, у Николая Ильича такую же картинку наблюдали? – спрашивает кормчий. – И как он велел не мешать перегородившему дорогу трактористу спокойно выпить чарку и закусить? Ильич подчиненного даже оправдал: «Его смена окончена, а работник он милостью Божьей. Такому можно и простить маленький грех. Да и жена у мужика, не приведи Господи. Чарку если и нальёт, то обязательно туда пару капель яду добавит». Добрый он чересчур, твой дружок Николай Ильич…

Однако старейшина земледельцев степи донецкой не такой уж и добрячок, каким его сейчас пытается представить Вольдемар. У излишне мягкосердечного председателя колхоза пашни едва ли выглядят вроде прибранных к Троицыному дню светёлок.

Да и сам Николай Ильич – истинный сын степи донецкой, верующий в их магическую силу человек. В частности, он доказывает, что именно энергетика Дикого поля явила миру его земляков – первую трактористку планеты Прасковью Ангелину, борца Илью Мате, современного богатыря Диму Халаджи, который превзошел продержавшийся пару тысячелетий рекорд древнего грека Бибона.

Честно признаться, рассуждения старейшины землепашцев я воспринял снисходительно. Уж если кулик хвалит собственное болото, то человек и подавно должен петь хвалебные оды своей малой родине. Однако последовавшее за внеплановой остановкой на перекрестке знакомство с молодой особой заставило меня уверовать в энергетику Дикого поля.

МИННЫЙ ТРАЛЬЩИК ВЕРОНИКА

Возраст новой знакомой – тридцать два года, на иждивении четверо детей, больной муж, пожилая свекровь, корова, телёнок, свиньи, куры и плюс довесок в виде тридцати соток приусадебного участка. Назвалась Вероникой, фамилию утаила, фотографироваться отказалась:

– Я ведь не звезда какая-нибудь.

Всё верно. Но хотел бы я увидеть звезду, которая кормит бесчисленное множество алчущих ртов, грядки наблюдает во сто крат чаще, чем небо над головой, и при этом остается удивительно миловидной.

Иными словами, Вероника – ярко выраженная представительница слабой половины племени землепашцев, которая, если понадобится, не только коня на скаку обуздает, но и протралит путь зерноуборочному комбайну через минное поле. Утверждаю сие на правах очевидца. Итак…

Землячка первой трактористки планеты развела руками сморщенные шляпки подсолнечника и ступила в мир, где под ногами могло оказаться всё, что угодно. От приставучих репьев, до оставленной вояками противопехотной мины.

При этом Вероника на мгновение оборотилась и погрозила забинтованным пальцем:

– У вас, вижу, сыграло мужское самолюбие, однако помощь от вас принять не имею права. Чего доброго, ещё заблудитесь на незнакомой местности или подорветесь, а мне ответ перед собственной совестью держать…

ШАРОВАЯ МОЛНИЯ ПОД ЖАТКОЙ

Чтобы скоротать время, возвращаюсь к машинёшке, где у меня походный блокнот. Ищу всё, что касается особенностей работы сельчан прифронтовой зоны. И хотя записей около двух десятков, ограничусь тремя.

«В пригороде Мариуполя на мине подорвался комбайн. Погибли два механизатора».

«Село Петровское. На противотанковой мине подорвался зерноуборочный комбайн. Комбайнер получил легкую контузию. При попытке эвакуировать пострадавшую технику подорвался колесный трактор Т-150. Тракторист контужен».

И наконец, запись № 3: «Едва зерноуборочный комбайн прошёл треть загонки, как из-под жатки вылетела шаровая молния. Предчувствую самое плохое, бегу к месту ЧП. Однако всё обошлось. Под жаткой сработал не фугас, светошумовая мина.

На следующий день точно такое же ЧП. И если техника оставалась невредимой, то психика моих ребят основательно пострадала. Пришлось компенсировать стрессы премиями и старинными народными методами»[4].

ОДНОГЛАЗОМУ – СОЛЁНЫЙ ОГУРЕЦ

Миновало около часа, а Вероника не возвращалась.

– Всё путём, – успокоил меня комбайнёр, мужик ещё не старый, но весь перемятый, как солдатская портянка после марш-броска. Насколько я понял, уязвленным мужским самолюбием не страдает. – Она – молодайка шустрая, на одной пятке развернется. Если бы что случилось, мы бы наверняка услышали…

– Кем ей приходитесь?

– Мы с её мужем Андрюхой в одном мехотряде работали. И комбайн его.

– Почему же он сам за руль не сел?

– Язву неудачно вырезали. Второй месяц в больничке обретается.

– Значит, решили по-соседски помочь?

– Сейчас за «спасибо» и курица яйцо не снесет. Договорились – каждый десятый килограмм мой. Плюс гробовые. За труды – само собой, за риск – отдельная плата. Тут такие бои шли. Теперь снаряды по всем полям валяются.

– Коль не секрет, какой размер гробовых?

– Стакан самогонки и солёный огурчик. Ну и бутерброд соответственно…

– Совесть не заедает? Мать четверых детей, можно сказать, красавица минное поле тралит, а вы при мне пятую сигарету приканчиваете…

– Заедает. Ну и что? У меня правый глаз – минус двадцать, а вместо левого – протез. В детстве из рогатки Андрюха случайно выбил. По-соседски. Так что я ходок до первой растяжки. А вот и Верка…

– Верка?

– Её у нас все так зовут. Ну докладывай, где была, что видела?

– Десяток проплешин от разорвавшихся «Градов», осколки, которые покрупнее, я в одном месте заскирдовала. Начнём косить, покажу. Растяжки и мины не попались. Видно вояки для острастки понатыкали железные флажки с буквой «М». Захватила три штуки, свекрови подарю, а то она жалуется, что воришки с грядок огородину таскают… А я, – повернула исхлёстанное подсолнухами лицо ко мне, – думала, что не дождётесь. Да и к чему? Ведь сказала же, что на роль звезды мало подхожу.

– Но вы обещали ответить на вопросы. А чтобы не задерживать, задам лишь один: скажите на милость, как супруг разрешил вам попробовать себя в роли минного тральщика?

– Я его и не спрашивала. Он и без того изнервничался: «Пусть, – говорит, – чертов подсолнух на корню осыплется». Только мы уже привыкли рисковать. Коров пасём – рискуем, сено заготавливаем – тоже надеемся, что все обойдётся.

– Кто не рискует, – вмешался любитель солёных огурчиков, – тот без молока сидит.

– А на моей шее, – продолжила Вероника, – четверо гавриков, муж второй месяц болеет, углём в зиму ещё не запаслась. Ладно, нам пора. Извините, если негостеприимными показались.

Я уехал не сразу. Проводил взглядом потрёпанный в битвах за урожай комбайн и ещё раз подумал о словах старейшины земледельцев, который верил в магическую способность Дикого поля являть миру крепких духом и телом людей.

В ГОСТЯХ У МОНАСТЫРСКОЙ ПОСЛУШНИЦЫ

Решил осуществить давнюю задумку – пройти водным путём от Белояровки до переброшенного через Сюурлей в районе села Успенка пешеходного мостика, на перилах которого любят раскачиваться сквозняки.

Во-первых, на фронте временное затишье, во-вторых, грешно не воспользоваться погожими деньками, а в-третьих, ладони начали забывать передаваемую через вёсла упругость речных перекатов.

Молодое вино осенней реки

Когда я начал описывать, дело было ещё до войны, прелести путешествий по малым рекам, Федор Конюхов иронично улыбнулся: дескать, каждый кулик горазд хвалить болото, кроме которого, может быть, ничего лучшего не видывал.

Конечно, покоритель всех мыслимых полюсов планеты имеет полное право на здоровый скептицизм. Однако я больше чем уверен, что знаменитый море– и воздухоплаватель перестанет ехидно улыбаться, окажись его лодка распятой на сучьях лежащего поперек русла Сюурлей карагача.

Топляков здесь сотни. Они так плотно наслаиваются друг на дружку, что река вынуждена искать обходные пути. Возле плотин со временем образуются заводи, по которым раскатывают флотилии опавших листьев.

Вообще-то, в байрачном лесу настолько тихо, что о происходящем под солнцем смятении остается догадываться по дрожи неохватных дубов, да разбойничьему свисту. Его издают сбитые шквалами желуди. Они насквозь пронзают кокетливые шляпы грибов-лисичек и заставляют вздрагивать толстошкурых кабанов.

Ну а когда пойма наполнена умиротворением, Сюурлей и вовсе кажется монастырской послушницей. Она смиренно припадает к храмовым колоннам вековых ясеней и вполголоса творит молитву солнечному дню.

Однако мертвые клыки топляков мешают начать здесь свой путь. По сухопутью добираемся до Белояровки, где на речной отмели видны оставленные сверзнувшимся с каменного моста панцирником глубокие вмятины, и осторожно сползаем крутым серпантином к дороге, которая в точности повторяет изгибы Сюурлей.

Фёдор Конюхов советует развязать

В семи или восьми километрах ниже по течению в байрачном лесу обнаруживаем прореху. Здесь колея делает ответвление к урезу воды. На галечной отмели коровьи лепешки, ожоги костров и окурки. Некоторые из них хранят отпечатки губной помады.

– Пляж и водопой в одной ипостаси, – говорит наш кормчий, расчищая среди лепешек и окурков местечко для плавсредства.

Жалкое это зрелище – надувная лодка с увядшими бортами. Чем-то она даже напоминает снятые мародерами с убитого воина доспехи. Однако достаточно четверти часа, чтобы наполнить отсеки животворящим воздухом.

Остается лишь разместить в носу бутылку газировки, еду, фотоаппарат, походный блокнот, да подвязать якорь, которому все чаще приходится довольствоваться ролью декоративного украшения.

Якорь с намеком. Такие дарят завязавшим пьянчужкам и отставным мореходам. Мол, пображничал, побродил по белу свету – пора и на боковую.

Однако Фёдор Конюхов, которому осталось протоптать тропу для собачьей упряжки в самую глубокую океанскую впадину, посоветовал якорь развязать.

– Пока у тебя есть интерес к прекрасному полу и дорогам, – сказал он, – значит, жизнь твоя продолжается. Хоть на пузе ползи, но не будь камнем на распутье.

Топляков по курсу не предвидится. Поэтому позволяю себе маленькую вольность. Лежу на спине, перекуриваю, вместо руля использую голые пятки. И заодно благодарю небеса, что населили Сюурлей не пираньями, а беззубыми верховодками. Впрочем, те тоже ведут себя агрессивно. Так и норовят отщипнуть палец или малую толику лодыжки. Пришлось поделиться с нахалками половиной батона.

Налетели сворой, погнали в сторону берега, где желтым догорала свеча коровяка. А я продолжал рулить пятками до тех пор, пока ноздри не потревожил запах свинофермы.

Звери лютые

Чихать, а равно издавать громки звуки другими, помимо носа, частями тела на природе не рекомендуется. Иначе будешь жалеть, что вспугнул дремавший в прибрежных кустиках выводок диких поросят. Особенно, если в кадре останется лишь разбуженная копытцами пыль.

Впрочем, некоторое утешение вскоре получил от пастуха, который гнал коров на водопой. По пятам всадника следовал жеребенок, такой же игривый, как и всё, что только начало осваиваться в этом мире.

– Диких кабанов, – сказал ковбой, – больше, чем грязи после дождика. Поживите недельку-другую…

– «Больше грязи» – это сколько?

– Шурин-егерь сказал, что более двух тысяч. Своих, да с линии фронта набежавших. Кукурузу, свеклу подчистую убирают. И волков развелась прорва. На вечерней зорьке рассядутся по окрестным холмам и как запоют… Чистые тебе кумушки на сельской свадьбе.

– Клыки на жеребенка точат?

– А кто им позволит? – потряс кнутом пастух. – Так перетяну, что шкура лопнет. Да и не волк страшен.

Ковбой прав. В списке опасных существ планеты значатся: крокодилы, пресноводные улитки, собаки, змеи и комары, а волков нет. Наиболее кровожадные гарпии, как мне кажется, обитают в среднем течение Миуса. Против них бессильны разложенные по периметру костры и самые радикальные мази. Чтобы не быть заживо съеденными злобными кровопийцами, я плыл по Миусу ночью, освещая себе путь фонариком, а днем бросал якорь на ветродуе и отсыпался.

Однако и это не спасало. К исходу путешествия меня едва не приняли за вражеского лазутчика. А всё по милости девицы с погонами прапорщика погранвойск, которая целый час пыталась обнаружить сходство вклеенной в паспорт фотографии с моей опухшей от укусов физиономией.

За поворотом – поворот

Нет, Федор все-таки напрасно иронизирует по поводу малых рек. Конечно, Сюурлей не Тихий океан, а труба моего плавсредства, как говорится, пониже, чем на патентованных лодках великого путешественника.

Но океан подобен пустыне, а здесь за каждым поворотом что-нибудь новенькое. Упорхнувший в чащу выводок диких поросят, мыслящий образами пастух, рыбак на подгнившем мостике, такой же ветхий, как и само деревянное сооружение.

– Похвастайтесь уловом, – прошу.

– Нечем, – откликнулся дед. – Пара карасей – не добыча.

– А где знаменитая шемайка?

– Как началась война, так она и вовсе перестала заходить в нашу речку. Шемайка – рыба чуткая, шумных мест избегает. Нет, фотографировать меня не следует. Как чего? От бабки и алиментов скрываюсь, – расхохотался ветхозаветный рыбак.

Чуть ниже по течению отдельно лежащий валун на правом берегу. Камень, как камень, только выкрашен серебрянкой и алая звезда в верхнем углу. Ни даты, ни имени, просто безмолвный знак, что кто-то о ком-то помнит до сих пор. Гребу вполсилы, большей частью доверяя лодку течению. Ведь природа и люди оставили для свободного плавания малый отрезок пути. По корме – острые сучья топляков, впереди – граница.

Следующую остановку делаю у подвесного моста через Сюурлей. Его доски, словно клавиши рассохшегося фортепиано, откликаются на каждый шаг. А еще мост едва внятно общается с рекой на языке ветра-низовки, который сулит скорое ненастье.

Я вижу, каким оно будет. Вначале падут туманы, затем их сменят тягучие, как песнопение волчьих стай, дожди, а в байрачном лесу пуще прежнего засвищут желуди, которые насквозь прошивают грибные шляпки и заставляют вздрагивать толстошкурых кабанов.

Но ненастье грядет не сегодня или завтра. И сейчас похожая на монастырскую послушницу река несет мою лодку туда, где плещется океан сентябрьского солнца.

Грачи, как и цепные псы, надвигающуюся опасность угадывают раньше обывателей. Если среди ночи за городской околицей раздалось карканье, будь уверен – птицы услышали лязг досылаемых в казенники снарядов сто двадцать второго калибра.

Правда, сами военные стороной обходят черные тополя на месте слияния малой речушки и безымянного ручья, где ночуют пернатые. Меры предосторожности ввели после того, как водитель-механик самоходки поздним вечером решил прогреть двигатель. В результате экипаж панцирника весь последующий день соскабливал с брони въедливое гуано.

Страдающие медвежьей болезнью пернатые заодно отучили домохозяек оставлять на ночь вывешенное для просушки белье. А все потому, что при первых же залпах грачи покидают ночлежку и до самого утра кружат над городом. Они густо укрывают крыши домов белыми потёками и приводят в состояние шока запоздалых прохожих. Я сам однажды чуть не распластался на тротуаре, когда над головой раздался густой шум. Такой обычно издают летящие стаей реактивные снаряды.

Впрочем, бомбардировки иногда делают доброе дело. Стоит парочке фугасов разворошить городскую свалку, как грачи стремглав мчатся туда, где можно утолить голод контужеными опарышами.

Погосты первопроходцев Дикого поля чем-то напоминают протянутые за подаянием ладони нищих. Оплывшие могильные холмики похожи на пропитанные хронической грязью мозоли, а обесцвеченная ненастьем полынь кажется бахромой изношенных манжет.

Однако мне нечем осчастливить протянутые ладони. Поэтому в душе зарождается чувство беспомощности и вины перед рубленными из ноздреватого камня крестами.

Они безвозвратно увязли в скудной почве и обросли лишайниками. Но если потревожить перчаткой их вековой покой, обнажаются древнегреческие письмена.

Прошу своего восьмидесятипятилетнего поводыря Христофора перевести содержимое эпитафий, однако старец виновато пожал плечами:

– Всего две зимы в школу ходил. Язык предков понимаю, могу объясниться, а вот чтению не обучен.

– В таком случае ответьте: что побудило вас похоронить супругу на заброшенном погосте?

– Чего ей среди чужих делать… Здесь все свои, начинал с прадеда Ставра, который сто два года прожил. А вот и могила моей жены Доры. И – Соньки…

Захоронения эллинов легко угадываемы по каменным домикам у основания крестов. Только у последнего пристанища двух близких Христофору душ он поновее. И зажжённая в нем свеча горит беспокойнее. Наверное, её огонек тревожит дыхание поводыря. Опустив в кладбищенскую траву правое колено, он очищает фаянсовую тарелку от прилипшего яблочка.

– Сильно они этот фрукт любили, – молвил старец, выкладывая на тарелку добытое из полотняной сумки новое яблочко. – Пока зубы имели – грызли, а когда те высыпались, употребляли пропущенное через терку.

Кто такая Сонька, мне известно. Трехцветная кошка, которая пятнадцать лет кряду тенью следовала за хозяйкой. В магазин, на огород, к колодцу.

– Когда у крыльца разорвался снаряд, – продолжает Христофор, – Дора штопала в кресле шерстяной носок, а Сонька дремала у нее на коленях. Их так и убило одним осколком. Потом меня язычником обозвали. А я решил – уж коль они вместе до выпадения зубов прожили, пусть вместе в одной могиле будут.

Поднявшись с колена, старец добывает из той же полотняной сумки заткнутую резиновой пробкой поллитровку.

– Сельский батюшка против того, – добавляет он, – чтобы поминки устраивать на кладбище. И за Соньку меня отчитал. Нельзя, говорит, животным вместе с нами лежать. Но я думаю, что прав не он, а Господь, который поселил на земле бок о бок человека и зверя.

– Вы что, – спросила хозяйка ксерокопии, – эту рукопись подобрали на пепелище?

– Не совсем так, – ответил я. – Рукопись на время одолжил молодой человек, который планирует встретить Новый год в подвале.

– Понимаю. Сейчас модно венчаться под водой, день рождения отмечать на Эвересте.

– Опять ошибочка вышла. Человек перебрался в подвал после того, как дом повредило обстрелами.

– Но почему не переедет в более спокойное место? Ведь не все города и села Донбасса превращены в руины…

– Опасается, что лихие людишки растащат имущество… Я бы попросил вас сделать ксерокопии побыстрее. Надо вернуть рукопись, как обещал, к завтрашнему дню.

– Хорошо. Загляните через час-полтора.

Копия оказалась готова к оговоренному сроку. Причем в двух экземплярах.

Второй хозяйка заведения сделала для себя.

– Машинально прочла пару страниц и не удержалась, – объяснила она. – Уж больно захватывающе написано.

Против такого самоуправства я возражать не стал. Наоборот, своеобразная рецензия утвердила меня в изначальном намерении – подготовить для газеты одну-две подачи.

Осталось лишь убрать некоторые корявости и матерные словечки в адрес представителей враждующих сторон. Делаю это в интересах автора, чей полуразрушенный дом находится в серой зоне, куда по очереди заглядывают служивые ВСУ и ополченцы. Итак…

День первый. Нормальные люди ведут летосчисление от Рождества Христова, а я – с бомбардировки поселка. Громыхало и прежде, но большей частью в стороне. Поэтому перестрелки скорее вызывали любопытство, чем страх. Однако, когда влупили по-серьезному, стало ясно – на мою малую родину пришла самая настоящая война.

Дошло и до остальных. Едва от близкого взрыва запел хрусталь в серванте, жена, забыв о жарившейся на плите картошке, вылетела во двор. Как мне показалось, при этом отворила дверь без помощи рук.

Во дворе к ней присоединились обе собаки, Муха и Дамка. Вся гоп-компания скатилась по ступенькам в подвал и там затаилась.

Я тоже едва не сорвался на галоп, но тут же взял себя в руки. Даже если от страха нутро превращается в скользкую сосульку, мужик обязан сохранять невозмутимый вид. Иначе перестанут уважать другие и сам себя. А последнее, может быть, еще более существенно.

И в то же время не следует держать варежку распахнутой. Шел позволяющим сохранить достоинство шагом, а в результате получил удар пониже спины. Только ступил на верхнюю ступеньку подвала, как дверь от взрывной волны пришла в движение, и я прямиком скатился на Антонину. Та от неожиданного подарка аж крякнула.

А вообще, жена – гражданка предусмотрительная. Загодя приволокла в подвал садовые стулья, старый ковер, свечи, упаковку газированной воды, запасные очки и «Повесть о жизни» Паустовского.

Это ее диванная книга. Стоит нам поцапаться, как она демонстративно укладывается на диван вместе с «Повестью». А потом дрыхнет до самого вечера. Наверное, книга у нее вроде успокоительного и снотворного.

Я же чтивом не запасся. Поэтому от скуки общаюсь с собачонками. Дамка в собеседницы не годится. Лежебока похлеще хозяйки. Стены подвала вибрируют от разрывов, а она похрапывает, уткнувшись носом в картофельный ларь. Зато Муха – друг, товарищ и брат. Мордочкой и глазами тянет на председателя шахтного профкома. Только речи не толкает. И звукоприемниками все время манипулирует. Одно ухо – торчком, другое вроде привявшего лопушка.

– Что, – спрашиваю, – обидел кто?

Потерла лапкой правый глаз, потом – левый. Будто слёзы вытерла. А не учил ведь никто.

– Искупаться бы, – продолжаю беседу, – да на улицу нос не высунуть.

Купаться мы ходим в балочку, где на месте шахтного ствола в незапамятные времена образовался провал. Пруд размером с мой огород, однако вода глубинно ледяная. Такое впечатление, что провал подпитывают родники загробного мира.

Когда я бываю занят, Муха принимает водные процедуры самостоятельно. И после этого обязательно вываляется в пыли. А так как пыль у нас пополам с угольной пудрой, шубейка из рыжей превращается в пепельно-черную.

Собственно, у нас эти два колера являются преобладающими. Пепельный и черный. Даже зелень к исходу лета теряет свой изначальный цвет.

Правда, после первой бомбардировки добавился оттенок свежей ржавчины. Его я впервые заметил, когда малость поутихло и вся гоп-компания покинула подвал.

– Слышь, Антонина, – говорю, – виноградные листья вроде бы ржаветь начали.

– Слышу только одно, – в сердцах ответила жена. – Запах обуглившейся картошки. Ты почему газ не выключил?

Я промолчал. Бесполезное это дело – доказывать женщине и начальству, что ошибка произошла по их вине.

День двадцать третий. Почти три недели не брал в руки карандаш. Столько всего навалилось, что дым из одного места шел. Едва Антонина вывалила в помойное ведро уголья со сковородки, как налет повторился.

На этот раз я героя из себя корчить не стал. Сгреб в охапку кошку Мусю и возглавил направляющуюся в подвал процессию. После того, как хлопнула по седушке дверь, никак не могу отделаться от ощущения, будто сижу на муравейнике.

Стены тряслись так, что Антонина оторвалась от книги.

– Спусти в подвал прадедушкин обушок, лом и лопату. Если завалит, не откапываться же голыми руками, – сказала, словно выговор, не подумав своим бабьим умишком, что я спланировал оснастить бомбоубежище шанцевым инструментом.

– Ты бы лучше соорудила парочку бутербродов, – прошу. – Видел, как хлеб и колбасу в сумку кидала. – С самого утра не жравши. И звери голодные.

– Нате, – шмякнула сумкой о ларь, – лопайте, – и вновь уткнулась в книгу. Невозмутимая, можно подумать, что родилась и провела всю жизнь под снарядами. Бутерброды я разделил на пять ртов. У Муськи он хоть и поменьше, но с голодухи орет так, что на берегу провала слыхать. Сам тому свидетель.

– Теперь бы чайком не мешало брюхо полирнуть, – мечтательно произнес я и поперхнулся.

Наверху громыхнуло так, что даже лежебока Дамка подняла голову, а подвал заволокло серой пылью, которая, наверное, таилась в щелях каменной кладки с позапрошлого века.

– По-моему, горелым потянуло, – гадательно произнесла Антонина. – Неужели опять что-нибудь на плите забыли. Куда подхватился?.. Под осколки? Так знай: на лечение и похороны денег у меня нет…

– Двум смертям всё равно не бывать…

Первое, что бросилось в глаза, были виноградные листья на встрепанной лозе. Более серьезные изменения – усыпанный стеклом и битым шифером двор, а также обнажившиеся стропила дома – заметил уже потом.

Мне всё это показалось дурным сном. Сейчас же ущипнул себя за то место, по которому утром шлепнула подвальная дверь. А когда и это не подействовало, добыл из пачки сигарету, сделал несколько глубинных затяжек и попытался осмыслить произошедшее.

Окончательно же пришел в себя от надсадного воя и треска пожираемого пламенем дерева. Кричала соседка баба Настя!

– Горым!!! Люди добрые, хто в Бога веруеть, ратуйте!

На удивление, электролиния оказалась цела. Это я понял, когда насос в колодце на поворот рубильника откликнулся утробным гулом. Присоединил к гусачку шланг и поволок его к меже, за которой полыхал домишко бабы Насти.

– «Скору» зови, – вопила она. – Митю-сыночка осколком в голову убило. Лежит на травушке посреди двору… А может, дыхаеть еще? Ты погляди, Сашок, погляди!..

Короче, в тот день мне пришлось побывать и пожарным, и медбратом. А когда Митьку на попутной машине отправили в поселковую больничку, нашлась работа и дома. До сумерек сгребали битое стекло, остатки кровли, осыпавшуюся с потолка штукатурку.

Чтобы смыть копоть, пыль и Митькину кровь с ладоней, мы с Мухой уже в потемках отправлялись на провал. Собачонка все время путалась под ногами и задирала кверху острую мордочку, будто ждала ответ на мучившие ее вопросы.

– Не знаю, – ответил я. – Ну ладно – люди, они всегда грешны, а за какой хрен вас, животин бессловесных, обижают, ума не приложу.

Муха тут же присела и принялась тереть лапкой глаза. Вначале – правый, затем – левый. И уши ее в сгущавшейся темноте казались привявшими лопушками.

Человек со скверным характером сродни ядовитому растению, которое упомянуто в стихотворении «Анчар». Представителей этого вида ничтожное меньшинство. Просто природа расставляет их таким образом, что всякий раз оказываешься в зоне их вредоносного воздействия.

К счастью, анчар в окрестностях прифронтового села Безыменное не растёт.

Правда, ему пытается подражать скумпия, которая по осени обретает сходство с лисой-огневкой. Но она способна вызвать легкое удушье лишь в жаркий полдень.

А сейчас утро. Такое благостное, что его не осмеливаются тревожить залпы миномётных батарей. Лишь извечный спутник бригантин – зюйд-вест, за неимением штатной работы, впрягся в сухопутную лямку. Он задумчиво вращает лопасти гигантских ветряков и развешивает на колючках терна отсыревшую за ночь паутину.

Будь с нами «Анчар», он бы обязательно сказал об изделиях вездесущих арахн: «Не для коварства, для полета оплетает солнечную сеть».

Ягоды терна выглядят соблазнительно. Одно лучше их не трогать. Обязательно явится пара соек и примется орать: «Гр-рабёж!» Или усядутся на ветку облысевшего лоха и станут смотреть злыми глазами так, что невольно почувствуешь себя забравшимся в чужой сад воришкой.

Близость моря наложила отпечаток на всё, в том числе на сушу. Обставленная по обочинам терновниками полевая дорога – точно копия морских волн. Только замершая. А еще она созвучна стихам, которые читает наш седобородый спутник Кирилл Денисов.

Я записываю в походный блокнот услышанное, однако сухопутные волны заставляют шариковый карандаш плясать под музыку колдобин. На следующий день пытался расшифровать каракули, но удалось восстановить лишь четверостишье, за точность которого ручаться не берусь: «Мой милый друг, свеча уж догорела. Я ждал тебя и встрече был бы рад. Ты на черешни не успела, не опоздай, дружок, на виноград».

Судя по дубу, который отец Кирилла Петровича посадил в день рождения первенца, наш спутник вышел из романтического возраста. Только душа не подметки. Она не изнашивается. И коль на то пошло, я, применительно к ситуации, позволю себе скорректировать известное выражение: «Седина – в бороду, Муза – на порог».

Разумеется, Денисову об этом не сказал. Лишь поблагодарил небеса, что свел с ещё одним человеком, который до седых волос сохранил лирический настрой души.

Без Денисова мы бы обязательно заблудились на сухопутном приложении к морю. И, возможно, сверзились с плотины степного пруда, за которым лежит конечная цель путешествия – обитель отшельника.

– Прибываем, – подал голос с заднего сиденья Кирилл. – Только, пожалуйста, не называйте моего земляка и друга Мишу Приходько отшельником… Как там у Сергея Ожегова: «Отшельник – монах, живущий в скиту, отказавшийся от общения с внешним миром». А Миша всякому человеку рад. Чужаку в последнюю крынку молока вынесет, имени не спросит… Жаль, не все способны оценить его доброе сердце. А уж злоупотребить доверчивостью желающих изрядно… Однажды приблизились к обители военные. Миша их накормил, молочком напоил, пару крынок в дорогу дал. Но этим сволочам мало показалось. Воспользовались тем, что хозяин быка на водопой повел, двух барашек в багажник погрузили…

Впрочем, классические отшельники водятся не только в скитах. Один из них в качестве уединённого места выбрал железнодорожную станцию на перегоне Донецк – Мариуполь.

Попытку разговорить отшельника я предпринял под занавесь январского дня. Хулиганила поземка, а дымы над печными трубами создавали иллюзию затертой во льдах флотилии миноносцев.

И только один кораблик стоял с погасшими топками.

– Уж не помер ли затворник? – поинтересовался я у глядевшей через калитку дома напротив женщины.

– Утром жив был ещё, – ответила она. – С пустым рюкзаком куда-то подался. Наверное, кукурузные початки сейчас на поле из-под снега добывает. Он ведь из чужих рук подаяние брать отказывается. И печку даже в лютые морозы не топит, и за десять лет слова никому не сказал. Так что не ждите его…

Ну а, глядя на Михаила, не скажешь, что тот питается мороженой кукурузой. Не богатырь, конечно. Обычный мужик с ладонями такой цепкости, что их можно использовать вместо капканов на пушного зверя. И ещё борода как у Фёдора Конюхова. Но кроме неё имелось в облике нового знакомого и другое сходство со знаменитым путешественником. Впрочем, ничего удивительного в том нет. Покоритель всех полюсов Земли и бывший колхозный чабан всю жизнь проводят на вольном воздухе, а крышей им служит одно и то же небо.

ЧТО-ТО ДОМА НЕ СИДИТСЯ…

Овцеферма у чёрта на куличках, по-другому не назовешь затерянный в приазовской степи уголок, строилась без архитектурных излишеств. Лишь бы сверху не капало, да с боков имелась хоть какая-то защита от морского ветра.

Но Михаила, похоже, это ничуть не смущает. Провёл три десятка лет в таких условиях, что даже самый закалённый спартанец давно загнулся бы от воспаления легких и истощения.

Особенно тяжко поздней осень. Сбившаяся в грязно-серую массу отара, задубевший от косо летящей мороси брезентовый плащ, заунывный скулеж запутавшейся в шарах перекати-поля низовки.

Одна отрада – возвращение в хижину, которая от кошары отличается лишь малым размером. Развесил у печки отсыревший плащ, пожевал сала с чёрствым хлебом, приспособил вместо подушки ватник и свободен до самого утра.

– Жизнь чабана, конечно, не мёд, – соглашается Михаил и ерошит холку тысячекилограммового быка. – Не балуй, чертяка… Вот только поменять ее никак не получается… Когда колхозную отару вывезли на мясокомбинат, я вернулся в Безымянное, где у меня хата. Даже начал прикидывать, как расширить жилплощадь, чтобы пускать на лето пляжников. У нас многие только этим и живут… Но стоило весной жаворонку подать голос, как заскучал я. Выбил в счет имущественного пая вот эти хоромы, купил ягнят и вот этого бычка… Глядите, какой красавец вымахал… И уж совсем ожил, когда выгнал маленькую отару на пастбище.

У академика Фёдора Конюхова тоже есть свой дом. И художественная мастерская, где на полотнах плещутся океанские сквозняки, дыбятся пики мыса Горн, плывут вровень с воздушным шаром облака.

Однако не сидится путешественнику в четырёх стенах. Видно, есть на белом свете вещи, за которые человек без колебания готов отдать уютное кресло перед телевизором.

УВИДЕЛ ИСТОЧНИК ВО СНЕ

Говорят, собака или другая, существующая бок о бок с человеком живность со временем делается похожей на хозяина. Внешне, а главное – характером. И если так, то Михаил Приходько – добрейшая душа.

Никто из его подданных не проявил к гостям вражды. Ни круторогий козёл разбойничьего вида, ни чёрный, как грозовая туча, волкодав, ни тысячекилограммовый бык, который весьма благосклонно воспринял ладонь чужака на литой холке.

Впрочем, обитающие в окрестных балках вопсы (помесь волка и собаки), а также новосёлы прифронтовой степи – шакалы – особой свирепостью не отличаются. Никто из них не польстился на выводок черных поросят, а неизвестные в камуфляже, играючись, застрелили всех до единого.

Об этом хозяин обители у черта на куличках поведал мне, когда мы втроем шли на водопой. Миша, гость и ведомый на поводке толщиной в шнурок от башмаков тысячекилограммовый бык.

На водопое, у степной криницы, вновь вспомнился знаменитый путешественник.

В одной из газетных публикаций я писал об этом, что координаты единственного источника пресной воды в селе Атманай, где упокоились родители Конюхова, Фёдор увидел во сне.

Точно таково происхождение и степной криницы. Правда, Миша несколько иначе распорядился открытием. Он, по примеру Конюхова, не возвёл рядом с источником часовенку, а соединил криницу стометровой канавой с пересохшим прудом.

– Теперь, – рассмеялся хозяин обители у черта на куличках, – даю себе перед сном установку – увидеть и другие родники. Я их потом вызволю из подземного заточения. И заодно попрошу Господина нашего, чтобы он подсобил мне в этом деле… Ведь по прямой до линии фронта и трех километров едва ли наберется. А война, как известно, человеческие планы в расчёт не берёт…

Обратную дорогу нам с водителем вновь скрашивал своими стихами сивобородый поводырь. Каюсь, слушал краем уха, ибо продолжал думать о Фёдоре и Михаиле.

Они даже не знакомы друг с другом, идут по жизни совершенно разными путями.

Один – по океанам, льдами Гренландии, рука об руку с облаками. Пути-дорожки чабана поскромнее. И пролегли они по холмам, которые сегодня сотрясает артиллерийская канонада.

Но они – настоящие мужики. Сродственные души. И малость не от мира сего. Ведь небеса только избранным позволяют увидеть во сне координаты сокрытых источников, которые утоляют жажду и исцеляют душу от скверны. Ну а ядовитое растение анчар, как известно, в приазовской степи не водится.

Война у меня до сих пор ассоциируется со скрипом колёс и судорожным перезвоном солдатских медалей. Каждое утро я просыпался от этих звуков и бежал к окошку, чтобы поглядеть на вереницу инвалидных тележек, которые тянулись с верховий усыпанной угольным штыбом улицы.

Это чёрная улица впадала в привокзальную площадь станции Рутченково, где витал тяжелый запах жидкости для пропитки железнодорожных шпал и пропущенного через хилые организмы инвалидов пива. Исходил он из пивнушки, официально именуемой буфетом № 26. Правда, местные торговую точку именовали «Шпалой», имея в виду материал, из которого военнопленные немцы возвели её стены.

В кильватере утренней процессии на буксире двигалась тележка увечного танкиста Пастернака. Списанные войной в отставку шахтёры не могли оставить умирать от жажды безногого однорукого собрата. В пивнушке Пастернака водружали на самый прочный бочонок и подносили бокал.

Зато возвращался домой танкист с полным комфортом. Его вместе с тележкой увозила в тачке жена, с черными от угольной пыли и горя щеками шахтёрка Клава.

Теперь тележки на скрипучих колесиках не мастерят. Да и медалей на груди новоявленных калек пожиже. Но история повторилась. Снова к пивнушкам потянулись пропущенные через жернова войны молодые парни и мужики, чтобы утопить в бокале фантомные боли от оставленных на хирургическом столе конечностей.

Справедливости ради замечу – представительниц слабого пола в сплавляющейся по чёрной улице процессии мне видеть не довелось. Не только потому что на несколько тысяч искалеченных мужиков приходилась одна женщина.

Здесь дело в другом.

Во-первых, уважающая себя дама едва ли опустится до посещения сомнительных заведений, а во-вторых, представительницы слабого пола на поверку оказываются крепче сильной половины человечества.

Это сполна доказала жительница Старобешевского села Новоекатериновка Валентина Попова. Нет, она не водила танк по прикальмиусским холмам и не глядела на мир через прицел автомата. Просто война сама пришла в её скромный дом и полого скатывающийся к речке Осыковке сад.

Усадьба Поповых стоит на бойком месте. Три дороги уходят на три стороны света, наискосок – продуктовый магазин, чуть поодаль – сельсовет, школа, церковь-времянка и клуб. Правда, после того, как палисад очага культуры заняли железные туши броневиков, местные стали обходить его стороной. А завидев грузовик с надписью на переднем бампере «Бродяга», опасливо втискивали спины в заборы. Знали, что им управляет самый бесшабашный представитель шоферского роду-племени.

– На совести лихача, – вспоминает Валентина, – дюжина собачьих и кошачьих душ… Только отлились ему слезы братьев меньших. Сгорел «Бродяга» на околице вместе с хозяином от прямого попадания снаряда.

Не было покоя землякам Валентины даже ночью. Сельские переулки порой делались похожими на чадные реки бронированной техники. Взбираясь на холм, она рвала железными когтями убогий асфальт дорог второстепенного назначения. И скрывалась за мерцающим пологом, который война развесила над Иловайском.

А когда чадящие потоки повернули вспять, окрасилось в кровавый цвет небо и над Новоекатериновкой.

– При первых звуках приближающегося боя, – продолжает хозяйка, – я решила присоединиться к прочим домочадцам, они уже отсиживались в подвале под домом. Но с крыльца увидела девицу, которая стреляла вдоль улицы из снайперской винтовки. Или карабина, я в оружии совсем не разбираюсь… «Брось, глупая, – кричу ей, – не бабское это дело!» А здесь что-то как полыхнет…

– Я ведь знала, что будет война, – задумчиво молвила Валентина, глядя, как осенний сквозняк копошится в исписанных страницах толстой тетради.

– Из каких таких источников? – полюбопытствовал я.

– Тех, которые иногда приходят во сне. Улыбаетесь?.. Я тоже улыбалась, когда один знахарь объявил, что во сне ему открылась формула вечной молодости.

– И что, теперь в памперсах под стол пешком ходит?

– Нет. Просто из доходяг стал крепким мужиком.

– Извините… Так что конкретно увидели вы?

– Багровое небо и тучу, которая мчалась на бешеной скорости. А еще услышала голос. Он назвал конкретную дату и добавил: «Готовься».

Описывая последствия боя на дороге смерти Иловайск – Старобешево, я вкратце упомянул о Валентине Поповой, которую на своем автомобиле доставил в местную больницу сельский голова Николай Калинин.

– Честно признаться, – сказал он мне впоследствии, – я не верил, что моя землячка выкарабкается. Спасти её могло только чудо…

И чудо свершилось. Пусть без правой руки и левой ноги, но женщина вернулась в свой дом. И спустя месяц укротила норовистый протез топорной работы. А чуть позже не без помощи сына Сергея приготовила первый после ранения ужин – вареники с творогом…

– Еще раз прошу прощения, – повинился я. – Воспоминания навалились… Так что вы хотели добавить к сказанному?

– На прошлой неделе во сне увидела небо. Только без единого пятнышка. И тот же голос.

– И что он вам сообщил в этот раз?

– Предсказал бурное начало следующего года, неспокойный шестнадцатый. А еще – большую войну, после которой воцарится желанный мир.

Вещие сны – штука интересная, особенно если они сбываются, а сулящий мир потусторонний голос подобен радуге-надежде. Только меня куда больше интересовало другое. Почему женщина оказалась сильнее духом завсегдатаев «Шпалы», которые так и не смогли обрести более достойное место под солнцем?

Ведь полученные ею тяжелейшие увечья дают полное право разбавлять горе напитками покрепче компота из сухофруктов.

Конечно, лепить вареники одной рукой – это уже высший пилотаж. Однако не будешь же дни напролет возиться с тестом.

– А вы возьмите любую нашу сельчанку, – смеётся Валентина, – каждая – законченная трудоголичка. Это – тяжкий крест, но он окрашивает жизнь в осмысленные цвета, не позволяет опустить руки даже в самый трудный час… Я, как только малость «приручила» искусственную ногу, повела борьбу с сорняками, начала ухаживать за вновь приобретённой живностью. Прежняя, за исключением пса, вся погибла от осколков… К сожалению, трудовой порыв охлаждает растреклятый протез. Крепления настолько износились, что каждый шаг делается с трудом.

– Насчёт нового хлопотать не пытались?

– Я же не искалеченный на поле брани воин, а случайно попавшая под раздачу гражданская. Да и до меня ли, когда продолжают греметь орудия…

Разумеется, война рано или поздно оставит в покое землю донецкую. И тогда, будем надеяться, власти обратят внимание и на тех, кто пострадал за компанию. С прямыми участниками боевых действий. Ну, а чтобы ожидание праздника на своей улице не показалось тягомотным, Валентина нашла занятие по силам.

– Вот, – призналась хозяйка, поглаживая толстую тетрадь. – Пишу книгу о своей жизни. Начиная с сиротского детства. Заодно пробую себя в поэзии.

Почерк коряв, всё-таки карандаш держать приходится левой, однако манера изложения ложится на душу, всё гуще проскальзывают искры Божьи.

Единственное, чего я не обнаружил в тетради, так это злобы. Даже если человек не был особо обижаем судьбой, у него всё равно в душе накапливается протест. А здесь детство, которому трудно позавидовать, работа с утра до позднего вечера, война, будь она неладна, ранение, отравляющий существование протез.

Не только в питейное заведение ползти, впору уподобиться волку и завыть на луну.

Однако это, пожалуй, не о Валентине Поповой сказано.

ОСЕННИЕ ЭТЮДЫ ДИКОГО ПОЛЯ

Осень сделала первые штрихи на полотне Дикого поля. Уже угадывается киноварная роспись листьев скумпии, высветленные холодами глубины речных омутов и скорбящие по ушедшему лету прибрежные ивы.

Есть на полотне и чужеродные детали. Это – подстреленный из орудия тополь, сгоревшие заживо кусты боярышника и ржавые брустверы окопов, при виде которых обитатели речных плёсов испытывают острый, как жало штыка, страх.

Ива печальная

Лучшее ювелирное произведение – это берег вольной реки. Здесь каждая деталь подогнана друг к дружке с таким изяществом, что помещенный рядом перстень Борджиа кажется подделкой.

Сам же берег немыслим без плакучей ивы. Происхождение названия изложено в учебниках по ботанике. Дескать, в жаркую погоду дерево охлаждает себя посредством выделяемой устьицами листьев влаги.

В определённой мере на выбор названия сказалась и формы кроны. Нет растений более печальных, чем шалфей поникший и плакучая ива. Они словно сестры милосердия у изголовья умирающего лета.

Впрочем, скорбеть недолго. Минут шесть бесприютных месяцев, и ювелиры из мастерской Создателя примутся за работу. Они создадут такие шедевры, что ива вновь всплакнет. На этот раз от восторга и умиления.

Плыла лягушка через заводь

Ну какая же река без штатного приложения – человек с удилищем. Он способен так бесконечно караулить поплавок, что начинаешь опасаться – как бы пятки бедолаги не пустили корни.

По причине отрешенности от мира сего, рыбаки идеальные фотомодели. Сплошь и рядом они просто не замечают направленный на них объектив.

Зато мне через оптику отлично видно лицо мужика на противоположном берегу. Судя по скептически поджатым губам, представитель тихо помешанной части человеческого общества глубоко сомневается в существовании подводного мира. Не считать же заслуживающим внимания существом лягушку, которая по диагонали пересекает заводь.

Однако река тут же выдала опровержение. Посреди заводи разверзлась устрашающих размеров пасть. Она втянула в себя лягушку и скрылась. Будто ничего особенно и не произошло.

Только мелке волны побежали будить задремавший поплавок, чтобы тот за компанию посмеялся над Фомой Неверующим.

Пир на дне степного водоема

Странные всё-таки существа эти люди. Приписывают братьям меньшим то, чего они никогда не делали. Ну, скажите на милость, видели вы хоть раз кулика, который распевает оды болоту?

И потом, спрашивается, что сердешному там делать? Ведь не один уважающий себя организм не согласится жить в гиблой трясине. Засосёт вместе с перьями и остреньким носом.

Другое дело – речная отмель или дно высосанного суховеями степного пруда.

Здесь и малька удобно спроворить, и водных козявок сполна на любой вкус. Пируй на здоровье, да оглядывайся – не крадется ли камышовый кот? Жаль лишь, что кулички не обучены великому русскому. Они бы доходчиво объяснили разницу между болотом и болотцем на дне пруда. Только что с тех людей взять? Вроде бы и не самые глупые существа на планете, а меряют всех и вся на свой аршин.

Жрицы любви из камышовой чащи

Когда гремят пушки, охотничьи дробовики безмолвствуют. Поэтому никто не беспокоит пернатых, которые перед дальним полетом набираются сил на кальмиусском плесе близ села Николаевка.

Пользуясь моментом, кряковые беспечно копаются в прибрежной тине, а лысухи, похоже, и вовсе утратили былую осторожность. При появлении человека они уже не вопят, как прежде. А ведь именно о лысухах, султанках, коростелях и утках сказано: «Голоса пастушковых ужасны».

Представители этого довольно многочисленного семейства большие оригиналы. Они чемпионы по плаванию, хотя вместо утиных ласт оснащены фестончатыми лопастями. Более того, лысухи многократно замечены в супружеской неверности. Так, главы семейств не прочь заглянуть в камыши, где обитают размалёванные почище жриц любви султанки.

Несмотря на то, что охотничьи и рыбацкие тропинки сплошь заросли полевыми ромашками, над плёсом утвердился подспудный страх. Его порождают брустверы траншей и глухой стук, который издают досылаемые в казённик гаубичные снаряды.

Со стихией братья по крови

Вода морей, рек и степных прудов по химическому составу идентичная жидкости, которая течёт в артериях любого теплокровного существа. Поэтому она столь притягательна для птицы, зверя, человека.

Правда, иногда воды оказывается слишком много. В частности, у чаек и некоторых других пернатых случаются приступы ревматизма.

Лечиться бедолаги перебираются на суходол. Поближе к свалкам пищевых отходов или хлебным нивам, где полно сухих корочек и дождевых червей.

Но после курса реабилитации чайки обязательно возвращаются домой. Словно извиняясь за долгую отлучку, они занимают зрительские места на прибрежных камнях.

Точно так же ведёт себя и заскучавший на суше человек, о котором сказано, что он бесконечно долго способен смотреть на огонь, воду и облака. Разумеется, лишь при условии, что ему не мешает война.

Иногда нам удается совместить три вещи сазу. Это если на берегу зажечь костерок, а заводь отражает «высокие, как море, облака».

К сожалению, ветер ерошит водную гладь, и поэтому вместо чёткой копии под ногами расплывчатые тени. Однако чайки, да и я вместе с ними, не сводят глаз с беспокойной стихии. Ведь мы с ней одной крови.

ИДУЩИЕ ПО ЛЕЗВИЮ НОЖАЗри под ноги

Разлогая балка с оспинами песчаных карьеров по левому скату и едва различимые через холодную дымку холмы Донецкого кряжа сегодня считаются глубоким тылом. Однако это не самое безопасное местечко шахтёрского региона.

– Глядите под ноги и на уровне груди, – напутствует нас с водителем старший группы поисковиков Андрей Бешко. – Могут быть растяжки. Попадались ли они мне лично?.. Пока Бог миловал. Однако знавал я людей, которым повезло меньше…

– А вон тех мужиков, которые навозными жуками копаются в железном хламе, убедить пытались?

– Все доводы отскакивают от них, что горох от стенки. Глядите, вон один волокёт на горбу перемятый автомобильный капот, другой – расплавившийся свинец в торбу складывает, тот раскатывает брёвна, которыми солдатская землянка была накрыта.

– Ну а вы, – допытываюсь у старшего, – смотрите под ноги не ради собственной безопасности и драгоценностей в виде расплавившихся аккумуляторных пластин?

– Такая уж наша работа – ходить по лезвию ножа. Ищем обрывки документов, шевроны, словом всё, что может установить личность погибшего. Ну и, конечно, захоронения. Ведь многие не обозначены даже могильным холмиком… Кстати, мой коллега Юрий Силюта подобрал парочку шевронов, только проку от них мало… Вообще-то, в нормальных державах, отправляя на бой своих солдат, вручают сметные медальоны…

– Почему этого правил не придерживается командование ВСУ и ополченцы?

– Да откуда же нам, ковыряющимся на полях сражений маленьким людям, известна настоящая причина. Может быть, просто никто не был готов к этой войне, хотя она и назревала с давних времён, а может, так проще скрыть число погибших.

И действительно, только группа поисковиков Андрея Бешко за несколько месяцев подняла на поверхность тела 160 убитых. Из них треть занесены в графу «Личность не установлена».

Смерть на острие штыря

Сколько могил будет найдено в разлогой балке, станет известно лишь после разведки и последующих за ней раскопок. Но то, что работы здесь непочатый край, легко определить по устойчивому трупному запаху и показаниям жителей близлежащего поселка. В частности, местные утверждают: после боя убитых солдат правительственных войск сложили в одном из карьеров, а потов взрывчаткой обрушили стену.

– Надеемся на очевидцев, – говорит Андрей. – Без их помощи координаты карьера установить сложно. Да и потрудиться придется до седьмого пота. Пока перелопатишь вручную десятки тонн песка и земли, как минимум пара брезентовых рукавиц сгорит.

Но еще быстрее рукавиц изнашивается психика. Душа ведь не ладонь, которая покрывается защитными мозолями.

– Мы с ребятами, – продолжает старший группы, – работали на захоронениях времен Первой и Второй мировых войн. Но там имели дело с останками, которых время лишило плоти и запаха. А здесь картина совершенно иная. К тому же не исключён элемент риска. Учитывая дальнобойность реактивной артиллерии, даже сравнительно глубокий тыл не гарантирует личную безопасность.

– Ваши действия в случае обнаружения очередного захоронения?

– Убитых солдат ВСУ перевозим на линию противостояния в оговоренных местах, ополченцев оставляем в Донецке. Как отличить одних от других? По тем же шевронам и георгиевским ленточкам.

– Андрей, – окликнул шефа Олег Усенко, который, как и товарищи, проводит отпуск на полях сражений. – Сдаётся мне, попали в «яблочко», – выдергивает из едва приметного холмика длиннющий щуп и нюхает его острие.

Трупный запах усиливается. Он волнами накатывается из обожженных зарослей на дне балки и ближайшего поля, которые до самого гребня пологого холма испятнано то ли снарядными воронками, то ли солдатскими могилами.

Похороны отложены до лучших времён

Связаться с Андреем мне помог его коллега из запорожского села Чапаевка, где при прорыве гитлеровской оборонительной линии «Вотан» осенью сорок третьего года погибли многие десятки тысяч уроженцев Донбасса, Юрий Гейченко. А познакомились мы с тёзкой на правом берегу реки Молочная. Юрий с товарищами заканчивал копать могилу для сложенных в один гроб останков семи бойцов Советской армии. Оставив на четверть часа работу, поисковики устроили гостю краткую экскурсию по мемориалу и заодно показали братскую могилу, где под сломанной в стебле металлической розой упокоилась женская штрафная рота.

Напомнив по телефону о той встрече, Гейченко перешел к делу:

– Наткнулись на захоронение вашего земляка, уроженца Марьинки Фёдора Ивановича Полного, или Повного. Третью букву просто не смогли прочесть… Попытайтесь, пожалуйста, найти родственников бойца и сообщите, что будем ждать их на перезахоронение.

Увы, просьба запорожского поисковика явно не ко времени. Практически каждый день со стороны Марьинки доносится артиллерийская канонада.

Для очистки совести связываюсь со Степнянским сельским главой Марьинского района Геннадием Шаповаловым.

– Фамилия Повный характерна для жителей Марьинки, – ответил чиновник. – Обещаю по окончанию боёв подключиться к поиску.

Передаю слова Геннадия запорожскому поисковику.

– Что ж, – вздохнул тот, – придется подождать до лучших времён. Только хотелось бы знать, когда они наступят, эти лучшие времена…

А в глазах – отрешённость

Поисковикам группы Андрея Бешко, наоборот, ждать некогда. На счету каждый час. Не сегодня – завтра начнутся обложные дожди, им на смену придут метели, которые укроют снегами поля сражений и не обозначенные ни на одной карте захоронения.

Уходим с поисковиками по балке. Всё тот же гнетущий запах и испятнанная воронками почва. На ходу старший группы делится только что полученной информацией:

– Из Амвросиевки сообщили о военных, которые без малого неделю лежат на поле боя. Поэтому в следующий раз ищите нас там… Кстати, вы часто ездите и многое успели увидеть. Если не трудно, поделитесь координатами временных погребений…

– Записывайте… Село Солнцево Старобешевского района. Найдите местного пастуха. Он якобы видел, как в братскую могилу опускали десятки тел. Далее – Новоекатериновка того же района. Там, по словам местных, убитых присыпали таким тонким слоем почвы, что из-под земли доносились телефонные звонки. Село Калинино Волновахского района…

– Спасибо за сведения, – поблагодарил Андрей. – А теперь, если желаете, можете поприсутствовать при эксгумации. Хотя, если на то пошло, нормальному человеку от таких зрелищ желательно держаться подальше. Сами еле на ногах держимся…

Старший группы поисковиков ничуть не преувеличивал. Многокилометровые поездки, испепеляющая душу работа наложила на лица отпечаток и поселила в глазах ребят пугающую отрешённость.

И последнее. На обратном пути нам попались два придорожных обелиска времён Великой Отечественной: «Здесь похоронен неизвестный солдат» и «Они погибли при освобождении земли Донецкой от гитлеровских оккупантов».

А что напишем мы на памятниках войны 2014 года?

СТОРОЖАТ СЕНТЯБРЬ КУРГАНЫ ПОЛОВЕЦКИЕ

Осенний сад сродни комнате, из которой только что съехал неряшливый жилец. И уж совсем неприглядны яблони, волей человека оказавшиеся на линии фронта.

Вдоль кромки сада тянутся козырьки отсечных позиций, чуть поодаль, рядом с парочкой половецких курганов, ржавеет что-то бесформенное, то ли вездеход, то ли конфискованная для военных потребностей маршрутка.

– Спрячь бинокль, – предупреждает наш кормчий. – Машина подозрительная метется.

Совет не лишний. Однажды на блокпосте под Иловайском бинокль едва не кофисковали. Спасибо ангелу-заступнику, шепнул на ухо слова, которые подействовали на служивых и которые в приличном обществе повторять грешно.

Тревога оказалась напрасной. Автомобиль «Жигули» второй модели с визжащим кабанчиков в прицепе, без остановки проследовала мимо. А я вернулся к прерванному занятию.

Сад в глубину просматривается плохо. Все застят заросли болиголова и выдуревшей выше человеческого роста амброзии. Отдельные её экземпляры метёлками дотягиваются до середины крон, где сиротливо алеют пощаженные норд-остом яблоки.

– Видит глаз, да зуб неймет, – говорю Вольдемару. – Может рискнем, подберемся поближе?

Однако водителя такое предложение явно не устраивает. Он указывает перстом на курганы, где сиротливо ржавеет бывшее транспортное средство, и добавляет:

– Ну, коль есть желание пополнить ряды взорванной техники… Или забыл, как из заброшенного сада под Солнцево нас угощали из пулемета?

Увы, подобные вещи надолго оседают в памяти. Но очень уж остро желание – проломить стену сорняков и вкусить аромат осеннего сада. И заодно ощутить в ладони литое, как земной шар, яблоко.

Однако прифронтовая зона не место, где желаниям позволено одержать верх. Иначе будешь созерцать не сады земные, а райские кущи. Или, что еще горше, отплясывать «Яблочко» на раскаленной сковородке в аду.

НАД ОТВАЛОМ ФЕНИКС ПРОЛЕТЕЛ

Природа не убиваема. Рвут её челюстями карьерных самосвалов, ставят на уши снарядами гаубичных батарей, орошают кислотными дождями, а она, подобно сказочному Фениксу, всякий раз восстает из пепла.

Ну что такое, скажите на милость, горный отвал на берегу мелкой речушки? Всего лишь рукотворная гора, жалкая копия Эвереста. Но она, навалившись всей своей массой, раздавила водоносные горизонты.

Обезвожена и вершина стала. Вешние ручьи здесь не задерживаются и на малый миг. Они скатываются вниз, превращая склоны в марсианский пейзаж.

Особенно жутко смотрятся острые ребра в начале осени, когда измученная засухой придорожная полынь не способна разродиться каплей росы. Зато здесь всегда пахнет пылью. Нет, не пылью вольных дорог Дикого поля, а затхлой, спрессованной, как это бывает в непроветриваемой комнате старого холостяка. Но Феникс уже взмахнул крылом. Среди жестких расщелин поселилась пара-тройка тополей. У растущих на благодатной равнине их сородичей маковки уже пытаются чесать животы низко ползущих туч, а эти замерли на одном уровне, подтверждая расхожее: «Маленькая собачонка до старости щенок».

Слазить бы, поглядеть вблизи на вцепившиеся в камни деревца, однако нет у меня ни снаряжения, ни альпинистской сноровки. Да и боязно. Чего доброго, обосновавшиеся на верхотуре вояки примут за вражеского лазутчика со всеми вытекающими отсюда последствиями.

ВОЙНА ВОЙНОЙ, А ПЕРЕГАР НА ВСЮ ИЗЛУЧИНУ

Здесь, на излучине Кальмиуса, где в зарослях крапивы тонут дачные домики, держится стойкий запах перебродившей браги. Он исходит от разбившихся в лепешки перезрелых груш и виноградных ягод.

Виноград уродил щедро, однако мы с водителем так и не осмелились воспользоваться дармовым угощением. Сотни, если не тысячи, ос облепили гроздья и теперь в открытую выражают негодование по поводу появления лишних ртов.

– Да они же поддатые! – изумился наш кормчий. – Натрескались забродившей мякоти и охмелели. А с пьяными, тем более кусачими, лучше не связываться. Действительно, обряженные в черное с золотым насекомые вели себя не лучше мужиков у пивной бочки. Только и того, что не матерились. А так один к одному. Движения раскоординированные, гудят бестолково, а некоторые сцепились в поединке.

– Так и быть, помогу вашему горю, – внезапно послышалось за нашими спинами. У меня и садовые ножницы с собой… А откуда вы будете и как в нашу пустошь забились?

По голосу и отсутствию бороды, можно подумать, что возникшее на дичающей тропинке существо женского рода, но мужская рубаха, разъехавшаяся «молния» на брюках и перегар утверждали обратное.

– Зовите меня тёткой или бабушкой Зиной, – развеяло существо наши сомнения. Так вам винограду нарезать?.. Не стесняйтесь, здесь такого добра хоть завались. Только успевай колотить брагу. А хозяева после того, как сюда начали прилетать снаряды, и носу не кажут.

Однако мы не стали утруждать тётку-бабушку. Уж больно назойливой она показалась. Того и гляди, спросит: «Вы меня уважаете?» Но может, и не от неё спиртным несло. Поди, разберись в этой забытой Богом излучине, от кого пахнет перегаром, от ос или от человека?

ОГНЕВАЯ ТОЧКА ПОД ЧЕРЕШНЕЙ

Усадьба восьмидесятилетней пенсионерки из Иловайска Галины Гордеевны в объектив моего фотоаппарата попала случайно. И снимок, по фронтовым меркам, получился рядовой – потревоженный осколками домишко, во дворе – остов сгоревшей БМП.

– Это же моя хата! – воскликнула Галина Гордеевна… Я, наверное, в подвале сидела. Потому вас и не заприметила. Уже сутки не стреляли, а я всё боялась…

Впрочем, усадьба пенсионерки заметно преобразилась. Со двора утащили железного уродца, крыша в заплатах, пластиковые окна отражают восставший из пепла куст сирени.

– Спасибо зятьям, – продолжает Галина Гордеевна. – Трое их у меня. Не бросили бабку у разбитого корыта… Если бы таким образом удалось подремонтировать нервишки, совсем счастливой бы стала… А так гром грянет или кузов самосвала задребезжит, внутри всё обмирает. Упаду, где стояла, а потом день отлёживаюсь. А всё потому, что страху без меры натерпелась… Зарулили военные прямо ко мне в огород, под черешней начали строить окоп для миномета или пушки… Я в этом плохо разбираюсь… Я, конечно, возразила против самоуправства, но их старший на меня вызверился: «Тебя, карга, черти на том свете заждались. Если желаешь, могу встречу с ними организовать». И ружьем меня в живот толкнул. А там грыжа. Заработала сорок лет назад… Когда мужу, царствие ему небесное, помогала камни для фундамента таскать.

Исповедь Галины Гордеевны я выслушал молча. Не нашел слов, чтобы утешить человека, который не волен распорядиться ни жизнью своей, ни собственным имуществом.

ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ ГРОБОВАЯ ТИШИНА

Координаты села в секрете. Опасаюсь оказаться в немилости у ополченцев за самовольное проникновение в зону боевых действий. Правда, дальнейшие мои поступки происходили в соответствии с царящими здесь порядками.

Фотоаппарат с блокнотом я оставил на попечении нашего кормчего, а когда похоронная процессия вышла за сельскую околицу, постарался не задерживать взгляд на окопах и прочих оборонительных сооружениях.

Это были не совсем обычные похороны. Вместо положенного по штату крестоносца, процессию возглавила полноватая гражданка с белым флагом.

– У нас так заведено, – объяснил сельский голова, к которому я приехал по заданию главного редактора. – Вначале наш комендант связывается по мобильнику с коллегой, чье войско стоит по другую сторону окопов. Потом ведутся разговоры по существу. Уточняется время прибытия бригады землекопов, количество людей, которые будут присутствовать на погребении… И требуют, чтобы всё было тихо. Ни вздохов, ни причитаний.

– Неужели костыли в руках этих старух можно принять за винтовку Драгунова? Особенно, если взглянуть на процессию через линзы стереотрубы?

– Да здесь и без оптики всё видать. До позиции супротивной стороны, они чуток правее кладбища, двухсот шагов не наберётся… Но таковы правила. Один из наших попытался права качать, так бабку свою хоронить в тыл повёз. Теперь я знаю, что такое гробовая тишина. Это когда гвозди в крышку гроба заколачиваются с оглядкой, а рыдания глушатся ладонью.

«БОЛИВАР» ВЕРНЁТСЯ. ПОСЛЕ ДОЖДИКА В ЧЕТВЕРГ

Неуютнее кабинета сельского головы может быть только тамбур железнодорожного вагона. На стенах ни календаря, ни самого дешёвого натюрморта. Лишь пяток дыр с осыпавшимися краями над письменным столом.

– Там прежде висел портрет президента. Так его из автомата… Заодно хотели и меня прислонить к стенке, однако помиловали. Приняли во внимание моё заявление, что служу не президентам, а своим землякам. Да вы присаживайтесь, как говорится…

Кабинеты сельских чиновников и прежде не смогли считать эталоном изысканности. Но никогда еще вместо казенного стула не приходилось довольствоваться табуреткой, которая норовила прищемить деликатное место.

– Прошу извинения, – молвил голова. – Я, как видите, сам на такой сижу.

– А куда?..

– Подевались стулья, кресла, оргтехника? Когда ещё в селе полное безвластие наблюдалось, ввалились четверо с автоматами… Кто такие – одному Господу известно. Ну и приказали всё имущество погрузить в длинномер. Спасибо, письменные столы оставили.

– Расписку хоть дали?

– А как же. Только там всего одна фраза: «Верну вещички после дождика в четверг». И подпись – «Боливар».

РЫБАЛКА ПОД ДУЛОМ ПУЛЕМЁТА

Подвёл товарищ по рыбалке. Обещал отличный клёв, а привез на берег степного пруда, по оси которого проходит линия фронта.

– Не дрейфь, – утешил приятель. – Сейчас граждане хорошие посыпят сетки, и мы двинемся к прикормленному месту возле вон той вербы.

– Что за граждане?

– Которые в камуфляже на лодке… Ну, коль стрелять не собираются, рыбу гранатами не глушат, значит, и нам можно занимать места согласно социальному положению. А что ещё остается бесправному смертному, у которого нет ни камуфляжки, ни автомата?

О ЧЕМ ПЕЧАЛИТСЯ ЛИСТВА САДОВ ПРИФРОНТОВЫХОптимист на линии огня

Война скоро закончится. Сужу об этом по игровой площадке на берегу пруда близ трассы Донецк – Новоазовск, чье зеркало многократно отражало шнырявшие в небе гаубичные снаряды. Часть из них разорвались на берегу, где до войны умопомрачительно пахло печёной картошкой и где звучали детские глосса.

Сегодня о пикниках напоминают лишь шрамы кострищ да разбросанные взрывчаткой огнеупорные кирпичи стационарных мангалов. Отсутствуют в обозримом пространстве и рыбаки, отчего осенний пейзаж кажется ущербным.

Однако смельчак всё-таки нашелся. Драчевым напильником удалил с перил детской площадки оставленные осколками заусеницы и раскрасил сооружение в весёленькие цвета.

Жаль, что смельчак забыл оставить автограф. Но то, что он – великий оптимист, вне всякого сомнения. И вдобавок верит в скорое завершение войны. Иначе бы не стал обихаживать игровую площадку на берегу пруда, чье зеркало периодически отражает пролетающие фугасы.

Проклятье дорожных обочин

Придорожные обочины – это визитная карточка. По ним можно судить о состоянии дел в том или ином регионе. Нет, в прифронтовой зоне обочины, а заодно придорожные насаждения стараются поддерживать в относительном порядке. Их обкашивают, предварительно убедившись в отсутствии растяжек, удаляют поросль и сухостой. Но чаще эти операции передоверяют огню.

Природа происхождения палов очевидна. Несмотря на драконовские приказы, землепашцы продолжают очищать нивы от пожнивных остатков при помощи спичек.

И уж совсем не действуют запреты на военных. Последние ведут себя так, будто задались целью – превратить прифронтовую зону в безжизненную пустыню. Особенно это хорошо получается в засушливую погоду. Пары-тройки снарядов достаточно, чтобы огонь сожрал всю растительность на площади сотни гектаров.

Вот и стоят вдоль дорог обугленные тополя, а сами обочины удивительно напоминают погибших в огне живых существ.

Напиток «Поздняя осень»

Спиртное с собой в лес брать не обязательно. Можно и без водки захмелеть от запаха перебродивших листьев. Причем напиток под названием «Поздняя осень» совершенно безвреден для здоровья.

Но это лишь в том случае, если не смешивать с коньяком, вином или пивом. В таком случае вместо заряда бодрости на всю рабочую неделю получится похмельный синдром, который медики относят к высшей категории болевых ощущений. Поэтому усыпанную листьями полянку не следуют превращать в пиршественную скатерть. Она слишком хороша, чтобы поганить её объедками.

Впрочем, что полянка. Даже обыкновенное дупло в стволе дерева утрачивает свою самобытность, если его заткнуть обёртками и пластиковой дрянью. Как выразился по поводу обиженного дерева мой приятель: «У нас есть хорошая традиция – присесть на дорожку. Но нет привычки убрать за собой».

Осенний костерок

Мой вам дружеский совет – сторонитесь того, кто хает свою малую родину. Иначе ваше сердце со временем тоже преисполнится беспричинной злобой, а душа уподобится обитателю подземных озер – протею, который ни разу не видел солнца.

Конечно, донецкая степь не дальневосточные сопки, чьи багряноликие вершины отражаются в бухте Горностая. Как говорят моряки, труба пониже и дым пожиже.

Однако осень не жалеет царских нарядов и для лесов Донецкого кряжа. Так же щедро разукрашивает она урочища прифронтовой зоны, которые пощадили рукотворные палы – байрачные леса Сюурлей, отвал шахты, где в конце позапрошлого века ломали железную руду, увенчанный рубинами шиповника половецкий курган.

А какой неизъяснимой прелестью дышит каждый лист абрикосового деревца, которое поселилось в железнодорожной выемке. Издали оно похоже на костерок, чье тепло согревает озябшую душу.

Незнакомка

Осенние дождики в моей коллекции занимают особое место. А всё потому, что они вобрали в себя всё самое благозвучное от июльских ливней и осадков предзимья.

Осенние дождики не навязчивы. Они стекают янтарным светом с причесок декоративных шелковиц и окрашивают серебром зонт идущей по аллее городского парка незнакомки.

Но я не собираюсь навязываться на провожатые. Ведь у незнакомки уже есть спутник. Он шепчет даме сердца потаённые слова, на которые только способен. Они отлично смотрятся вместе. Незнакомка с осенним дождиком под ручку.

Пейзаж с привкусом пожарища

У предвечерья и осени есть нечто общее с землепашцем, который после трудов праведных заполучил право на отдых. Он еще не смыл прах борозды с лица, в ушах дрожит отзвук идущего бороздой трактора, но впереди – ужин и первая спокойно выкуренная за весь день сигарета.

Однако насладиться сполна тишиной мешает канонада. Она гремит железными лохмотьями за ближним холмом, и от этого осыпаются с яблонь чуткие листья. Они словно заранее оплакивают судьбу садов, в которые может вторгнуться война. И тогда этот ниспосланный небесами, украшенный трудами землепашца уголок повторит судьбу села Никишино, сады которого всепожирающий огонь войны лишил законного листопада.

ИЛОВАЙСК. ДЕКОРАЦИИ ИЗРАНЕННЫХ УЛИЦ

Иловайск основан в шестидесятых годах позапрошлого столетия. Назван по имени Иловайских, через земли которых пролегла железнодорожная колея. Статус города получил в 1938 году.

В ходе боёв 2014 года Иловайск серьёзно пострадал. Повреждено около трети жилых домой, несколько школ, ряд промышленных объектов.

Пепелище – приют беглого пса

Точное число погибших жителей Иловайска неизвестно. Например, по словам восемнадцатилетней студентки Екатерины, которая вместе с бабушкой провела безвылазно в подвале почти две недели, убито сто двадцать её земляков. А так как дорога всё время находилась под обстрелом, бедолаг хоронили под окнами многоэтажек, в огородах, но только не на кладбище.

Декорациями к нашему разговору служила глядевшая пустыми глазницами окон на полумёртвый город средняя школа, двор которой был заставлен искорёженной техникой – грузовиками, автобусами, боевыми машинами пехоты. И уж совсем дико смотрелся на фоне побоища перепачканный копотью белый пёс с обрывком цепи.

– Как же ты уцелел? – удивилась девушка. – Ведь вокруг всё побито осколками… Наверное, во время обстрела оборвал цепь и убежал в более безопасное место. А вот его хозяевам, думаю, повезло меньше…

Пришёл черёд удивиться и нам с водителем. Уж больно бесстрашно Екатерина отцепила от ошейника обрывок цепи и прошлась ладошкой по испачканному загривку. Пёс, похоже, эти действия посчитал за приглашение следовать к новому месту жительства.

– Кушать хочешь? – спросила девушка. – Ну, пойдём, куда тебя девать. Будешь жить в Полкановой конуре, она опустела еще в первую бомбардировку… Правда, чуток в дырах…

То были первые живые души, которые нам встретились в пропахшем пожарищах Иловайске. Поэтому и запомнились. Чуть позже дороги пересеклись с ещё одним кандидатом в новосёлы – пожилой женщиной, которая влачила за собой гружённую домашним скарбом тачку. Судя по массивным колёсам, транспортное средство эксплуатируется как минимум с начала прошлого столетия.

– Почти угадали, – говорит незнакомка. – С этой тачкой мой престарелый тесть ездил вещи менять на еду ещё в Отечественную войну. Тяжеловатая, конечно, но мы люди привычные. Не впервой горе мыкать.

– В какую сторону теперь путь держите?

– К сыну с невесткой. Слава богу, их дом уцелел. Почему сын не помог перебраться? Так он сейчас занят. Могилу на кладбище для убитого позавчера друга копает.

Горечью, страшной человеческой бедой повеяло от этих откровений. А слова женщины были подобны кускам горной породы, которые скатываются вниз по склонам шахтного террикона. Такие же чёрные, саднящие душу.

Звонки от живых остались без ответа

Как заметил однажды старец Зосима, ещё ни одному поколению на Руси не удалось прожить в холе и неге. Моё, послевоенное, тоже не исключение. Стартовав после окончания Великой Отечественной войны, оно под занавес попало в передрягу, которая неизвестно чем ещё закончится. По крайней мере, путь в будущее я сравниваю с дорогой Иловайск – Старобешево, чьи обочины до сих пор пахнут погибелью…

По пути в Иловайск пришлось сделать внеплановую остановку. В частности, меня заинтересовало скопище легковушек на обочине в полутора километрах от города. Если верить карте, с которой я периодически сверяюсь, это территория Многопольного сельсовета.

– Совершенно верно, это наши земли, – подтвердил назвавшийся сельским головой один из присутствующих. – Василий Дроганов, – представился он. – Что здесь происходит?.. Раскапываем могилу в полезащитной полосе… Знаете что, приезжайте к нам в понедельник, поприсутствуете на похоронах ополченца, а потом помянем его и других погибших товарищей. Сегодня же время просто поджимает…

Впрочем, сельский голова время интервью всё же выделил. А заодно поведал, что в данный момент происходит эксгумация праха неизвестного, предположительно погибшего летом Алексея Зыкова, 1978 года рождения.

– Я сейчас приглашу его жену Ольгу, – добавил Василий. – Она медсестрой в больнице работает… А вот здесь, рядом, ещё один крест. Но это символическое погребение. Неизвестного накрыло прямым попаданием снаряда. Был человек, и ничегошеньки от него не осталось…

Вопреки опасениям, Ольга оказалась чрезвычайно мужественной женщиной, чьё обаяние не смогло изуродовать тревожное ожидание.

– Последний раз, – вспоминает Ольга, – Алексей вышел на связь в начале августе. И с тех пор на мои звонки не отвечал. А ведь первые дни вызов шёл… Чем жила всё это время? Надеждой на встречу… И вот она состоялась… Да, это Алексей. Узнала по характерному перелому ноги и мобильному телефону, который уже никогда не зазвонит.

По словам вдовы, мобильник продолжал принимать сигналы десятого и одиннадцатого августа. И если специалисты возьмутся реанимировать сим-карту, то можно будет прочесть поступившие от живых сообщения…

Человеку позволено строить, но не воскрешать убитых

Машинист железнодорожного локомотива Александр, с которым мы разговорились возле подъезда его пятиэтажки, прошел через все круги иловайского ада. Многократно бывал в шаге от собственной гибели. О плотности обстрелов можно судить хотя бы по залетевшей через форточку пуле, которую сутки спустя деформирует осколок проникшей в квартиру Александра тем же путём мины восемьдесят второго калибра.

Однако к тому времени глава семейства успел отправить своих в эвакуацию, а сам вышел в магазин, чтобы купить чего-нибудь съестного.

– На том наше везение и закончилось, – горестно повествует Александр. – После проникновения через форточку незваных «гостей» беды так и посыпались на нашу пятиэтажку. С корнем вырвало росшее под окнами персиковое дерево, посекло кроны берёзок. Убило соседку Валентину, погиб ещё один сосед, Серёга. С парнем произошло такое, что и нарочно не придумаешь… Решил переждать очередной обстрел в подвале, а снаряд пробил в его квартире полы и ушел вниз, как раз на голову бедолаге. И Серёгу, и Валентину похоронили под окнами, рядом с погибшим персиком. Вон их могилы, можете поглядеть… В квартире железнодорожного машиниста сплошной разор. Исчез разделявший кухню и спальню простенок, а мебель превратилась в груду щепок.

– Глазам, конечно, страшно, – говорит в заключение Александр. – Но руки всё сделают, лишь бы только эта проклятая война закончилась.

Что ж, в родимом Отечестве не впервой отстраивать разбитое бомбардировками жильё, а заодно – школы с больницами. Одно лишь неподвластно человеку – ему, к сожалению, не дано воскрешать убиенных.

Осиротевшая «тарзанка»

Печальное зрелище – дряблая из-за недостатка воздуха надувная лодка и переставший пахнуть бензином мотор, который чем-то напоминает укутанную тряпьем мумию египетского фараона. Я вытаскиваю сиротинушку из лодочного гаража, сдираю с него пыльный кокон и наливаю водой двухсотлитровую бочку. Но мотор заводится лишь с третьей попытки, а в голосе слышится явное недоумение. Это все равно, что заставить оперного тенора исполнять арию Ленского в тесном чулане, только ничего лучшего я пока не могу предложить скитальцу речных плесов.

Война – малоподходящее время для продолжения отложенной экспедиции по изучению островов в среднем течение Кальмиуса. Берега главной водной артерии моей малой родины сегодня обживают не рыбаки с охотниками, а танкисты, артиллеристы и прочие представители враждующих сторон.

Поэтому приходится ограничивать себя пешими прогулками по речному берегу. Да и то, если он не ощетинился стволами самоходок и металлическими штырями с многообещающей литерой «М» в треугольной косынке.

Относительно безопасным считается Кальмиус в верхнем течение от Придорожного до Старой Ласпы. А дальше уже начинается проложенная по стрежню линия фронта. По рассказам местных, плесы, где табунились отлетающие на юг кряковые, сегодня мертвы, как зеркала в покинутом доме, прибрежные холмы заставлены кротовинами блиндажей.

Впрочем, и в верхнем течение река перестала быть местом отдохновения для души и тела. Рыбацкие тропинки совершенно растворились в окоченевшей траве, бельмами затянуло кострища, только одинокая «тарзанка» продолжает раскачиваться над урезом воды, словно петля, на которой удавилось лето. Точно такой же занозой, как брошенная «тарзанка», мне кажется рёв впихнутого в бочку с водой лодочного мотора. Я вполне разделяю его возмущение. Но увы, нет нам хода к речным плесам, которые сегодня стороной обходят зверь, птица и человек.

Горькая рыбешка

У сельских кошек страдная пора. За месяц так отъели холки, что трещат антиблошиные ошейники. Однако караваны мышей на маршруте поле – человеческое жилье не иссякают. Брось за калитку камень – обязательно угодишь в грызуна. Довольно редкую ситуацию в мире братьев меньших отставной механизатор Василий Сидорович объясняет так:

– Еще покойный дед говорил, что нашествие мышей – к войне.

Директор заповедника «Каменные Могилы» и мой приятель Виктор Сиренко придерживается несколько иного мнения:

– На полях сейчас чересчур шумно. Горят брошенные хлеба, посевы подсолнечника. А куда, спрашивается, податься оставшимся без кормовой базы мелким грызунам? Что же касается способности братьев меньших предугадывать войну, то я глубоко сомневаюсь. Даже лучшие умы планеты не ведают, что творят, куда уж здесь мелкой мышке…

Данная версия Василию Сидоровичу показалась малоубедительной:

– В таком случае, – рассердился отставной механизатор, – пусть ваш товарищ объяснит поведение горчака. Водится в прудах и реках такая рыбка размером с дамский мизинец. Обычно горчак встречается редко. Но по словам моего деда, в голодовку тридцать третьего, сорок седьмого, а также в Отечественную от горчака плотины ломились. Многие той рыбкой только и спаслись от лютой смерти.

Монолог Василия Сидоровича я не стал переадресовывать директору заповедника. Все-таки он – специалист по сухопутной живности. Да и не так уж ошибся предок отставного механизатора, который сумел нащупать связующую нить между поведением братьев меньших, войнами и голодовками.

Осенняя ягодка

Природа предусмотрительна даже в мелочах. Ну что такое, скажите на милость, листья? Умерший наряд лета, мусор? Ничего подобного. Ни одно уважающее себя деревцо не станет разбрасываться листьями, наоборот, бережно ссыплет под «ноги», прикрыв питающие его корни.

Защита, разумеется, слабенькая, но в лютый мороз она – великое благо. И еще, под листьями, помимо вредителей, находят приют червячки и прочая полезная живность.

Жаль, что эту простую истину отказываются признавать люди. Сгребут все до единого листика, да и соорудят из них небесную коптильню – костер. А дереву с червяками хоть пропадай в малоснежную зиму.

Слава богу, в лесу никто не зарится на персональную собственность ясеней и кленов. Ложится листик на листик, а под занавес осени образуется ковер, податливее которого может быть только ковыльная степь. И еще, в лесу держится оглушающий шорох. Такой обычно сопутствует ледоставу, только этот помягче, умиротвореннее.

На самой опушке, багрянец которой перекликается с изумрудом озимой, алый автомобиль, облитый фиолетовым кустом терна и молодая женщина. Она вписывается в панораму осени так же естественно, как и легкое облачко над ее головой.

Дива меня не замечает, а я при помощи дальнобойного телевика могу рассмотреть даже сережку в мочке ее правого уха. Вообще-то, подглядывать некрасиво, но очень уж славно смотрится дамочка. Она так увлеченно лакомится терном, что я за сотню шагов ощущаю вкус лесной ягоды.

Так и человек. Как ни ярок он в пору цветущей молодости, но лишь осенняя пора способна придать чертам лица изысканную завершенность.

Черный дождь под Свистунами

Дожди следует коллекционировать, как отчеканенные в единственном экземпляре монеты. Если порыться в копилке памяти, то обязательно сверкнет серебро обрушивающихся на пролив Лаперуза ливней, тропические шквалы островов Зеленого мыса и многое другое, не менее ценное.

Но плотнее всего на душу ложатся дожди моей малой родины. Они шуршат за окнами, словно мышки в ворохе оберточной бумаги. Только внимать им следует не у радиатора центрального отопления. Лучше всего запеленаться в дождевик и отправиться куда глаза глядят. Скажем, по отрогам Донецкого кряжа, где течёт речушка Малая Шишовочка и дремлет в омуте предзимья хутор Свистуны.

Хотя нет, Свистуны и холм на юго-западной его окраине лучше обойти стороной. В противном случае есть риск испортить всю прогулку.

Донецкий кряж хорош для путника тем, что почвы здесь, за исключением речных пройм, наполовину из песка и гравия. В заросшие целинными травами островки желательно не соваться. Спустя четверть часа окажешься в положении пловца, который на хилой ладье рискнул пересечь издерганный встречным теченьем пролив Босфор.

Так вот, ни в коем случае не поднимайтесь на холм у Свистунов. Уйдете оттуда с такой горечью на душе, что её не способны загасить даже пара-тройка сигарет. Именно такое количество я выкурил, глядя на затканный паутиной дождя горельник. Он был чёрен, как душа ограбившего на паперти калеку – нищего.

Обогнув горельник по периметру и неизвестно зачем посчитав оставленные снарядами воронки, возвращаюсь к человеческому жилью. Следом за мной крадется всё тот же тихий дождь, один из дождей моей малой родины, который я разместил в копилке памяти на самом приметном месте.

Сентябринок светлые глаза. Заминированное яблочко

В хуторе Петровском уцелела лишь братская могила да полтора десятка домов. Особенно досталось верхней улице. Её в упор расстрелял танк, экипаж которого облюбовал под огневые позиции местное кладбище.

Теперь, если судить по частоколу табличек «Мины», оно – самый опасный объект. Об опасности напомнил и приставленный ко мне в качестве сопровождающего ополченец:

– Открытых мест избегайте, иначе окажетесь в прицеле с сопредельной стороны.

Заходим в один относительно уцелевший дом.

– Здесь, – рассказывает ополченец, – жили дед с бабкой. Хорошие старики, гостеприимные, бабка отличные пирожки с капустой готовила… Однако конец гостеприимству положила танковая болванка. Пробила стену и прямиком к хозяйке в кровать… Деда даже не поцарапало. Наверное, судьба решила, что с того достаточно полученных ещё в Великую Отечественную войну увечий.

Не в силах больше мириться со смрадом мышиного помета, выходим во двор. Росший здесь десятками лет спорыш ещё сопротивляется заокеанским сорнякам. Зато сад и огород они заполнили без остатка. Местами полынолистая амброзия сравнялась с деревьями и теперь прячет от человеческого глаза осенние яблоки.

– В сад нельзя, – предупреждает гид. – Отсюда прямая дорога туда, где растут райские кущи и черти гремят сковородками.

Однако я пренебрёг советом. Да и здравый смысл подсказывал, что никакой дурак не станет минировать сорняковые джунгли. Перегнулся через штакетник и сорвал умытое дождиком яблоко. Глядя на меня, рискнул и ополченец. Он наломал целую охапку светлоглазых сентябринок для дамы сердца.

Запретный плод оказался тяжёлым, словно вобрал все горе донецкой степи. И в то же время он был удивительно солнцеликим. Если оставить такое яблоко на полке в чулане, то высветлятся самые потаённые уголки.

– Время экскурсии иссякло, – напомнил ополченец и двумя пальцами снял с затвора автомата легкое облачко паутины.

Точно такие же произведения осеннего ткачества облепляли обугленные стропила или, благополучно миновав препятствия, плыли над хутором, где о мирной жизни напоминал лишь запах яблок, которые взяли от земли силу её притяжения, от солнца – жар лучей, а от войны – горечь запустения.

Мерцают лампады на речных берегах

Малые реки Приазовья по осени сродни отбродившему положенный срок молодому вину. А еще они покладисты, как сполна познавшие земные удовольствия красавицы. Да и названия у них сугубо женские – Сюурлей, Севастьянка, Малая Шишовочка, Берда, Молочная…

Особенно симпатична последняя. Если совершить восхождение на маковку древнего капища, то взору откроется палитра поймы. Здесь очень много изумрудного, темно-синего и алого.

Изумруд – это отягощённые туманом озимые, темно-синее – куртины усыпанного ягодами терновника, алое – недотрога шиповник.

Берега Молочной и сама пойма помнят прикосновения сшитых из бычьих шкур сандалий жрецов, которые славили солнце задолго до Рождества Христова, медные подковы половецких лошадок, каблуки сапог девиц из женской штрафной роты.

Живые сполна отдали дань погибшим девчатам. Собрали рассеянные по косогору останки, снесли в одну братскую могилу на приречном холме и увенчали её сломанной пополам стальной розой.

И только природа никак не успокаивается. Она зажгла по всей пойме лампады шиповника и периодически выталкивает на поверхность почвы отстреленные гильзы, гребни, пудреницы и потухшие карманные зеркальца.

– Возвращаем хозяйкам законное имущество, – объяснил молодой человек, устроивший для гостей из Донбасса экскурсию к могиле женской штрафной роты. Повествовал добровольный гид о боях на Молочной со знанием дела и очень прочувственно. Однако он так и не ответил на вопрос: почему люди для битвы выбирают заповедные уголки природы, где впору только молиться и отдыхать душой?

Пещера эпохи поздней бронзы недоступна

С горного отвала линия боевого соприкосновения просматривается в мельчайших деталях. В бинокль хорошо виден торец полезащитной полосы и подорвавшийся на противотанковой мине колёсный трактор, чуток левее – обозначенное матерым камышом русло степной речушки и брошенная по извилистому берегу тропинка.

Степная речушка вместе с травами изнемогает от обилия осеннего света. Кажется, не луки, а златокованые гвозди вонзаются в холмы, плеши которых едва прикрыты лохмами ковыля.

Единственное местечко, где можно спрятаться от солнечного половодья – карстовая пещера. В ней всегда прохладно и настолько сумеречно от заслонившего узкий лаз тернового куста, что оставленные на сводах рисунки художника эпохи поздней бронзы выглядят посланиями из преисподней.

Однако пещера находится на нейтральной территории. Вход в неё денно и нощно сторожат прицелы снайперских винтовок и экраны тепловизоров, где всё выдержано в серых тонах.

Впрочем, нейтралку зовут серой зоной и по другой причине. Если долго глядеть с верхотуры на зарастающие сорняками пашни и глохнущую рыбацкую тропинку, в душе прежде времени подселяется слякотная осень.

Ягоды Антоновой балки

Дикое поле настолько древнее, что одна из его морщин – Антонова балка – утратила изначальную угловатость. Ещё более сглаживают её черты осенние туманы. Они наползают с верховий, омывая павшие ниц куртины шалфея и курган на правом скате, который, подобно сторожевому псу, дремлет в ошейнике из зарослей дикой розы. Усыпавшие шиповник ягоды размером с косую сливу.

Однако мы с водителем не спешим воспользоваться дарами природы. Если сорвать две-три горсти ягод и поместить в пакет с дозиметром, тот запоет недовольным голосом. Наверно, тот же прибор привела бы в желчное раздражение и змейка, которая при нашем появлении спряталась среди камней. Это был обычный ужик, только радиация окрасила его в пепельный цвет. Она же придала плодам шиповника необычную тяжеловесность. И вообще давно замечено, что на курганах, будь то половецкое захоронение или заброшенная урановая шахта, растут самые сладкие и крупные ягоды.

Река вечности Малая Шишовочка

Река Малая Шишовочка настолько мила, что её хочется приголубить как ореховую соню – обитательницу Донецкого кряжа. Однако ближайшая родственница белок, наверное, уже дремлет в дупле старого ясеня, восседающего у тихого плеса. Таких заводей здесь множество. В них отдыхают опавшие листья, каждый из которых занял своё место у причала – рухнувшей поперек русла осины. Только мальки шемаи никак не угомонятся. Они испытывают на непотопляемость паучков-водомеров и гоняются за порождаемыми листопадом солнечными бликами.

Вода в заводях очень дружелюбная. Она пахнет тишиной байрачных дубрав и не стремится тут же выбраться из горсти. А ещё здесь торжественно, словно перед парадом, который должен принимать следующий осенний месяц. И посреди этой торжественности под далекий гром артиллерийской канонады струится в вечность Малая Шишовочка, такая же робкая, как и обитательница здешних мест ореховая соня.

Пёстрые дождевики

Холмы Донецкого кряжа и серое плато разукрашены дождевиками грибников, которые издали кажутся блуждающими кустами боярышника. Понаблюдав, как облачко мороси припало к плечу горы Ясенёвой и теперь жалуется о чём-то безвозвратно утраченном, иду туда, где особенно щедро уродились полиэтиленовые накидки. Однако грибники на поверку оказываются нелюдимее отшельников. Влача наполненные дарами осени корзины-вериги, они прячут лица под капюшонами дождевиков.

Перекурив в гордом одиночестве, по едва заметной тропинке спускаюсь в самое логово осени – заросший овраг. Здесь полно грибов. Но со мной нет ни авоськи, ни жалкого пакета. Да и, честно признаться, не имелось никакого желания уподобиться отшельникам, которые таскают вериги, не замечая облачка, которые плакали на плече горы Ясенёвой по ушедшему лету.

Привратником я подрабатывал за «спасибо» ещё до войны. Происходило это обычно в сумерках, когда мой сосед Аркаша возвращался из похода по питейным заведениям. При этом он произносил одну и ту же фразу из анекдота середины прошлого века:

– Придержи калитку, чтобы я мог ключ впихнуть.

Но Аркаша сбежал в глубокий тыл после первой бомбардировки, оставив на попечение сестры Аннушки ключ от капризной калитки и кобелька Валета.

Аннушка, приятная во всех отношениях дама почтенного возраста, питейные заведения обходила десятой дорогой и, следовательно, кормить кобелька не забывала. Благодаря её стараниям Валет растолстел до такой степени, что пришлось расширить лаз в дощатую конуру.

Приход Аннушки узнавал по скрипу калитки и приветственному лаю Валета. Однако в то утро вместо скрипа услышал неясную возню. Никак, подумалось, беглый Аркаша вернулся? И успел спозаранку причаститься?

Увы, у строптивой калитки возилась стопроцентная трезвенница. Уловив затылком мой недоуменный взгляд, попросила найти управу на раскапризничавшийся замок:

– Руки ходуном ходят, – объяснила Аннушка.

Вообще-то, задавать вопросы расстроенным дамам не рекомендуется. Можно нарваться на грубость. Или, что еще горше, заполучить слезливую исповедь. Но здравые мысли пришли позже, после того, как с языка соскользнуло:

– С вами всё в порядке?

– Как сказать, – ответила Аннушка. – Ездила вчера за пенсией. На ту сторону.

– Удачно-то хоть?

– Деньги получила. Однако натерпелась выше крыши.

– Представляю, какие там сейчас очереди, – посочувствовал я. – Опять же, вчера в районе блокпостов сильно шумели.

– Если бы только. Дедок древний прямо на блокпосте помер. Народ, ясное дело, стал требовать, чтобы покойника убрали с дороги. Не переступать же через него. А военные хохочут: «Топайте, тётки, смело. У деда глаза хоть и открыты, но под юбку он уже заглянуть не сподобится».

– Неужели за войну к смертям так и не привыкли? Сутки почти миновали, а вас колотит…

– Это сегодняшнее. Воду вечером дали, так половину ночи постирушкой занималась. С утреца начала белье на балконе развешивать, а оно как хрястнет над головой. И тут же ветка тополя на простыни упала, а за ней вторая. Пулями сшибло. Ну, меня и начало колотить…

Начавшиеся во второй половине дня пострелушки плавно переросли в фазу вечернего противостояния. С трехминутным интервалом по дырявым бакам нефтеперегонного завода зашлепали мины восемьдесят второго калибра. Потом расплевалась скорострельная пушка боевой машины пехоты.

Сама БМП притаилась в складах горной выработки, однако изрыгаемые ею трассеры отчетливо просматривались с моего НП. Мелкокалиберные снаряды расчертили сумерки алым пунктиром и вонзились в бок рукотворной горы, откуда, надо полагать, минометная обслуга посылала гостинцы.

Спустя четверть часа трассеры нащупали цель. На отвале, маковку которого прежде венчали молодые тополя, а теперь – оглодки стволов, полыхнуло зарево и эхо детонирующих боеприпасов припрыжку поскакало по крышам.

И хотя вечерние пострелушки на том прекратились, народ продолжал бодрствовать в ожидании ночного концерта, который, как правило, начинался около ноля часов или чуток попозже.

Обычно вслед за подголосками-пулеметами на сцену выползали басы тяжелых калибров, чьи железные глотки наводили ужас на дам и робких козодоев.

В половине второго ночи оратория войны идёт на убыль. Или, же наоборот, дополняется орудиями сто пятьдесят второго калибра. И тогда земля под ногами, словно почуявшая волка лошадь, начинает вибрировать.

Эта дрожь проникает в самое нутро. Избавиться от неё невозможно ни крепким чаем, ни солёным словом. Единственное утешение – сигарета. Она помогает мне коротать ночи на НП и считать секунды, которые заполняют промежуток между выстрелом и разрывом.

Тишина наступила перед самым рассветом. Расплющиваю последний окурок в пепельнице и отправляюсь спать. Как говорил кабельный электромеханик и драматург Леонид Олейник, «в солому», намекая на материал, которым набивали в мореходном училище матрацы.

Но лучше бы я продолжал бодрствовать. И тогда бы эффект от близких разрывов оказался менее ошеломляющим. Я на несколько мгновений даже выпал в состояние прострации. А когда обрёл способность соображать, подхватил с письменного стола фотоаппарат и выкатился во двор.

– Что происходит? – встревоженно спросила хозяйка.

– Ничего нового. Просто смешивают околицу с дерьмецом мусорной свалки…

Сделав с крыльца несколько снимков, я, в поисках более удачного кадра, толкнулся за калитку. Однако тут же включил задний ход. Время, конечно, раннее, но есть риск нарваться на случайного прохожего. Представляю, как бы удивился человек, увидев на перекрестке мужика в трусах, но с фотоаппаратом…

Впрочем, улицы были безлюдны, словно всё живое вымело рёвом взрывчатки. И только порожденная снарядами пыль продолжала сползать к подножию горного отвала, который с расстояния в неполный километр выглядел сорвавшимся с цепи вулканом.

На шестом месяце войны обстрелы сделались чем-то привычным, вроде восхода солнца или дорожно-транспортного происшествия без летального исхода. Поэтому на месте упавшего снаряда сегодня собирается зевак меньше, чем работников аварийных служб. Во-первых, излишнее любопытство при бомбёжке чревато последствиями, а во-вторых, грех любоваться чужой бедой и откровенно бездельничать, когда другие трудятся в поте лица своего.

При деле находится даже молодой человек лет десяти от роду, который убирает с проезжей части останки реактивного снаряда. Назвался Сашей Николаевичем. Как объяснил паренёк, он преследует две цели: очищает улицу от железного хлама и готовит почву для воспитательных бесед с теми, кто будет населять его малую родину лет эдак через двадцать после окончания войны.

– Осколки, – рассказывает Саша Николаевич, – складываю в специальный ящик. Рассчитываю уцелеть, вырасти и обзавестись собственными детьми… А чтобы они ценили мирное небо, стану показывать осколки. Заодно поделюсь воспоминаниями, как несладко жить в неотапливаемой квартире и как, за неимением воды, умываться газировкой.

Что ж, как говорят, устами младенца истина глаголет. Но кто и когда к ней прислушивался?..

ОБЕЗНОЖЕН ВЧЕРАШНИМ ОСКОЛКОМ

Сегодня утром схлопотал осколок мины. Едва отошел от собственной калитки сотню шагов, как резкая боль в левой ступне вынудила присесть на поребрик. Что это не банальное растяжение связок, свидетельствуют вытряхнутые из башмака капли крови. Однако ранение пустяковое. Как сказал бы применительно к данной ситуации хирург милостью Божьей и любитель точных выражений Валентин Вегнер, пострадавший родился в носке.

Правда, упомянутая часть гардероба оказалась безнадёжно испорченной.

Путешествия по малым рекам и прочим удалённым от медицинских учреждений местам приучили таскать в походной торбе бинт. И вот, пришло время использовать запас по назначению. Покончив с перевязкой, пытаюсь обуться, однако ступня встречает упорное сопротивление.

Произвожу визуально обследование строптивой обувки и обнаруживаю торчащий из подошвы и заточенный, словно шип, осколок. Вытащить его при помощи безоружных пальцев не получается. Хоть возвращайся на одной ноге.

К счастью, рядом притормозил «жигулёнок» с шашечками по крыше. Таксист, бейсболка задом наперёд, ярко выраженный представитель племени говорунов:

– Гляжу, на обочине прилично одетый мужик кукует. Ну, думаю, надо узнать, в чем дело?

Дальнейшую операцию проводим в четыре руки. Зубодерными клещами при этом служат пассатижи сомнительной стерильности.

– Да это же осколок, – восклицает мой благодетель. – Как это тебя угораздило?..

Хотя чего это я удивляюсь. Сейчас у автослесарей самая горячая пора, только и успевают штопать пробитые осколками колёса. Кстати, один я поймал возле собственного подъезда.

– Такого добра везде навалом.

– Слушай, – говорит таксист, продолжая вертеть перед глазами пассатижи с зажатым осколком. Со стороны поглядеть – вылитый стоматолог, который недоумевает по поводу ошибочно удалённого зуба. – Я вот над чем думаю… Если бы осколок продырявил твою ступню не снизу, а сверху, ты бы имел право рассчитывать на компенсацию за ранение при исполнении служебных обязанностей. А так – извини-подвинься.

Из всех представительниц прекрасной половины Амвросиевского района лесник Татьяна Благодарная – самая неприступная гражданка. Чтобы лицезреть обаятельную даму, надо прежде подняться на маковку горы Верблюжья, которую венчает дощатая хижина.

Но перед тем, как отправиться к Татьяне Благодарной в гости, я бы посоветовал ознакомиться с метеосводкой. Дело в том, что ведущий к хибарке серпантин во время дождя делается коварнее черного аспида – гадюки Никольского. Если поскользнешься, катиться тебе на пятой точке до льнущего к боку горы колодца с живой водой.

Имелась еще одна помеха – война. Но она, слава богу, укатилась за отроги Донецкого кряжа. Иначе бы пришлось лежать носом в ковыльных холмах, на которых низко пролетающие снаряды оставляют идеально ровные борозды.

Однако мне повезло. Сегодня Верблюжья облита золотистым цветом, словно божья коровка янтарем, отчего даже зацелованные дождями до гробовой доски стены поднебесной обители выглядят наряднее приемной апостола Петра.

Впрочем, в официальных бумагах хижина именуется менее романтично – наблюдательный противопожарный пост. Помимо Татьяны здесь несут вахту её коллеги. Некоторые, правда, пытались отказаться от дежурств по причине одышки и боязни высоты, однако вскоре привыкли и теперь не видят разницы между серпантином и садовой тропинкой.

– Поначалу, – признается Татьяна, – жутковато было глядеть вниз. Отсюда контора нашего лесничества выглядит игрушкой, а река Севастьянка кажется малым ручейком… Каковы первые итоги сегодняшнего дежурства? Зафиксировала и сообщила лесной охране координаты трех возгораний почти у самой опушки. Заодно выдворена компания любителей шашлыков.

– То есть преимущества близости к небесам налицо?.. Но помогла ли вам эта близость во время бомбардировок?

– Увы… Я даже плакала от бессилия. А что оставалось делать, глядя, как реактивные снаряды уничтожают молодые боры и припойменные насаждения.

– За себя не переживали? Ведь здесь и укрыться негде…

– У нас прижился желтобрюхий полоз. Мы его не трогаем, он нам проблем не создает. Существуем, так сказать, в мире и согласии. Обычно полоз отлеживается на полянке в зарослях шалфея. Но при первых же близких разрывах он быстренько уползает под нашу хибарку. И пока не утихло, носу оттуда не высовывает. Выходит, не только мне одной страшно.

Перед восхождением к небесной обители мы с лесничим Юрием Ивановым исколесили почти всю юго-восточную часть Донецкого кряжа. И даже побывали по соседству с главной его высотой – Саур-Могилой.

Собственно, выражение «исколесили» не совсем точно соответствует характеру передвижения. Скорее всего, это плавание по штормовому морю, где роль волн исполняли колеи различной высоты и формы. Вездеход швыряло так, что я позавидовал нашему кормчему, который благоразумно отлеживался сейчас на берегу Севастьянки.

– Скажите спасибо своему ангелу-хранителю, – рассмеялся Иванов, – что не привел вас сюда сразу же по окончанию боев. Вот тогда бы вы сполна испытали всю прелесть изуродованных танками просек и визирок… А после того, как мы их пригладили прицепленным к гусеничному трактору самодельным утюгом они стали относительно пригодными и для колесной техники.

Останавливаемся передохнуть на вершине пологого холма. Чуть поодаль, в пяти минутах езды по нормальной дороге, Саур-Могила. Отсюда разрушенный мемориал едва просматривается сквозь вуаль полуденной дымки. И слава богу, что так. Иначе бы навеянное величественным пейзажем впечатление оказалось безнадёжно испорченным.

– Вон то урочище, – рассказывает лесничий, – которое по левую руку по-прежнему недоступно для нашего вездехода. Попасть туда можно лишь после хорошего дождя, когда пройдемся тракторным утюгом… А по правую от нас горельники. Их могло бы быть значительно больше, если бы мы при обстрелах отсиживались по погребам, а не тушили пожары.

Ознакомительная лекция сопровождается посторонними звуками. Это шуршат под каблуками первые опавшие листья, начавшая костенеть трава и осколки. По словам Иванова, последних на каждом гектаре Донецкого кряжа по пуду и больше. А вся эта масса покоится на осколках времен Великой Отечественной, которая тоже прошла поступью по отрогам и малым рекам Донецкого кряжа.

Оказывается, всё это время мы передвигались от урочища к урочищу под бдительным взором вахтенного поднебесной обители Татьяны Благодарной. Видела она и как мы свернули к лесосеке, где хозяйничала тройка чумазых лесорубов. Наверное, из-за боязни испачкать наши ладони сажей ни один из них не подал руки шефу и гостю. Да и близко парни старались не подходить. После возни с обугленной древесиной они ничем не отличались от поднявшихся из забоя шахтёров, с плеч которых при каждом шаге осыпается чёрная пороша.

– Эти сосны, – рассказывает бригадир Николай Гануленко, – могли бы радовать наших потомков и через сотни лет. – Однако война сгубила их на корню, вот и приходится валить… Почему произошел пожар?.. Где-то здесь упал сбитый беспилотник, одно крыло валяется вот в тех кустиках… Хорошо, сразу дождь пошел. Иначе бы всё урочище дымом ушло…

К разговору внимательно прислушивается появившийся на узкой визирке обутый в солдатские берцы гражданин преклонного возраста. В перевитой змеями вен руке пластиковое ведро с грибами. Хоть и засуха, а в низинах, куда подходят грунтовые воды, полно маслят. Их с гордостью старичок раскладывает на свежеспиленном пне и лезет в карман за сигаретой.

– А вот этого делать не советую, – сердито замечает лесничий. – Или вам мало того, что сгорело от снарядов? Одних только сосен погибло порядка четверти миллиона… Где, спрашивается, грибы собирать будете? На пепелище? Так они там могут появиться лишь спустя десять-пятнадцать лет. После того, как на месте горельников поднимутся новые боры.

Контора Артемовского лесничества выглядит нарядной не только с поднебесной обители, но и при ближайшем рассмотрении. Хотя еще совсем недавно по ней тоже прокатилась война.

– Наши люди, – с гордостью констатирует лесничий, – умеют ухаживать за молодыми насаждениями и содержать в порядке контору, хозяйственные постройки, криницу, куда за водой едут со всей округи.

Вода лесного колодца действительно бесподобна. Она, словно земной эликсир, впила в себя прохладу дубовых листьев, сладость поросших медоносами полянок и шелковистость ковыльных прядей.

Точно такой запах живой природы держится и на крыльце конторы-игрушки. Правда, здесь к нему примешивается горечь застывшей живицы, которой израненные осколками сосны залечивают шрамы. И горечь эта сродни больничной.

Я уже собрался уезжать, когда моё внимание привлекло сооружение странного вида среди покалеченных сосен.

– Это – памятник, – объясняет Юрий Иванов. – Можно сказать, самоделка. Вообще-то, памятники устанавливают знаменитым личностям, государственным мужам, павшим на поле брани воинам. А наш – дань борам, которые погибли в самом расцвете сил… В качестве исходного материала использовали то, что подобрали в окрестностях. Хвостовик реактивного снаряда, несущую ступень баллистической ракеты… Их целых три штуки подбили на подлете к Саур-Могиле.

Я хотел насобирать букет полевых ромашек, чтобы возложить его к памятнику, однако от затеи пришлось отказаться. Осенняя засуха убила в округе все цветы. Поэтому не оставалось ничего другого, как молча постоять в обществе вечнозеленых подранков, а чуть погодя окинуть прощальным взглядом едва видную отсюда поднебесную лачугу.

Наш водитель в категорической форме выдвинул ультиматум:

– Или мы делаем перерыв в поездках вдоль линии фронта, или я уволюсь к чертовой бабушке! Надоело без выходных и праздников лицезреть смертоубийства. Дай мне возможность хотя бы зорьку-другую ничего не видеть, кроме поплавка.

– Относительно твоего желания отправиться к «чертовой бабушке», ничего сказать не могу. Я бы с удовольствием последовал твоему примеру, однако боюсь, шеф не подпишет прошение об отставке… Поэтому взамен предлагаю другую бабушку – бабушку Зину, в окнах дома которой отражается речное плёсо…

– Видно, вас сам Господь послал, – обрадовалась бабушка Зина, отступая в прохладу сеней, где пахло чабрецом, шалфеем и сушеными сливами. – Милости прошу… А то уж совсем загоревала.

– Случилось что? – спросил я и переступил через деревянный порожек, который от многолетнего соприкосновения с подошвами утратил былую угловатость.

– Как сказать… Хотя и война, а у меня правнучка родилась, завтра крестьбины. Но вот горе луковое, хозяйство не на кого оставить. И соседи-молодята, как уехали в город неделю назад, так и носу не кажут. И песик ихний на цепи воет.

– Езжайте спокойно. За хозяйством до завтрашнего вечера присмотрим. Вы только напомните: кого и чем кормить. Кстати, как кличут собачку беглых соседей?

– Так Чубариком и кличут. У него хохолок с детства на голове торчит. Вроде чубчика… И уж коль решили уважить старуху, то окажите еще одну милость. Пусть ваш водитель подбросит в центр села, автобус скоро должен подойти.

Оставшись один, я присел на скамью у ворот, основанием которой служили два катка. Их, наверное, использовали для обмолота снопов еще в первые годы освоения Дикого поля. Катки, как и порожек в сенцах, так долго служили человеку, что перед ними хотелось снять шляпу.

От скамьи проложены две тропинки. Одна утыкается в проезжую часть улицы, другая уступами скатывается по косогору, который мягкой полупетлей охватывает Миус. Шалая по весне речка сейчас смиренно расцвечивала плесы опавшими листьями и солнечными зайчиками.

Война пощадила ветхозаветную скамью, попрыгунью-тропинку и осокори, которые освещают слегка тронутое сумерками плёсо. И если позволяет возможность, мы с кормчим гостим у бабушки Зины. Особенно радуется таким вылазкам Вольдемар, хронический рыболов. Он так вкусно потом рассказывает о зорьках под осокорями, что у слушателей в глазах появляется отражение поплавков.

Вот и сегодня, доставив хозяйку по назначению, он загнал машинёшку в поросший спорышом двор и, позвякивая жестяным ведром, умчался на речку. А я занялся хозяйством. Накормил кур, отнес Чубарику миску каши, а трехцветной кошке велел дождаться возвращения кормчего с рыбалки.

Однако настырная животина решила сама раздобыть себе что-нибудь на ужин. Благо, еда вскоре обозначилась в поле зрения.

Не знаю, приходилось ли трехцветной аборигенке иметь дело с богомолами, но прежде, чем приступить к трапезе, она потрогала лапой хищное насекомое. Точно так делают хозяйки, когда хотят убедиться в готовности утюга к эксплуатации.

Богомолу фамильярное отношение явно не понравилось. Он присел на пятую точку и застрекотал. Каким именно местом издавал звуки, определить не удалось.

– Ведомо ли тебе, голуба, – спросил я кошку, – что живы еще свидетели, которые видели, как у замка Тауэр богомол убил воробья. А тот тоже намеревался отобедать. Но не рассчитал силенок… Давай заключим соглашение: ты оставляешь в покое богомола, а я приношу тебе колбасу.

На том и остановились. Кошка слопала кусок «Краковской» и запела на весь двор. А богомол, воспользовавшись моментом, улизнул в сад, где никто не станет рассматривать его в качестве добычи.

Ужинали во дворе за столиком, в точности повторявшим очертания полноликой луны. Вечная странница небосвода голодным взором обследовала разбросанную в живописном беспорядке снедь и позаимствованные из буфета бабушки Зины пузатенькие чарки, на которых стояло клеймо «1851 годъ».

– Ничто не вечно под луной, – философски заметил Вольдемар. – Кроме творения рук человеческих и вот этой благодати, – повел подбородком в сторону речной поймы, где в белых саванах стояли осокори.

Однако завершить монолог помешал Чубарик. Вначале он взвизгнул, а затем перешел на басы.

– Никак вражеская диверсионно-разведывательная группа через линию фронта просочилась? – гадательно произнес кормчий.

– Пойдем, проверим. Чего попусту гадать. Но могу сказать точно, он облаивает дичь…

У Чубарика, похоже, прабабка состояла в преступной связи с охотничьим кобельком. Иначе он, может быть, и не обратил внимание на свернувшегося у плошки с водой ежа.

– Пришел человек жажду утолить, – посочувствовал Вольдемар, – а его грубо облаяли… Давай его куда-нибудь отнесем… Ну хоть бы к бабушке Зине, с кошкой, надеюсь, они не подерутся. Сейчас схожу за ведром, с которым зорьку встречал. Ничего, что оно рыбой пахнет?

Ёжика мы поместили в пяти шагах от лунообразного столика, налили в консервную банку воды, положили рядом увесистый бутерброд с колбасой.

От банки зверек не отрывался минуты три или четыре. Похоже, жажда одолела не на шутку. Но от угощения напрочь отказался.

Остается лишь гадать: нашел ли ежик посланный ему вдогонку бутерброд, или же ему подвернулась жирная медведка, однако чавканье мы услышали. А чуть позже, продолжая благотворительную деятельность, накормили колбасой и Чубарика.

– Благодать, – повторил кормчий и утвердил фонарик на столе таким образом, что луч упёрся в Дубхе из созвездия Большая Медведица. – Я сегодня чудненько отдохнул от картинок смертоубийства.

– Погоди ставить точку. Еще не полночь. Кстати, ты обратил внимание на одну странность: штиль полнейший, а кажется, будто над головой проносятся сквозняки?

– Нашел о чем спрашивать дитя асфальта… Это ты знаешь, почему траву кермек называют заткнигузном, а я просто специалист по двигателям внутреннего сгорания.

– Все-таки подними глаза от чарок бабушки Зины. Ну? Заметил?

– Кажется – да. Как будто что-то пронеслось впереди собственной тени. А это что за хрень? Она нас не сожрет?

– Успокойся. Летучие мыши водителями не питаются. А чтобы отличить их от бражников или жуков, снабжены устройством, в сравнении с которым изобретение человека – локатор – просто поделка ремесленника. Правда, летучие мыши переносят на крыльях всяческую заразу. От бешенства до лихорадки Эбола.

– В таком случае ответь: какого хрена эти твари устроили хоровод над нашими головами?

– Ну это вообще легко объяснить. Погляди, сколько бражников кружится в луче фонаря. Вот на них мышки и охотятся.

– Пусть охотятся в другом месте, – заявил Вольдемар и одним нажатием кнопки стер с небосвода луч, бражников и представителей отряда рукокрылых.

Казалось бы, поездки вдоль линии фронта должны закалить нашего водителя. Или хотя бы сделать его шкуру малочувствительной ко всяким передрягам. Ан нет. Взялся налить по последней, а бутылочное горлышко предательски звякнуло о венец пузатенькой чарки.

Да и от изначального намерения – ночевать под звездами – категорически отказался. Заявив на прощание, что мыши – звери серьезные, недаром их даже слоны панически боятся, ушел в дом и заперся изнутри на засов. Я же расположился с полным комфортом. Периной служил упругий, как пух гагары, спорыш, подушкой – скатанная безрукавка, а согревал меня спальный мешок. В полудреме я слушал, как под боком устроилась и запела колыбельную трехцветная кошка, перепел за рекой объявил отбой трудам праведным, и, само собой, из глубин потухающего сознания выплыло решение – не идти на рыбалку. Ни завтра, ни через десять лет.

Когда Вольдемар попытался разбудить меня на рассвете, я вежливо послал его по известному адресу. И правильно сделал. Если человек сыт, то ему незачем удовлетворять охотничью страсть при помощи дробовика или удочки. Ведь жизнь даже малой плотвицы – это дарование свыше. Жаль лишь, что об этом забывают люди. Особенно – на войне.

Ничто не проходит так быстро, как жизнь, отпуск и отдых под созвездием Большая Медведица.

– Теперь я понимаю, – ворчит кормчий, удостоив мимолетным взглядом дорожный указатель с надписью «Закадычное», – почему в качестве отдушины выбрал спорыш со двора бабушки Зины. Решил на обратном пути проверить, убрали ли обломки «Боинга» с околицы Грабово?

Вольдемар прав лишь отчасти. Тогда, в первый приезд, я не увидел села. Все застила разыгравшаяся здесь трагедия, где отдельной деталью выделялся труп пристегнутой к креслу пассажирки и книга, которую бедолага, наверное, выпустила из рук во время удара об землю.

Но о данном местному краеведу Владимиру Жиле обещании приехать, как только жизнь его земляков войдет в прежнее русло, я запомнил. И вот теперь появилась возможность сдержать слово…

Основано Грабово раньше, чем по приказу Петра Первого был заложен Таганрог. Правда, с городом на берегу Азовского моря, вернее – его верфями, у грабовчан не самые приятные воспоминания. А все потому, что росшие в окрестностях дубы полегли под топорами артелей, заготавливавших древесину для императорского флота. Та же участь постигла и грабы, которые, собственно, дали названия селу.

Впрочем, даже после набегов корабелов байрачные леса не утратили своей привлекательности. Более того, они приумножились искусственными борами. И теперь берега Миуса осень разукрашивается всеми мыслимыми оттенками. От зеленого до пурпурного. А еще здесь множество фиолетовых оттенков. Это – куртины дикого терна, чьи плоды после первых заморозков обретают изысканный вкус.

Особенно щедро облеплен ягодами куст по соседству с обелиском, надпись которого гласит: «На этом месте в октябре 1941 года вместе с красноармейцами Довженко А. Е. и Гордюхиным М. И. одиннадцать часов вел неравный бой сержант Приходько Я. С. За этот бой командир отважных бойцов удостоен Ордена Ленина». По официальной версии, обелиск установлен с подачи местных властей, но как я понял, генератором идеи являлся Владимир Жила, отставной шахтер и автор двух книг по истории малой родины. Если жизнь войдет в нормальное русло, Владимир (будем надеяться) осчастливит своих земляков еще одной, на этот раз повестью о войне.

Помимо писательства у отставного горняка имеется еще одна обязанность. Он – гид приезжающих в село гостей, в том числе корреспондентов. Правда, после одного случая стал избегать контактов с телевизионщиками.

– Нехорошая петрушка получилась, – говорит Владимир, – полтора часа водил ваших коллег по Грабово… Канал называть не стану, пусть Господь им будет судья… Водил по селу, рассказывал о событиях той ужасной трагедии. А после просмотра телепередачи четверть часа сидел с отвисшей челюстью. Был в сюжете эпизод с собакой, которая тащила в пасти говяжий мосёл. Так эту сценку корреспондент озвучил следующим образом: «На полях, возле Грабово, и сегодня можно встретить фрагменты человеческих тел, которые растаскивают домашние и дикие животные». Но кому, спрашивается, в душу плюнули? Разве не мои земляки помогали спасателям и ополченцам собирать эти самые фрагменты, разве не они несли в сельсовет кошельки, деньги, банковские карточки? А ведь тот же телеканал намекнул, что грабовцы поживились за счет убиенных.

Разумеется, война и мародеры ходят по земле рука об руку. Так, в моем походном блокноте имеются свидетельские показания о том, как шустрые людишки обшаривали карманы убитых солдат, да и самому дважды доводилось видеть рыскавших по полю отгремевшей битвы граждан с мешками.

Но, как заявил сельский голова Владимир Бережной, с которым меня познакомил краевед, землепашец с деда-прадеда никогда не позарится на чужое. Тем более, если оно окроплено кровью.

– Я был шокирован свалившейся на Грабово бедой, – вспоминает Бережной. – Однако пару дней спустя получил еще один повод уважать земляков… Уже в первый же вечер на моем столе оказался ворох сумок, кошельков, долларов, евро. Все это принесли участники поисковой операции, конкретно – наши люди.

Продолжали приносить найденное и в последующие дни. На вопрос: «Смотрели, что в подобранном портмоне?» – следовало стандартное: «С какой стати я буду совать нос в чужие вещи».

Точно такими же словами выразился и Владимир Жила:

– Поехал однажды за родниковой водой. Имеется в наших местах заветная криничка… С момента крушения самолета прошло больше месяца… Гляжу – недалеко от кринички в кустиках что-то виднеется. Сумка. Толстенькая такая, из хорошей кожи. Ну я её в сельсовет и принес. Нет, содержимым не поинтересовался. Думаю, так поступил бы каждый, кто не желает иметь вместо совести разменную монету… А теперь, если не возражаете, я познакомлю вас с моей малой родиной. Достопримечательностей в Грабово хватит для самой продолжительной экскурсии. Чего только стоят дубы-патриархи, чьи раскидистые кроны занимают треть сельской усадьбы.

Им по двести лет, – рассказывает наш гид. – К сожалению, это все, что осталось от усадьбы Иловайских. А ведь при моей памяти здесь был ухоженный сад, шикарные аллеи, построенный на многие века барский дом…

Сожаление по поводу разрушенной усадьбы как бы стушевалось после крушения пассажирского самолета. И водит Владимир Жила гостей не на смотровую площадку, откуда видна гора, где в пещере жил атаман Сокол, а к памятнику убиенным пассажирам «Боинга».

На этом месте прямо к электроопоре прикреплена доска с бесхитростной надписью: «Остановись и помолись. Почувствуй бег минут. Здесь Боинг пал, и в страшный миг он чью-то жизнь забрал». Но еще красноречивее о трагедии свидетельствуют детские игрушки у памятника, на котором высечено: «Невинным жертвам гражданской войны». Часть из них прилетела на околицу Грабово по небу, часть принесли ребята из Шахтерска, Тореза, Рассыпного. Ощутимо потянуло дымком. Исходил он от зажженных в садах костров, напоминая жителям Грабово о пережитом.

После случившегося спрос на успокоительные в селе вырос в три раза. Более того, земляки Владимира Жилы шарахаются от любого громкого звука, а некоторые засыпают лишь при зажженных торшерах.

– Как, по-вашему, должны еще реагировать люди на случившееся? – удивилась вопросу фельдшер Ермоленко. – Я – медик, человек ко многим вещам привычный, и то не могу без содрогания вспоминать подробности того дня… Когда на село посыпались обломки, мы подумали, что ополченцы сбили бомбивший их позиции штурмовик… Как во сне заняла свое место в «скорой». Едем, обгоняя спешащих людей. Первое, что увидела, разбросанные по асфальту внутренности. Ну и так далее, и тому подобное… Пришлось первую помощь оказаться себе самой. Иначе бы не смогла помочь другим.

У моряков существует выражение: «Войти в меридиан». Это когда после сложных над ним манипуляций гирокомпас начинает точно указывать, где юг и север, а испытавший дичайшее потрясение человек обретает способность нормально мыслить и чувствовать себя в своей тарелке.

Так вот, по словам фельдшерицы, грабовцы еще не вернулись в меридиан. После вспышки сердечно-сосудистых заболеваний у них прослеживается острая реакция на раздражители, что я называю синдромом упавшего корыта.

Слова Ольги Ермоленко подтвердила мать двоих детей (фамилию назвать отказалась), с которой мы пообщались на главной улице Грабово.

– Старшая Настенька, – призналась молодая женщина, – до сих пор шарахается от звука случайно оброненной ложки. Поэтому посуду стараюсь мыть бесшумно. И вообще, иллюстрацией нашей теперешней жизни я бы назвала сделанную мелом на железной калитке надпись: «Не грюкай, бо страшно».

– Все верно, – молвил на прощание наш гид. – Обломки «Боинга» большей частью убраны, со временем затянутся оставленные снарядами воронки. А вот с Настенькой и другими моими земляками будет посложнее. Душевная травма не ранка на пальце, которую легко вылечить при помощи перекиси водорода, зеленки и медицинского пластыря. Да и войне, похоже, конца-края не видать…

Дорога или даже малая тропинка подобны книге, которую можно перечитывать от рассвета до заката. Надо лишь понимать язык растущих на обочине осокорей и травы косогоров – шалфея поникшего, чьи согбенные фигуры напоминают монастырских послушниц.

Особенно чарующие перекрестки, где вода встречается с сухопутьем. При всем своем отличии, они одинаково притягательны. Так и хочется поскорее перевернуть страницу, чтобы заглянуть за подернутый дымкой окоём.

Однако не стоит стегать кнутом дремлющих под капотом лодочного мотора лошадей. Так недолго растоптать косу, которую из речных сплетает шаловливый перекат Чебурашка, а заодно внести сумятицу в плавное течение розового тумана.

И вообще, этот перекат на реке Кальмиус у греческого поселка – сплошное очарование. Здесь осенью много золотого и изумрудного света, который кажется красочной иллюстрацией к увлекательной книге дорог Дикого поля.

Чем ближе к Иловайску, тем гуще дороги покрыты колдобинами. Они обнажились после того, как отсюда утащили подбитые панцирники. Теперь на месте каждой сгоревшей машины по воронке с оплавленными беспощадным огнем краями. На дне воронок – обрывки ржавого металла. Они терпеливо дожидаются проезжающих автомобилей, чтобы мертвой хваткой вцепиться в податливый скат.

Самая внушительная колдобина на перегоне Песчаное—Каменка. Чтобы ее засыпать, потребуется парочка самосвалов щебня. Но разбросанные железобетонные блоки заставы и обращенные в щепы стволы пирамидальных тополей все равно будут свидетельствовать о чудовищной работе адской машинки, которую привел в действие смертник.

В окрестностях Саур-Могилы те же приметы войны. При въезде в Благодатное, где живет сельский механизатор и автор книг по топонимике Анатолий Бродяной, взгляд ощутимо саднят обезображенные перила моста через Сюурлей. Еще больше разрушен путепровод на выезде. Перебирающиеся по мостику-времянке путники с опаской косятся на обрушившийся пролет, который косо поставленным восклицательным знаком вершит печальную повесть войны.

Совсем по-другому читается книга дорог, если знаешь историю малой родины. Я исколесил вдоль и поперек прикальмиусские холмы, но лишь недавно обратил внимание на обелиск среди пашни. Судя по напластованиям штукатурки, ему скоро исполнится сто лет. Но кто упокоился под обелиском – в официальных источниках ни слова.

Слава богу, живы еще хранители преданий старины, которые помогли узнать тайну обелиска с отваливающейся штукатуркой. Оказывается, здесь в восемнадцатом году прошлого века схлестнулись красно-партизанский отряд и полуэскадрон конницы белых. Чуть позже к сшибке присоединилась банда зеленых.

Какой из цветов одержал победу, молва умалчивает. Но после боя противоборствующие стороны разошлись своими путями, предоставив возможность местным земледельцам хоронить убитых. Ну а те, справедливо рассудив, что мертвые отныне не могут считаться врагами, свалили всех в одну братскую могилу. И она не единственная на просторах шахтерского региона. Бесчисленные захоронения половцев, хазар, печенегов мирно соседствуют с кладбищем дивизии СС «Викинг» и краснозвездными обелисками. А все это вместе взятое и называется летописью Дикого поля, где: «Из года в год, из века в век в оврагах, чабрецом пропахших, бьет человека человек».

Автомагистрали шахтерского региона и прежде проигрывали дорогам Белой Руси. Но не только по качеству твердого их покрытия, а по интерьеру, не побоюсь этого слова, обочин. На Гомельщине, куда ни поедешь, тебе улыбнутся фигурки сказочных персонажей, а живые изгороди не позволят бензиновому перегару распространяться по сторонам.

Впрочем, кое-какие подвижки в сторону цивилизации имеют место и у нас. В амвросиевском селе Великая Шишовка тоже решили объявить войну серым обочинам и на месте колодезного сруба установили кувшин, лишь самую малость пониже сельсовета.

В знойный день редкий странник проедет мимо, чтобы не притормозить у шедевра колхозного зодчества, бока которого, на беглый взгляд, укрыты капельками влаги. Но это оптический обман. При ближайшем рассмотрении бесследно исчезает не только жажда, но и хорошее настроение. Крышка колодца перекошена, в округе коровьи «лепешки» и козий «горох».

– Что же вы, люди добрые, – укоризненно говорю двум местным мужикам, которые приспособили в кустиках под скатерть самобранку пустой мешок, – такую благодать превратили в филиал Авгиевых конюшен?

– Так война же, – ответил басом один из пирующих. – Вот закончится, так и наведем порядок. Если, конечно, сельсовет за работу заплатит. И денег на новую цепь с ведром даст. А пока что приглашаем к нашему столу…

Принять участие в трапезе на мешке из-под минеральных удобрений я отказался. Побоялся окончательно испортить настроение. Его и так опустили ниже плинтуса отечественные обочины, которые чем-то похожи на скучную повесть, написанную убогим сочинителем.

После пары конфликтов с военными фотоаппараты стараюсь держать вне поля зрения посторонних. Но за предосторожность приходится платить неотснятыми сценками, вроде той, которую довелось лицезреть на окраинной улице Шахтерска.

Над городом еще поднимались дымы пожарищ, а старушка-колобок уже утвердила на обочине столик с вязанками чеснока и жареными семечками. Первым покупателем, насколько помнится, был пожилой ополченец с перевязанной грязным бинтом кистью левой руки и глазами, в которых продолжала плескаться ярость отгремевшего боя.

Он же и посоветовал мне спрятать фотоаппарат в одно малоподходящее для его хранения место.

– Мамаше, – молвил, запихивая здоровой рукой в боковой карман бушлата вязанку чеснока, – может быть, хлеба не на что купить. А вы хотите выставить ее на всеобщее обозрение. Дескать, в республике дошли до того, что начали торговать на поле боя…

Слава богу, дымы пожарищ в Благодатном, через которое мы возвращались, увяли, как прихваченные первым морозом мальвы. И никто уже не возбранял фотографировать снедь или ширпотреб собственного производства, которые сельчане выставляют у своих калиток.

Правда, хозяин пирамидки метелок, хроменький старичок с костыликом, проявил молодецкую прыть и скрылся из поля зрения. Но подходящая фотомодель все-таки нашлась. Более того, с ее подачи было принято решение назвать снимок: «Стоянка транспорта обаятельных ведьмочек».

Вот на сегодня, пожалуй, и все. Надвигались сумерки, а вместе с ними и комендантский час – не самое урочное время для чтения книги дорог моей малой родины.

Грузской Еланчик – самая смиренная речушка на просторах Дикого поля. Она даже не способна унести в Азовское море отражение ясноликих тополей и похожих на ковыльные лохмы облаков.

Единственное, на что у речушки хватает сил, так это привести в движение опадающие листья. Они плывут стайками, словно облачка по небу, стараясь не испачкать отражение белокорых тополей.

И вот, в осеннем безмолвии послышался рокот лошадиных копыт. Он возник за ближним холмом, на покатом склоне которого нахохлившимися грачами восседали терновники. Левее и чуть поодаль по щиколотку в умерщвленном первыми заморозками типчаке застыли половецкие бабы. Они уже много веков несут на плечах бесконечность Дикого поля.

Бессменные хранительницы курганов наделены удивительным свойством. Их похожие на грубо сработанные предсмертные маски лики кажутся воплощением равнодушия. Однако стоит степи погрузиться в туманные сумерки, как сквозь кожуру ноздреватого песчаника проступают скорбные черты половецких вдов.

А между тем рокот копыт готов был вот-вот перехлестнуться через вершину холма. Мысленно я уже представил развитие дальнейших событий. Вначале над зарослями карагача возникнут сшитые из волчьих шкур островерхие шапки, затем – прильнувшие к гривам всадники. У каждого из них в опущенной руке по кривой сабельке. Пройдет еще минута – и в воздухе шипящей змеей возникнет сплетенный из конского волоса аркан.

Я машинально сделал шаг влево, чтобы защитить свою спутницу. Однако та, словно ничего особенного не должно произойти, продолжала изучать подвешенные к небосводу ковыльные облака. И было в ее глазах нечто от степных амазонок, которые в любой ситуации могли постоять за свою честь.

Чуть позже моя спутница, она же – ведущий специалист заповедника «Хомутовская Степь» Тамара Леонтьева признается, что видение скачущих половцев посещает всякого, кто впервые услышит рокот копыт приближающегося табуна, и что посмертные маски хранительниц древних курганов способны обретать черты скорбящих вдов.

– Знакомьтесь, – сказала она. – Это – наш конюх Роман Пискунов и его четвероногий друг Султан.

Игривый конек цвета вороньего пера и всадник с исхлестанными степными сквозняками лицом тоже показались выходцами из прошлых эпох. Эта пара гармонично дополняла общую панораму и возвращала память в те благословенные времена, когда просторами Дикого поля бродили отряды кочевников и стада вальяжных дроф.

К седлу Султана приторочена переметная сума. В ней – пара горстей осенней рядовки. Грибы приятно холодили ладонь и пахли увядающим чабрецом.

Собственно, здесь все пропиталось ароматом степи. Руки спутницы, вода в расписном колодце, конторские бумаги и конечно же – лошадки.

– Они у нас, – говорит Роман, – главные фотомодели. Стоит табуну объявиться в пределах видимости, как объективы сразу переключаются на Султана и кобылиц с жеребятами.

Повышенный интерес к лошадкам вполне объясним. Сегодня в шахтерском регионе можно встретить что угодно. От разбитого вдрызг Т-72 до плюющихся ракетами за сотню верст «Смерчей». А вот табун из тридцати голов такая же редкость, как и этот островок девственной степи.

– Обзавелись ради экзотики? – полюбопытствовал я.

– Это во вторую очередь, – ответил Роман. – Если бы не лошади, которые поедали целину, траву и заодно удобряли почву, степь еще при царе Горохе превратилась в джунгли. В ней бы вязли пеший и конный.

Сказанному у меня имеется подтверждение. Однажды вышел на фотоохоту за четырехполосным полозом из стоящей в центре Донецкого кряжа сторожки. Но вскоре вернулся. Десятилетиями не знавшие лошадиных зубов и косы травы оказались такими же гиблыми, как и заросшее водокрасом болото.

Выходит, подопечные конюха Пискунова не зря едят овес. А чтобы больше не возвращаться к табуну, расскажу об одном примечательном событии сорокалетней давности.

– Видите вон те валуны? – спросила Тамара. – Давайте подойдем поближе.

– Надеюсь, это не розыгрыш? – удивился я после изучения надписи на прикрепленной к самому осанистому камню табличке из нержавеющей стали – Антон Павлович Чехов… Отец Христофор… Егорушка… Дениска…

– Сущая правда, – подтвердила довольная произведенным эффектом спутница. – Именно здесь Сергей Бондарчук снимал начало фильма по чеховской «Степи».

– Четвероногие актеры, конечно же, ваши?

– Естественно. Только их уже нет в живых. А вот бричка сохранилась. Если желаете, можем покатать. Например, Бондарчук не отказывался…

Такое желание у меня имелось. Однако боязнь злоупотребить положением гостя взяла верх. Хватит того, что оторвал от документов ведущего специалиста и теперь донимаю расспросами.

Впрочем, как я заметил, человеческое общение Леонтьевой не в тягость. Она охотно поведала о скромном празднике по случаю девяностолетия заповедника и отозвалась добрым словом о коллегах:

– Народ у нас замечательный. Несколько месяцев сидели без зарплаты, будущее из-за войны самое туманное, снаряды за селом рвутся, однако коллектив сохранили. Более того, пришли новые люди, в том числе научный сотрудник Ольга Суханова. Преподаватель лицея, совсем молодая девушка, оставила город и поселилась в доме, единственное преимущество которого – вид на белокорые тополя и Грузской Еланчик.

Впрочем, это тоже дорого стоит. Речушка – сплошное очарование, вода в расписном колодце превосходна. Да и пахнет она, как я уже говорил, заповедной степью.

Заповедная степь – не байрачные леса, еще одной жемчужины шахтерского региона – Донецкого кряжа. Здесь трудно найти укрытие робкой косуле и дикой свинке, которая на первом году жизни носит полосатый наряд. Но сие не означает, что Хомутовскую Степь братья меньшие обходят стороной.

Когда я вернулся к месту нашей стоянки, кормчий встретил меня словами укора:

– Зачем взял оба фотоаппарата? Тройка фазанов четверть часа собирала камешки у левого переднего колеса…

О том, что фотоаппарат в нужный момент не оказался под рукой, сожалеет и Тамара:

– Представьте, среди бела дня иду по аллее мимо конторы, а навстречу преогромный пес. Испугалась, что громила может обидеть нашего щенка Фунтика. По причине кроткого характера и малых размеров его обижают даже кошки. «Пошел прочь», – говорю чужаку, а он как-то странно повернулся… Всем корпусом… так поворачиваются только матерые волки. И вот еще что заметила… Волчара уходил ныряющим шагом. Будто, в правой лопатке сидел заряд мелкой дроби… Но из-за войны какая может быть охота? Значит, лопатка повреждена пулей или осколком. Зверью ведь тоже достается на войне…

– Не испугались?

– Если и да, то потом. А в первые минуты сожалела о несостоявшемся кадре. И о волке тоже печалилась. Оказался, бедолага, в неположенном месте и получил то, что ему не предназначалось вовсе… Ну, а вы приезжайте весной следующего года, когда степь сделается алой от цветущих воронцов, да и зверушек пофотографировать можно будет…

Впрочем, отсутствие представителей флоры, в том числе желтобрюхих полозов и гадюк, которые сейчас дремлют глубоко под землей, с лихвой компенсировал погожий денек. Он был наполнен прохладой и свежестью, как горное озеро ключевой водой.

Да и флора не утратила своего обаяния. Точно так выглядит красавица, чьи увядающие черты еще хранят былую безупречность. Не гаснущие даже в морозы цветы кермека обступили едва приметную тропинку, снопик ковыля приник к подножию каменного идола, драгоценными рубинами светятся ягоды шиповника; устроенную прямо на мосту через Грузской Еланчик калитку освещают белокорые тополя… А все это вместе взятое и есть жемчужина земли донецкой «Хомутовская Степь», которую с незапамятных времен стерегут каменные бабы, чьи лики в тумане обретают черты половецких вдов.

В этом мире все построено на соблазнах. Даже природа, и та имеет свою витрину. Ею может быть плывущий по течению Малой Шишовочки ясеневый лист, полыхающий холодным пламенем куст скумпии, терпкие, как жизнь в прифронтовой зоне, ягоды терна или неведомо кем оставленные на почерневшем пне грибы.

Да и сама опушка выглядит так, будто над её оформлением трудились самые талантливые дизайнеры. Они украсили приречный холм отгоревшими свечами коровяка, алыми бусинами шиповника, а для придания панораме живинки выпустили стадо из полутора десятков голов. Охраняют скотинку лохматый пёс и пастух в брезентовом дождевике, что делает его похожим на половецкого идола.

Еще живописнее опушки Малая Шишовочка. Она так бережно сплавляет в Сюурлей флотилии облетевших листьев, что ни один из них не потерпел кораблекрушение. А еще здесь все пропитано грибным духом. Тополиная рядовка и зонтик пестрый вторую половину лета, а также большую часть сентября таились в ожидании дождей. И теперь, наверстывая упущенное, уродили так щедро, что каждая живущая в пойме козявка обзавелась персональным укрытием от непогоды.

За полчаса я наполнил доверху багажку грибами. Прилипшие к шляпкам листья отковыривать не стал. Они хоть и малосъедобны, но без них рядовка и пестрый зонтик теряют свою привлекательность.

На опушке отвешиваю благодарный поклон байрачному лесу за угощение и лезу в карман за сигаретой. Однако в воздухе столько сырости, что спичка зашипела застигнутой врасплох кошкой.

– Держи зажигалку, – послышался за спиной голос.

Пастух в брезентовом дождевике и вблизи оказался похож на половецкого идола. Только добрее лицом и на пяток веков моложе.

– Приключение на задницу ищешь? – полюбопытствовал идол.

– Нет, грибы.

– А это одно и то же.

– Просвети…

– Могу словами, могу и пальцем показать. Видишь взрыхленную землю левее вон того куста боярышника? Там телка на противотанковую мину наступила… Так что мой тебе совет – остановись у первой попавшейся церкви и поставь свечу ангелу-хранителю… Ладно, не будем о грустном. Угости-ка лучше сигареткой. Мои совсем отсырели.

Я поделился с идолом куревом и ушел. А с неба на отгоревшие свечи коровяка лился серый свет предзимья.

Спутниковая навигация избавила человека от лишних хлопот. Заблудившемуся в лесу грибнику нет нужды щупать деревья, чтобы понять, с какого боку растут лишайники, а штурману – выползать на крыло мостика, которое то и дело окатывают соленые брызги.

Но я бы повременил размещать на музейных полках рядом с каменными топорами пращуров компас, секстан, радиопеленгатор, а также прочие определители сторон света и координат. Если по каким-то причинам спутники вдруг умолкнут, мы просто потеряемся на перекрестках. Как сухопутных, так и морских.

А потеряемся потому, что прогресс лишил современника качеств, которые были присущи предкам и которые, слава богу, сохранили братья меньшие. В том числе гуси-лебеди, умеющие сквозь тучи разглядеть путеводную звезду.

Кстати, пернатые первыми сообщают о скором наступлении предзимья. И голоса их делаются тревожны, как гудки идущих в тумане пароходов.

Но причина грусти, думаю, вызвана не только разлукой с малой родиной. Перелетных птиц явно беспокоят огненные всполохи под крылом. По крайней мере, линию фронта они пересекают молча. А может, их голоса глушит трескотня пулеметов.

Птицы на подсознательном уровне чувствуют исходящую снизу опасность. И это подтвердило полученное по электронной почте письмо. Во избежание последствий автор, учитель сельской школы, просит не называть координаты чрезвычайного, по его мнению, происшествия:

«Утром я нашел в своем огороде мертвого лебедя. А вскоре пришли двое военных и птицу забрали. ”Это, – сказали, – наша добыча”. А еще они похвастались, что ударили ночью из пулемета на шум пролетающей стаи, и вот результат… Надеюсь, вам, как пишущему о природе, мое сообщение пригодится. Если заинтересуют подробности, приезжайте».

Приглашением я не воспользовался. Такие истории в прифронтовой зоне – рядовое явление. С той лишь разницей, что жертвой обстрела стал не человек, а птица. Вместе с сородичами шла, ориентируясь на путеводную звезду, однако полет оборвала пулеметная очередь.

О письме я вспомнил спустя несколько часов. Вечером вышел на крыльцо перекурить и услышал в небе шум размашистых крыльев. Но, странное дело, птицы ходили по кругу. То ли высматривали местечко для ночлега, то ли искали невесть куда подевавшегося собрата.

Одинокий грибок на совершенно пустом пляже – тоже примета предзимья. Осенние шторма наделали дыр в крыше, а само сооружение накренилось под натиском всесокрушающих шквалов октября. Но за неимением других укрытий грибок еще способен сослужить службу.

Выбираю местечко под ним с таким расчетом, чтобы не лилось за воротник, и слушаю в исполнении дождя песню предзимья.

Дождь так же уютен, как и его сухопутный брат, который лучше всего переждать в копне сена. Только пахнет он не разнотравьем, а оседающей на стеклах маячных ламп солью.

Отсюда, из укрытия, мне видна башня маяка. Она выглядит очень массивной на фоне рыбачьих лачуг, чьи оцинкованные крыши дождь старательно укрывает холодным серебром.

Однако меня не покидает ощущение незавершенности. Хотя в этом царстве всего с достатком. В том числе сулящего приют запах сгоревшего каменного угля.

Некоторую ущербность испытал и после того, как перебрался на набережную, где две девицы кормили чаек сладкой булкой.

– Осторожнее, – предупредил я. – Глядите, как бы булку не оторвали вместе с руками.

– У нас полное взаимопонимание, – рассмеялись девицы. – Они – чайки, мы – Ларисы. В переводе с греческого тоже чайки.

Еще одну Ларису я обнаружил пять минут спустя. Существо двух лет от роду, опираясь на мамину руку, топало по парапету набережной, поверх которого была наброшена серебристая дорожка дождя.

– Бух, – сказала малышка и покосилась вниз, где о камни разбилась бродяга-волна.

– Бух, – подтвердила мать. – Только ты не бойся, волна послушных детишек любит.

И здесь я наконец понял, чего мне все это время недоставало. Буханья пушек, которое жители прифронтовой зоны слышат вот уже который месяц кряду. Оно въедливо, как сажа пепелищ, и будет сопровождать его везде. Даже там, куда не докатывается орудийная канонада.

Рыбацкое суденышко на сухопутном языке означает плавучий гроб с музыкой. Однако оно глубоко симпатично. Нечто подобное испытываешь при виде четырехмачтового барка, чьи паруса щедро наполнены музыкой странствий.

Она, эта музыка, до гробовой доски будет звучать в душе того, кто числился в судовой роли экипажа парусника. Точно так же пальцы запомнят планширь низко сидящего каюка, на котором однажды вышел в море.

Науку управления черным, словно крыло галки, баркасом я постигал под присмотром атамана рыболовецкой артели Василия Косогова с Кривой косы.

Атаману, как и остальным труженикам прибрежного лова, мичманка и китель с нашивками не положены. А в тяжелых сапогах и зюйдвестках они на людях не появляются. Это все равно, если подручный сталевара решит щегольнуть перед простыми смертными в испятнанной железными брызгами куртке.

Однако рыбака все равно узнаешь в толпе. По прилипшей к мочке уха чешуе, походке.

Точно такой при желании может обзавестись любой сухопутный гражданин. Для этого вполне достаточно часика полтора покувыркаться на качелях.

Но каюк на качели. С него при первых признаках расстройства вестибулярного аппарата не сиганешь.

Да и куда сигать-то? В набежавшую волну? Без нагрудника? Рыбаки спасательными жилетами откровенно пренебрегают. Не в силу бравады, разумеется. Просто, дополнительная одежонка мешает опрастывать ставники.

И уж совсем запротестовали парни из артели Косогова, когда военные велели брать на промысел бронежилеты. Сделано это после того, как несколько катеров были обстреляны с сопредельной стороны.

– Мы сомневаемся, защитит ли нас сухопутная броня, – заявили рыбаки. – Но зато на сто процентов уверены – в случае серьезной заварушки бронежилеты точно утянут на дно.

Словом, вся надежда на прочность бортов посудины, мотор и наше извечное авось пронесёт.

Кальмиус за ласпинскими порогами необычайно привлекателен. Перебросившись, он степенно скользит меж осенних берегов, на которых высятся причудливой формы утёсы. Два или три из них едва держатся на истерзанных водой пьедесталах, поэтому я обхожу их стороной. У более миролюбивых осаживаю лодку и достаю из водонепроницаемого пакета фотоаппарат. Они далеко не юны, эти утёсы. Их лики, подобно иконам древнегреческого письма, иссечены морщинами.

Когда солнце сваливается за окоем, сидящие на уступах цапли кажутся резными декорациями. Птицы выглядят загадочно. Не обращая внимания на человека, обитатели речной поймы демонстрируют вековую неподвижность сфинксов. Что высматривают они в сумерках бабьего лето – то ли добычу, то ли подкрадывающийся с севера холод – известно лишь утёсам, которым цапли, возможно, поверяют свои тайны.

На полуострове у слияния Кальмиуса и светлой речушки теплится костерок. Исходящий от котелка пар настолько дразнящ, что луна вплотную приблизилась к рыбацкому стойбищу, а перепел перестал ронять в речную заводь чеканные монеты. И вдруг с верховий послышались шлепки весел. Так торопливо может грести лишь тот, кого соблазнил гостеприимный костерок. Спустя две или три минуты о песчаную отмель зашуршало днище, а вскоре в светлом пятне обозначилась гражданка, которая, словно собачонку, вела за собой надувную лодку.

– Алёшка, – коротко представилась она и протянула к огню озябшие руки.

Что ж, пожалуй, мужское имя вполне подходит даме, которая не боится в одиночку сплавляться по осенней реке.

Самое золотое время года не зря нарекли бабьим летом. Оно, будто вторая вспышка зрелости, гармонично и незабываемо. Здесь каждый миг дорог своей невозвратностью, которая сродни струящейся в светлом воздухе паутинке.

Бабье лето еще и время творчества. Именно в эту пору создавались и будут создаваться величайшие полотна и художественные произведения. Однако самым искусным живописцем остается природа. Никогда, даже при раскраске майского буйства, она не тратит столько ярких оттенков.

Оказывается, существуют виды осадков, которые не фиксируются метеорологами. Это так называемые чёрные снега, выпадающие с конца августа по октябрь с совершенно безоблачного неба. Они окрашивают вывешенное для просушки бельё в траурный цвет и пахнут пожарищами. Вот и сейчас такая снежинка оставила небрежный мазок на линзе бинокля, в который я наблюдаю за горящей степью. Нигде не души, лишь семейство степных коршунов хороводится над злыми джиннами дымов.

Когда огонь завершает работу, птицы спускаются на землю. Они подбирают обгоревшие трупики мышей и терзают их в неостывшем ещё пепле. Это тоже нечто новенькое, если так и дальше пойдёт, то коршуны забудут вкус свежей крови. А всё из-за чёрных снегов, которые подарила война.

Море до последнего сопротивляется холодам. Если на околице Донецка скандальный ветер вытряхивает из каштанов душу, то в долине рядом с Новоазовском ивы всё ещё щеголяют в зелёных париках, а обступившие солёное озерцо камыши имеют вполне молоденький вид.

Здесь, на рубеже бабьего лета и стужи, особняком стоит белая акация. Она взобралась на горушку и оттуда высматривает приближающееся ненастье. Акация хороша, словно красна девица из рыбацкого поселка Седово, которая до кончика ногтей преисполнена сознанием собственного достоинства.

Сказано не ради образного сравнения. Эта представительница семейства бобовых обладает качествами, которые ставят её в один ряд с патриархом байрачных лесов Донбасса – дубом и целебными травами.

В частности, одиноко стоящая на горушке акация способна дать за сезон порядка восьми килограммов мёда и является одним из растений, до последней щепки используемым в фармакологии.

Не стану перечислять лечебные свойства новосёла приазовской степи. Все они указаны в справочной литературе. Добавлю лишь, что настойка цветов белой акации – эффективнейшее средство при склерозе.

Однако белая акация известна не только этим. Самое искреннее коленопреклонение вызывает бесподобная жизнеспособность жителя степи донецкой, этого предбанника полупустыни. Акация стоически перестоит стужу и жесточайшую засуху. Так и наше деревцо. Выросло всем ветрам открытое, на почве, где даже неприхотливый полынок с трудом утоляет жажду и при этом способно расщедриться на полпуда мёда.

Да и глаз проезжего радует неброской прелестью. Словом, вылитая тебе красна девица на горушке. Точнее – на пьедестале.

То, что серые вороны обожают путешествовать на шару, подмечено давно. Однажды мы с приятелем по поплавку попали под жуткий ливень на берегу Шайтанки. Обычно смирная речушка, на сей раз решила отпраздновать пришедшее из глубины веков название.

Подстёгиваемая семихвостой плёткой молний, она неслась вскачь, оставляя на стволах прибрежных ив ошмётки лугового сена. А вскоре показались и сами копны. Словно караван сорвавшихся с якорей барж, они плыли мимо нашего разрушенного стихией стойбища.

– Дедушка Мазай возрыдал бы от восторга, – молвил приятель, указывая мокрым перстом на головную копёшку, где восседала серая ворона.

К тому времени гроза пошла на попятную. Мельничные жернова её укутались за оглохшими от небесной канонады холмами. Сквозь полынью в облаках выпал нестерпимо яркий свет, и над взъерошенными берегами встала многоликая радуга. Ещё одну ворону-путешественницу я увидел на пляже Безымянного. Она оседлала транцевую доску рыбацкого ялика и, как мне чудилось, сердито выговаривала гребцу, мужику таких выдающихся размеров, что штормовые волны рядом с ним должны качаться мелкой рябью.

– Из-за чего скандал? – полюбопытствовал я у рыбака, а когда тот вышагнул на берег из облегчённо вздохнувшего ялика. – Мне послышалось, что ваша пассажирка голосом боцмана командует: «Правое весло – загребай, левое – табань».

– Может быть, – рассмеялся мужик, вытряхивая из резинового сапога сорок седьмого калибра попавший туда камушек. – А вообще чёрт её поймёт. Шепелявит как беззубая старушенция. И ещё матерится. Наверное, воспитывалась в неблагополучном семействе. Оттуда и сбежала.

– От вас чего ей надобно?

– Рыбки. Поделился с ней таранухой. Теперь закусывает на берегу.

Управившись с рыбешкой, матершинница вновь оседлала вытащенный на песок ялик. Я выпросил у рыбака ещё одну тараньку, размером с ладонь. Серая ворона деликатно взяла её поперёк туловища и улетела под вопли черноголовок, которые так и не научились выпрашивать милостыню.

Теремок на берегу степного пруда смотрелся сквозь дымку, словно сказочный Китеж-град. Опечаленные приходом осени хризантемы роняли на садовую дорожку холодные слезы, а сбежавшие к самому урезу воды ивы казались воплощением скорби.

О том, что теремок обитаем, можно догадаться по запаху жареной рыбы и перекличке посуды. Хозяева, наверное, завтракали, и поэтому я не осмелился их тревожить. Да и что смог бы ответить на вопросительный взгляд: «Зачем нелёгкая принесла?» Чем объяснить ранний визит? Желанием пообщаться с опечаленными хризантемами?

Чтобы не быть превратно понятым, возвращаюсь на противоположный берег. Теперь между тем и этим – возлежащее на пруду отражение осени. А ещё – лёгкая дымка. Подобно лёгшей на ресницы паутинке, она размывает панораму.

Такие теремки не редкость. Оттеснили на задний план природу и кичливы, словно выставившая напоказ златые ошейники-ожерелья состоятельная модница. Разумеется, богато жить никому не возбраняется. Но лишь в том случае, если достаток не сопровождается откровенным барством. Иного определения не могу подобрать для соотечественников, которые вьют гнезда-особняки в райских кущах. И тем самым подчёркивают превосходство над простым людом.

Впрочем, хозяин теремка, с которым я так и не осмелился завести знакомство, явно не из хамовитого отродья. Он ничего не отнял у природы, а лишь добавил ей. Построился на арендованном клочке берега, которым брезговали даже рыбаки, посадил деревья, украсил садовые дорожки астрами.

А вот забор трехметровой высоты так и не воздвиг. Живёт всем взглядам открытый, не обращая внимания на завистливые вздохи. И правильно делает. Пусть смотрят. Может быть, сыщутся еще охотники сотворить точно такую же сказку на радость себе и проезжему человеку.

Старая улица подобна горному ущелью. Свежий норд-ост гонит по ней поток осенней листвы. А ещё эта улица состоит в ближайшем родстве с морем. Корни могучих каштанов так всхолмили тротуары, что прохожих можно принять за возвращающихся из таверны матросов.

Из подворотни, которую венчает арка времён переселения крымских греков в Приазовье, выметнулся трехцветный котёнок и с полного маху бросился в бурный поток. Он так увлечённо играется с листьями, что машины осторожно объезжают его стороной.

Наконец котёнку наскучила забава, и он вернулся во двор. Шалый норд-ост сюда почти не проникает. Лишь сквознякам изредка удается подшутить над хозяйкой трехцветного шалуна, дочерью моего приятеля Полиной, которая сражается с листопадом при помощи перевязанного шнурком веника.

На лицо Полины надета маска сердитой феи. Её никак не удается выгнать из розового куста «Огни Москвы», спрятавшиеся виноградные листья. Но это всего лишь маска. Полина, как и котёнок, сама не прочь поиграть в догонялки.

Укрощённые листья дочь приятеля собирает в полиэтиленовый мешок.

– Такая, видно, у них судьба, – говорит мне виноватым голосом. – Летом листья являются лучшим украшением, а осенью они – презренный мусор.

И действительно, листопад для дворников такое же наказание, как и падающий без передыху снег. Только смахнул с дорожки, а она вновь обрела неряшливый вид. Такой работёнке едва ли позавидует даже бедолага Сизиф.

И всё равно осень – самое уютное время года, а предчувствие перемен погоды наполняет душу новизной. Точно такое ощущение испытывает человек, в кармане которого лежит билет на поезд дальнего следования.

Впрочем, прелесть городского листопада мешает ощутить суета. Другое дело – лес. Особенно при полном штиле. Определить породы растущих здесь деревьев можно не поднимая глаз. Достаточно посмотреть на лежащие внизу круги листьев, которые по размеру соответствуют кронам. Зеленое – ясень, желтое – осина, багряное в крапинку – клён.

Правда, делаю это на расстоянии. А всё потому, что жаль без особой нужды тревожить ковёр из листьев, красоту которых не смогла убить даже война.

Поздняя осень удивительно похожа на морское дно после отлива. Только вместо водорослей – сугробы разноликих листьев, где выброшенные за порог улья трутни пытаются отыскать поживу.

А так один к одному. Ползучая сырость, обилие серого, запах йода. И пресный, как похлебка в богадельне, дождик.

Впрочем, природе иногда становится совестно за свои проделка. И тогда она загоняет в стойло косяки ветреных лошадей, а заодно принимается соскребать с небосвода ошметки дождевых облаков.

Земля благодарно принимает милостыню. На ресницах катальп высыхают слёзы, бодрыми голосами перекликаются синицы. А спустя четверть часа аллеи осеннего парка заполняет разноцветье детских курточек.

Юных граждан сопровождают мамаши. Принарядились, словно невесты на выданье. Особенно постаралась дама с целым выводком мелкоты. Вплетенная в косы небесно-голубая лента игриво щекочет выпуклости пониже талии, под цвет ленты коляска, которую многодетная мать катит по аллее.

И хотя транспортное средство вровень с бортами заполнено кленовыми листьями, пятеро или шестеро малышей продолжают тащить дары осени. Завидев целую кучу такого добра возле скамьи, где я сижу, они, словно напавшие на золотую жилу старатели, поднимают счастливый ор.

Однако ничто не вечно под луной. В том числе детское счастье. Ни с того ни с сего над парком грянула гроза. Будто кто плеснул шайку ледяной воды на раскаленную каменку.

Роняя на бегу добычу, золотоискатели несутся к матери. Облепили её со всех сторон, самый шустрый под коляску забился.

И снова: «Трах, тах, тар-рах». А за мгновение до этого из-за околицы трижды отстучала пушка боевой машины пехоты.

Мне бы запечатлеть перепуганное семейство. Однако, честно признаюсь, от неожиданности сам опешил. Даже зажигалку под ноги обронил. А пока поднимал да прикуривал, семейство уже свернуло на боковую аллею. Только небесно-голубая лента мелькнула над кустиками бирючины.

А над парком продолжала бушевать рукотворная гроза. Что ж, воистину сказано: «Если природа устроит праздник, то человек обязательно постарается его испортить».

Я не последовал примеру многочисленного семейства. Сказалось врожденное – лень и извечное «авось, пронесет». Да и бегать под самоликвидирующимися над темечком снарядами всё равно, что играть в догонялки с медведем. Если пожелает, то обязательно догонит.

Это только моя хозяйка свято верит в надежность виноградной лозы. После того, как заблудившаяся пуля прошила козырек кровли, перетащила пластиковое кресло под защиту «Кодрянки».

А вообще-то, народ уже приноровился к пострелушкам. Даже родившаяся в начале прошлого века бабка знает, что осколки мины над землей еще ниже, чем ласточки накануне дождя. Заодно она посоветует иметь в поле зрения на постоянной основе канавы, поребрики и прочие складки местности.

Правила поведения при рукотворной грозе выглядят несколько иначе. Канава здесь уже не спасет и вдобавок ко всему лежащий плашмя гражданин подставляет под осколки не только голову, плечи и коленки.

Поэтому я не стал рисковать другими, ценными для всякого мужика частями тела и продолжал сидеть в прежней позе. Ну, а когда трескотня поутихла, двинулся по стопам сбежавших добытчиков даров осени.

На выходе из парка раскрашенная под всходы озимой карета «скорой помощи». Здесь же, поперек придорожной канавы возлежит гражданин помятой наружности, над которым в позе скорбящей Богоматери склонилась молодая фельдшерица.

– Наповал? – спросил я, хотя, если судить по окровавленному асфальту, все ясно и без слов. – Много сегодня таких?

– Третий, – последовал ответ. – Сидел бы дома, как нормальные люди… Так нет же, обязательно надо шляться по улицам.

– Может быть, суровая необходимость заставила? Меня сегодня, например, пригласили на юбилей… Так чем бедолагу пристукнуло, осколком?

– Нет, здесь кое-что иное. Но тоже разит наповал, – фельдшерица носком туфельки поддела валяющуюся рядом с «трупом» поллитровку. – А нам звонят: «Возле парка мужчину убило. В крови весь».

– Так он действительно все вокруг себя окропил…

– После того, как пропахал носом асфальт… Ой, что это на небе такое?

– Радуга. Наверное, последняя в этом году. А еще говорят, что она бывает только после грозы природной.

Лицо фельдшерицы показалось знакомым. Наверное, видел через затонированное дождем стекло зеленой кареты на каком-нибудь перекрестке. Да только не успел разглядеть.

Но ведь, коли на то пошло, медиков, пожарных, членов аварийной бригады газовой службы и даже сантехников прифронтовой зоны надо не просто узнавать, а приветствовать земным поклоном.

Эти ребята и в мирное время знали почем фунт лиха. Своего, а большей частью – чужого. Война же выдвинула их на переднюю линию, можно сказать, в окопы боевого охранения. И разница лишь в том, что фельдшериц, огнеборцев и иже с ними обстреливают из всех видов оружия, а они могут ответить обидчикам исключительно крепким словцом.

Правда, мнение обижаемых едва ли доходит до адресата. Ну, скажите на милость, кто мог услышать причитания водителя ассенизаторской машины, у которой осколками пробило колеса и цистерну с отходами продуктов человеческой жизнедеятельности? Прохожие? Так они на всех парах спешили подальше от обстреливаемого квадрата и умопомрачительного запаха.

И только водитель, кляня судьбу и войну, оставался на боевом посту. Укротив при помощи брезентовой рукавицы струйку нечистот, он, как чёрт сковородкой, гремел домкратом.

Пяток пробоин я насчитал в обшивке кабины автовышки энергетиков, которые сращивали перебитые провода на моей улице. И заодно стал свидетелем прелюбопытнейшего диалога.

– Слезай со столба, стрелять начали! – орут снизу.

– Постреляют и прекратят, – отвечает сверху монтер. – У меня ноги не казенные, чтобы по лестнице козликом скакать.

Зеленая карета видимых повреждений, на первый взгляд, не имеет. Однако, по словам фельдшерицы, в переплёт попадала регулярно.

– При обстрелах, – вздохнула молодайка, – мы не обязаны выезжать. Но если где-то истекает кровью человек, о собственной безопасности думать нет времени.

– Что с этим гражданином делать будете?

– Как и со всяким пострадавшим. Доставим в травматологию, пусть врач осмотрит.

Лежащий поперек придорожной канавы «землепашец» подействовал так удручающе, что я дал зарок – до окончания боевых действий ограничить употребление спиртного. Предупреждаю об этом приятеля, к которому был приглашен на юбилей.

– А если они затянутся лет на сто? – съехидничал юбиляр.

Квартира приятеля, как принято сейчас выражаться, с видом на линию фронта. С её балкона видна молодая дубрава, вдоль опушки которой натыканы кротовины блиндажей.

– Прежде в дубраве, – молвил приятель, – грибы собирали, а теперь иллюминацию устраивают. Стемнеет, сам увидишь…

И действительно, едва сумерки начали устраиваться на ночлег, как за окнами сверкнуло. И тут же вновь разразилась рукотворная гроза. Конечно, глупо оставаться на балконе, однако огоньки в дубраве завораживали. Казалось, нет такой силы, которая способна положить конец грозовой музыке.

Но, оказывается, на всякое действие имеется противодействие. Откуда-то послышалось строенное шипение, и три светлячка покатились за околицу. Два из них безвозвратно поглотила дубрава, четвертый разбился с глухим стуком. Так бывает, когда сердечник противотанковой ракеты взламывает броню.

– Кирдык боевой машине пехоты, – подвел итог пострелушек юбиляр. – Как думаешь, повезло экипажу или нет?

Ответить я не успел. Позвали за стол, который по случаю пострелушек был накрыт в коридоре, куда, как заявила хозяйка квартиры, не должны проникнуть ни пули, ни осколки. Впрочем, я бы промолчал и при другом раскладе. Война целиком сверстана из вопросов, на которые нет и никогда не будет ответа.

Согласно выдвинутой учеными мужами гипотезе, в подлунном мире существуют две вещи, которые способны накапливать информацию – камни и вода. К сожалению, человеку пока не удается прочесть главные летописи. Единственное, что он сможет, так это взглянуть на лежбище сиенитов, кальмиусский порог Чебурашка и плёсо у села Придорожное, где зимуют утки.

Свое начало Кальмиус берет на южных склонах Донецкого кряжа, то есть на двести двадцать метров выше уровня Азовского моря. А впадает в древнюю Меотиду у рыбного порта, причалы которого едва возвышаются над водой. Поэтому гидрологи считают Кальмиус горной рекой.

Собственно, сие заметно и без научных выкладок. В среднем течении главная водная артерия приазовской степи вполне может составить конкуренцию Тереку, а ее многочисленные пороги – излюбленное место соискателей экстрима.

Правда, сегодня я бы не советовал ехать туда за дозой адреналина. Зима – не лучшее время для водных прогулок, и к тому же Кальмиус за Старой Ласпой уже именуется не рекой, а линией фронта.

Слава богу, остались благословенные местечки, куда есть доступ мирному человеку. Одно из них у села Подгорное. Здесь течение разгоняется до скорости стефенсоновского паровоза, а издаваемый перекатом шум рождает иллюзию выдвигающейся на исходные позиции танковой роты.

Впрочем, так оно и происходило в действительности. Если верить гипотезе, то прибрежные скалы и вода на месте слияния Кальмиуса и смиренной Осыковки пополнили летописи земли донецкой рёвом смертельно раненных панцирников и мольбой брошенных на Дороге смерти солдат.

Вообще-то, на месте потомков я бы воздержался от попыток расшифровать летописи подлунного мира. Предвижу, как содрогнутся их сердца от воплей истязаемых человеков и природы.

Да и на вкус письмена, пожалуй, окажутся злее испепеляющего гортань стручкового перца. То есть такими, как и вода измордованной реки.

Уже в шестидесятых годах прошлого века Кальмиус официально признали непригодным для купания. По сути дела, вода (подтверждено эпидемиологами) представляет собой грязевую настойку кишечных палочек.

А чего иного, спрашивается, ожидать, если подавляющее большинство жителей города Комсомольское гадит прямиком в реку? Разумеется, браня при этом власти, которые четверть века строят очистные сооружения.

Весьма сомнительно, что расположенная выше по течению Старобешевская ТЭС благоприятно сказывается на заневоленной реке. Да и смотрится она потрясающе. Особенно на рассвете. Но этот пейзаж сродни предбаннику ада, где черти пытаются соскоблить грехи с заблудших душ.

У главной водной артерии имеется еще одно название – Канава. Уходит оно корнями в прошлый век, когда ковыль Дикого поля впервые ощутил тяжесть пяты прогресса.

Окончательно добили Кальмиус плотины. Заневоленная река утратила былую прыть, что привело к образованию островов, основанием которых послужили топляки и пластиковая дрянь.

Впрочем, малые притоки ничуть не чище. Особенно достается речушке Берестовая, куда сбрасываются отходы пивоваренного завода. Эта жидкость настолько ядовита, что раки выползают из собственных панцирей.

Исключение, пожалуй, составляет лишь Капурка, у устья которой пяток тысячелетий назад продвинутые индоевропейцы баловались маковым зельем. Её пойму по счастливому стечению обстоятельств миновали свалки и плуг землепашца. Поэтому вода в малой речушке хотя и горьковата, однако отравиться ею невозможно даже при великом желании.

Капурка резва, словно молодая лошадка. Она бойко скачет даже в лютую стужу под сводами плаксивых ив, с веток которых зимородки высматривают пескарей. Правда, эти яркие птахи с ухватками моржей стали избегать Капурку. Возможно, набрели на более уловистое местечко, но скорее всего, пернатых отвадила война. Она сожгла половину ив и заодно испятнала пойму воронками.

Дай бог, через пару-тройку лет Капурка заштопает порушенный наряд, а вешние воды унесут те два грамма серы, которые оставляет в почве каждая железная градина. И главная артерия безропотно примет очередную порцию отравы, которой её пичкают вот уже второе десятилетие кряду.

Несмотря на творимые человеком козни, Кальмиус тоже пытается вспомнить молодость. Как ни ряди, а звание горной реки обязывает. Поэтому не всякому морозу удается набросить ледяную узду на реку, которая вяжет водовороты у села Подгорное.

Этим обстоятельством вовсю пользуются утки. Похоже, поняли, что нет смысла трепать маховые перья во время перелета в теплые края, коль под боком имеется свободный участок поверхности, а хозяева домашних сородичей не отгоняют от корытца с зерном.

Доказано: кряковые – существа сообразительные. В прикальмиусской Николаевке до сих пор вспоминают утку, которая приводила своих чад на завтрак к человеческому жилью. Причем негостеприимные дворы обходила стороной. Что же касается главы семейства, то он держался на почтительном удалении. Наверное, не доверял лишенным крыльев существам.

Жители Придорожного, узнав о предприимчивой мамаше-утке, принялись утверждать, что её взяли замуж из здешних мест, а селезень – местный, культурному обхождению не обученный.

Так это или нет – судить не берусь. Тем более утка однажды не вернулась. Может быть, попала под раздачу или же вместе с подросшим выводком перебралась на свою малую родину.

Негостеприимные люди, пожалуй, сыщутся и в Придорожном. Война многих оставила без работы, а некоторых и вовсе вышибла из седла. Об этом прискорбном факте мне поведал приятель и голубятник Геннадий.

– Тройка-другая земляков, – молвил он со вздохом, – поменяла трудовую ориентацию. Прежде зарабатывали на хлеб мозолями, а теперь промышляют собирательством и охотой.

Геннадий с добровольными помощниками периодически тралит берег, где пролегли утиные пути-дорожки. Итоги таких рейдов – охапка браконьерских снастей из тонкой проволоки.

Коллекция удавок пополнилась и в моем присутствии. Правда, вместо дичи в неё попался рыжий кот.

– Уже второй раз спасаем животину, – признался приятель. – Другой бы понял, что шляться по прибрежным кустам себе дороже, а этот все не кается. Ладно, иди с богом и больше не попадайся.

Вызволение пленника происходило под крики пернатых. Одобрив таким образом действия спасателей, утки устроили догонялки с пластиковой бутылкой.

Однако та от дружеских заигрываний уклонилась и продолжила свой путь по течению, чтобы лечь в основание еще одного острова заневоленной реки.

Города и села прифронтовой зоны можно вычислить даже с завязанными глазами. Они дают о себе знать хлопаньем сорванных листов пластика, грохотом кровельного железа и посвистом запутавшегося в скомканных проводах ветра.

А еще затронутое войной человеческое жильё несложно определить по запаху хронического пепелища. Он настолько едок, что перед ним бессильны сквозняки и метла дворника.

Разноголосицу кровельного железа я впервые услышал в центре города Кировское. Звук исходил от сваленных в кучу оглодков церковных куполов. Несмотря на дождь, груда искорёженных конструкций пахла всё тем же пожарищем.

И уж совсем бесприютными выглядели развешенные, словно для просушки, колокола, которые роняли на тротуарную плитку зеленые слезы. Казалось, они оплакивали убиенных прихожан и хозяйку свечной лавки. Это о ней сумеречного вида сторож сказал, что по доброте души своей женщина была наместником ангела на земле.

Православному храму Иловайска, можно сказать, повезло. Предназначавшиеся его куполам снаряды приняла на себя усадьба священника.

Но пока одни тушили пожар, другие очищали подвал от припасов. Заодно лихие людишки унесли собственность матушки – звонкоголосого петуха.

Обо всем этом мне поведала обосновавшаяся у церковной калитки нищенка. У нее в глазах плескалась такая вселенская скорбь, что я без сожаления расстался с припасенной на черный день заначкой.

И вообще, если честно признаться, я предпочитаю общаться со сторожами, завсегдатаями паперти и трудниками – так именуют всякого, кто за тарелку похлебки и угол готов поработать на благо церковной общины. Как правило, эти люди прибиваются к храму в поисках хлеба насущного и утоления духовной жажды. И следовательно, более искренние.

Трудника храма Иоанна Кронштадтского Михаила можно принять за обрядившегося в рабочую куртку настоятеля, на худой конец – пономаря. Однако бетонной твердости мозоли на протянутой для рукопожатия ладони опровергли принадлежность нового знакомого к церковной аристократии.

Узнав, кто я и зачем пожаловал, Михаил сообщил, что батюшка Александр сейчас в отъезд, и что, если меня поджимает время, то он готов побыть в роли экскурсовода.

– Я только перекурю на улице, – добавил трудник. – В церковной ограде табачок не приветствуется.

Михаил оказался знающим гидом. По крайней мере, не путал имена и даты бомбардировок западного пригорода шахтерской столицы – поселка Трудовское.

– Первая прилетка, – вспоминает поводырь, – особого вреда храму не причинила. При последующем обстреле нам тоже пофартило. На пути летевшего в окно снаряда оказалась белая акация… Однако везение закончилось 24 августа в 11:45.

Именно на этих цифрах застыли стрелки висевших в пономарне часов.

В тот день получил повреждения и дом Михаила. Осколками посекло кровлю, стены, двери. Но когда над храмом взметнулось зарево, он в числе первых бросился спасать обитель Божью.

– Отец Александр, – продолжает трудник, – как чувствовал приближающуюся беду. Перенес в подвал под храмом наиболее ценные святыни. Все остальное, включая утварь, сгорело.

Познания трудника в истории колеблются на уровне школьной программы. К слову, получил он их именно здесь, за церковной оградой, где до лета четырнадцатого года росла белая акация.

– Этому зданию, – объясняет Михаил, – без малого полтора века. Построили его для помещика Карпова. Затем здесь была школа, а когда построили новую, бывшую помещичью усадьбу передали церковной общине… Первую службу в нем правил отец Иоанн Бутов, чьи заслуги мои земляки отметили мемориальным комплексом.

Есть во дворе еще один памятник. На нем надпись: «Воинам Советской Армии, замученным в период 1941–1943 годов». По рассказам старожилов, здесь гитлеровцы устроили временный концлагерь. Сколько всего бедолаг завершило свой жизненный путь на околице шахтерской столицы, известно лишь небесам.

И вот теперь, по истечению многих лет, война вновь пришла в поселок. Её следы повсюду: на конечной стоянке автобусов и тихой улице, куда фасадом выходит бывшая помещичья усадьба.

– Ну, а сейчас приглашаю вас на территорию нашего храма, – говорит собеседник и, загасив бетонными пальцами огонек сигареты, прячет окурок в кулаке. – Выброшу потом на мусорную кучу… Только глядите под ноги. Здесь могут попасться осколки…

Только теперь заметил, что поводырь прихрамывает. Перехватив мой вопрошающий взгляд, неохотно объясняет:

– Случайно попал под снаряд. Как и многие мои земляки. Очнулся уже в палате… Короче, ушел на заслуженный отдых задолго до пенсии. По закону вроде бы инвалид, фактически же выброшенное на обочину автомобильное колесо.

– Признаки истощения на вашем лице отсутствуют…

– Это спасибо Господу и отцу Александру. Первый указал дорогу в обитель, второй дал шанс заработать кусок хлеба насущного.

– В чем конкретно заключаются ваши обязанности?

– По мере инвалидных сил убираю территорию, помогаю ребятам. Они сейчас заливают бетоном перекрытие подвала, где будет правиться служба… Восстановление обрушенной огнем кровли тоже входит в ближайшие планы. Но она способна защитить от дождя, снега, а не от фугасов. Вот и решили до окончания боевых действий перебраться в подземный храм.

За прошедшие месяцы я побывал во многих городах и сёлах Донбасса, через которые прокатился громоподобный каток сражений. Поэтому с полной уверенностью могу сказать, что церковь Иоанна Кронштадтского является уникальной в ряду ей подобных.

– По сути дела, – говорит в заключение увечный экскурсовод, – она будет представлена в двух уровнях. В редкие часы затишья служба будет правиться наверху, при бомбардировках – в подземелье… Здесь, пожалуйста, осторожнее. Наши ребята по брошенным поверх арматуры доскам передвигаются наперегонки со сквозняками, а вы – человек новый, к таким вещам малопривычный.

С «ребятами» я пообщался чуть позже. Человек восемь. Матерые мужики и парни допризывного возраста. Столуются здесь же, при храме. И считают тарелку супа без мяса достаточной платой за труды тяжкие. Говорят в один голос: «Пусть батюшка тратит пожертвования на строительные материалы».

Слазил я и в подземелье. Оно по самый венец из арматурных прутьев наполнено могильным холодом и всепроникающим перегаром огня. Однако придет день, и здесь воцарится запах восковых свечей. Они будут отражаться в зрачках тех, кто придет сюда просить Господа о даровании мира земле донецкой.

Переименование селу Родники не грозит. Название бесповоротно, как гвоздь, вбитый рукой плотника первой категории. А пошло оно от пятидесяти ключей, которые подпитывают прячущуюся в байрачных лесах вертлявую Сюурлей.

К сожалению, нам с водителем не удалось испить воды из каждого. Средиземноморский циклон сделал непроезжими отроги Донецкого кряжа, у южных границ которого обрели приют первые землепашцы.

И вообще, карта этого благословенного уголка богата точными и в то же время поэтичными названиями. Курган Могила Черноморская, балка Желобок, хутора Пилигрим и Свистуны, скала Бердяйка…

А какое ласковое имя – Малая Шишовочка – дано речушке, которая поёт колыбельную вековым ясеням и потаенному зверьку здешних мест – ореховой соне. Впрочем, не стану отбирать хлеб у исследователя Донецкого кряжа, автора полудюжины книг по топонимике, а по совместительству – сельского механизатора Анатолия Бродяного, который однажды в моём присутствии сказал: «Наши предки наверняка были наделены поэтическим даром. Об этом, в частности, сужу по названиям сел и речушек моей малой родины».

Однако вернусь туда, где из каменистой почвы бьют родники. К одному из них всё-таки удалось добраться. А заодно подержать в горсти животрепещущее серебро высшей пробы.

Роль провожатого исполняла заведующая детским садиком Людмила, говорливая, словно ручей у ее ног. А ещё моя спутница представляла собой классический образец обаяния. Впрочем, такой и должна быть наставница юных сельчан. Ведь, как известно, от присутствия человека с сумеречным лицом прокисает даже парное молоко. Изначально я планировал обзавестись поводырем из числа представителей местной власти или сельхозпредприятий. Но таковых в Родниках не оказалось. Имелся в наличии один депутат, да и тот убрался подальше от войны.

– А вы обратитесь к заведующей детсадом Людмиле Борисовне, – посоветовала старушка, с которой мы разговорились на крыльце магазина. – Она у нас и власть и просто душевный человек.

Впрочем, «магазин» – слишком громко сказано. Скорее, хуторская лавчонка, размерами лишь малость превосходящая сторожку овощной плантации.

А пахло на крыльце двумя вещами: хлебом и застарелым смрадом пожарищ. Этот сложный букет порождали сумка в руках старушки и обугленные стропила человеческого жилья.

Конечно, Родникам досталось меньше, чем печально известному Никишину, жители которого позабыли вкус яблок и вишен собственного производства. Не родят они в сожженных заживо садах.

Но два полных пакета установки залпового огня и полторы сотни мин восемьдесят второго калибра медовыми пряниками не назовешь.

– Моё сердце, – вспоминает Людмила, – дважды было на грани остановки. Первый раз ночью, когда от близкого взрыва опрокинулась ваза с полевыми цветами, а второй раз утром. Прибежала на работу, а садик без крыши, дверей и окон. Обугленные стропила и шорох сметаемого поутру стекла для жителей шахтерского региона такая же обыденность, как осадки в виде дождя или мокрого снега. Но одно дело, если знакомишься со сводками разрушений заочно, и совсем другое, когда война приходит в твой дом. Здесь даже самое крепкое сердце может уподобиться рухнувшей с высоты пятого этажа сосульке.

Однако, как говорится применительно к моменту, глазам страшно, а руки делают. Правда, чтоб восстановить детсад, кочегарам на два месяца пришлось переквалифицироваться в кровельщиков, а нянечкам, воспитательницам и заведующей сдать практический экзамен на маляра-штукатура.

Остальные сельчане тоже были настолько заняты устранением последствий обстрела, что появление чужака, одетого поверх рясы в солдатскую куртку, осталось незамеченным.

– Где ночевал и чем питался пришлый, – рассказывает обаяшка заведующая, – известно лишь ему самому.

А вот причина появления чужака, который действительно оказался странствующим слугой Божьим, вскоре выяснилась. Первым делом он очистил братскую могилу в центре села от осколков и срубленных веток, а потом при помощи цементного раствора принялся врачевать потревоженную железным градом скульптурную группу. Заодно монах повыдергивал из стоящего рядом векового вяза рваный металл.

– Детишки будут лазить на дерево, – пояснил пришлый человек. – чего доброго ещё поранятся.

– Оставайся у нас, слуга Божий, – предложили сельчане. – Руки у тебя, как видим, из подходящего места выросли, сердце – отзывчивое.

– Я был бы рад остаться, – молвил тот, – но работы непочатый край. Почти в каждом селе, через которое прокатилась война, братская могила оказалась порушенной.

Сказал и ушёл. Странник, одетый поверх рясы в потрепанную солдатскую куртку. И даже имени своего не оставил.

Южные отроги Донецкого кряжа сегодня считаются тылом. Однако рёв орудий сто пятьдесят второго калибра продолжает долетать в обитель ореховой сони, зверька настолько потаённого, что о нём слагают легенды.

Война ушла от этих благословенных мест, оставив после себя неистребимый дурман уничтоженного человеческого жилья и сгоревших боров. Даже по самым скромным подсчётам, в округе железным градом выбито несколько сотен тысяч сосен. Сколько на поле брани невинно полегло дубов, ясней и вязов, не знают даже лесоводы.

Напоминает о себе не только эта, продолжающая трясти бронированными лохмотьями братоубийственная война, но и та, чьи шрамы успели разгладить грозовые ливни.

Каждую осень при вскопке детсадовского цветника обязательно попадается что-нибудь интересное. Пряжка офицерской портупеи, отстрелянная гильза, пуля со свернутым носиком. Все эти, с позволения сказать, сокровища теперь экспонаты детсадовского музея. Точнее, уголка боевой славы.

Здесь же и две каски. Вермахтовская и красноармейская. Их тоже нашли в цветнике.

Учитывая отгремевшие бои, музей скоро пополнится новыми экспонатами. Разумеется, произойдет это после того, как сапёры сочтут их безвредными. Не берусь судить, каким образом уголок боевой славы скажется на воспитательном процессе юных жителей села Родники. Но, видно, такова уж судьба детей шахтёрского региона, землю которого засеивают не только зерном, – лицезреть ржавый металл войны.

ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВЫЙ – ОН ЖЕ САМЫЙ ГЛАВНЫЙ

Родник, к которому посчастливилось добраться, под стать обаяшке заведующей. Его речь так же мелодична. И не имелось в тот момент напитка бодрящее, чем зачерпнутая горстью ключевая вода.

– Жаль, – посетовала Людмила, – нет возможности показать вам все пятьдесят ключей.

– Пятьдесят один, – поправил я спутницу. – Вам разве не кажется, что главный родник вашего села – это детсад?

– Нет, не кажется, – ответила Людмила. – Я просто знаю, что будущее зависит не от производства… Овощеводство, которым издавна славились Родники, можно возродить в любой момент. Была бы воля. На худой конец, не так уж сложно восстановить пострадавшие от бомбардировок дома. А вот если израненный осколками вяз возле братской могилы перестанет слышать детские голоса, участь моей малой родины будет предрешена.

Сказано, может быть, излишне громко. Но точно. И с этим, как мне показалось, согласился родник, который способен утолить жажду и поддержать в меру своих слабых сил притаившуюся в байрачных лесах речку Сюурлей. Жаль лишь, что никому из местных не пришло в голову дать ему поэтическое, как и сама природа Донецкого кряжа, название.

Железнодорожный вокзал, а вместе с ним и Дебальцево, медленно остывал на перекрёстке семи ветров. Ещё дымился оставленный прямым попаданием танк, казались горячими вырванные снарядами куски железнодорожных шпал, дотлевало в развороченной пасти придорожной харчевни разномастное тряпьё, но на город уже пало погребальное покрывало сумерек.

Ощущение стужи усиливал хруст измельчённого стекла на перроне и свободно разгуливающие по залу ожидания сквозняки. Они игрались в кошки-мышки с пакетами из-под пустых пайков, пахнущими кислой капустой автоматными гильзами и вновь выплёскивались наружу через скомканные жалюзи ослепших окон, чтобы сыграть на струнах перепутанных проводов прощальную мелодию. За стойкой разгромленного станционного буфета в позе истомлённых тягомотным ожиданием пассажиров двое ополченцев. Один из них, не поворачивая головы, интересуется, что ищет в этом царстве сквозняков посторонний гражданин.

– Зашел узнать, когда отправляется ближайший поезд на юг. Хочу, понимаешь ли, уехать туда, где тепло, а главное – не стреляют.

– Шутить изволите? – удивился ополченец. – Ну так и мы согласны отогреться после ночлега в норе-землянке. Только обстоятельства и начальство на дозволяют. Да и окружающая обстановка тоже…

Молодой человек обвёл рукой в прохудившейся на костяшках перчатке зал ожидания, словно впервые заметил нагромождение сдвинутых с насиженных мест полукресел и гору объедков под окошком билетной кассы:

– Вот ведь охламоны!

И ТОЛЬКО ПЁС НА ПЕПЕЛИЩЕ

Перечёркнутый дорожный указатель «Никишино» соответствует действительности. Со своей стороны, могу подтвердить – село практически стёрто с лица земли. А то, что уцелело, пригодно исключительно для обитания сквозняков, сычиков и травы запустения – чернобыльника.

Наша машинёшка с трудом протискивается железным ущельем, по обеим сторонам которого громоздится изуродованная техника, но в самом устье дорогу перегораживает боевая машин пехоты. Возле неё скребут затылки двое служивых из трофейной команды.

– Во, – зло говорит один из них, молодой ещё человек с бородой библейского старца. Под ногами и на стоптанных башмаках окопная грязь. – Вчера считались царицей полей – мотопехотой, а сегодня, по милости начальства, оказались в сборщиках металлолома. Эта чёртова железяка поначалу завелась, но тут же заглохла посреди улицы. Сколько всего досталось трофеев? Да кто ж их считал… Ладно, отцы, попытайтесь проскользнуть у нас по корме. Только осторожно рулите, здесь полно обломков штакетника с торчащими гвоздями.

Забегая вперед, признаюсь – встреча левого заднего колеса с посторонним предметом всё же произошла. Случилось это у скошенной снарядами полезащитной полосы полтора часа спустя.

Но вернёмся в Никишино, точнее – на пепелище. Прочесали село из конца в конец, а из гражданского населения попался лишь один человек. Назвался Владимиром, взгляд отрешённый.

– Никак не могу поверить, что это мой дом, – сокрушается абориген. – Здесь в одночасье всё сделалось неузнаваемым. Даже запахи. Из прежней жизни только пёс. Не представляю, как он уцелел в таком аду…

– Кто такие? Как проникли в зону боевых действий? – допрашивает дама предпенсионного возраста. Седая косица мышиным хвостиком торчит из-под военного картуза, в поясной кобуре тяжеленный пистолет. Связалась по рации с какой-то «Астрой», доложила о шастающих по селу подозрительных типах: «По документам – вроде журналисты, но я бы учинила проверку».

– Пусть катятся к чёртовой бабушке, – хмыкнула «Астра». – Но предупреди, что в нашу сторону пробивается группа из полусотни штыков. Возможно, будет сшибка.

Возвращаемся, чтобы предупредить Владимира о грядущей опасности, и предлагаем ему и его псу место в машине, но тот решительно отказывается:

– Как говорил мой дед: «Сгорела хата, пусть и забор горит».

ВОЙНА ОТНИМАЕТ ЖИЗНИ И ДУШИ

Вернувшийся на пепелище абориген как в воду глядел. В самый разгар шиномонтажных работ слева по борту, где холодное небо подпирали оглодки полезащитной полосы, ударили автоматы. Казалось, что там, за изувеченной декорацией, на ворохе сухого хвороста мечутся дикие свинки.

Затянув по-быстрому шпильки крепления, в аварийном порядке покидаем негостеприимный перекрёсток, чтобы спустя четверть часа вновь подвергнуть риску колёса нашей машинёшки. Участок дороги второстепенного назначения на стыке с главной магистралью усеян не только останками реактивных снарядов, а и рваными ошмётками того, что ещё недавно называлось боевой техникой.

Несколько танков, боевых машин пехоты и грузовиков уцелели, и теперь их вытаскивают из общей кучи приземистыми тягачами. Ищу старшего воинства, чтобы выхлопотать разрешение на съемку. К большому удивлению, им оказывается также женщина. Назвалась по отчеству – Александровна, но это, похоже, исключительно ради солидности. Уж больно молода.

– Фотографируйте на здоровье. Только в укрепрайон не углубляйтесь. Нет, понимаете, времени оправдываться перед начальством по факту подрыва журналистов на растяжках… А в провожатые дам Олега.

Олег, в противовес командирше, настроен мрачновато, чему, впрочем, имеется объяснение. На прошлой неделе получил извещение о гибели сестры и тётки, а сегодня собственными руками копал могилу для товарищей по оружию.

– Лежали, – цедит сквозь зубы, – на мёрзлой земле, как те двое, в кювете… Почему, интересуетесь, они босиком?.. А на кой хрен мёртвым обувка…

– Мародёры потрудились?

– А кто же ещё! Как только укры драпанули, они первые в укрепрайоне объявились. Воронье проклятое…

– Надеюсь, убитых врагов земле предадите?..

– Пусть этим занимаются сбежавшие с поля боя их командиры. Через час-другой на трофейной технике дальше пойдём.

В глазах провожатого ни злости, ни сострадания. Похоже, война убила эмоции. Точно так же некогда обожаемая дамами старшего поколения перекись водорода выжигает естественный цвет прически.

Мой боевой спутник Вольдемар хотя и бродит земными тропами шестой десяток лет, но с эмоциями у него всё в порядке. По крайней мере, не смог сдержать подступившую к гортани горечь:

– У этих, которые в канаве, отобрали жизнь, у парня – душу. И сколько их, ходящих мертвецов, оставит нам война?

Олега мы вспомнили ещё дважды. Во время экскурсии по Дебальцевскому железнодорожному узлу и когда заблудились в Углегорске. Дорогу спросить было не у кого, а довоенная карта не годилась в качестве путеводителя по изуродованному до неузнаваемости городу.

ДЕКАБРЬ. ПРИФРОНТОВУЮ РОЩУ СНЕГОМ ЗАСЫПАЕТ

Сказочно преобразилась после первой метели прифронтовая роща. Однако любителям загородных прогулок не следует обольщаться. За кажущейся безмятежностью притаилась погибель.

Сугробов женская округлость

Однажды при Фёдоре Конюхове я позволил себе пренебрежительно отозваться о Сахаре и прочих скудных уголках планеты:

– Там ведь от скуки подохнешь.

– Наша с тобой малая родина, – возразил знаменитый путешественник, – зимой точно такая же пустыня. Только белая. Но, надеюсь, ты не станешь утверждать, что она навевает скуку?

Фёдор прав, а я – нет. Впрочем, чего ждать от человека, который всего один световой день провёл на околице пустыни Негёв, но так и не рискнул погрузиться в её засасывающую глубину? Но зато сполна познал притягательную силу украшенных инеем лесных опушек и женственную округлость сугробов.

Выпавший ночью снег поутру подобен чистому листу бумаги. Однако пройдёт час-другой, и на нём оставят свои автографы полевки, лисы и фазаны, чьё огненное оперение освещает сумеречное молчание бурелома.

Вышла свора на прогулку

Здесь я обязан предупредить любителей зимних прогулок – не суйтесь в прифронтовую рощу раньше сапёров, а заодно придерживайтесь накатанных тропинок. Иначе рискуете разделить участь собачьей своры, которая за харч и крышу над головой подрядилась охранять рыбацкий стан.

Судя по всему, бедолаги ничего не слышали о случаях подрыва граждан на противопехотных минах и растяжках. А может, как и я, понадеялись на наше извечное «Авось пронесёт». И жестоко поплатились за собственную беспечность.

По версии хозяина рыбацкого стана, одна из животин напоролась на растяжку. Остальные тоже погибли на месте. Он же и подсказал мне координаты случившегося.

Увы, убиенных псов в то утро я так и не увидел. Всё было укрыто погребальным саваном первой вьюги.

Пороши беззвучное эхо

Дикие звери тоже пребывают в полном неведении о таящейся под сугробами гремучей смерти. В том числе огнёвка, которая проложила вдоль опушки цепочку следов. Сама не ведая того, она предоставила мне некоторую свободу передвижения. Ведь если прошел зверь, то должен пройти и человек.

Сворачиваю с тропинки и двигаюсь строго по следам лисы. А попутно наслаждаюсь высветленной снегом и берёзками тишиной.

Впрочем, продержалась она не более часа. Прямо по курсу прошелестела мина сто двадцатого калибра. Дрожь земли докатилась и сюда, в рощу. И тут же, словно белое эхо, с веток осыпался иней.

На всякий пожарный, взглядом выбираю укрытие. Лучше всего, пожалуй, сгодится сделанная ещё летними ливнями промоина. Она хоть и сглажена вьюгой, но от осколков защитить должна. Разумеется, в том случае, если добегу туда раньше, чем очередная мина вспашет горячим металлом целину опушки.

Зимняя радуга

К счастью, воспользоваться промоиной не пришлось. Вторая, к счастью, заключительная мина тоже шлепнулась за рощей. Вновь эхом откликнулась пороша и тут же послышалось заполошное: «Ку-ка».

Выступаю за мёртвый куст боярышника, ягоды которого дразняще светятся сквозь иней, снимаю крышку фотоаппарата и терпеливо жду, когда из сонного подлеска появится огненная птица.

Не знаю, за какие заслуги небеса одарили фазана ярким опереньем. Скорее всего, он создан из радуги для того, чтобы разбивать сердца сереньких фазаних.

Абориген опушки – двоюродный братец домашнего петуха. Только «Ку-ка-реку» у него получается усеченным. И потом, он настолько раним, что может скончаться, если его попытаться взять на руки.

Наконец фазан покидает чащу. И сразу же возникает впечатление, словно лесная фея зажгла на опушке яркий костерок.

Пернатые разбойники

Снежная целина подобна занимательной книге. Если ты обучен языку, на котором она написано, то тебе откроются все тайны прифронтовой рощи. Вон, за кустом скумпии пересеклись следы полевки и ласки. Судя по вмятинам на снегу, это встреча для мышки оказалась роковой.

А чуток поодаль, под раскорякой ясенем, россыпь мелких перьев. Здесь закусил синичкой сокол-деревник.

Этот хищник размером с горлицу виртуоз среди пернатых. Он на предельной скорости ввинчивается в крону старой черешни, где синицы увлеченно очищают семечки от скорлупы, и почти всякий раз оказывается с добычей.

Более крупные хищники – ястребы, по сравнению с соколами, кажутся увальнями. И вдобавок значительно глупее. Один из них принял шапку на голове прохожего за живую ондатру. К счастью для пострадавшего, ястреб вскоре осознал собственный промах и брезгливо выпустил добычу из когтей. Впрочем, самый свирепый хищник обитает не здесь, в прифронтовой зоне, а там, где горбятся забелённые первой вьюгой козырьки траншей. И имя этого хищника – человек.

Причин, по которым жители прифронтовой зоны отказываются спускаться в бомбоубежище – великое множество. Это – лень, извечная надежда на «авось», отсутствие подходящего укрытия и тому подобное.

Меня, например, пренебречь мерами личной безопасности заставила кошка. Не пожелала, видите ли, разделить местечко в подвале. Чтобы не выглядеть в глазах животного трусливым существом, следом выбрался и я.

Нет, я вовсе не призываю равняться на братьев меньших. Они тоже попадают под раздачу. Но об этом в следующей главе, а сейчас вернусь к правилам поведения при обстрелах.

Так вот, имеются все основания подозревать, что писаны они теми, кого жареный петух в одно местечко ещё не клюнул. То есть диванными стратегами. В противном случае они бы знали, что человеком зачастую руководит не разум, а инстинкты.

Это уже после всего начинаешь понимать, что эффективность выбранного в качестве укрытия ветхого штакетника ничтожно мала и что придорожная канава дает значительно больше шансов для спасения. Однако я целиком доверил свою шкуру хлипкой ограде переулка, где был застигнут бомбардировкой.

Ещё в более пикантной ситуации оказался мой приятель, обладатель ста килограммов мышечной массы.

– Бежал под шрапнелью почище преследуемого гончими псами зайцами, – признавался он. – А потом и вовсе утратил соображалку. Спрятался за слепленной детишками снеговой бабой. Облапил её и не дышу…

Представив совершенно трезвого мужика в обнимку со снеговиком, я ехидно хихикнул. Рассмеялся и соблазнитель снежной бабы. Разумеется, после того, как узнал о моём убежище под ветхим штакетником.

Словом, повеселились мы над собственными приключениями от души. Впрочем, иначе и быть не должно. Если полностью отказаться от шуток, жизнь в прифронтовой зоне и вовсе покажется невыносимой.

По сравнению со снеговиком железобетонный столб – сверхнадёжное укрытие. Да и венчающий его фонарь уличного освещения тоже способен прикрыть от осколков дозволенных Минскими соглашениями снарядов тридцатого калибра. С виду они безобидные и даже чуточку симпатичны. Эти «игрушки» в великом множестве я видел на околице Старобешево. Их охранял от посягательств местной детворы ополченец в штатском, но с автоматом на ремне.

И тем не менее эти симпатичные творения рук человеческих способны наводить смертный ужас на людей и братьев меньших.

Пяток находящихся на моём иждивении кошек при первых же разрывах бросились врассыпную, а я машинально отступил под электроопору. Не среагировал на рукотворную грозу лишь предводитель стаи, чёрный с несколько искривленной шеей кот.

Он невозмутимо продолжал трапезничать. И, кажется, испытывал удовольствие от переполоха, по милости которого ему досталась тройная порция.

Думаю, если бы в эти минуты на улице появился прохожий, он бы обратил внимание на завтракающего под бомбардировкой кота. И, возможно, восхитился его бесстрашием.

Однако не следует приписывать животине то, чего нет. Это самый обычный зверь, который по милости войны остался бесхозным. Хозяйка, скорее всего – старушка, или эвакуировалась, или отошла в мир иной под музыку канонады.

Да и откровенное пренебрежение опасностью – всего лишь видимость. На самом деле виной всему контузия, которую предводитель стаи заработал. Он не только полностью оглох, но и получил повреждения шейных позвонков, когда был распят взрывной волной мины восемьдесят второго калибра.

Обычно под раздачу попадают те, кто нарушает правило предков «Бережённого бог бережёт» и кто проявляет излишнее любопытство. Моя землячка Ирина заинтересовалась хлопками снарядов тридцатого калибра и выглянула в окно, за которым на все голоса перекликались противоугонные системы припаркованных во дворе пятиэтажки автомобилей, однако тут же оказалась на пятой точке.

– Вот она, моя несостоявшаяся погибель, – молвила Ирина, демонстрируя завёрнутый в салфетку обрывок металла. – Доктору пришлось помучиться, чтобы извлечь эту штуковину из моего ребра. А ещё он сказал, что я родилась в рубашке.

Слова хирурга соответствуют действительности. Всё могло бы оказаться значительно печальнее, не окажись на пути железного «гостинца» двойная рама стеклопакета.

– Знать бы, что так произойдёт, ни за какие коврижки не подошла к окну, – посетовала молодая женщина. И тут же разразилась хвалебной одой в адрес доктора, который во время операции прикрыл её спиной от разлетающихся оконных стёкол, однако вложенную в конверт благодарность так и не принял.

– Я просто делал своё дело…

Что ж, скромность украшает всякого, в том числе доктора. Ведь он, в отличие от нас, смертных, не имеет права покинуть рабочее место, чтобы схорониться от бомбардировки в подвале или за ветхим штакетником.

Но в то же время не следует без особой нужды подвергать собственную жизнь риску. Как выразился по этому поводу соблазнитель снежной бабы, лучше иногда показаться смешным, чем быть убитым.

Ночь была наполнена шорохами, как рогожный мешок раками. Они скрипели друг о дружку шершавыми клешнями, булькали и никак не могли выбраться наружу. А ещё в воздухе утвердилась пьянящая свежесть. Так бывает, когда в комнату занесут ворох напитавшегося морозом белья.

Накануне ничто не сулило оттепель. Даже полуденное солнце не могло смягчить свирепую душу норд-оста. Холодный, как нож убийцы, ветер звенел о наледь тротуаров и об остов сожжённых усадеб.

Лишь ближе к вечеру небесному светилу удалось отогреть сосульки. Однако из-за норд-оста они получились кривобокие и клыкастые.

Но пришла ночь и с ней – оттепель. Хищно облетевший вначале ятаган полумесяца подернулся лёгкой паутиной, а затем и вовсе исчез в небесном омуте. И тут же потянуло оттаявшим бельём.

Чтобы удобнее слушать ночь, я спрятался под козырёк крыльца. И правильно сделал. Залп гаубичной батареи разбудил сосульки на козырьке и они, выждав несколько мгновений, вонзили клыки в тротуарную плитку у моих ног. Казалось ничего сверхъестественного не произошло. Холодный норд-ост был просто изгнан за горизонт. Однако человеку порой достаточно и такой малости. Правда, понять его едва ли сможет житель страны с мягким климатом. Ведь ему, бедолаге, не дано знать, как шуршит и чем пахнет ночь прифронтовой зоны.

Зимняя рыбалка то же самое, что и летняя. Только кастрированная. А зачехлённые во сто одежд рыбаки на льду кажутся принесенными сюда с огородов пугалами. Они настолько убого смотрятся, что возникает желание дать им милостыньку.

То ли дело утро в канун Троицыного дня, когда прибрежный камыш ещё не обрел жестяную строгость. Восседаешь под кустом серебристого лоха, весь осыпанный золотой пыльцой, чей аромат во сто раз превосходит самые изысканные духи, и ловишь щекой первый солнечный луч.

И не беда, коль в твоем садке ничего нет, кроме пары случайно забредших туда пиявок. Зато душа полна тихим восторгом и созерцанием. Скрипнула кашовка, беззвучно орудуя лопатой, проплыла в гнезде-плоту востроглазая чомга, ужик, приняв твой башмак за береговой голыш, перевалил через него и пополз дальше по своим делам.

Впрочем, зимняя рыбалка тоже сулит общение с природой. По крайней мере, так считает гражданин пенсионного возраста, с которым я разговорился на льду водоёма, дамба которого подверстана в трассу Донецк – Новоазовск.

Гражданин тоже был похож на огородное пугало. Только слегка потрёпанное. Наверное, ещё ноябрьским штормом. Или обстрелами, которые в этих местах обычное явление.

«Уж не помер ли?» – шевельнулась тревожная мыслишка.

Какой там. Рыбак на поверку оказался живее всех живых. Услышав за спиной шлёпающие шаги, выкуклил из капюшона чуток припухшее лицо.

– Вздремнул малость, – признался гражданин. – Принял из фляжки… А как не принять для храбрости. Линия фронта не за горами ведь. Слышь, как гремит без передыху… Да и благодать на пруду. Синичка песню запела, теремок на берегу в талой воде церковной иконой мерцает… Уютно на душе сделалось, забылось о войне…

Разумеется, после общения с местным философом я не побежал сломя голову записываться в клуб любителей рыбалки. Но песню синицы услышал. А ещё мне показалось симпатичным мерцающее отражение теремка и облитые солнцем прибрежные ивы.

ФУГАС НА КОТЛОВОМ ДОВОЛЬСТВИИ

То, что человек – существо в высшей степени эгоистичное, можно судить по фронтовым сводкам. Обязательно назовут число павших врагов (конечно, преувеличенное), укажут собственные потери (естественно, самые скромные), но нигде не найдете вы сведения о попутно погибших братьях меньших. А они, как считает защитница бездомного зверья и хирург милостью Божьей Светлана Татаринцева, огромны.

Значительное количество кошек и собак, чьи хозяева сгинули в буреломе военного времени, сегодня рыщет в поисках новых источников питания. Часть разбрелась по соседям, часть присоединилась к военным, часть рыщет по полям, где полно остатков солдатского хлеба и мёртвых.

За истекшие месяцы я проехал вдоль линии боевого соприкосновения не одну сотню километров, десятки раз предъявлял багажник нашей машинёшки на блокпостах для досмотра, где в обязательном порядке несли службу четвероногие помощники. Причём у смышленых псов, судя по всему, сложилось мнение, что проезжающие через блокпосты автомобили служат исключительно для перевозки хлебных корочек и мятных пряников.

К сожалению, не нашлось чем угостить лохматого громилу с глазами брата милосердия на въезде в Дебальцево, который принимал посильное участие в проверке документов. Космически был пуст и рюкзачок худенькой представительницы журналистской братии Елены Костюченко, с которой наши дороги пересеклись полтора часа назад на околице отбитого города. Ярко выраженная сорвиголова двадцати с небольшим лет от роду, похоже, считала, что бутерброды с колбасой брать в пекло не обязательно.

– Вы особо не огорчайтесь, – утешил пожилой ополченец в очках с линзами невероятной толщины. – Он у нас на полном котловом довольствии. Даже с походом. Как кличут… Перебрали полсотни этих самых кличек, более охотно откликается на Фугаса. А настоящая погремуха неизвестна, он ведь к нам без паспорта прибился…

Что ж, обретшие новых хозяев псы вынуждены привыкать к взятым из военного обихода именам. Как это, скажем, и произошло с лохматым волкодавом.

– Фугаса, – сказал на прощание пожилой ополченец, – чисто по-человечески жаль. Хотя и путается под ногами, однако пнуть совесть не позволяет. Прогоним, а куда он пойдет? В чисто поле? Так там и без него голодных ртов хватает. Закусывают всем, что на зуб попадётся. Зайцами, полёвками, а попадётся убитый – мимо не пройдут.

СНЕГОПАДА ХМЕЛЬНОЕ ВИНО. НАКРОЙТЕ СТОЛ ДЛЯ СРОДСТВЕННОЙ ДУШИ

Если посадить у крыльца хвойное деревцо, то потом можно снисходительно поглядывать на бедолаг, которые в канун Нового года рыщут по ёлочным базарам. Но главное – ты до конца дней своих свободен от упреков: «Послезавтра Восьмое марта, моя мама приезжает, а ёлка до сих пор посреди комнаты торчит».

Правда, есть риск повторить ошибку жителя волновахского посёлка Еленовка. Мужик позабыл освободить маковку одолженного у вечнозелёного бора саженца от звезды. Так прошёл один год, второй, третий… Ну, а спустя полтора десятка лет дерево вознеслось на такую высоту, что впору вызывать машину с выдвижной лестницей.

Впрочем, насколько известно, мужик не планирует звонить по телефону экстренной службы. Да и спасатели едва ли возьмут грех на душу. Ведь разлапистая звезда теперь не просто новогодняя игрушка, а основание гнезда сорокопута-жулана.

Поэтому свою дворовую ель я не отягощаю излишествами. И потом, разве могут быть украшения лучше парочки лазоревок, телесного цвета шишек и атмосферных осадков? Порой мне даже кажется, что зелёные иглы специально нанизывают косо летящие снежинки, чтобы явить миру гармонию зимней свежести.

А в качестве дополнения к ёлке вполне достаточно столика штучной работы, сквозь ласковое покрытие которого погасшими уголками проступают кругляшки сучков. Скучавшее целый год под крышей творение кустаря-одиночки обретает возможность побывать на вольном воздухе и заодно сгодится в качестве пьедестала для вазы с яблоками, графинчика сухого вина и вздрагивающих от прикосновения озябших пальцев стаканов тонкого литья.

И конечно же, для полноты счастья остается лишь дождаться приезда сродственной души, а если повезёт – то целой дюжины, чтобы было с кем зачерпнуть певучим стаканом толику снегопада.

ТАРАНЬ С ПОЛУОСТРОВА КАМЧАТКА

К сожалению, война наставила рогаток на дорогах, которыми стекались к крыльцу эти самые сродственные души. Только две, да и то проездом, прибыли к Новому году.

Но зато гости с самого полуострова Камчатка, земляки известного путешественника Фёдора Конюхова, самые что ни есть сродственные души Антонина и Пётр. Правда, Камчатка не та, лежащая за тридевять земель, а ближняя, с берега которой можно разглядеть дымки идущих к Керченскому проливу судов.

Привезли гости, помимо вязанки тарани, новогодний гостинец от Фёдора – роскошное издание репродукций его картин с дарственной надписью.

– Извини, – сказал Пётр, – книга несколько месяцев пролежала рядом с Библией под иконой Николы Мирликийского. Ждали, но ты всё не едешь…

Альбом излучал запах моря и степной полыни. Впрочем, в прибрежном селе Атманай так пахнет решительно всё. Начиная с часовенки (её Пётр возводил на пару со знаменитым путешественником) и заканчивая рассохшимся баркасом, который, словно старый пёс, доживает дни во дворе родительской усадьбы покорителя всех полюсов планеты Земля.

– Чем сейчас Фёдор занимается? – спросил я. – Не знаешь?

– Приблизительно, – рассмеялся гость, поглаживая точную копию бороды Громовержца ладонью железобетонной прочности. – Коль наш общий друг прошёл все моря-океаны, дважды побывал на Эльбрусе, можно предположить, что готовит собачью упряжку для погружения в Марианскую впадину. Там он наверняка не побывал.

Ещё одна сродственная душа – Антонина. Далеко не молода, но обаятельна. А ещё она излучает свет, который держится в безветренную погоду над полем цветущего подсолнечника.

Однако Пётр, несмотря на жесткие ладони и бороду Громовержца, лишней сигареты или чарки при жене не позволяет. Поэтому я предлагаю ему «подышать» свежим воздухом.

– Правильно, – одобрила хозяйка. – Попутно машину во двор загоните. И нам мешать не будете. Гуляйте, пока к ужину не позовём.

ГОРСТЬ РЕПЬЁВ НА ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

Словом, ждать милостыню от дам мы не стали. Воспользовавшись бесконтрольностью, я приволок под дворовую ель столик, разместил на нём яблоки, вино и сигареты, а гость благословил всё это торжественным крестом.

Отведав даров виноградной лозы, закурили. Облачка лёгкого табака застревали в еловых ветках и бороде камчадала, словно потерявшаяся паутина. Казалось, что они, а не периодически срывающийся снег издают слабый шорох.

– Я думал, у вас, на Донбассе, грохочет, как в кузнечном цеху, а оно вышло наоборот, – подивился Пётр. – В Атманае, когда низовка играет с морем, и то шума поболее.

Лучше бы гость промолчал или сказал что-нибудь другое. Впрочем, чего требовать от человека, сон которого тревожат петухи да треск ворочающихся у берега льдин.

А здесь уже не треск припая, а кашляющая очередь разбудили тишину.

– Ну вот, – виновато молвил Пётр, – накликал… Что это было?

– Война, – ответил я. И тут же уточнил: – Скорострельная пушка боевой машины пехоты. Пойдем-ка в дом от греха подальше.

– Так опасно?

– Как сказать… Иногда гостинцы и сюда залетают. Сейчас я один такой продемонстрирую.

– Подари. Соседям дома буду показывать.

– Только спрячь хорошенько. Иначе на блокпосте отнимут.

К великому изумлению, замечаю, что борода камчадала трясется от беззвучного смеха.

– Смешное вспомнил?

– Антонину. На блокпосте три часа промордовали. Антонина, чтобы согреться, термос чая выдула. Ну и подалась по малой нужде за какую-то будку. Да и скатилась колобком в окоп. Я её оттуда, как рака из норы, за ворот тащил. А как отъехали с километр, вновь на обочину попросилась. Жаловалась по возвращении: «Горсть репьёв из колгот вытряхнула. В окопе нахваталась».

– Плох твой смех.

– Пугаешь?

– Предупреждаю на будущее. Обочины уже не одну жизнь забрали. А сколько всего на минах подорвалось, только травматологам известно.

ТОСТ ПОД ГРОМ КАНОНАДЫ

Смешинки тут же соскользнули с бороды Громовержца:

– Ты, наверное, прав, как ни печально, – молвил, баюкая в ладони розовощёкое яблоко. – Я сам, дурень старый, на блокпостах дважды облажался. С солдатом общался на русском, с ополченцем – на мове, что, мне сдается, им сильно не понравилось.

– Надо было на языке прадеда-немца.

– Кроме «Хенде хох» и «Нихтс форштевень», ничего не знаю… Хотя Антонина утверждает, что после возлияния во сне не по-нашенски лопочу. А на каком…

Завершить фразу помешала всё та же боевая машина пехоты. А сдвоенный шлепок мин о сугробы за околицей и вовсе перевёл разговор в другое русло.

– Постукивает что-то? – гадательно произнёс камчадал.

– Где?

– За калиткой.

– Соседка Ираида вечернюю пробежку совершает. С лыжными палками… Тётка не без юмора. Особо любопытным встречным жалуется на склероз: «Палки взяла, но лыжи дома забыла». А потом при этом хихикает. Бегает каждый вечер. Без скидки на погоду и бомбардировки.

– С головой у неё всё в порядке?

– Более чем. И у соседа напротив крыша тоже на месте… У которого гирлянда за окошком мерцает… Это тебе, свежему человеку, кажется диким: как можно совершать вечерний променад и наряжать ёлку под визг осколков.

– Истину глаголешь.

– А разве сам не втянулся? В километре отсюда мины хряпают, а мы с тобой грызём яблоки да за жизнь толкуем. И Антонина туда же. Слышишь, как щебечет с хозяйкой?..

Наконец скорострельная пушка угомонилась. Наверное, выпуляла весь боезапас. А может, пушкари решили больше не поганить благостный вечер чужеродными звуками.

– Погодка действительно чудо, – согласился гость. – Чистая тебе невеста во время венчания… Знаешь, – добавил после непродолжительного раздумья, – я иногда удивляюсь нашему Фёдору. Ездит, летает, плавает. Как будто есть на белом свете места краше наших…

Мы выпили за здоровье Фёдора, за предоставленную возможность наполнить стаканы тонкого литья вином и снегопадом, за дам. И конечно же – за праздник, который всякий раз приходит в твой дом вместе со сродственной душой.

РЕКВИЕМ ПОВЕРЖЕННЫХ ОБЕЛИСКОВ

Мамаев курган, Сапун-гора, Митридат, Саур-Могила в силу своих скромных размеров едва ли смогут представить интерес даже для начинающих альпинистов. Однако я затрудняюсь назвать какую-либо иную точку на земле, куда бы приносили столько цветов.

Памятные места принято готовить задолго до всеобщего праздника Победы. Уберут принесённый зимними вьюгами хлам, подстригут обмороженные стебли циркусов, заасфальтируют колдобины. Последнее особенно важно, ведь штурмовавшим огневые высоты ветеранам сегодня проблематично одолеть даже едва приметный глазу бугорок.

Так будет происходить на Мамаевом кургане, Сапун-горе, Митридате. Исключение составит лишь Саур-Могила. Чтобы освободить ступени ведущей наверх лестницы от разбитых в прах обелисков, потребуется дивизион дворников и полсотни тяжёлых самосвалов.

НЕТ ПОКОЯ МЁРТВЫМ И ЖИВЫМ

Тёплые ветра Азовского моря прежде срока очистили от сугробов Саур-Могилу и другие высоты Донецкого кряжа. Ошмётки снега сохранились лишь в покинутых землянках, на дне окопов и под венками, которыми укрыты могилы полегших здесь ополченцев.

Их мало. Значительно больше было осенью сорок третьего года прошлого века. По словам умершей зимой уроженки здешних мест Полины Марковны, убитых хоронили где придется: в оставленных тяжёлыми авиабомбами воронках, блиндажах и траншеях.

Земля Донецкого кряжа одинаково неподатлива лемеху оратая и малой сапёрной лопатке. Два пальца скудной почвы, а под ней неугрызимая твердь. Но убитых было столько, что каменистая почва и спустя годы продолжала пружинить под ногами.

Попытка разглядеть визуально село Полины Марковны не удалось из-за смога. Его можно принять за испарения просыпающейся земли, если бы не запах гари. Запах усиливается, когда ниспадающий поток воздуха роняет на вершину Саур-Могилы струпья сгоревших камышей. Они непрочны, как и объявленное по второму кругу перемирие.

Всё время преследуют звуки. Они меняются по мере восхождения к вершине. Лестница сплошь усыпана каменной крошкой и осколками. Вначале шепелявили хвоинки поверженных снарядами голубых елей. Они чем-то напоминают павших на поле боя воинов.

Чуть позже, примерно на середине лестничного марша, ухо улавливает лёгкий ропот. Это заплутавшие в изувеченных конструкциях мемориала сквозняки пытают выбраться наружу.

Ну а на самой верхотуре властвуют флаги. Они похожи на пришпиленных к листу неба ещё живых бабочек-махаонов.

ТЯЖЕЛА ЗЕМНАЯ НОША

Когда я достиг высшей точки Донецкого кряжа, за спиной послышался рёв мотора, и вскоре меня обошёл внедорожник. За рулём – девица, на пассажирском сиденье – молодой человек. Облачены в камуфляж – самую ходовую одежду на просторах моей малой родины.

Надо признаться, парочка не вызвала симпатий. У девицы щёки подобны райским яблочкам, так нет же, поленилась совершить пешее восхождение.

В этой связи вспомнились слова моего старшего товарища, кавалера двух орденов Славы и медали «За отвагу» Фёдора Балакая. Уже лёжа на поданной водителем «скорой» каталке, он попросил меня об одолжении:

– Если я дотяну до праздника Победы, привези на моё последнее пристанище горсть земли с Саур-Могилы. И выпей там чарку, как мы это делали прежде.

С последним пришлось повременить. Маршрут не заканчивался высшей точкой кряжа. Предстояли встречи с авторами коллективной жалобы, а служивые блокпостов зачастую просто сатанели от запаха перегара.

Да и первый пункт просьбы дался со скрипом. Скрипели камешки, которые я безуспешно пытался зачерпнуть ладонью. Пришлось использовать в качестве подручного инструмента обломок песчаника, а из носового платка соорудить узелок.

Он мал, но тяжёл, словно котомка былинного богатыря-оратая Микулы Селяниновича. Чтобы подтвердить возникшее предположение, достаю из нагрудного кармана очки. Так и есть, в импровизированной котомке, помимо камешков, пяток увесистых осколков.

ПОД ОГНЁМ МУЗЕЙНЫЙ ЭКСПОНАТ

За хлопотами проморгал отъезд моторизированный парочки. Обнаруживаю её спустя четверть часа у подножия Саур-Могилы. Молодой человек внимательно изучает образцы военной техники времён Великой Отечественной войны, девица наблюдает за ним из окошка автомобиля.

– Вот ведь какие дела, – молвил парень, обращаясь ко мне и своей спутнице, – дед Светланы воевал точно на таком же танке ИС-I, Иосиф Сталин значит… Ни сам он, ни его машина не были ранены, а эта, глядите, пострадала спустя много лет.

Я не силен в сухопутной технике, однако счёл нужным выразить:

– Пробит закрылок. С такими пустяковыми повреждениями поле боя не покидают. Послушайте, а почему ваша девушка столь не любопытна? Вместо того, чтобы сфотографироваться рядом с танком, возможно, дед Светланы именно на нём прокатился по Берлину, предпочитает любоваться музейным экспонатом на расстоянии?

– Светлана после ранения стесняется появиться на людях с ходунками. Да и я только из госпиталя. Вот и используем внеплановый отпуск с пользой для дела. А то, стыдно признаться, сами местные, но на Саур-Могиле впервые.

– Извините, – говорю, – ребята, что худо о вас подумал. На вершину даже деды-фронтовики пешим ходом взбираются, а вы – машиной.

– Как говорится в таких случаях, – улыбнулась девушка, – молодые – исправимся. Как только здоровье позволит… А что у вас, если не секрет, в узелке?

– Фронтовик, щедрой души товарищ, попросил привезти подарок с вершины Саур-Могилы. Коль уж человек не может сам приехать, то пусть горсть земли со святого места придёт к нему.

Прощаемся с молодыми людьми и ложимся курсом на линию фронта. По пути минуем дюжину сёл, в том числе многострадальное Никишино. Почти в каждом из них по изувеченной осколками братской могиле. Чуть позже на стене железнодорожного вокзала Дебальцево обнаруживаю памятную доску, которая гласит, что в начале прошлого века здесь был расстрелян большевик Николая Коняев. На доске свежие следы пуль. Они как бы подтверждают – человек приходит на эту землю исключительно, чтобы крушить плоды рук своих и убивать себе подобных.

Туман валялся на всходах озимой таким плотным облаком, что в нём запросто могли бы плавать селёдки. Или караси. Если они, конечно, ухитрились выжить в прифронтовом озерке, куда прилетают ищущие поживы фугасы.

Но сегодня бог войны Марс из-за плохой погоды устроил выходной. Он заткнул клочьями тумана миномётам рты и лишил зрения оптику приборов управления артиллерийским огнём.

И только пятеро солдат ослушались высочайшего повеления. Они гуськом проследовали мимо нашей машинёшки туда, где горбились брустверы запасных позиций. Парни несли на отягощённых плечах лопаты с прилипшими ошмётками рыжей глины.

Помня строжайший запрет, я не решился сфотографировать уставших землекопов. Но и не стал до конца придерживаться инструкций о пользовании видеоаппаратурой близ линии боевого соприкосновения. Уж больно характерно вписывались в угрюмое утро гребни фортификационных сооружений, которым, словно креповой тесьмой, была перехвачена бледная зелень озимых.

Правда, снимок отложил до лучших времён. Чего доброго, вновь обвинят в разглашении военной тайны со всеми вытекающими отсюда малоприятными последствиями. Тем более, нашлось чем заменить крамольное фото. Как только парни скрылись за бруствером нежилой траншеи, с юга потянуло тёплым сквозняком. Этого оказалось достаточно, чтобы сделать проталинку в небесном своде.

Первым, кто взглянул с верхотуры на опившиеся холодной водой придорожные канавы, оказался жаворонок. Малая птаха так искренне возрадовалась, что обрушила в проталинку водопад бодрящей песни. И в ответ ей серебром полыхнули усеявшие всходы озимой капельки росы.

Но вместе с песней через проталинку просочилась тревога. Как только ветер очистил бездонную синеву, бог войны вновь отправит фугасы искать поживу на поле, где пятеро солдат-землекопов обустраивали запасную позицию.

Вечер начался как всегда. С пострелушек. Обычно они разыгрываются в двух вариантах.

Первый – чисто демонстрационный. Одна сторона делает вид, будто собирается идти в наступление, а другая – с показным усердием атаку отражает. Поэтому потери здесь символические – растянутые сухожилия, оцарапанная колючками боярышника щека.

Вариант второй – кровавый. Он плавно перетекает из первого в том случае, если кого-нибудь ранят или, что ещё горше, убьют. После этого начинается всеобщая заварушка.

Разогревают ей подствольники и миномёты. Затем из схронов выползают закованные в броню Змеи Горынычи. Выбрасываемое ими из стальных глоток пламя служит ориентиром для наводчиков противотанковых ракет.

Относящиеся к мирной жизни звуки вянут перед громогласным рёвом мочилова. И только противоугонные сирены брошенных у подъездов легковушек пытаются выразить возмущение по поводу беспардонного поведения фугасов, которые валят навзничь старые осокори.

Когда стрельба утихает, становится слышен клекот беспилотника. Его всевидящее око ощупывает развороченную землю, до неправдоподобия плоские тела убитых и перегороженные павшими осокорями окраинные улицы. Поэтому беспилотник мне кажется падальщиком, который никак не может насытить свою утробу. Но вот в небе зародилось какое-то движение. Будто под самыми звёздами пробудился речной ручей. Мне даже слышно, как перекатывается через корягу вода и водят хоровод весёлые льдинки.

Движение поднебесного ручья докатывается и до поля брани. Иначе не берусь объяснить причину затянувшейся в пострелушках паузы. Могу лишь повторить два зародившихся под звёздами слова: «Гуси летят».

Судя по перекличке, шесть или семь птах отстали. И теперь они просили вожака сделать остановку на пруду за околицей. Однако тот был неумолим. Он приказывал лететь дальше. Туда, где пути возвращающихся на родину стай не пересекаются с беспилотниками и огненными трассами скорострельных пушек.

Полагаю, речь шла о Моторолле.

Карачун – в славянской мифологии божество, олицетворяющее смерть.

Есть все основания считать, что книга «Древние индоевропейцы» написана под диктовку тех, кто страстно жаждет посеять вражду между двумя народами. В частности, учёный муж из кожи лезет вон, стремясь доказать, что украинцы являются самыми удачными потомками индоевропейцев, а русские – отпрыски чуди белоглазой.

Из рассказанного фермером Александром Пономаревым.