Утро было солнечным, но холодным. Директор тюрьмы Сэйити Усидзима около девяти часов пришел к камере заключенного, надзиратель открыл ему дверь.

Директор и заключенный уважительно поприветствовали друг друга поклоном. Директор сообщил, что заключенного через час казнят. Тот промолчал. Он переоделся в чистую одежду, которую попросил у тюремного начальства, и подготовился.

На него надели наручники, лицо закрыли. Надзиратели провели его по коридору и вывели в тюремный двор. На маленьком алтаре Будды в углу зажгли благовония. Его уже ожидал тюремный лама, по традиции предложивший чай и булочки. Спросили последнее желание. Его нет. Последнее слово? «Нет», – ответил он, но поблагодарил сотрудников тюрьмы, что с ним все это время обращались учтиво.

Затем его провели в другое помещение, там находилась виселица. Осужденный не знал, что еще полчаса назад с нее сняли тело его помощника Хоцуми Одзаки, второго человека в созданной им агентурной сети. Его завели на эшафот. Палач надел петлю ему на шею и затянул. В 10:20 в помосте распахнулся люк. Тюремный врач зафиксировал, что приговоренный к казни за шпионаж против Японии гражданин Германии Рихард Зорге умер 7 ноября 1944 года в 10 часов 36 минут[176].

Зорге провел в тюрьме три года. Он был арестован утром 18 октября 1941 года, министерство иностранных дел Японии сообщило об аресте в тот же день после полудня немецкому послу в Токио Ойгену Отту. Зорге и другого гражданина Германии Макса Кристиансена-Клаузена обвиняли в шпионаже.

В то время Германия, Италия и Япония были союзниками, странами «оси». Зорге работал в Токио корреспондентом самой уважаемой немецкой газеты «Франкфуртер Цайтунг» и рупора нацистов ежемесячного политического журнала «Геополитик», а Кристиансен-Клаузен был немецким коммерсантом. То, что их задержали по подозрению в шпионаже, было просто немыслимо.

В уме Отта как молния промелькнула пара объяснений. Не узнали ли японцы, что Зорге сообщил немецкому посольству о секретных японо-американских переговорах? Также 7 октября посол США в Японии Джозеф Грю[177] на закрытом для публики собрании в Американском клубе выступил с речью, где сказал, что нужно при помощи дипломатии избежать войны с Японией. Об этом Отт тоже узнал от Зорге и включил в свой отчет для Берлина[178].

С Зорге они были знакомы семь лет, с 1934 года, когда Отт еще не был послом, а только атташе. В том году он пригласил Зорге в поездку по Маньчжурии, которую японцы оккупировали в 1931 году. Путевые наблюдения Зорге очень понравились в Берлине и способствовали повышению Отта до генерал-майора и его назначению послом. Зорге имел право свободно приходить в посольство. Неужели японцы узнали, что Зорге выступал в качестве ценного осведомителя посла и благодаря своим профессиональным связям передавал ему сведения о происходящем в министерстве иностранных дел и канцелярии премьер-министра Японии? Неужели это стало причиной ареста? О его роли все и так знали: когда в 1940 году глава внешней разведки СД Вальтер Шелленберг потребовал провести в отношении Зорге тщательное расследование, за него вступился начальник токийского отделения гестапо штандартенфюрер Йозеф Мейзингер. Он, конечно, не стал упоминать, что они с Зорге собутыльники, однако сказал, что он почти один из них: порой «Зорге сам пишет отчеты в Берлин, а посол подписывает»[179].

Однако Отт отмахнулся от этих мыслей. Из-за этого обвинять в шпионаже в пользу союзной Германии знаменитого, уважаемого в Берлине журналиста? Когда страны сражаются по одну сторону фронта? Что за нелепость! Это точно происки противников союза с Рейхом внутри японской верхушки. Посол не сомневался в новом премьер-министре Хидэки Тодзё, а вот министр иностранных дел Сигэнори Того, женатый на немецкой еврейке, вызывал у него подозрения, это может быть его рук дело. Тем вечером Отт поделился своими мыслями с Генрихом Лоем, главой ячейки нацистской партии в японской столице. Он был того же мнения: да, Зорге порой позволял себе говорить лишнее о нацистских вождях, однако Лой доверял ему настолько, что подумывал поручить ему должность в какой-нибудь неправительственной организации в Токио.

Отт знал, что когда в 1933 году Зорге собирался отбыть в Японию в качестве корреспондента «Франкфуртер Цайтунг», на прощальный ужин в его честь пришел Йозеф Геббельс, правая рука Адольфа Гитлера, ответственный за пропаганду в национал-социалистической партии, только недавно пришедшей в власти[180]. В Токио поговаривали, что у Зорге есть друзья в верхних эшелонах нацистской партии.

Официальный протест, объявленный немецким послом министерству иностранных дел Японии 21 октября, делу не помог. Жена посла Хельма не давала ему прохода, требуя от мужа прикладывать больше усилий для спасения Зорге. Эта настойчивость напоминала ему про слухи об их романе с Хельмой, однако Зорге всем был известен своей неотразимой притягательностью для женщин. В 1938 году, когда он лежал в больнице после аварии на мотоцикле, навестивший его третий секретарь посольства Ганс-Отто Майсснер наблюдал интересную сцену. Во время визита произошло небольшое землетрясение, и три медсестры, забыв про остальных пациентов, бросились к койке Зорге, пытаясь телами прикрыть его от падающей штукатурки[181]. Немцы, жившие в Токио, любили Зорге. Его отсутствие первой заметила журналистская братия. Где же его друзья? Никакой информации не было. Отправились в немецкое посольство. Сотрудники, выполняя приказ шефа гестапо Мейзингера, ограничились ответом, что Зорге здесь нет. Они тоже ничего не знали помимо того, что он арестован по подозрению в шпионаже.

Однако японская полиция упорно молчала.

Японская служба безопасности Кэмпэйтай была создана в 1881 году. Она занималась как гражданскими, так и военными вопросами, внутренними и внешними делами и, помимо сбора информации, обладала полномочиями проводить операции. Когда был заключен союз стран «оси», Кэмпэйтай стала работать сообща с немецкой военной разведкой абвером и итальянской секретной службой SIM (Servizio Informazioni Militare).

Японским разведчикам удалось перехватить несколько радиосообщений, которые они пытались расшифровать. Одновременно они следили за американскими и немецкими журналистами, прощупывали их связи. Среди людей, с которыми время от времени встречался Зорге, был художник Ётоку Мияги. Вращаясь в художественных кругах Токио, Мияги был одним их тех, кто снабжал Зорге информацией. Когда полицейские немного прижали осведомителя Мияги, модного портного, он сознался, что тот, возможно, использует сообщаемую им информацию для шпионажа.

На рассвете 10 октября сотрудники секретной политической полиции токко ворвались в дом Мияги. Одного только лежавшего на рабочем столе отчета Управления железных дорог Южной Маньчжурии под грифом «совершенно секретно» было достаточно для вынесения приговора.

Методы японской полиции были бесчеловечны. Годом ранее, 29 июля 1940 года, корреспондент агентства «Рейтер» Джимми Кокс во время допроса по делу о шпионаже покончил с собой, выбросившись из окна здания Кэмпэйтай. Японцы были первыми, кто начал применять пытки электричеством. На второй или третий день после ареста, 11 или 12 октября, Мияги, которого побоями не заставили говорить, стали бить током. Намереваясь унести секреты с собой в могилу, он дождался, когда следователи сделают перерыв, и бросился в окно. Однако комната находилась на втором этаже, он не погиб, а лишь получил травмы. Со сломанными ногами, окровавленного, его снова подвергли допросу. В этот раз он не выдержал: помимо Зорге и Клаузена, он назвал полицейским еще одно имя – Хоцуми Одзаки.

Тогда в токко поняли, что для них это дело слишком серьезное. О расследовании сообщили прокурору Токио Мицусада Ёсикава, теперь это была его ответственность.

Утром 15 октября сотрудники спецслужб во главе с инспектором Ёсукэ Такахаси пришли в дом к Одзаки – журналисту крупнейшей японской газеты «Асахи симбун», пишущему на внешнеполитические темы, главным образом о Китае. Некоторое время он являлся главным советником премьер-министра князя Фумимаро Коноэ, то есть был высоким чиновником. Одзаки сопротивлялся, однако, услышав, что знает полиция, ближе к ночи начал давать показания.

В это время у себя в постели с высокой температурой лежал Зорге. Кольцо вокруг него сужалось, и он это понимал. В свой сорок шестой день рождения, 4 октября, он ужинал с Ханако Исии, с которой делил жилье, хотя у него были и другие возлюбленные. Он сказал ей, что ему, вероятно, стоит вернуться домой, что у него может быть конфликт с японским правительством из-за его критических статей, и он не хочет ей навредить. Они не знали, что это последняя их встреча.

За день до ареста Одзаки, на заседании совета министров 14 октября произошел конфликт: министр сухопутных войск Хидэки Тодзё обвинил премьер-министра Фумимаро Коноэ в неспособности вести войну с Китаем, и Коноэ подал в отставку. На его место император Хирохито назначил военного министра. В следующем кабинете, состав которого новый премьер-министр Хидэки Тодзё объявил 17 октября, из прежних лиц остался только министр юстиции Митиё Ивамура, который первым дело отдал приказ арестовать Зорге и еще двух европейцев. Этот немецкий шпион начал вербовать в свою сеть граждан Японии, к тому же влиятельных представителей интеллигенции. Третьим арестованным, помимо Зорге и Клаузена, был югослав Бранко Вукелич. Он тоже работал журналистом – фотокорреспондентом французского информационного агентства «Гавас», или, по крайней мере, там числился.

Полиция пришла к немецкому журналисту Зорге около семи утра 18 октября. Прокурор Ёсикава и сотрудники Кэмпэйтай ждали наготове около дома, а в дверь позвонил полицейский из миграционного отдела. Зорге уже принял душ и побрился, но был все еще в пижаме. «Доброе утро, – вежливо сказал полицейский, – не могли бы вы пройти с нами в участок в связи со случившейся позавчера дорожной аварией?» Участок находился в двухстах метрах. Зорге оделся, и они вместе стали спускаться по лестнице. Как только Рихард сделал шаг на улицу, его тут же скрутили появившиеся по сигналу полицейские.

Теперь японская полиция стала допрашивать Зорге.

Допрос начался утром 19 октября, когда немецкий посол Отт в гневе пытался получить от японцев объяснения.

Под надзором прокурора Ёсикавы Зорге допрашивали глава «отдела инакомыслия» Тонэо Накамура и директор отдела иностранных граждан тайной полиции Хидэо Охаси. Вопреки обыкновению, допрос вели в месте, которое никому бы не пришло в голову, – в маленьком кабинете штабного буддистского ламы.

Министерство иностранных дел ничего не сообщало посольству Германии, однако передавало прокурору их письма протеста. Правительство требовало результатов немедленно, раздраженный прокурор давил и на Зорге, и на полицейских. Нет свидетельств, чтобы к Зорге, как к другим, применяли физические пытки. Все-таки он был знаменитым немецким журналистом с влиятельными друзьями в Берлине, его арест мог доставить полиции множество хлопот. Однако методы психологического давления несомненно использовали: оставляли без сна, бесконечно допрашивали и так далее.

Зорге не признавался. Он журналист, а не шпион. Через несколько дней допросов Охаси положил перед ним документ, найденный при обыске в доме Клаузена. В сообщении от Зорге и Клаузена требовали немедленно покинуть Японию. Из какой страны пришла эта бумага, не было написано, однако стиль был совсем не публицистический. Зорге все отрицал. На следующий день Охаси сообщил, что Клаузен дал показания и признал существование агентурной сети в Токио. Теперь Зорге не спасут протесты посла, пора сознаться. Он снова все отрицал.

На шестой день Охаси снова принес новости. Если Зорге надеется, что его арест вызовет возмущение, он ошибается. Правительство не хочет, чтобы все узнали о том, как сотрудник канцелярии премьер-министра стал вторым лицом в шпионской ячейке, созданной немецким журналистом, и что шпионы проникли в самое сердце страны. По этой причине введен запрет на публикацию. Теперь его никто не услышит.

– Как? – удивился Зорге. – Значит, не будет официального заявления о расследовании?

– Даже сообщать в новостях запрещено, – торжествующе ответил инспектор. Он был уверен, что Зорге надеялся на спасение благодаря международной шумихе.

Однако Зорге отреагировал по-другому:

– Я и не хотел, чтобы об этом деле кто-то узнал.

Прокурор и следователи растерянно на него уставились.

– В таком случае признаю, что я шпион.

Теперь он был готов говорить[182].

Зорге начал давать показания в воскресенье 25 октября. В присутствии прокурора, двух следователей, двух сотрудников токко и переводчика он взял лист бумаги из стопки и начал писать карандашом по-немецки: «Я Рихард Зорге, с 1925 года по настоящее время являюсь коммунистом-интернационалистом».

С 1925 года Рихард Зорге был агентом советской военной разведки.

Созданная им в Токио агентурная сеть проникла во властные структуры как Германии, так и Японии, передавала Москве стратегически важные данные, изменившие ход войны. Поэтому впоследствии военные историки будут сравнивать его с Кимом Филби, который, будучи начальником отдела СССР в британской MI6, был «кротом» советской разведки.

Вплоть до шестого дня на все вопросы о шпионаже в пользу Советского Союза Зорге отвечал одинаково: «Нет, я нацист. Я требую встречи с послом Оттом. Я требую, чтобы вы меня немедленно отпустили».

После войны, в 1961 году, следователь Охаши напишет книгу «Это я арестовал Зорге», где будет рассказывать следующее:

«Приступая к допросу, мы рассматривали три варианта. Первый – он немецкий шпион и использует японских коммунистов, чтобы добыть информацию для нацистского режима. Второй – он двойной агент, работающий одновременно на Москву и на Берлин. Третий – он советский шпион, притворяющийся нацистом. Все три варианта мы считали одинаково вероятными»[183].

Подтвердился, причем с лихвой, третий вариант. Зорге был советским шпионом, который не только внедрился в нацистские круги, но и отводил от себя подозрение, сообщая нацистам сведения о японцах. Возможно, из всех кротов в военной истории он копал наиболее глубоко.

Рихард Зорге родился в 1895 году в Азербайджане, в поселке Сабунчи Бакинской губернии. Он был младшим из девяти детей Густава Зорге, инженера-нефтяника на Кавказском нефтяном производстве, и его русской жены Нины Кобелевой.

Когда началась Первая мировая война, он ушел на фронт. В марте 1916 года он был тяжело ранен на Западном фронте: лишился трех пальцев и сломал обе ноги, так что до конца жизни слегка прихрамывал. Поначалу Зорге придерживался националистических взглядов своего отца, однако после ранения начал испытывать интерес к антивоенным, левым идеям. Он узнал, что его двоюродный дед Фридрих Зорге был близким другом создателей коммунистической идеологии Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Восстанавливаясь после ранения, он начал читать Маркса и увлекся его учением. Впоследствии Зорге изучал экономику в университетах Берлина и Киля, а в Гамбургском университете защитил диссертацию в области государства и права. Тогда же он вступил в Коммунистическую партию и по партийному заданию начал работать журналистом в городе Золинген.

В 1923 году жизнь Зорге перевернули два события. Во-первых, было жестоко подавлено восстание Коммунистической партии Германии (КПГ), тогда молодой Зорге понял, что пролетарская революция – это не так-то просто.

Во-вторых, в Германию с особым поручением приехал Давид Рязанов, директор основанного в 1921 году Института Маркса и Энгельса (позже Института Маркса – Энгельса – Ленина). Институт готовил к печати полное собрание сочинений Маркса, и Рязанову нужны были его рукописи. Они с Зорге познакомились, когда тот передал ему письма Маркса его двоюродному деду Фридриху. Вернувшись в Москву, Рязанов рассказал представителям партийной верхушки и руководству разведки о способном и решительном молодом коммунисте, с которым познакомился в Германии[184]. И вот, когда Зорге пребывал в унынии после неудавшегося восстания КПГ, из Москвы пришло приглашение – ему предлагали год поработать в Коммунистическом интернационале.

Целый год он раздумывал. Но в 1925 году, как он потом напишет в токийской тюрьме во вступительном абзаце своих показаний, его приняли в Коммунистический интернационал, сокращенно Коминтерн. Теперь он был одним из его международных агентов. Руководитель военной разведки Ян Берзин считал, что Зорге может быть им полезен, и взял его в свою организацию с кодовым именем «Рамзай»[185].

В качестве первого задания Берзин направил Зорге не в Европу, а на Дальний Восток.

В Китае уже два года бушевала гражданская война. Агент Коминтерна Михаил Бородин до этого с большим трудом привлек на сторону Москвы Китайскую национальную партию Гоминьдан, но когда в 1925 году умер от рака ее основатель Сунь Ятсен, между Гоминьданом и Коммунистической партией Китая начались трения. После Шанхайской резни 12 апреля 1927 года, когда по инициативе националистов были убиты тысячи коммунистов, трения переросли в гражданскую войну. Бородин был вынужден покинуть Китай.

Сталин колебался: поддержать ли ему Коммунистическую партию Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая или партию Гоминьдан, которая на тот момент еще не заняла враждебную Москве позицию? Он не хотел сделать ставку и проиграть.

Чтобы понять, на кого следует поставить, Москва направила в Шанхай группу разведчиков, в числе которых снова под видом журналиста находился Зорге.

Однако по плану Берзина сначала ему следовало поехать в Германию и получить там журналистское удостоверение. В конце декабря 1929 года, когда Зорге сел на пароход, следующий из Марселя в Шанхай, у него при себе было удостоверение китайского корреспондента берлинской сельскохозяйственной газеты «Дойче гетрайде-цайтунг». Одновременно он сотрудничал и с «Франкфуртер цайтунг».

Как только он отправился в Шанхай, из Москвы ему порекомендовали познакомиться с американской журналисткой, давним корреспондентом «Франкфуртер цайтунг» в Китае Агнес Смедли. Она с симпатией относилась к социалистам, и в Шанхае у нее было множество знакомых. Зорге, прибывший в Шанхай в январе 1930 года, при знакомстве со Смедли представился «американским независимым журналистом М. Джонсом». Смедли нельзя было назвать красавицей, однако она привлекала своим умом. Некоторое время между ними был роман. Смедли была на несколько лет старше Зорге и помогала ему во всем.

После подрыва Южно-Маньчжурской железной дороги, контролируемой Японией, японцы обвинили в этом Китай и в сентябре 1931 года оккупировали Маньчжурию. Тогда Зорге обратился к Смедли с просьбой: может ли она познакомить его со своими японскими друзьями? Япония теперь имела официальную сухопутную границу с СССР и вызывала в Москве большое беспокойство.

Смедли представила его китайскому корреспонденту «Асахи симбун», внешнеполитическому обозревателю Хоцуми Одзаки. Тот быстро стал ближайшим осведомителем и другом Зорге (которого тогда, правда, знал как Джонса), а затем и разделил его судьбу. Идеалист и одновременно марксист Одзаки происходил из богатой и знатной семьи, у него были обширные связи при дворе и в правительстве. «Джонс» раскрыл ему свой настоящий род деятельности, предложил сотрудничество. Одзаки согласился и стал первым агентом, которого Зорге завербовал на службу советской военной разведки[186]. Вскоре Одзаки привел к Зорге еще двоих. Первым был немец Макс Клаузен, занятый морской торговлей. Он был коммунистом и радистом. Был открыт еще один канал для отправки в Москву зашифрованных сообщений, начала оформляться сеть осведомителей Зорге. Другим же человеком был японский корреспондент еженедельника «Шанхайские новости» Тэикити Каваи. Через некоторое время Зорге направил Каваи в Маньчжурию. Целью было узнать, не планируют ли японцы с территории Маньчжурии напасть на Китай и Советский Союз?[187] В это же время никому не известный журналист Рихард Зорге отправлял в «Дойче гетрайде-цайтунг» длинные статьи примерно с такими заголовками: «Растущий экспорт китайского арахиса», «Рост производства кунжута в Китае», «Урожай сои в Маньчжурии» и т. д. В «Франкфуртер цайтунг» иногда появлялись статьи, подписанные «М. Джонс», другие журналисты о нем ничего не знали.

Именно тогда этот появившийся в Шанхае из ниоткуда М. Джонс привлек внимание одного человека. Шеф разведки армии Гоминьдана заподозрил, что «американский» журналист может быть советским шпионом. Но расследование не дало результатов, дело Джонса осталось незакрытым.

Поведав столько подробностей, мы не можем умолчать и о том, кем был начальник разведки Национально-революционной армии Китая под руководством Чан Кайши. Это был Моррис Коэн, гражданин Великобритании и Канады еврейского происхождения.

То, чего боялись, произошло в 1932 году: японская армия, обвинив китайские отряды в нападении на японский населенный пункт, оккупировала Шанхай.

Тогда и зажглась звезда Зорге. Агенты созданной им сети вовремя сообщали ему о перемещении китайских и японских подразделений. Пользуясь статусом журналиста, он своими глазами мог наблюдать уличные бои между китайцами и японцами. В длинных, подробных отчетах он писал, что китайские войска слабы с точки зрения морального духа, снаряжения и командования, а японские, напротив, в этом отношении прекрасно подготовлены. Его анализ ситуации влиял на принятие решений в Москве[188].

В то время в Шанхае у советской разведки был еще один незаурядный агент. Через Смедли Зорге познакомился и с ней и узнал, что она тоже шпион. В Шанхае ее знали под именем Соня Шульц, с ней у Зорге тоже были товарищеские отношения и короткий роман.

Отважная коммунистка Урсула Кучински, в разное время известная под именами Рут Вернер, Урсула Бертон и Урсула Гамбургер, с мужем Рудольфом Гамбургером (тоже советским шпионом) приехала в Шанхай в 1930 году, где у них родился сын. Вскоре из «Центра» поступил приказ вступить в агентурную сеть Зорге – Москва контролировала ситуацию.

В январе 1933 года Зорге вызвали в Москву. Берзин поздравил его с успехом в Китае и сказал, что его ждет новое задание – в Токио. Там он тоже будет работать под видом журналиста, но на этот раз ему нужно глубоко внедриться в немецкую общину, в дипломатические круги Токио. Для этого он снова должен поехать в Германию и укрепить свое положение как в журналистской среде, так и среди нацистов.

Зорге разработал план. Для начала ему надо было решить одну проблему. На выборах 5 марта, состоявшихся сразу после пожара Рейхстага 27 февраля, Гитлер, пусть и не в одиночку, но привел свою партию к власти. А что если начнут рыться в его прошлом и станет известно, что он был коммунистом? Тогда он не только ничего не добьется, но потеряет и то, что имел. Поэтому Зорге придумал рискованный план.

Нацисты все еще были опьянены победой на выборах. Сначала Зорге направил пару статей о состоянии китайской и японской армий, о событиях в Маньчжурии и т. п. в мюнхенский журнал «Цайтшрифт фюр геополитик», в котором с теоретической точки зрения обосновывались идеи нацизма. Затем он назначил встречу с главным редактором журнала Карлом Хаусхофером и, готовясь к ней, изучил книгу Гитлера «Майн кампф», а также язык, понятия, речевые клише нацистов. Он произвел большое впечатление на Хаусхофера, и тот предложил ему стать корреспондентом журнала в Токио. Хаусхофер даже написал рекомендательные письма послу в Японии Герберту фон Дирксену и военному атташе оберст-лейтенанту Ойгену Отту, своему армейскому другу. С этими письмами и своими статьями про Китай Зорге обратился во «Франкфуртер цайтунг», и там его тоже приняли. Наконец, 1 июня он подал документы на заграничный паспорт. То ли никто не стал смотреть досье на сторонника нацистской партии с таким количеством рекомендаций, то ли в суматохе тех дней его просто проглядели, однако паспорт Зорге получил. Он подаст заявку на вступление в партию национал-социалистов уже в Токио, так как этот процесс требовал более тщательной проверки[189].

С надежным паспортом Третьего Рейха в кармане Зорге прибыл в порт Токио 6 сентября 1933 года.

Самым важным его заданием было узнать, нападет ли Япония на Советский Союз. Второй мировой войны пока не было даже не горизонте. Недавно пришедший к власти Гитлер, который мог и не удержаться во главе государства, не волновал Сталина, его главной заботой был император Хирохито.

Прежде чем Зорге покинул Москву, ему дали еще одно строгое указание: что бы ни случилось, не устанавливать связей с советским посольством, японской коммунистической партией или любой другой группой левого толка. Он должен вести себя исключительно как немецкий журналист, сторонник нацистов и их союзников.

Так он и поступил. Пользуясь знакомством с военным атташе Оттом, он старался чаще бывать в посольстве и одновременно создавал агентурную сеть. Он нашел Мияги и Одзаки, а вместе с Одзаки к ним присоединился и Клаузен. Москва направила в Токио под видом журналиста Бранко Вукелича, специалиста по радиосвязи и съемке на микропленку.

Токио распахнул свои двери, теперь пришла очередь пожинать плоды.

Как мы уже упоминали, первой крупной операцией Зорге была ознакомительная поездка с военным атташе Оттом в Маньчжурию в 1934 году. Опубликованные впечатления заработали славу и ему, и Отту.

Затем в 1936 году он сообщил в Москву о секретных переговорах между немцами и японцами. В 1938 году Отт стал послом, что облегчило Зорге жизнь.

В июне того же года через маньчжурскую границу в Японию бежал начальник управления НКВД по Дальневосточному краю, комиссар государственной безопасности третьего ранга Генрих Люшков. Хотя он стоял у истоков сталинских чисток, начавшийся в 1937 году Большой террор, приведший к смерти около миллиона человек, вынудил его бежать: он боялся, что его расстреляют, заподозрив в троцкизме. До самого распада страны Люшков оставался самым высокопоставленным гражданином СССР, запросившим убежище за границей. Берлин сразу направил в Токио офицера абвера для участия в допросе. Позже Зорге в немецком посольстве ознакомился с протоколом и, не теряя времени, сообщил в Москву: Люшков выдал Японии дислокацию и численность советских войск на Дальнем Востоке (а их численность превышала данные, известные японцам), а также ключи к шифрам связи. Советский Союз тут же переместил войска и сменил шифры.

Но главный удар Зорге нанес в 1940–1941 годах.

О том, что Гитлер планирует нарушить подписанный 23 августа 1939 года Пакт Молотова-Риббентропа и напасть на СССР, Зорге впервые сообщил в Москву по радиосвязи 28 декабря 1940 года. В сообщении говорилось, что Германия направит восемьдесят дивизий к советско-румынской границе. Это была провокация. Если Сталин тоже начнет концентрировать войска на западной границе, Гитлер объявит это нарушением договора и нападет.

6 мая 1941 года пришло еще одно сообщение. Война должна была начаться со дня на день. Однако Сталин снова не обратил внимания на эту информацию. Он считал, что троцкисты пытаются вынудить его нарушить договор о ненападении с Германией. А Зорге продолжал работать. 17 мая он сообщил сведения, полученные от нового военного атташе Эдвина Шолля: немцы перебросили к советской границе от 170 до 190 дивизий[190]. Операция начнется во второй половине июня.

Наконец, 1 июня Зорге передал предупреждение от Одзаки, известного под кодовым именем «Инвест», то есть из «кругов, близких к канцелярии премьер-министра Японии»: нападения Германии нужно ожидать сразу после 20 июня, совет министров Японии собрался для обсуждения плана действий. Согласно некоторым сведениям, Сталин отмахнулся от этого сообщения, назвав Зорге «этот подонок, опекающий в Японии фабрики и бордели[191]»[192].

Зорге не смог убедить Москву, что немцы готовят нападение. Однако оно произошло. Самая крупная в истории сухопутная операция под кодовым названием «Барбаросса» началась 22 июня 1941 года. За верность Сталина заключенному договору советский народ заплатит очень дорого.

О том, что немцы нарушат пакт и нападут во второй половине июня, сообщали не только из Токио и не только Зорге.

О нападении Гитлера некоторое время пытался предупредить и Леопольд Треппер – глава антинацистской шпионской группы «Красная капелла», созданной в оккупированной Европе.

На самом деле, «Красная капелла» (Rote Kapelle) – это название, которое абвер использовал для группы антифашистских ячеек, действовавших в Европе. До века цифровой информации было еще далеко, и шпионы обычно передавали зашифрованные разведданные азбукой морзе по радиосвязи. На языке немецкой разведки этих радистов называли «пианистами». После нападения на Советский Союз немцы, прослушивая участившиеся по всей Европе радиосигналы, обнаружили множество таких «пианистов», «играющих» во Франции, Германии и Швейцарии. Имея в виду их слаженную работу (так как каждая ячейка была по отдельности связана с Москвой), они назвали их «оркестром», а поскольку те были коммунистами – «красным оркестром»[193]. Среди этих ячеек самой активной была группа Треппера, работавшая в Бельгии.

Как и Зорге, Треппер был агентом ГРУ. Его родители были польскими евреями. После Октябрьской революции он примкнул к большевикам, несколько раз попадал в тюрьму за организацию забастовок в Галиции и Польше, а в 1924 году прибыл в Палестину вместе с другими репатриантами, желавшими жить в еврейских поселениях. Однако там он, вступив в конфликт с сионистами, стал членом Палестинской коммунистической партии и был выслан из страны. Следующей остановкой на его пути стала Франция, здесь он работал в подпольной группе коммунистов-рабкоров. Когда в 1932 году рабочих корреспондентов разогнали французские спецслужбы, он отправился в Москву. С того времени он начал работать на советскую военную разведку.

Центр потребовал, чтобы Треппер, находясь в Бельгии, создал разведывательную организацию, охватывающую Францию и Нидерланды. В Европе подул ветер войны: аннексия Судетской области в октябре 1938 года ничего хорошего не сулила. В том же году Треппер отправился в Брюссель с документами на имя канадского инвестора и бизнесмена Адама Миклера и 10 тысячами долларов (в пересчете на сегодняшний курс – более 330 тысяч долларов).

Сперва он арендовал прекрасную квартиру в элитном районе Брюсселя. Затем он создал компанию «Форин Экселлент Рейнкоут» и занялся торговлей плащами. Благодаря сотрудничеству с семьей бельгийских коммерсантов компания быстро развивалась: к середине 1939 года удалось открыть торговые представительства в Швеции, Норвегии и Дании и магазины в Германии, Нидерландах и Франции.

К созданию агентурной сети Треппер приступил, когда нашел в Брюсселе Лео Гроссфогеля, с которым познакомился в среде палестинских коммунистов. Гроссфогель представил его торговцу бриллиантами Исидору Шпрингеру, еврею, бежавшему из Франкфурта в Брюссель после прихода нацистов к власти. Благодаря связям Шпрингера Треппер добавил в свою сеть десятки информаторов, курьеров и радистов, от фламандцев до чехов. Москва была довольна таким быстрым прогрессом, и Центр направил Трепперу в качестве подкрепления своих агентов, среди которых были радисты, специалисты по слежке, шифрованию и подделке документов[194].

Война, начавшаяся с нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 года, за короткое время охватила всю Западную Европу. Видя, что Сталин осознает слабость советских войск, Гитлер предложил ему подписать Пакт о ненападении, таким образом обезопасив свои восточные границы, и обратился на Запад. Блицкриг застал Европу врасплох: гитлеровские войска, будто для устрашения, напали на Францию, Нидерланды и Бельгию в один день, 10 мая 1940 года, и вскоре провели в их столицах военные парады.

Теперь запросы Москвы поменялись. Появилась необходимость в военно-промышленной разведке в оккупированной Европе. Интерес представляли перемещения войск, промышленное производство, сырьевое снабжение, проектирование и выпуск новых самолетов и танков. Но однажды к Трепперу, когда его по случайности не оказалось дома, постучалась бельгийская полиция, контролируемая гестапо. В тот же день он съехал с квартиры, перестал быть Адамом Миклером и, благодаря подготовленным специалистом организации фальшивым документам, превратился в Жана Жильбера – бельгийского коммерсанта родом из Антверпена. С этой легендой он переехал в Париж и там основал новую компанию «Симекс» и ее бельгийский филиал «Симекс и компания». Через них Треппер продавал товары оккупантам на черном рынке. Так он знакомился с высокопоставленными немцами, знал, кто в чем нуждается, приглашал к себе на ужин и выведывал в беседе, какой моральный дух у солдат, какие подразделения движутся и куда, – и все это сообщал в Москву. Что касается легальной стороны бизнеса, пожалуй, самым важным его клиентом была организация Тодта[195].

Как только нацисты пришли к власти в 1933 году, они сконцентрировали все инженерные и подрядные организации, как военные, так и гражданские, в руках видного члена партии инженера Фрица Тодта. Все, от строительства автомобильных трасс и авиационных заводов до снабжения военных частей, управлялось организацией Тодта[196]. Таким образом, шпионская группа Треппера из своих заказов без всяких усилий узнала, что немецкая армия закупает и требует доставить на восток Германии все необходимое для крупной военной кампании: зимнюю форму, стройматериалы для возведения казарм, шины для грузовых машин, сталь – причем в объемах, превышающих потребности Германии в Западной Европе.

И это еще было не все. Треппер завербовал французских телефонистов и взял под контроль телефонную станцию отеля «Лютеция», в котором находился парижский штаб абвера: они прослушивали переговоры между Парижем и центральным штабом абвера в Берлине. Так через некоторое время агенты узнали, что Гитлер приказал вывести некоторые военные части с берегов Бельгии и Франции, откуда планировали произвести высадку в Британии, и перебросить их в Польшу и Пруссию.

С начала 1941 года Треппер начал сообщать в Москву, что немцы готовят нападение на Восточном фронте. В первую неделю мая он передал, что массированное наступление может произойти после 15 мая. Сразу после он указал в радиосообщении дату – 22 июня. Похожее послание передала в Москву «Красная тройка» (Rote Drei) – ячейка агентов в Швейцарии. Даже правительства Великобритании и США предупреждали Сталина о надвигающейся опасности, пусть и с меньшими подробностями[197].

Сталин был настолько уверен, что Гитлер сдержит данное им слово, что когда 22 июня операция «Барбаросса» началась, советская армия была совершенно к этому не готова. К тому же во время террора 1937–1938 годов казнили либо отправили в лагеря десятки тысяч компетентных военных, дипломатов и разведчиков.

В то время, когда в Москве рвали на себе волосы из-за того, что не послушали предупреждений о нападении Гитлера, Зорге изо всех сил продолжал собирать и отправлять информацию. По мнению некоторых, такая частая передача радиосообщений и привела к его гибели.

Первое важное сообщение после начала операции «Барбаросса» он отправил 26 августа. Как узнал «Инвест», то есть Одзаки, от людей, приближенных к аппарату премьер-министра, в 1941 году Япония не будет нападать на Советский Союз.

После заседания императорского совета 6 сентября, Зорге в сообщении от 14 сентября передал, что нападения не будет точно: Япония отменила свои планы по вторжению в СССР и сосредоточила все внимание на нефтяных месторождениях Малайзии и Индонезии, а также на торговом порте Сингапур. Японцы пересматривали свою стратегию: они хотели добиться господства на Тихом океане[198].

Как напишет военный историк и историк спецслужб Роберт Прингл: «Сталин, который весной 1941 года не верил информации Зорге о нападении Гитлера на Советский Союз, осенью 1941 года прислушался к его сообщениям о том, что Япония не будет атаковать. Перебросив танковые и пехотные дивизии из Сибири на запад, он таким образом смог выиграть критически важную битву под Москвой»[199].

За октябрь и ноябрь Сталин переместил из Сибири и с Дальнего Востока на запад страны пятнадцать пехотных и три кавалерийские дивизии, 1700 танков и 1500 самолетов, и 7 января 1942 года сумел полностью отразить начавшееся в октябре 1941 года наступление нацистов на Москву. Если бы Сталин не принял этих мер, он бы потерял столицу еще в первые месяцы войны.

В то время произошло событие, полностью изменившее расстановку сил. Японский флот под командованием адмирала Исороку Ямамото 7 декабря 1941 года атаковал тихоокеанскую военную базу США Перл-Харбор. США вступили в войну, став союзниками СССР и Великобритании.

Зорге снова оказался прав.

Но сам он в это время находился в тюрьме Сугамо.

Хотя он был раскрыт и признался в шпионаже, Зорге был спокоен.

Объяснением этому был договор, который он заключил перед дачей показаний: его возлюбленную Ханако Исии, жившую с ним под одной крышей, и жен разведчиков его группы трогать не будут. «Они ничего не знали», – сказал он. Однако настоящей причиной спокойствия была уверенность, что Москва не бросит его одного, найдет способ спасти из тюрьмы его и его товарищей.

Японцы тоже так думали.

Вместо того чтобы казнить немецкого гражданина, пусть и советского шпиона, они надеялись извлечь из него политическую выгоду и провести с СССР операцию по обмену.

Зорге даже попросил прокуратуру сообщить в советское посольство о ситуации и о его желании вернуться путем обмена. Сотрудники министерства иностранных дел Японии, обратившиеся в посольство с таким запросом, получили леденящий душу ответ: «Мы не знаем, кто такой Зорге».

Можно найти два объяснения, почему Москва бросила Зорге, когда ему точно грозила казнь. Оба аргумента могли быть причиной, почему Сталин им пожертвовал.

Во-первых, взявший Зорге в разведку шеф военной разведки, боевой товарищ Сталина по революции 1917 года Берзин был арестован в 1935 году по обвинению в троцкизме, а затем казнен, как было принято в НКВД: его поставили на колени и выстрелили в затылок. Вероятно, Сталин считал троцкистом и Зорге и предпочел от него избавиться.

Во-вторых, о том, что Сталин не поверил сообщению Зорге о нападении 21–22 июня 1941 года, знал узкий круг людей. С политической точки зрения ему было выгодно не оставлять свидетелей своего фиаско, приведшего к гибели миллионов людей.

Здесь мы встречаем интересное свидетельство и комментарий.

Советский шпион Треппер во время одной из операций «Красной капеллы» был схвачен немцами, но сумел бежать из тюрьмы благодаря связям с французскими коммунистами. Треппера вызвали в Москву, и он поехал в ожидании награды, однако сразу был арестован за измену Родине. Его не расстреляли, а примерно через десять лет по просьбам его товарищей из спецслужб его дело пересмотрели, и он был освобожден. После освобождения он перебрался в Израиль, где написал книгу воспоминаний «Большая игра». В ней он описывает разговор со своим сокамерником в хабаровской тюрьме. Им был попавший в плен во время Второй мировой войны начальник управления кадров министерства сухопутных войск генерал-лейтенант Киодзи Томинага.

Когда Треппер спросил, что стало с Зорге, которого он знал лично, Томинага ответил: «Трижды мы обращались в русское посольство в Токио с предложениями обменять Зорге и всякий раз получали один и тот же ответ: „Человек по имени Рихард Зорге нам неизвестен“». Треппер истолковал это так: «Они предпочли допустить смерть Рихарда Зорге, чем после войны иметь дело с еще одним свидетелем обвинения»[200].

После третьего отказа министр юстиции Митиё Ивамура одобрил постановление суда о казни Зорге и Одзаки. Через два дня, 6 ноября 1944 года в советском посольстве состоялся прием по случаю годовщины Октябрьской революции. Министр иностранных дел Тосикадзу Касэ в надежде, что в последний момент русские смягчатся, напомил советскому послу Якову Малику, что хотя смертный приговор уже одобрен, они все еще ждут. Посол Малик проигнорировал эти слова, он не хотел касаться этой темы[201].

Утром 7 ноября повесили сначала Одзаки, а следом – Зорге.

Японцы сдержали слово: возлюбленных и жен ячейки Зорге не тронули, только жену Вукелича Анну, которую в тайне от нее использовали как курьера, приговорили к трем годам тюрьмы.

Помимо нескольких начальников разведки о судьбе Зорге годами ничего не знал ни Кремль, ни простые люди.

На смену Сталину в 1953 году пришел Никита Хрущев.

Однажды Хрущев посмотрел французский фильм 1961 года Qui êtes-vous, Monsieur Sorge? (в русском переводе «Кто вы, доктор Зорге?»). Он пришел в ярость: неблагодарность Москвы – это тоже западная пропаганда? Правда ли это? Ответ КГБ его поразил – да, это правда[202].

По инициативе Хрущева, желавшего огласки ошибок сталинского режима, в 1964 году Зорге присвоили звание «Герой Советского Союза». В том же году выпустили марку с его изображением. (Другим шпионом, чье изображение появилось на советских марках, был британский двойной агент Ким Филби.) Советское посольство в Токио разыскало Исии – она была еще жива. Ей было 89 лет, она избежала судебного преследования и вела тихую жизнь. В знак благодарности она забрала тело Зорге с тюремного кладбища и за собственные средства перенесла на кладбище Тама близ Токио. В 1964 году советское правительство назначило ей пенсию.

Когда Треппер в 1973 году выступал в Дании, ему задали вопрос: «Вы прожили жизнь напрасно?» «Нет, – ответил он. – Нет, но при одном условии: коммунисты и революционеры должны извлечь из моей жизни урок и не связывать себя с партией, ставшей идолом».

Треппер умер в 1982 году в Тель-Авиве.

Если бы третий секретарь немецкого посольства Ганс-Отто Майсснер, пришедший навестить Зорге после аварии на мотоцикле, не сел и не записал после войны его историю, если бы Ив Чампи не экранизировал ее, и если бы Хрущев не посмотрел этот фильм, возможно, сегодня и вы не прочитали бы историю Зорге, одного из величайших двойных агентов в истории.

Начальник второго отдела Второго главного управления, отвечавшего за контрразведку, генерал-майор КГБ Рэм Красильников взял на себя проведение заключительного этапа операции. «Еще пять минут», – сказал он с заднего сидения машины. Скоро закончится многомесячная операция по поимке самого главного крота ЦРУ в советских органах за последние двадцать пять лет.

И в самом деле, через несколько минут цель появилась в начале пустынной улицы. Как и было условлено, он подойдет к белому автомобилю, припаркованному чуть поодаль от телефонной будки, из машины выйдет агент, они обменяются паролями и пойдут в направлении парка. Тогда агент московской резидентуры ЦРУ Пол Стомбах возьмет у советского военного инженера Адольфа Толкачева микропленки со снимками секретных документов.

Тем летним вечером связной Толкачева принял вид алкоголика, каких можно было часто встретить на улицах Москвы. Он медленно ковылял, периодически прикладываясь к бутылке из-под водки, в которую была налита вода, при этом внимательно осматривая местность. Он заберет у Толкачева снимки, отдаст ему две авоськи с 125 тысячами рублей мелкими банкнотами, что равнялось 150 тысячам долларов, а также с чехлом для ключей, где были спрятаны новые шпионские инструменты: миниатюрные камера и диктофон. Затем каждый пойдет своим путем, как они раньше неоднократно делали.

Толкачев был инженером-электронщиком, одним из ведущих разработчиков советского конструкторского бюро радиолокации «Фазотрон». Советский режим он ненавидел. При Сталине его семью и близких жены бросили в лагерь, где они пережили много страданий; Толкачев желал отомстить. Начиная с 1977 года, он несколько раз пытался связаться с американцами, но безуспешно. Наконец, он решился заговорить у бензоколонки с американцем, который оказался начальником резидентуры ЦРУ в Москве Гарднером «Гасом» Хэтэуэем. (Да, вы не ошиблись, тем самым Хэтэуэем, который несколько лет спустя, уже после падения Берлинской стены, постучится в дверь к начальнику разведки ГДР Маркусу Вольфу.) В результате в 1979 году ЦРУ включило Толкачева в число своих агентов под кодовым именем «Сфера».

Он не просил денег за сотрудничество, только кассеты западных поп– и рок-групп, таких как The Beatles, Led Zeppelin, Uriah Heep, для своего сына и для него же английские учебники – всего этого в Москве было не достать. Затем он начал брать за свои услуги и деньги, когда сталкивался с трудностями при краже документов, либо для дачи взятки, если его поймают. Когда американцы в какой-то момент предложили устроить побег за границу ему и его семье, он отказался. Он не хотел уезжать из страны, родину он любил, только желал нанести как можно больше вреда коммунистическому режиму. Также он попросил капсулу с цианидом – если его поймают, его самоубийство будет лучшим выходом для всех. Толкачев также не доверял методам ЦРУ, находил угрозы безопасности и сам разрабатывал способы добывать информацию. Вероятно, поэтому за шесть лет ему удалось выкрасть и передать американцам самые охраняемые тайны советского военного комплекса.

В течение шести лет он сообщил США о ранее неизвестных НАТО системах радиоэлектронного оборудования и вооружения истребителей МиГ-23, характеристиках радиолокационной системы МиГ-25, усилении радиолокационного прицела МиГ-27 и МиГ-29 и другую информацию. Согласно советским источникам, всеми данными относительно истребителей МиГ США сразу делились с Израилем, ведь большинство арабских стран использовали как раз МиГи, купленные у СССР. От Толкачева американцы узнали о том, что в Советском Союзе разработали новый истребитель Су-27 (скопировав американский F-18 благодаря промышленным шпионам, имевшим доступ к экспериментальной программе «Экс»). И о том, что в Союзе усовершенствовали также украденную у США технологию AWACS и создали систему раннего обнаружения «Шмель», способную одновременно отслеживать более пятидесяти целей…[203] И о характеристиках радиолокационной системы зенитно-ракетного комплекса С-300… И о существовании и характеристиках системы обнаружения ракеты класса «воздух-воздух» Р-33, способной поразить американский стратегический бомбардировщик Рокуэлл B-1 «Лансер» и разведывательный самолет SR-71… То есть, хотя Советский Союз и отставал от США в некоторых сферах, где требовались электронные технологии, в других он был впереди. В свете полученных от Толкачева сведений правительство США приняло решение потратить 70 миллионов долларов, чтобы полностью перестроить электронную систему истребителей F-15, а с поправкой на инфляцию эта сумма в 2018 году будет в пять раз больше[204]. Как будут оценивать впоследствии, вклад Толкачева в военную промышленность США превысил 20 миллиардов долларов. В штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли повесят его портрет, выполненный масляными красками[205].

Однажды Толкачев принес своему связному микроснимки сразу двухсот документов. Поэтому агент ЦРУ Стомбах осознавал риски и хотел закончить встречу как можно скорее. Он в последний раз оглянулся. Улица была почти пуста. В телефонной будке женщина с крашеными рыжими волосами кричала на кого-то в трубку. Потом агент в показаниях расскажет, что не был уверен, не подала ли женщина у автомата сигнал. Однако «алкоголик» тихо прошел мимо и направился к машине Толкачева. Тогда агенты КГБ в засаде, которые несмотря на маскировку прекрасно знали, что это Стомбах, по сигналу Красильникова начали операцию. Мгновенно появившиеся спецназовцы скрутили агента ЦРУ, а содержимое сумок послужило доказательством, что он пойман с поличным.

На следующее утро московская резидентура ЦРУ направит в центр в Лэнгли телеграмму с пометкой «срочно»: связного Стомбаха под кодовым именем «Плинтон» вечером 13 июня 1985 года около 21:30 арестовали сотрудники КГБ. Посол США Артур Хартман позвонит в МИД и заявит решительный протест, Стомбаха с женой объявят персонами нон грата и вышлют из страны. Более того, США упустили высокотехнологичную шпионскую аппаратуру, которая, как они считали, ранее не попадала в руки Советам. Поскольку их агент попал в ловушку, в ЦРУ предполагали, что Толкачева задержали некоторое время назад, и он все, что знал, рассказал сотрудникам КГБ, которым таким образом удалось устроить засаду[206]. Они не ошибались.

Несколькими месяцами ранее Толкачева схватили сотрудники знаменитой группы спецназа «Альфа». Стянув пиджак с плеч, ему зафиксировали руки, завязали рот веревкой, надели на голову мешок и, подхватив под руки, затолкали в микроавтобус. Таким образом, если при нем и была капсула с ядом, он не мог закинуть ее в рот, а если она была вшита в ворот пиджака или пальто, не мог оторвать зубами, а если спрятана во рту – не мог раскусить. Это была стандартная процедура задержания, которую КГБ начал применять после того, как в 1977 году во время ареста «крот» в МИДе Александр Огородник у всех на глазах проглотил капсулу с ядом, спрятанную в авторучке.

Командир группы «Альфа», арестовавший Толкачева, Владимир Зайцев через много лет напишет в статье: «На дворе – 1985 год. Начало горбачевской Перестройки. Помню, подумал в тот момент: „Интересно, а кого предстоит брать с такими мерами предосторожности?“ По тогдашней политической ситуации этим человеком мог оказаться кто угодно. Поэтому, получая задание, я чувствовал себя достаточно неуютно [… ] Получив информацию о том, кто есть кто, я повеселел». Толкачева арестовали за городом, в относительно безлюдном месте, поскольку не хотели, чтобы кто-то это увидел, а именно, чтобы об этом узнали в резидентуре ЦРУ в Москве[207]. Зайцев был горд, что сумел задержать шпиона, который подвергал угрозе воздушную оборону страны.

Однако опытного охотника на шпионов генерал-майора Красильникова, который провел одну из своих самых успешных операций, все же мучил один вопрос. Этого агента ЦРУ разоблачили не они. Информация пришла из Первого управления КГБ, занимавшегося внешней разведкой. Это и уязвило его гордость, и вызвало любопытство. Толкачев шесть лет шпионил у них под носом, а они и не подозревали – кто же его выдал? В 1960-х годах, когда Красильников еще считался новичком в профессии, он изучал устройство западных разведок и приемы контрразведки у двух известных кротов КГБ, сбежавших в СССР. Его преподавателями были шпионы КГБ в британской MI6 Ким Филби и Джордж Блейк. По этой причине Красильников полагал, что крота ЦРУ выдал агент КГБ, глубоко внедрившийся в систему американских спецслужб.

И он не ошибался.

Тем же вопросом задавался и еще кое-кто: контрразведка ЦРУ. Кто выдал «Сферу», то есть Толкачева, о существовании которого знали очень немногие? Подозревали, что это был кто-то из своих.

И они не ошибались.

На самом деле потери США не ограничивались Стомбахом и Толкачевым. В первой половине 1985 года они потеряли шестерых ценных кротов внутри советской системы. Не только в Москве: кроты один за другим попадались в Вашингтоне, Афинах, Лагосе, Лиссабоне, Восточном Берлине. Информацию явно сливал кто-то из своих. Директор ЦРУ Уильям Кейси немедленно собрал рабочую группу из своих заместителей и потребовал найти «крота» КГБ[208]. Группу возглавил Гарднер Хэтэуэй, бывший шеф резидентуры в Москве, который несколько лет назад и завербовал Толкачева. В начале того года его перевели на пост главы контрраздведывательного управления ЦРУ, теперь он занимался выявлением шпионов.

Первые подозрения пали на Эдварда Ли Говарда.

Говард был сотрудником ЦРУ низшего звена. Когда он понял, что будет раскрыт, он сбежал из США в Финляндию, где запросил убежище в советском посольстве в Хельсинки, а затем поселился в Москве. Говарда же ЦРУ выдал агент КГБ с 25-летним стажем полковник Виталий Юрченко, который 1 августа 1985 года попросил убежища в посольстве США в Риме. Он возглавлял отдел контрразведки, отвечавший в том числе за сбежавших в СССР шпионов Запада, среди которых были и Ким Филби, и Джордж Блейк. На момент побега в США Юрченко руководил агентами КГБ в Канаде. Помимо Говарда, он назвал ЦРУ еще одно имя. Это был Рональд Пелтон, сотрудник Агентства Национальной Безопасности, специализирующегося на радиоэлектронной разведке. Пелтон за деньги передал КГБ детали секретной операции «Айви Беллс», которая заключалась в прослушке американским флотом переговоров советских подводных лодок.

Однако прошло около четырех месяцев, и однажды в ноябре Юрченко сдался в советском посольстве в Вашингтоне, снова запросив убежище. Москва воспользовалась этим случаем для пропаганды и наградила Юрченко орденом Красной Звезды.

Эти события навели ЦРУ на мысль, что в их структуре глубоко засел более крупный крот. Однако обнаружить его не могли. Да и Говард вряд ли знал про Толкачева. По этой причине, выйдя на пенсию в 1990 году, Хэтэуэй переступил через гордость и с конфетами и цветами постучался к своему сопернику, бывшему директору разведки ГДР Маркусу Вольфу. Он пришел, чтобы узнать о «кроте»[209].

На тот момент его еще не выявили, однако Хэтэуэй еще в 1986 году создал для поиска специальную группу. Ее возглавлял руководитель секретных операций ЦРУ на территории СССР Пол Рэдмонд, трое из пяти агентов были женщины. Звездой группы была Джинн Вертфей, руководительница расследования. Она отдала американской разведке тридцать лет жизни и была самым ценным аналитиком советского контрразведывательного отдела. Для этого задания ее специально вызвали из офиса ЦРУ в Нидерландах.

К сентябрю 1986 года, когда была организована группа, около ста кротов ЦРУ в СССР были разоблачены, а восемь уже казнили. Вертфей приступила к работе с того, что составила список всех сотрудников ЦРУ, знавших хотя бы одного из раскрытых кротов, – всего 190 человек. Сопоставляя связи между людьми, группа, которую пополнили два сотрудника ФБР, к 1991 году сумела сократить этот список до двадцати восьми имен. На этом этапе они применили любопытный метод. Вертфей попросила, чтобы все шесть членов группы, кроме шефа Рэдмонда, из двадцати восьми человек выписали имена шестерых, вызывающих наибольшие подозрения. Большинство на первое место поставили одного и того же человека. Теперь пришла очередь специалистов. Ответственный за экономическую разведку член группы Дэн Пейн проверил расходы главного подозреваемого. Результаты его потрясли.

Сотрудник ЦРУ с годовым доходом в 60 тысяч долларов купил в престижном округе Вашингтона Арлингтоне дом с садом за 540 тысяч и автомобиль «Ягуар» за 50 тысяч. Раньше он дожидался сезонных скидок в магазинах, а теперь начал шить костюмы у портного. Когда его арестовали, в доме нашли шестьдесят сумок и пятьсот пар обуви, принадлежавших его второй жене, колумбийке Розарио[210]. Алименты, которые он выплачивал первой жене, и покупки для второй супруги человек с таким уровнем доходов просто не мог себе позволить. Другой аналитик группы, специализировавшийся на Советском Союзе, Сэнди Граймс, сопоставила даты встреч подозреваемого с советскими дипломатами со временем роста расходов. Позже Вертфей напишет, как Сэнди побежала прямиком в кабинет Рэдмонда, воскликнув: «Нашла!» Они действительно нашли[211].

Выполнять свое первое задание за границей Эймс в 1969 году отправился в Анкару. Официально он числился гражданским сотрудником турецко-американской военной логистической группы (TUSLOG). Настоящей его работой было выявлять среди дипломатов, агентов и служащих представительств СССР и стран социалистического лагеря тех, кто был готов к сотрудничеству с ЦРУ. Здесь нельзя было сидеть за столом: он ходил по анкарским улицам, приемным, участвовал, насколько мог, в общественной жизни.

Для Турции это был переломный период. Рабочая партия Турции прошла в Меджлис, страну всколыхнули студенческие протесты 1968 года, социалистические настроения были на подъеме – все это тревожило США. Шефом анкарской резидентуры ЦРУ назначили Дуэйна Кларриджа, которому до этого удалось расколоть Коммунистическую партию Индии и лишить ее победы на выборах, спровоцировав внутри нее конфликт по вопросу отношения к Китаю. Впоследствии один из самых безжалостных агентов ЦРУ Кларридж напишет в воспоминаниях: когда он впервые приехал в Стамбул, с балкона дома Бетти Карп, бывшего агента Управления Стратегических Служб, а после – ЦРУ, он увидел, как протестующая молодежь сбрасывает в Босфор морпехов Шестого флота США. Так он в самые первые дни познакомился с «Дев-Генч»[213][214].

В это же время в Анкаре находился и специалист ЦРУ по тюркскому и мусульманскому миру, узбек Рузи Назар. Оттуда он координировал антисоветские операции ЦРУ в Средней Азии и на Кавказе. В этот период крайние националисты, так называемые «идеалисты», проходили военную подготовку и получали вооружение в лагерях боевиков на территории Турции, а революционная молодежь – в Палестине, куда путь лежал через Сирию. Возмущение в обществе вызвало назначение послом США в Турции агента ЦРУ Роберта Комера, который оставил за собой кровавый след в Вьетнаме. Во время его визита в Ближневосточный технический университет в Анкаре 6 января 1969 года студенты подожгли его машину.

В тот период, а точнее, как станет известно из последующих событий, в 1970–1971 годах, Эймсу удалось заполучить ценную информацию, которую по сей день в ЦРУ считают большим успехом. В книге под названием «Признания шпиона. Подлинная история Олдрича Эймса», которую журналист Пит Эрли написал на основе нескольких бесед с Эймсом, когда ему в 1997 году разрешили взять у него в тюрьме интервью, Эймс рассказывал, что, подкупив «близкого друга Дениза Гезмиша»[215], заполучил список членов «Дев-Генч». Тогда в Анкаре в округе Чанкая находились два клуба, где бывали сотрудники американской базы в районе Балгат: там, где сейчас построена башня Атакуле, находился клуб для американских офицеров с видом на Ботанический парк, а на окраине района Бахчелиэвлер – ночной клуб NGO. Молодые студенты, говорящие по-английски, в основном из Ближневосточного технического университета, отдыхали там на выходных, пили и танцевали и по дешевке покупали у новых знакомых одежду, сигареты, алкоголь и электронику американского производства. Туда же приходил и Эймс. Как он рассказывает, там он познакомился со студенткой, которая была любовницей профессора и одновременно водила знакомство с членами «Дев-Генч». Узнав об этом, он стал ее шантажировать, угрожая сдать турецкой полиции, которая будет ее пытать, если та не даст ему информацию. Студентка начала рассказывать все, что знала. За первые сведения Эймс заплатил ей 75 долларов, а за ответы на дополнительные вопросы – 200 долларов. Затем он оборвал с ней связь[216].

После происшествия с Комером ЦРУ стали тесно сотрудничать с Национальной разведывательной организацией, а по совместительству и с «Моссадом», с которым НРО тогда тоже сотрудничала в рамках соглашения «Трезубец». Когда Турецкая народно-освободительная армия (ТНОА), которой руководил студент юридического факультета Стамбульского университета Дениз Гезмиш, и Турецкая народно-освободительная партия-фронт (ТНОП-Ф), лидером которой был студент-политолог Махир Чаян, стали совершать теракты против американцев, израильтян и сотрудников баз НАТО, началась настоящая облава. А поскольку члены обеих организаций происходили из «Дев-Генч», Эймс передал список своему начальнику Дуэйну Кларриджу, а тот – в НРО.

Однако Кларридж был недоволен Эймсом. Он не выполнял свои прямые обязанности, отчеты писал кое-как, а его пристрастие к алкоголю уже становилось проблемой. Поэтому Кларридж дал Эймсу довольно плохую характеристику. Эта характеристика станет первым событием в цепочке, которая впоследствии приведет к тому, что Эймс станет самым крупным кротом КГБ и нанесет ЦРУ огромный вред.

13 июня 1985 года, почти в тот же час, когда в Москве арестовали Толкачева, Эймс вошел в бар «Чедвик» на берегу реки Потомак в вашингтонском районе Джорджтаун (бар закрыт в 2014 году). У него была важная встреча – здесь он под видом специалиста по вопросам разоружения дипломата Рика Уэллса должен был встретиться с сотрудником советского посольства в Вашингтоне Сергеем Чувакиным. По официальной версии встреча была нужна для поиска в советском посольстве «цели», которую можно было бы склонить к работе на ЦРУ. На самом же деле все было наоборот: это была уже третья встреча, на которой агент ЦРУ Эймс продавал свои услуги КГБ[217].

Чувакин не работал в КГБ, он действительно был дипломатом, специалистом по контролю над вооружениями в посольстве СССР. Однако когда 16 апреля 1985 года Эймс переступил порог советского представительства на 16-й улице, он сделал это якобы для того, чтобы обсудить с Чувакиным вопросы разоружения и потихоньку склонить его к шпионажу в пользу США. Во время встречи Эймс, или, как он представился, Уэллс, отдал Чувакину закрытый конверт и попросил передать Станиславу Андросову[218].

Чувакин сначала сообщил о встрече послу СССР Анатолию Добрынину. Уэллсу они не доверяли, подозревали, что он может заниматься вербовкой для ЦРУ. В 1962 году, когда американцы согласились вывести ракеты из Турции, а Советский Союз – не размещать свои на Кубе, Добрынин был одним из ключевых участников переговоров. Шел двадцать третий год его работы в Вашингтоне, при нем сменились пять советских и шесть американских лидеров. Добрынин передал конверт Андросову. Станислав Андросов был резидентом КГБ в Вашингтоне.

Получив конверт, Андросов вызвал Виктора Черкашина – руководителя отдела контрразведки резидентуры КГБ с 1979 года. Сотрудник госдепартамента по имени Рик Уэллс вступил в контакт с советским посольством для ведения параллельной дипломатии в переговорах по разоружению, однако в письме он рассказал, что на самом деле является разведчиком и предлагал продать информацию об операциях ЦРУ против Советского Союза за 50 тысяч долларов. Чтобы доказать искренность своих намерений, он сообщил, что двое сотрудников КГБ в штате посольства СССР в Вашингтоне являются кротами ЦРУ: Валерий Мартынов, занимавшийся научно-технической разведкой по линии «Х», и Сергей Моторин, работавший в военно-экономической разведке по линии «ПР», долгое время сливали информацию ЦРУ. Впоследствии станет ясно, что Эймс на первом этапе передал КГБ сведения о своих контактах в посольстве, чтобы те не донесли о нем в ЦРУ. Донесение попало бы в отдел, который он возглавлял, и его план стал бы известен.

Существовал риск, что это ловушка ЦРУ. Однако попробовать стоило. Куратором «Уэллса» назначили Черкашина. Даже если это ловушка и Черкашина вышлют из страны, ничего страшного – его командировка в Вашингтон и так подходила к концу. Приняли еще одно решение: связь будет осуществляться через Чувакина, однако он не будет знать, что это шпионская операция. Ему скажут, что он будет выполнять важное задание в рамках параллельной дипломатии для смягчения отношений между США и СССР. Об этом будет знать Уэллс, но не Чувакин. Даже старого зубра Добрынина в это дело решили не посвящать. Владимир Крючков, в то время второй человек в КГБ, объяснил Добрынину, что Чувакин и Уэллс ведут параллельную дипломатию, а Черкашин координирует их действия[219].

Как можно понять, на первых порах «Уэллс» не был у КГБ в приоритете, поэтому вести его поручили давнему сотруднику, который и так должен был скоро уехать из США, даже если бы его разоблачили.

Однако произошли события, которые в корне изменили ситуацию.

Во-первых, лондонский резидент КГБ Олег Гордиевский обратился в MI6 с просьбой об убежище. Прошлое у Гордиевского было очень интересным. В 1968 году он осудил жестокое подавление «Пражской весны», и о его позиции узнали в датской секретной службе PET (Politiets Efterretningstjeneste) и передали информацию MI6[220]. В результате кропотливой работы британских спецслужб Гордиевский с 1974 года стал кротом MI6 в КГБ. Значимость полковника Гордиевского для англичан еще больше возросла, когда в 1982 году его назначили начальником резидентуры КГБ в Лондоне. Высокопоставленный сотрудник разведки, которого Советский Союз направил в Великобританию, на самом деле на Англию же и работал. Побег Гордиевского был своего рода местью MI6 за советского крота Кима Филби, который возглавлял у них «советский» отдел.

Британцы, узнавшие о Гордиевском от союзника по НАТО Дании, скрывали его даже от своих стратегических партнеров американцев. Те даже начали тайное расследование, заподозрив, что британцы умалчивают о советском «кроте» в Лондоне. А человеком, которому начальник отдела СССР и Восточной Европы в ЦРУ Бертон Гербер поручил это задание, был Эймс. Он тогда верно заподозрил Гордиевского и сообщил своему начальству, однако не смог их убедить. На самом деле то, что он не получал от начальства того одобрения и повышения по службе, на которые рассчитывал, тоже сыграло свою роль в его переходе на сторону КГБ. Однако еще до того, как объявился Эймс, о том, что Гордиевский может быть «кротом», агенту КГБ в Вашингтоне Черкашину сообщил его осведомитель, британский журналист. Черкашин передал эту информацию своему начальнику Крючкову, и Гордиевского под каким-то предлогом вызвали в Москву и допросили[221]. Но не найдя против него доказательств, оставили в Москве в вынужденном отпуске. Гордиевский, понимая, что круг сужается, отправил жену и детей отдыхать в Азербайджан и сообщил через агентов MI6 в Москве о своем намерении бежать. Согласно разработанному ими плану, 19 июня 1985 года во время утренней пробежки он ушел от наблюдавших за ним сотрудников КГБ и на поезде приехал в город Выборг на финской границе. Там его ждал один из специалистов советского отдела MI6 (и внук бывшего премьер-министра Герберта Асквита) Рэймонд Асквит с помощником. Они быстро затолкали Гордиевского в багажник машины с британскими дипломатическими номерами, накрыли термоодеялом на случай, если на границе машину будут проверять тепловизором, и так провезли[222]. Из Финляндии, где активно действовала советская разведка, Гордиевского быстро перевезли в Норвегию, а оттуда – в Великобританию.

Однако Эймс, или как его до сих пор знали русские, «Уэллс», на второй встрече 17 мая передал КГБ свои подозрения насчет Гордиевского, от которых отмахнулись его начальники в ЦРУ. Такая прозорливость заставила КГБ тщательнее проверить Уэллса, и стало ясно, что он не рядовой разведчик, а один из аналитиков советского отдела контрразведки ЦРУ: Рик Уэллс на самом деле Олдрич Эймс. Это было вторым событием.

Третье же событие – это арест «крота» КГБ Джона Уокера. Уокер занимался шпионажем во флоте США с 1968 года и был арестован агентами ФБР в номере отеля. Его выдала бывшая жена. Уокера поймали при попытке передачи 124 страниц ключей к шифрам связи с авианосца «Нимиц», на котором служил его сын – военный моряк. Жадный до денег Уокер втянул в шпионаж и его. Этого боялась его жена Барбара, ставшая алкоголичкой из-за постоянных скандалов. Когда она поделилась своими опасениями, Уокер избил ее, это и стало одной из причин развода. Донос на бывшего мужа был местью Барбары.

В течение нескольких лет Советский Союз благодаря Уокеру получал, помимо ключей к шифрам американского флота, также и секретные технологии, которые позволяли при помощи гидрофонов отслеживать советские подводные лодки. А когда выяснилось, что добытые шифры бесполезны без шифровальной машины, флот Северной Кореи в начале 1968 года захватил американский корабль радиоэлектронной разведки «Пуэбло», когда тот находился у берегов Кореи; с корабля демонтировали все устройства и отправили в Москву, таким образом Советский Союз получил и оборудование, и коды[223].

После ареста Уокера министр обороны в администрации Рейгана Каспар Вайнбергер заявит, что из-за деятельности «семейной» шпионской ячейки советский флот приобрел большое преимущество перед американским. Поэтому разоблачение Уокера стало для СССР и КГБ тяжелой потерей, необходимо было срочно найти в США новые источники информации. И это стало третьей причиной.

Итак, 13 июня Черкашин «проходил мимо» бара «Чедвик» и «случайно попал» на встречу Чувакина и Эймса (так он создаст у агентов ФБР, следящих за Эймсом, впечатление, что пришел ради Чувакина). У него был готов план. Вежливо попросив не подозревавшего о шпионаже Чувакина, который верил, что ведет скрытую дипломатию, оставить их одних на пару минут, он встретился лицом к лицу с американцем. Тот признал, что его зовут вовсе не Уэллс, а Эймс, и ступил на путь, с которого уже не было возврата[224].

Эймс начал выдавать КГБ имена «кротов» ЦРУ, работавших в советских органах. При каждой встрече он получал наличными от 20 до 50 тысяч долларов. В СССР были не против: информация, предоставляемая Эймсом, того стоила. Вот почему в ЦРУ так встревожились, когда примерно в то время, когда схватили Толкачева, «кротов» ЦРУ в КГБ разоблачали одного за другим. Как будет сказано в докладе комитета по разведке, представленном Сенату США в 1994 году, из-за сведений, переданных Эймсом в период с 1985 по 1994 годы, сотни операций ЦРУ провалились, более десяти «кротов» в СССР были казнены[225]. Среди выданных Эймсом двойных агентов самым важным был генерал-майор ГРУ Дмитрий Поляков. Поляков, которого один из директоров ЦРУ Джеймс Вулси называл «жемчужиной в нашей короне», в 1961 году, находясь в составе советской делегации в ООН, заговорил с агентами ФБР, которые вели за ним слежку, и заявил, что хочет работать против СССР. Причиной стал отказ Москвы отправить его сына на лечение в США; в результате ребенок умер. Поляков ненавидел КПСС и желал отомстить. Полякова приняли в штат под оперативным псевдонимом «Цилиндр». Из сообщенной им информации наибольшее стратегическое значение имели сведения об усилении противоречий между Москвой и Пекином (Поляков тогда отвечал за китайское направление работы ГРУ). Благодаря этому Генри Киссинджер разработал стратегию сближения с Китаем: встреча президента США Ричарда Никсона и Мао Цзэдуна в Пекине в 1972 году стала тяжелым политическим ударом для Советского Союза. Инженеры ЦРУ лично для Полякова разработали специальное устройство: оно зашифровывало текст, превращая его в сигнал, который специальный приемник получал всего через 2,6 секунды, – до появления цифровых технологий это было изобретение на грани фантастики[226]. Эймс выдал Полякова в 1986 году, когда тому оставалось шесть лет до выхода на пенсию, в 1988 году его казнили.

Еще одним «кротом» был специалист по ядерному оружию в составе советской делегации в ООН Сергей Федоренко. Причем его в свое время завербовал сам Эймс, ставший его куратором.

До своего ареста по обвинению в шпионаже в пользу КГБ специалист по СССР агент ЦРУ Эймс получил 2 миллиона 700 тысяч долларов. Если бы он смог сбежать, то снял бы еще 2 миллиона долларов со счета на свое имя в одном из банковских отделений Москвы.

Благодаря этой сумме Эймс, который до сих пор отбывает пожизненное заключение, был самым дорогостоящим шпионом всех времен – до тех пор, пока не поймали еще одного «крота» КГБ Роберта Хансена.

Хансен, чьей работой в ФБР было ловить советских шпионов, стал двойным агентом в 1985 году по собственному желанию, исключительно ради денег. Его связным был Виктор Черкашин. Он раскрыл методы контрразведки ФБР, а также выдал известных ему «кротов», работавших на КГБ. До своего ареста в 2001 году он получил сначала от СССР, а затем от Российской Федерации 1,4 миллиона долларов наличными и бриллиантами. Это меньше, чем получил Эймс, однако Хансен обошелся дороже: чтобы его поймать, ФБР выплатили своим «кротам» в российских спецслужбах 7 миллионов долларов.

Уже работая на КГБ, Эймс как минимум еще раз (насколько мы знаем) посетил Турцию в качестве агента ЦРУ. 24 мая 1993 года на трассе Элязыг-Бингёль боевики Рабочей партии Курдистана[227] расстреляли тридцать трех солдат. А на следующий день в Анталье проходило первое собрание рабочей группы по борьбе с оборотом наркотиков и организованной преступностью, созданной в рамках Организации черноморского экономического сотрудничества. Среди участников был и Мехмет Эймюр[228], несмотря на то, что в 1988 году ему пришлось уволиться из НРО. Эймюр все еще помнит удивление, которое он испытал, увидев в составе делегации Черноморского сотрудничества начальников разведок России и стран Восточной Европы, с которыми они годами вели борьбу. Удивление вызвал и организатор собрания – давний сотрудник отдела (на тот момент уже) России и Восточной Европы ЦРУ Олдрич Эймс.

В следующем году Эймюр будет принимать участие во встрече рабочей группы, проходившей в марте в румынском городе Брашов, уже в качестве официального сотрудника НРО – он станет начальником Специального департамента разведки, подотчетного напрямую директору Сёнмезу Кёксалу. Вот только американскую делегацию в Румынии возглавлял уже не Эймс. Позже станет известно, что за месяц до этого его арестовали по обвинению в шпионаже в пользу КГБ.

Как потом выяснится, агенты ЦРУ следили за Эймсом уже в Анталье. В Турции в его персональном компьютере обнаружили засекреченные документы ЦРУ. На вопрос, зачем он взял компьютер, Эймс ответил: «Я играл в игры».

Агенты Национальной разведывательной организации уже некоторое время следили за каждым движением подозреваемого.

Приказ о начале слежки начальнику соответствующего отдела Мехмету Эймюру отдал директор регионального управления НРО по Анкаре полковник Сулейман Йенильмез. Решение было принято на самом высоком уровне – директором НРО Хамзой Гюргючем.

Отставной генерал армии Гюргюч был опытным офицером, который ранее представлял интересы Турции в СЕНТО[229] и возглавлял разведслужбу Генерального штаба.

Что же касается Сулеймана Йенильмеза, то он имел богатый опыт участия в операциях НРО под оперативным псевдонимом «Селим Якар». Возглавляя управление НРО в Анкаре, он 30 марта 1972 года в числе других провел операцию в деревне Кызылдере, когда были окружены и убиты основатель ТНОП-Ф Махир Чаян и его товарищи, а также двое британских и один канадский заложник, которые были похищены из радиолокационной базы НАТО в округе Унье.

Первым свои подозрения высказал Хирам Абас, занимавший пост начальника Управления контрразведки, которое к тому времени переехало в новое здание в анкарском районе Йенимахалле. Также подобные сигналы поступали и от начальника Управления экономической разведки Махира Кайнака. Кроме того, в подготовке операции был задействован глава Управления разведки Неджип Юсуфоглу, который руководил Стамбульским управлением НРО во время переворота 12 марта 1971 года[230], то есть когда велись операции, в которых принимали участие Абас и Эймюр, и, в частности, проходили допросы на вилле Зивербей[231]. Эту операцию должен был возглавить Абас.

Слежка не прерывалась ни на час. За подозреваемым каждый вечер следили по пути с работы, до утра наблюдали за его домом, утром вели от дома до работы – так повторялось каждый день. Слежка продолжалась и когда цель выходила за покупками или в гости; агенты уже начали узнавать всех соседей подозреваемого. Поскольку его дом находился в центральном районе Чанкая, на улице Месневи, то, чтобы не привлекать внимание, в группу добавили женщин-агентов, хотя до того момента слежка считалось главным образом мужским делом. Это была очень важная операция: Эймюр не сообщил агентам ни за кем они следят, ни на какую страну работает этот человек – он хотел предотвратить любую утечку информации.

29 ноября 1977 года агенты заметили нечто необычное. Подозреваемый вошел в дом в обычное время с толстой папкой в руках. Как было заведено, водитель служебного автомобиля ждал, когда в подъезде автоматически зажжется свет. Когда свет гас, он понимал, что мужчина зашел в квартиру, и уезжал. В этот вечер он тоже подождал, пока свет погаснет, и уехал. Однако вскоре после этого подозреваемый, все еще держа в руках папку, вышел из дома и начал спускаться по улице Гювенлик к району Ашагы Айранджи. Дойдя до середины улицы, он вошел в двухэтажный дом и вышел оттуда спустя полтора часа[232]. Агенты все зафиксировали на пленку.

Через несколько дней все повторилось, однако на этот раз подозреваемый пошел в сторону района Кючюкэсат и вошел в дом, расположенный в конце улицы Ненехатун.

В НРО навели справки. Дом на улице Гювенлик принадлежал англичанину по фамилии Дентон-Томпсон, сотруднику представительства ООН в Анкаре. Дентон-Томпсон был ветераном войны, потерявшим в боях руку. А в доме на улице Ненехатун с женой Лайл проживал старшина Айнерек Онзагер, служивший в штабе турецко-американской военной логистической группы[233]. Оправдались ли подозрения НРО? Была ли это совместная операция ЦРУ и MI6?[234]

Гюргюч дал зеленый свет, теперь ждали удобного случая.

Случай представился вечером 10 декабря 1977 года. Подозреваемый снова дождался, когда водитель уедет, вышел из дома с той же папкой и снова зашагал в направлении Кючюкэсата. Не успел он туда дойти, как сотрудники НРО и МВД уже были наготове вокруг дома. Сначала планировали взять его на выходе из подъезда. Сулейман Йенильмез и Мехмет Эймюр пытались подслушивать у двери квартиры, как вдруг дверь распахнулась, и они столкнулись с Онзагером и его женой. Делать было нечего, операция началась сама собой. Они тут же ворвались внутрь, за ними последовали и другие оперативники.

Как оказалось, чета Онзагер просто должна была предоставлять свою квартиру ЦРУ при необходимости. Перед встречей они уходили из дома и оставляли шпионов одних. В гостиной на журнальном столике и диване были разложены документы под грифом «секретно». Мужчина в очках поспешно схватил бумаги с дивана и запихал в карман. Когда Йенильмез потребовал их отдать, а Эймюр по собственному выражению «применил силу», мужчина закричал: «Дипломат, дипломат!», – напомнив о своей неприкосновенности. Эймюр отвел руки мужчины и вытащил документы из его кармана: «Не путайте шпионаж с дипломатией». Мужчина не стал возражать: схватившись за голову, он опустился на диван. Это был Уильям Филлипс, официально военный атташе посольства США в Анкаре, а на самом деле – глава резидентуры ЦРУ.

Пока они возились с «дипломатом», сотрудники, ведущие слежку, поймали «цель», которая пыталась сбежать. Человеком, пойманным с поличным при попытке продать ЦРУ турецкие секретные документы, был заместитель главы Управления разведки НРО полковник Сабахаттин Савашман.

На улице Гювенлик в доме британского дипломата Дентона-Томпсона Савашман встречался с агентом MI6 Робертом Сили, который числился первым секретарем в британском посольстве и продавал ему те же документы.

Нет, это была не совместная операция ЦРУ и MI6, это была операция Савашмана – он продавал секретную информацию разведкам двух союзных западных стран по отдельности.

Но разве Турция не была и так союзником США и Великобритании по НАТО? Значительная часть турецкой военной техники была американского производства – выведенные из эксплуатации самолеты, корабли, танки, артиллерийские орудия американской армии. Когда коалиционное правительство Народно-республиканской партии и Партии национального спасения, созданное Бюлентом Эджевитом и Неджметтином Эрбаканом, в 1974 году начало операцию на Кипре[235], США ввели военное эмбарго, и Турции пришлось покупать шины для шасси самолетов F-104 у ливийского лидера Муаммара Каддафи. Турция, которая не производила даже рации, извлекла из этого урок, и Совет национальной безопасности принял решение создать оборонную корпорацию ASELSAN (Askeri Elektronik Sanayi – «производство военной электроники»). (Сегодня имеет место похожая ситуация: президент Реджеп Тайип Эрдоган часто подчеркивает, что в результате многолетнего отказа США продавать Турции беспилотные летательные аппараты Турция начала производить собственные БПЛА, боевые и не боевые.) Когда США ввели эмбарго, премьер-министр Сулейман Демирель 25 июля 1975 года запретил им использовать все объекты НАТО, в первую очередь авиационную базу Инджирлик. Политические и военные отношения двух стран достигли низшей точки. С Великобританией тоже возник конфликт, поскольку она не выполнила свои обязательства как государство-гарант на Кипре. Поэтому, как и сорок лет спустя, в 2017–2018 годах, в то время Анкара и Москва сближались, рассматривая возможность новых экономических соглашений.

И США, и Великобританию больше всего интересовали два вопроса: что происходит на Кипре и представляет ли сближение Турции и СССР угрозу НАТО?

В суде Савашман в качестве аргумента защиты скажет, что даже большинство оборудования, используемого НРО, им предоставляет ЦРУ, между двумя разведками нет никаких тайн, а к супругам Онзагер он заглядывал поболтать, выйдя вечером на прогулку. Когда и как высокопоставленный сотрудник НРО мог подружиться с американским старшиной, гораздо моложе его и несравненно ниже по рангу, да еще настолько, чтобы забегать вечером в гости?

Была еще одна деталь. В бумагах, взятых у Филлипса, сообщалось, что в том месяце Савашману от ЦРУ полагалась премия в размере месячной зарплаты за «особые успехи»[236]. В обвинительном заключении было указано, что первые три месяца ЦРУ платило Савашману за переданную информацию три тысячи лир, а затем за хорошую работу повысило зарплату до пяти тысяч лир. А при аресте нашли квитанцию на десять тысяч лир – зарплата плюс премия[237]. Улики и материалы для представления в суде подготовил юрисконсульт НРО, отставной капитан Шахап Хомриш, чей сын был зятем лидера Партии Националистического Движения, тогдашнего вице-премьера Альпарслана Тюркеша. Савашман не был жертвой ЦРУ: во время командировки в США на заседание СЕНТО он в Вашингтоне встретился с Филлипсом, с которым познакомился еще раньше в Анкаре, и сообщил, что ему нужны деньги, чтобы отправить сына на учебу в Америку. Работать на американцев в турецкой разведке он стал добровольно[238].

Директор НРО Гюргюч выразит шефу ЦРУ Стэнсфилду Тернеру и начальнику MI6 сэру Морису Олдфилду решительный протест, оба принесут извинения и пообещают, что это больше не повторится. Конечно, ни ЦРУ, ни MI6 не собирались сдерживать данное слово, но по крайней мере признали факт шпионажа. Суд приговорил Савашмана к семнадцати с половиной годам тюремного заключения за измену родине.

В числе сведений, которые Савашман продал ЦРУ, были и весьма интересные. Например, секретное сообщение, которое глава резидентуры КГБ в Анкаре Виктор Визгунов направил в Москву, а НРО перехватила. Или копия меморандума о визите тогдашнего начальника Генштаба Сирии Мустафы Тласа в Москву, которым Главное управление внешней безопасности Франции (DGSE) поделилось с НРО (Мустафа Тлас – отец Манафа Тласа, министра обороны в правительстве Башара Асада, который во время гражданской войны бежал во Францию). Эту информацию ЦРУ и MI6 могли получить и из других источников. Меморандумом о Сирии Франция могла поделиться по официальным каналам как с Турцией, так и с США и Великобританией. НРО могла сделать то же самое с сообщением агента КГБ, отправив его США и другим союзникам по НАТО.

Был и отчет НРО о деятельности британского военного атташе в Чанаккале и обмене информацией с военным атташе Греции. Были и сведения из Генерального штаба о расположении и численности турецких войск на Кипре и о структуре командования Эгейской армии. После ареста Савашмана при обыске в его комнате нашли также кадровый список вооруженных сил турецкого Кипра и данные о способности военно-морских сил к десантированию[239].

Но был и такой документ, который стал важным фактором в вынесении обвинительного приговора Савашману.

Точнее, это было досье, показывавшее, что Анкара сблизилась с Москвой гораздо сильнее, чем могли предполагать в Вашингтоне и Лондоне. Оно свидетельствовало о том, что Советский Союз, раз уж отношения с США не ладились, оценил свои шансы и решил оторвать Турцию от Запада. Подобно тому, как после визита в 1967 году в СССР премьер-министра Сулеймана Демиреля в Турции проявились предприятия тяжелой промышленности: Искендерунский металлургический комбинат, нефтеперерабатывающий завод в Алиаге, алюминиевый завод в Сейдишехире, химический комбинат государственной компании «Эти Маден» в Бандырме, так и сейчас советское правительство обещало построить в Турции новые промышленные предприятия. В обмен на это между Советской Армией и Вооруженными силами Турции, между КГБ и НРО должны были открыться специальные каналы передачи разведданных. Если Турция, чья главная функция в НАТО – сдерживать распространение советского влияния, на это пойдет, да еще после того как Греция вышла из военного блока по причине Кипрской операции, это пробьет брешь во всей системе Североатлантического Альянса. Досье, озаглавленное «Экономические отношения Турции и СССР», было отмечено грифом особой секретности и сопровождалось статистическими данными, прогнозами и картами.

Это досье было при Савашмане, когда его арестовали во время встречи с агентом ЦРУ Филлипсом.

Однако досье было полностью выдумкой: ни такого предложения, ни документов, ни статистических выкладок, ни прогнозов, ни «особо секретных» карт на самом деле не было. Все они были ловушкой, чтобы доказать тот факт, что Савашман выдает секреты НРО, и «крот» в нее попал.

Американский агент некоторое время назад запросил у Савашмана данные, подтверждающие сближение Турции с СССР. Не владевший темой Савашман обратился к главе недавно созданного отдела экономической разведки Махиру Кайнаку и спросил, есть ли такая информация. У Кайнака это вызвало подозрения: обычно такого рода запросы приходили напрямую от директора Гюргюча либо от второго человека в НРО, главы Управления разведки Юсуфоглу. Сначала он рассказал об этом своему близкому другу Хираму Абасу, а позже – Гюргючу. Однако опасаясь склок внутри организации, он поставил в известность и премьер-министра Сулеймана Демиреля[240]. Директор Гюргюч дал Хираму Абасу распоряжение начать операцию, а Кайнаку – «подыграть» Савашману. Кайнак выиграл время, сказав, что такие сведения находятся в распоряжении министерства иностранных дел и надо сделать туда запрос. Когда документы якобы пришли из министерства, Кайнак сказал, что ему надо над ними еще поработать. Он разными способами разжигал интерес Савашмана, например, пытаясь спрятать карты, лежавшие на столе, когда тот заходил к нему в кабинет. Наконец, когда досье с указанной выше информацией было готово, его будто бы забыли там, где Савашман мог его найти. Он же взял папку, которую так долго ждал, чтобы сделать копии и утром положить на место. Дальнейшие события показали, что ловушка сработала.

Такой способ выявить крота ЦРУ в структуре НРО разработал самый значимый из известных на сегодняшний день «кротов» организации Махир Кайнак.

Махир Кайнак родился в 1934 году в провинции Газиантеп. Его родители не были богаты, и поступление в военный лицей Кулели в Стамбуле было для него гарантией хорошего будущего. В 1953 году он окончил Военную академию, однако понял, что служба ему не по душе, вместе с несколькими товарищами специально не проявлял никаких способностей и был уволен из армии.

А между тем он был весьма способным, особенно к математике. Он считал: «Кто не обладает математическим складом ума, не способен понять этот мир». Он поступил на экономический факультет Стамбульского университета, изучал экономическую математику, эконометрику. В 1961 году стал научным сотрудником, а защитив диссертацию в 1965 году, начал преподавать. Теперь он был частью академической среды. Женившись на Шюкран-ханым, с которой познакомился на экономическом факультете, он стал отцом двоих детей.

В университете знали про его левые взгляды, однако, по его собственному выражению, он «не хотел ссориться с государством».

По словам Кайнака, однажды он пил чай в местечке Чынаралты рядом с площадью Беязыт, где находится Стамбульский университет. К его столику подошел неизвестный мужчина и попросил разрешения сесть. Что было дальше, нам расскажет сам Кайнак:

«Он сказал, что работает в НРО… Организация была обо мне хорошего мнения, мои познания в экономике ценили. Не мог бы я давать консультации? У меня не было иллюзий насчет задачи, которую передо мной ставили. Я понимал, что мне напрямую предлагают стать агентом. Я согласился. Почему согласился, я не могу как следует объяснить даже сейчас. Оказавшись на распутье, я выбрал одну из дорог, вот и все»[241].

Кайнака завербовали как агента, дали оперативный псевдоним «Преподаватель», однако в штат НРО не взяли. Поэтому он прошел лишь небольшую часть основного курса для сотрудников разведки: его научили только замечать за собой хвост и уходить от него.

Он начал вести двойную, даже тройную жизнь. Во-первых, он преподавал в университете, во-вторых, поддерживал связи с левыми организациями, в которых состоял, и, наконец, он был связан с НРО, где относительно него строили планы.

Чего же ждали от «Преподавателя» в НРО? Он ответит на этот вопрос в своих воспоминаниях, тираж которых в 2001 году был изъят по причине «раскрытия секретной информации». Позже обвинения были сняты, и мемуары напечатали вновь.

«Первое задание, которое дала мне организация (НРО), было установить связь с КПТ (Коммунистической партией Турции), а следовательно, с СССР, в том хаосе, который охватил страну из-за деятельности левых. Полагали, что я подходящая приманка для КПТ, и однажды они непременно выйдут на связь. Поэтому я стал членом всех организаций, служивших ширмой для коммунистов. Некоторые думают, что НРО меня выловили позже, когда я уже стал левым радикалом. Так вот, пусть знают: в эти коммунистические организации я вошел по заданию разведки. [… ] Моя работа там шла по двум направлениям, которые иногда пересекались. Первое – искать связи с КПТ и СССР, второе – следить за подготовкой переворота, в котором мне предстояло участвовать»[242].

Через некоторое время сложившаяся ситуация встревожила его супругу Шюкран-ханым. Некогда примерный семьянин Махир-бей начал приходить домой когда вздумается, порой очень поздно, иногда весьма выпившим. Может быть, он завел любовницу, или увлекся ночной жизнью? Чтобы развеять эти сомнения, примерно через год после начала сотрудничества с НРО, он рассказал жене правду, при условии, что она сохранит ее в тайне: он работает на правительство. Теперь ему не хватало времени, и он будет вынужден уйти с любимой работы на кафедре математики факультета естественных наук.

В какие же организации проник Кайнак по заданию НРО?

Список длинный: в Союзе национально-демократической революции под управлением Михри Белли он за короткое время стал одним из лидеров; в Союзе борьбы с безработицей и ростом цен Хикмета Кывылджымлы он занял пост вице-председателя; в Турецком революционном обществе Тарыка Зафера Туная он был членом совета правления. Также он занимал руководящие должности в Национальной молодежной организации Турции, которая противостояла Национальному союзу турецких студентов после того, как тот перешел в руки исламистов, а также в Федерации клубов идей, которая позже превратится в «Дев-Генч». Также он вошел в Союз социалистической культуры, возглавляемый Османом Нури Торуном. В числе основателей союза были лидеры Рабочей партии Турции Садун Арен, Тарык Зия Экинджи, Доган Авджыоглу. В этих организациях преподаванием марксизма обычно занимался Кайнак, но, как он скажет спустя много лет, чтобы рассказывать о марксизме, быть марксистом не обязательно. Это последнее объединение начнет выпускать под идейным руководством Авджыоглу сначала журнал «Йён» («Курс»), а затем «Деврим» («Революция»).

Авджыоглу, идеолог политического направления «кемалистский[243] социализм», в 1968 году опубликовал книгу «Устройство Турции», которая вызвала большой интерес среди читающей публики. Почти в каждой беседе Авджыоглу утверждал: «В 1960-х годах мы „Йёном“ обозначили курс Турции, а теперь (в 1970-х годах), чтобы следовать этому курсу, мы „Девримом“ произведем революцию».

Группа, сложившаяся вокруг журнала «Деврим», находилась в авангарде того движения, с помощью которого «Преподаватель» по заданию НРО надеялся выйти на связь с Москвой. Лидером ее гражданского крыла был Доган Авджыоглу, военного – отставной генерал-полковник Джемаль Маданоглу. Внутри группы постепенно созревал мятеж.

Используя Кайнака как приманку, в НРО надеялись, что КПТ «клюнет», а через нее можно будет выйти на Советский Союз. Поэтому Кайнак, чтобы привлечь внимание, выступал чаще и действовал активнее.

Его соседка, журналистка Шюкран Кетенджи (ныне Сонер), которая жила этажом выше в доме Кайнака в стамбульском Бакыркёе, в 2010 году в эфире программы Балчичек Памир «Противоположное мнение» на канале «Хабертюрк» скажет: «Махир был известен своими радикально-левыми взглядами»[244]. В кругах, куда он лишь недавно вошел, Кайнак был одним из самых ярких ораторов. Шюкран и ее тогдашний муж Ахмет Гюрйюз Кетенджи были не только соседями, но друзьями Кайнаков. Ахмет Кетенджи тоже входил в число руководителей Турецкого революционного общества.

Когда Демократическая партия создала парламентский Комитет дознания, обладавший судебными полномочиями, Кетенджи стал одним из организаторов массового протеста перед зданием Стамбульского университета 28 апреля 1960 года, то есть за месяц до переворота 27 мая[245]. Студент юридического факультета Кетенджи видел, как застрелили 20-летнего Турана Эмексиза, учившегося на факультете лесного хозяйства[246]. Со своим соседом Кайнаком он был знаком еще по Революционному Обществу.

Еще одним знакомым Махира Кайнака по этой организации был Хыфзы Качар. Кайнак вспоминает, что Качар подошел к нему в конце 1966 года и завел разговор: они понаблюдали за Кайнаком и поняли, что их революционные взгляды совпадают. Они создали революционную организацию, не хочет ли он присоединиться? Это было как раз то, что Кайнаку и поручили. Во время второй встречи Качар познакомил его со своим дядей Джемалем Маданоглу, одним из организаторов переворота 1960 года. Уже в следующий раз Маданоглу раскрыл карты: правительство Демиреля тянуло страну в болото, единственный выход – военные снова должны были устроить революцию, то есть переворот. Для этого они объединялись. Спустя годы Кайнак скажет: «Я проник в это движение без лишних церемоний»[247].

Он обо всем сообщил своему связному в НРО, через две недели встретился с куратором и получил ответ: «Мне сообщили, что они серьезно относятся к подготовке мятежа и решили следить за ситуацией. После этого я продолжил поддерживать отношения с левыми, однако разведкой уже не занимался, то есть отчеты не отправлял».

Теперь «Преподавателю» нужно было сконцентрироваться на группе Маданоглу-Авджыоглу, узнать, стоят ли за левыми мятежниками КПТ и Советский Союз. Другими вопросами он больше не занимался.

Давайте немного переведем дух. Нам уже известно, что в прошлом КГБ требовал от своих агентов во всех странах держаться как можно дальше от коммунистических партий и даже левого движения в целом. К тому же в годы, предшествующие перевороту 12 марта 1971 года, Коммунистическая партия Турции состояла из горстки людей, оставшихся в ней с 1940-х и 1950-х годов. С КПТ в прошлом были связаны некоторые члены Рабочей партии Турции, однако «старожилы» КПТ, собранные вокруг своей лейпцигской радиостанции в Восточной Германии, обвинили большинство наиболее активных членов Рабочей партии в предательстве. КПТ в ее нынешнем состоянии не обладала никаким весом – это Москва знала лучше, чем НРО и турецкое правительство, ведь на правительство и, следовательно, на разведку влияла пропаганда США.

Махир Кайнак позже расскажет, как на одном собрании, в котором он участвовал по заданию НРО, выступал Михри Белли. Он был храбрым человеком, который даже сражался на стороне коммунистов в Гражданской войне в Греции, а в Анкаре подозревали, что он советский агент. Тогда Белли сказал: «Если Советы захватят власть в Турции, то меня они повесят раньше Демиреля». Его «национально-демократическая революция» была близка теории народной войны Мао Цзэдуна и в глазах Москвы являлась выдумкой ЦРУ.

Теперь операция внедрения Махира Кайнака под кодовым именем «Преподаватель» обзавелась названием: «Воздушный шар». Она началась в марте 1967 года, ответственным назначили офицера НРО Микдата Алпая, работавшего в контртеррористическом отделе[248] Управления борьбы с коммунизмом. Алпай пришел в разведку недавно. В 1965 году он избирался в студенческий совет юридического факультета Анкарского университета как кандидат от «Группы социального пробуждения», левого крыла Народно-республиканской партии, и был очень близок к победе. Однако выборы отменили, и его надежды не оправдались.

А кто же обеспечивал связь между «Преподавателем» и НРО, передавал отчеты в Центр, сообщал Кайнаку инструкции, пришедшие из Стамбульского управления? Как мы увидим, связной Кайнака впоследствии станет всеми любимым и уважаемым человеком.

Благодаря своему красноречию и трудолюбию «Преподаватель» быстро занимал всё более высокие должности. На съезде международного Союза коммунистической молодежи (Uniunea Tineretului Comunist – UTC), прошедшем 15–20 июня 1969 года в Румынии, Турцию представляли два члена Национальной молодежной организации, одним из которых был Махир Кайнак.

До сегодняшнего дня эти съезды воспринимали как своего рода молодежный Интернационал под эгидой Москвы; возможно, такое впечатление создавали специально. А между тем Союз коммунистической молодежи был всего лишь молодежной организацией Румынской коммунистической партии. Румынский генеральный секретарь Николае Чаушеску начал дистанцироваться от СССР. Надеясь стать коммустическим лидером, построившим мост между социалистическим блоком и Западом, он приглашал членов организаций левого толка из разных стран. На самом деле, Национальная молодежная организация Турции не имела к коммунизму никакого отношения, да и съезд не представлял особой важности, однако в Турции тех времен он вызвал отклик.

Как же так получилось, что в делегации Национальной молодежной организации, приглашенной на съезд коммунистической молодежи в Румынии, оказался 34-летний доктор экономических наук Кайнак? Об этом расскажет он сам:

«Я думаю, мое избрание обеспечила НРО, потому что, прежде чем мне сообщили эту новость в Национальной молодежной организации, в НРО уже подготовили мою поездку в Румынию, оповестили меня, даже сказали, что от меня потребуется. Глава делегации подготовил речь, восхваляющую советскую политику в Румынии. Текст, как мог, очернял политический режим в Турции, я счел его слишком резким и прочитал слегка переделанную версию»[249].

Поездка в Румынию еще больше укрепила положение Кайнака в группе Маданоглу-Авджыоглу. Теперь он участвовал во всех собраниях в роли своего рода ассистента Маданоглу: вел записи выступлений, размножал их и распространял среди участников.

Разумеется, одну копию записей «Преподаватель» при первом удобном случае передавал своему связному, а через него она попадала сначала в управление НРО в Стамбуле, расположенное в начале крутой улочки Серенджебей в районе Бешикташ, чуть ниже дворца Йылдыз, а оттуда – в Анкару, к директору организации Фуату Догу.

И это были не только записи речей. Во время одной из встреч связной передал Кайнаку устройство размером с ладонь. В годы, когда камеру и микрофон, встроенные в очки, ожерелье или брошь, считали космическими технологиями, этот приемник звука был одним из самых современных устройств в распоряжении НРО. Турецкая разведка хотела, чтобы с помощью него Кайнак записывал разговоры на собраниях тайной организации, планирующей свергнуть правительство путем военного переворота.

Это было непросто. Маданоглу был ветераном Корейской войны, суровым военным, который после переворота 27 мая входил в Комитет национального единства[250], а теперь был пожизненным сенатором. Его подозрительность доходила до паранойи. Поэтому, идя на собрания, Кайнак приматывал устройство к животу, а антенну закреплял на спине.

Таким образом, с начала операции «Воздушный шар», 19 марта 1967 года, до ее окончания, 8 апреля 1971 года, он помог НРО записать шестьдесят одно тайное собрание. В истории мировой разведки нет других примеров, чтобы «крот» смог проработать так долго и не попасться. Вероятно, единственной причиной этого была слабость Маданоглу – он доверял Кайнаку без оглядки. Большинство собраний проходили в доме Маданоглу, а иногда – у главного редактора газеты «Джумхуриет» Ильхана Сельчука. Однако Маданоглу не был против собраться 24 октября 1969 года и в доме матери Кайнака[251]. Он считал Кайнака главой молодежного крыла и после переворота планировал назначить его на должность одного из заместителей премьер-министра.

В то время в анкарскую редакцию журнала «Деврим» Догану Авджыоглу нанес визит советский атташе по вопросам печати и культуры (вероятно, агент КГБ). Он положил перед Авджыоглу лист бумаги и написал на нем: «Собрания в Бахчелиэвлере прослушивают, к вам проник агент». В мемуарах Кайнак отметит, что упомянутый дом принадлежал Шевкету Сюрейе Айдемиру[252]. Возможно, Советский Союз, хотя и не имел прямого отношения к планам мятежа (иначе они никогда не направили бы открыто свое официальное лицо), тем не менее не желал его провала, ведь такой переворот привел бы к власти в Турции правительство левых националистов по типу сирийской партии Баас, что шло вразрез с интересами США.

Какова бы ни была причина, после этого предупреждения Маданоглу объявил внутри организации настоящее военное положение, усилив меры безопасности. К примеру, на собрании 24 сентября 1970 года он, сообщив об утечке, приказал всем снять пиджаки – присутствующих будут обыскивать. Досмотр он поручил Кайнаку, тому самому агенту. Он вспоминает, что ему тоже пришлось снять пиджак, но его спасла толстая кофта, а обыскивать его никто не стал.

С началом операции «Воздушный шар» отношения Махира Кайнака с НРО приняли более официальный характер. В правительстве полагали, что КПТ – сильная организация, а Советский Союз достаточно наивен, чтобы осуществлять свою деятельность в Турции через КПТ или любую другую левую организацию. Поэтому связным для Кайнака выбрали опытного сотрудника НРО из Управления по борьбе с коммунизмом. В годы, когда в НАТО, особенно со стороны США, от Турции требовали главным образом охотиться на коммунистов, это подразделение было одним из главных в НРО.

Встречи со связным проходили обычно вблизи района Бешикташ, где располагалось региональное управление НРО по Стамбулу. Используя полученные навыки, Кайнак убеждался, что за ним никто не следит, и начинал подниматься по улице Акаретлер, а дойдя в конце улицы до парка, где сегодня стоит памятник легендарному президенту футбольного клуба «Бешикташ» Сулейману Себа, сворачивал налево и приходил на конспиративную квартиру, где встречался со связным. Там он передавал отчеты, делился впечатлениями, получал новые инструкции и, договорившись о новой встрече, уходил, снова следя, чтобы не было «хвоста».

Однажды связной (кто он, вы узнаете чуть позже) сказал: «Президент Джевдет Сунай и премьер-министр Сулейман Демирель вам очень признательны». О нем знали и с одобрением наблюдали за его работой. Однако просили «проявить больше усилий», чтобы получить некоторые важные сведения. В первую очередь нужно было узнать, кто возглавляет военное крыло заговорщиков, готовящих переворот.

Спрашивая о лидере военного крыла, президент и премьер-министр не имели в виду Маданоглу. Было и так известно, что «председателем революционного совета» являлся Джемаль Маданоглу, а «генеральным секретарем» – Доган Авджыоглу. В НРО об этом узнали, вскрывая в почтовом сортировочном центре письма, адресованные редакции журнала «Деврим»: конверт специальным образом открывали, делали копию письма, а затем конверт запечатывали так, что он выглядел нетронутым[253]. Однако Маданоглу, несмотря на свою репутацию и влияние, был отставным офицером, у него не было полномочий напрямую отдавать приказы военным. Президент Джевдет Сунай и премьер-министр Сулейман Демирель хотели знать, кто фактически будет руководить переворотом.

Кайнак понимал, что задать этот вопрос напрямую означало рисковать разоблачением. Поэтому он решил подойти издалека. Беседуя однажды с племянником Маданоглу Хыфзы Качаром, который и пригласил его примкнуть к мятежникам, он мимоходом упрекнул его: все говорят, что переворот будет со дня на день, но никто ему не сообщает ни когда, ни как он состоится: «Я ради этого дела хожу по краю пропасти, а мне никто ничего не рассказывает. Это несправедливо».

Качар успокоил Кайнака: «Руководить будет генерал-полковник Атыф Эрчыкан, а он сейчас в Измире. Если переворот со дня на день, тогда что он там делает? Слухи ходят такие. А день мятежа ты узнаешь в числе первых»[254].

Не теряя времени, Кайнак сообщил в НРО: фактический руководитель переворота – начальник Управления планирования Генерального штаба генерал Атыф Эрчыкан.

Новость сначала попала к директору НРО Фуату Догу, а от него – к президенту Сунаю, премьер-министру Демирелю и наконец – к начальнику Генштаба генералу армии Мемдуху Тагмачу. Тагмач сразу вызвал к себе Эрчыкана, который занимал один из ближайших к нему кабинетов на этаже командования. Они попались. Тагмач потребовал, чтобы отныне Эрчыкан сообщал ему обо всем, что говорят на собраниях, иначе его накажут. Тот не стал сопротивляться и согласился.

Начальник Генштаба превратил «крота» генерала Эрчыкана в двойного агента, работающего на государство.

Эрчыкану выдали записывающее устройство – продвинутая технология по тем временам. Только надо было часто менять пленку. Нам о многом расскажет свидетельство отставного полковника Талата Турхана, который представлял на собраниях «гражданское крыло». Вот как он описывал встречу 3 марта 1971 года в Израильских домах[255] анкарского района Эмек:

«День 3 марта решил судьбу переворота 12 марта. Мы спорим о Турции, в комнате пятеро генералов и пятеро гражданских. [… ] Эрчыкан каждые пятнадцать минут выходит в туалет менять пленку. Он хотел записать все собрание… Хозяин квартиры – адвокат Факих Озфаких, среди его клиентов и Фарук Гюрлер[256]. Спор затянулся, вдруг Озфаких не выдержал: „Господа, так нужен Турции переворот или не нужен? Вижу, вы ждете, что скажет Фарук Гюрлер. Если вам не под силу через него переступить, тогда переступим мы“. Атыф Эрчыкан все записал и дал послушать Гюрлеру. Он был командующим сухопутными войсками, однако метил на должность начальника Генштаба. Услышав запись, он воскликнул: „Ничего себе! Даже мой адвокат хочет меня убить“»[257].

Позже станет известно, что среди представителей военного крыла на этом собрании были начальник Центрального отдела Генштаба генерал-лейтенант Шюкрю Кёсеоглу, начальник Технического отдела Командования военно-морских сил контр-адмирал Ведии Бильгет и начальник Операционного отдела Командования военно-воздушных сил генерал-майор Омер Чокгёр. Накануне переворота 27 мая Бильгет (тогда он был еще майором) сопровождал из Измира в Анкару генерала армии Джемаля Гюрселя, который согласился возглавить заговорщиков. В группу подготовки также входил полковник Осман Кёксал, начальник президентского гвардейского полка в официальной резиденции дворце Чанкая. Как рассказывал Хасан Джемаль[258], Кёксал всем хвастался, как во время переворота арестовал тогдашнего президента, героя Войны за независимость Джеляля Баяра.

Генерал Фарук Гюрлер был одним из двух офицеров в верховном командовании, на поддержку которого надеялись заговорщики. Другим был командующий Военно-воздушными силами Мухсин Батур.

Спустя годы Батур в своих мемуарах так охарактеризует роль, которую сыграл Эрчыкан:

«Почти за всеми собраниями велось наблюдение. На всех присутствовал генерал Атыф Эрчыкан, он выступал с провокационными речами, а на утро первым делом отчитывался обо всем начальнику Генштаба. [… ] Думаю, именно за его ненадежность и двуличие после событий 12 марта ему в дом бросили гранату»[259].

На самом деле о возможной связи заговорщиков с Гюрлером и Батуром стали подозревать еще до того, как Махир Кайнак разоблачил Эрчыкана. В показаниях, данных прокуратуре, Кайнак сообщит, что лично от Маданоглу получил черновик «кадрового состава» организации; ему нужно было привести рукопись в порядок и напечатать на машинке[260].

В документе, который Кайнак передал НРО, Фаруку Гюрлеру присваивали кодовое имя Явуз-бей, Батуру – Селим-бей, Эрчыкану – Эрджю-бей, а следующему после Эрчыкана в военной иерархии начальнику Управления планирования Командования сухопутных войск генерал-лейтенанту Джелилю Гюркану – Нури-бей. Конечно, из соображений секретности их имена нигде не упоминали, однако «Нури-бей» и так уже сообщал всю информацию начальнику Генштаба Тагмачу.

Тем временем НРО каждый месяц отчитывалась перед правительством о проведении операции «Воздушный шар». Совещания проходили в Анкаре в особняке Мармара на территории лесной фермы Ататюрка[261]. Иногда на них присутствовал президент Джевдет Сунай, но чаще всего участниками были премьер-министр Демирель, министр обороны Ахмет Топалоглу, начальник Генерального штаба Мемдух Тагмач, командующий Сухопутными войсками Фарук Гюрлер, командующий Военно-воздушными силами Мухсин Батур, командующий Военно-морскими силами Джеляль Эйиджеоглу и директор НРО Догу. Иногда вызывали и отвечавшего за операцию Микдата Алпая, когда требовалось прокомментировать документы.

На совещании 24 апреля 1970 года Кайнак (не раскрывая себя, под псевдонимом «Преподаватель») представил полученный от Маданоглу список состава правительства после переворота, тоже без настоящих имен. Совещание, начавшееся в 9 часов вечера, затянется до половины третьего утра 25 апреля[262].

Выступая с подробным отчетом, Догу отметил: им стало известно, что заговорщики вступили в контакт с некоторыми лицами «в парламенте» и «среди армейского командования». Двое из них, «Явуз-бей» и «Селим-бей», то есть Гюрлер и Батур, присутствовали на совещании, но не подавали вида.

Когда Догу сказал о «человеке в армии, с которым установили связь», Батур резко его прервал: «Кого вы имеете в виду?» Догу не растерялся и в присутствии президента и премьер-министра ответил: «Вас». (Согласно другой версии, Батур спросил молодого сотрудника НРО Алпая, кого заговорщики планировали поставить на пост премьер-министра.

– Вы правда хотите знать?

– Говори.

– Вас, – ответил Алпай.)

Много лет спустя, в 1988 году, журналист Джюнейт Арджаюрек спросит Демиреля, почему он сразу не отправил Батура в оставку, как он сделал с бывшим начальником Генштаба Джемалем Туралом, планировавшим переворот. «Когда в особняке Мармара стало известно о связи Батура с заговорщиками, он произнес очень убедительную речь, последовательно доказывая свою приверженность демократическому режиму. Ничего нельзя было сделать»[263].

После этого и Гюрлер, и Батур начали дистанцироваться от заговорщиков, однако те ни о чем не подозревали. Маданоглу и Авджыоглу с головой ушли в подготовку и не замечали, что происходит вокруг. Не замечали настолько, что в январе 1971 года они принесли Батуру все документы с планом действий, включая проект конституции и списки кандидатов на освободившиеся должности после переворота[264]. Что со всем этим сделал Батур? Изучил, сделал критические заметки на полях и присвоил номер согласно номенклатуре государственных органов. В свое время, если все сложится, как он хотел, он поделится этими документами со своими коллегами из армейского командования.

А кто же вручил эти документы начальнику Военно-воздушных сил Мухсину Батуру? Эрчыкан? Возможно. Джелиль Гюркан? Может быть. Но мы знаем, откуда появился проект конституции и другие документы и благодаря кому они попали в руки «военного крыла». От кого? От тогдашнего главного редактора журнала «Деврим» – журналиста Хасана Джемаля. Однажды хозяин журнала Доган Авджыоглу вызвал Джемаля к себе в кабинет и передал ему большой конверт с подготовленным им проектом конституции. Джемалю нужно было отнести его по адресу в район Каваклыдере и передать майору Йылмазу Аккылычу[265]. Аккылыч был одним из связных между группой Авджыоглу и группой Маданоглу.

В те дни, когда Авджыоглу и его группа передали документы генералам, которые должны были, по их мнению, стать лидерами переворота, саму группу Авджыоглу занимало совсем другое. Вот что пишет Хасан Джемаль:

«Это было в конце 1970 или в начале 1971 года. После окончания митинга в парке у здания факультета языкознания, истории и географии Анкарского университета студенты должны были устроить шествие, и, когда они подойдут к Дому офицеров, нужно было бросить две гранаты. Одну со стороны кинотеатра „Анкара“, другую – с противоположной стороны, от входа в отель „Юксель Палас“ на пересечении улицы Митхат-паши и бульвара Ататюрка. Гранаты предназначались для патрульных. Одновременно со взрывами перед домом офицеров должен был прозвучать лозунг: „Армия и молодежь вместе на национальном фронте!“

Цель мы преследовали одну: спровоцировать военных. Эти провокации должны были приблизить переворот, и мы вышли бы на путь революции»[266].

Но ожидания заговорщиков неожиданным образом не оправдались. Снова рассказывает Хасан Джемаль:

«Митингом руководил лидер „Дев-Генч“ Эртугрул Кюркчю[267]. Я с волнением жду где-то в районе Сыххие… Но что же это? В конце выступления Кюркчю нас ждет сюрприз: он ведет студентов в противоположном направлении, в сторону района Улус. Наша засада провалилась»[268].

Там же присутствовал и один из руководителей «Дев-Генч» Огузхан Мюфтюоглу. После переворота 12 сентября 1980 года его будут судить и посадят в тюрьму как лидера организации «Девримджи Йол» (Революционный путь). Вот как он будет вспоминать тот день:

«Накануне мы узнали, что готовится такая акция. Сообщали, что обо всем договорились с Актаном Индже из группы Журналистского училища. Вроде бы им уже передали боеприпасы. Вообще, с учетом такой акции, шествие могли и отменить. Однако заговорщики оказали на нас давление, обвинив в попытке сделать из молодежи пацифистов. Чтобы не потерять поддержку студенчества, нам пришлось несмотря ни на что устроить шествие.

После короткого выступления толпе не дали идти в сторону Кызылая. Все члены Центрального совета, включая меня, преградили с той стороны путь. В итоге планируемую провокацию удалось предотвратить, и все мы, вернувшись к зданию факультета, разошлись»[269].

Мюфтюоглу позже признает ошибкой то, что после военного переворота 12 марта они, лишь бы «не отрываться от демократических организаций», подписали декларацию «Союза демократических сил», не осудившего переворот с самого начала[270].

Здесь приходят на ум два вопроса. Во-первых, кто собирался провести акцию, за которой наблюдал Хасан Джемаль, кто собирался бросить гранаты? Ответ мы снова находим у Джемаля. У группы Авджыоглу, которая надеялась с помощью переворота привести Турцию к социализму, было «боевое уличное подразделение». Как установили члены «Дев-Генч», это была «группа Актана Индже», сосредоточенная вокруг факультета социальных наук, которая поддерживала контакт и с кругами, близкими к журналу «Айдынлык» Догу Перинчека, и с Турецкой народно-освободительной армией. Джемаль наряду с Индже указывает имена Айдына Чубукчу и Мустафы Кусейри.

Хасан Джемаль и один из активных сотрудников журнала «Деврим» Улуч Гюркан планировали свои акции в кафе на подземном рынке «Зафер» в районе Сыххие.

А где они находили оружие и взрывчатку для своих провокаций? Как рассказывает Джемаль, к зданию масонской ложи на улице Адакале, где располагался «Деврим», а через дверь от него – редакция журнала «Айдынлык», взрывчатку в багажнике своей машины подвозил Ирфан Солмазер.

Кто такой Ирфан Солмазер? Отставной капитан, участвовавший в перевороте 27 мая 1960 года, член Комитета Национального Единства. В то время как Джемаль Маданоглу хотел как можно скорее передать власть гражданским, Солмазер был противоположного мнения и принял сторону Альпарслана Тюркеша. Джемаль Гюрсель поддержал Маданоглу, и Солмазер вместе с Тюркешем были задержаны 13 ноября 1960 года в составе «Группы четырнадцати»[271]. Их всех направили на авиационную базу Мюртед в пригороде Анкары, которая стала центром событий и во время попытки военного переворота 15 июля 2016 года[272].

Близкий друг Тюркеша из США, агент ЦРУ Рузи Назар получил известие о том, что «Группу четырнадцати» собираются там убить. После вмешательства Вашингтона следующим утром всех отправили за границу. Тюркеш поехал «советником» в посольство в Нью-Дели, а Солмазер – тоже «советником» в посольство в Гааге. По возвращении Солмазер был избран депутатом от Народно-Республиканской Партии, но вскоре он и ее привел к расколу и присоединился к новой Партии национального доверия[273].

Ссылаясь на отставного капитана ВМС Эрола Бильбилика, который в те времена поддерживал близкие связи с группой Авджыоглу, Хасан Джемаль сообщает, что Солмазер подталкивал активистов вроде Сарпа Курая и Дениза Гезмиша к вооруженным нападениям, влючая обстрел посольства США[274]. За день до переворота 12 марта Солмазер скрылся в Германии[275].

Заговорщики уже назначили дату: 9 марта, вторник. Почему они выбрали именно этот день, до сих пор не ясно. Должно быть, они чувствовали, что готовы.

Начальник Генштаба Тагмач обо всем знал и от НРО, благодаря сведениям от Маданоглу, которые сообщал Махир Кайнак, и от Атыфа Эрчыкана, передававшего информацию о военном крыле группы Авджыоглу. Посоветовавшись с президентом Джевдетом Сунаем, он решил нанести удар первым. Тем более, что его с самого начала поддерживал командующий Военно-морскими силами адмирал Джеляль Эйиджеоглу.

2 марта он приказал всем офицерам высшего ранга, находящимся в Анкаре, на следующий день собраться в кинозале Командования военно-воздушных сил. В последний момент об этом сообщили и командующим тремя родами войск. 3 марта Тагмач выступил с жесткой речью и заявил, что армия останется вне сиюминутной политики и найдет решение внутри себя, не доводя до раскола. Как мы видели ранее, тем вечером в Эмеке собрались представители военных и гражданских и приняли решение действовать немедленно. Они все еще считали, что Гюрлер и Батур на их стороне. Однако все изменилось, когда генерал Эрчыкан, который днем присутствовал на совещании Тагмача, а вечером был у заговорщиков, утром 4 марта рассказал Тагмачу и, по его приказу, Гюрлеру, что говорили на собрании о последнем. Теперь и Гюрлер, и Батур знали, что Эрчыкан – крот, и поняли, что об их контактах с мятежниками стало известно.

В те дни распространилась новость, что 10 марта Тагмач созывает чрезвычайное заседание Совета верховного командования. Несмотря на это, 8 марта заговорщики собрались еще раз, а связанные с ними офицеры вечером того же дня привели подчиненные им подразделения в боевую готовность. 9 марта, когда переворот должен был совершиться, Гюрлер позвонил Батуру и попросил прийти к нему с группой офицеров. Когда те прибыли в 17:00, с Гюрлером находились Эрчыкан и Гюркан. Он говорил ясно: «Никаких действий не предпринимать, если ведется подготовка – остановить». Все отправились на званый ужин к Тагмачу[276]. Те, кто хотел установить демократию путем военного переворота, распрощались с надеждами на 9 марта, однако Маданоглу и Авджыоглу еще ни о чем не знали.

В заседании 10 марта 1971 года участвовал генерал-полковник Кенан Эврен, который спустя девять лет, 12 сентября 1980 года, организует переворот и захватит власть в стране, и его приближенные – адмирал Бюленд Улусу и генерал-полковник Тургут Сунальп. Подавляющее большинство выступило за вмешательство в ситуацию. 11 марта Тагмач провел еще одно собрание с тремя командующими родами войск. Именно на этом собрании возникла идея вынудить премьер-министра Сулеймана Демиреля уйти в отставку.

Позже Батур напишет в воспоминаниях, что, «если быть честным», он принял бы участие в таком мятеже при условии, что его поддержали бы командующие сухопутными войсками и военно-морскими силами, однако он не стал бы действовать по заданной Авджыоглу траектории[277]. То есть Батур был не против самой идеи переворота, но считал, что если уж его устраивать, то все надо делать самим. Он не нуждался в помощи каких-то проходимцев из гражданских. Те, мечтавшие о смене режима, желая спровоцировать и использовать в своих целях военных, переоценили свои силы и недооценили силы армии. В итоге, это военные их использовали. Раз уж надо было вмешаться в ход политической жизни страны, армия могла и сама с этим справиться.

Меморандум, составленный Тагмачем и тремя командующими, был зачитан по турецкому радио 12 марта 1971 года в 13:00. Пути назад уже не было.

В дни, когда в среде военных происходило брожение, премьер-министр Демирель сидел как на иголках. Повсюду говорили о перевороте. Он знал, что некоторые командующие собрались 8 марта, а сам переворот назначен на 9 марта, однако этот день уже остался позади. Его тревога росла – что происходит?

Военные отправили в отставку премьер-министра и поручили депутату от Народно-Республиканской Партии Нихату Эриму сформировать парламент, при условии, что он покинет партию. Однако авторы «левого переворота» продолжали жить в собственной вселенной. Члены группы Маданоглу-Авджыоглу были разочарованы неудачей 9 марта, а их настроения сразу после 12 марта Кайнак описал так:

«Военачальники предприняли важный, хотя и недостаточный шаг, поменяв политическую власть. Наша цель – превратить это в настоящий переворот. Теперь военным понадобятся идеи, за которыми последует народ. Такие идеи есть только у нас, и они будут нуждаться в сотрудничестве с нами, чтобы мы стали лицом правительства»[284].

По правде говоря, нельзя было сказать, что Фарук Гюрлер и Мухсин Батур никак не связаны с подготовкой левого переворота, что они не подавали заговорщикам надежду. Мы знаем из воспоминаний Батура, что он встречался с нижестоящими офицерами и с высокими чинами из других видов войск. Так, например, есть свидетельство Джелиля Гюркана. Гюркан был среди тринадцати офицеров (из них пятеро – генералы), которых 16 марта, через четыре дня после переворота, уволил из армии Демирель, который, несмотря на свою отставку, еще не передавал полномочия и оставался официально премьер-министром. Пережив пытки на вилле Зивербей, Гюркан в 1985 году рассказал журналисту Угуру Мумджу, что Фарук Гюрлер говорил ему: «Офицера, не читавшего книгу [Догана Авджыоглу] „Устройство Турции“, я за офицера не считаю». Эта книга в те годы считалась «обязательной для прочтения» в рядах вооруженных сил.

Сегодня мы можем увидеть, что не существовало двух заговоров 9 марта и 12 марта, одного левого, другого правого.

Были два течения, отдельные друг от друга, но параллельные. В них участвовали военные, считавшие, что переворот 27 мая 1960 года был «не завершен», и признававшие за собой право вмешиваться в политику; преподаватели и студенты университетов, вдохновленные растущим левым движением и вооруженной борьбой в мире; политики, каким-то извращенным образом перемешавшие социализм с турецким национализмом и кемализмом. Добавьте к этому полную хаоса и анархии политическую атмосферу, где царствовала паранойя, вызванная поляризацией холодной войны.

В этой нездоровой обстановке и происходила борьба за власть.

Надо было быть лишенным здравого смысла и трезвости рассудка, чтобы подумать, будто вооруженные силы Турции, страны НАТО, устроят левый переворот, играющий на руку Советскому Союзу. Однако думающие так люди были полны воодушевления и надеялись, как и рассказывал Хасан Джемаль, что социалистическая революция возможна в результате именно такого переворота.

Между тем у движущей силы мятежа, Джемаля Маданоглу, таких намерений и такого желания не было.

К примеру, за несколько месяцев до переворота 12 марта, то есть в конце 1970 или в начале 1971 года, однажды вечером Маданоглу пришел без приглашения в дом на Третьем проспекте района Бахчелиэвлер. Там проживал высокопоставленный сотрудник ЦРУ Рузи Назар, который с территории Турции с 1959 года руководил операциями американской разведки в Советском Союзе.

Как рассказывает бывший агент НРО Энвер Алтайлы, вспоминая свои встречи с Рузи Назаром, Маданоглу узнал о Назаре от Агаси Шена, своего товарища по военному перевороту 1960 года. Шен, один из лидеров переворота, был адъютантом Джемаля Гюрселя, ставшего впоследствии президентом. С Рузи Назаром Шен познакомился в 1955 году в Вашингтоне. Назар основательно изучил досье на Маданоглу. Десять лет назад его спас от гнева Вашингтона его близкий друг Тюркеш, настоявший, чтобы в обращение, зачитанное 27 мая, были включены слова «мы верны НАТО и СЕНТО». Назар подозревал, что журнал «Онджю», который пользовался поддержкой Маданоглу, в то же самое время получает деньги от отдела культуры советского посольства.

Назар пригласил Маданоглу войти, предложил его любимый виски. Тот же прямо рассказал о причине своего прихода. Планировали новый переворот, подготовку в рядах армии уже завершили. Если США помогут, например, если им удастся установить связь с генералами из JUSMMAT, это принесет выгоду обеим странам. Назар заподозрил, что это ловушка советских властей, и отказался: «Господин генерал ошибся дверью»[285].

Как только Маданоглу ушел, Назар связался с ЦРУ и посольством США. В то время заместителем Назара в анкарской резидентуре ЦРУ был Дуэйн Кларридж, которому до этого удалось расколоть Коммунистическую партию Индии и лишить ее победы на выборах, спровоцировав внутри нее конфликт из-за Китая; он же в скором будущем – участник дела «Иран-контрас»[286].

В 1999 году Кларридж рассказал мне в интервью, что узнал о меморандуме 12 марта за два дня и сообщил о нем в штаб ЦРУ. Его источник, таким образом, понятен. Однако, по всей видимости, Кларридж имел в виду проект меморандума, принятый на заседании Совета командования 10 марта. Американцы наблюдали за всем практически в прямом эфире.

Маданоглу же хотел только одного – захватить власть, а правый это будет переворот или левый – его не интересовало. «Цель оправдывает средства», – считал он.

К примеру, не существовало тайной организации «Революционная Армия», чьи заявления и предупреждения правительству часто печатали в газете «Деврим». Ее выдумал Доган Авджыоглу. Много лет спустя Хасан Джемаль расскажет, что большинство заявлений писал Авджыоглу, а некоторые – журналист Ильхами Сойсал[287].

Стояли ли за спиной Догана Авджыоглу СССР и Коммунистическая партия Турции? Доказывает ли это визит советского атташе по вопросам печати и культуры, который предостерег заговорщиков и подарил им маленький транзисторный радиоприемник[288], чтобы мешать прослушивать разговоры? (Заговорщики обсуждали между собой, а не поместили ли русские в этот приемник передатчик, чтобы их слушать? Но в итоге обратили все в шутку.)

Во-первых, шпионажем так не занимаются. Советский дипломат, который и так наверняка находится под наблюдением НРО, к тому же связанный с КГБ, не войдет среди бела дня в здание, тоже находящееся под наблюдением НРО, а возможно, и других спецслужб, не подставит так себя и своих агентов, так просто не бывает. А во-вторых, ослабление американского влияния в подконтрольной НАТО Турции, нарушение баланса сил в стране было частью деятельности Пятого управления КГБ, занимавшегося политическим саботажем и вредительством. В 1967 году Брежнев назначил главой КГБ Юрия Андропова, и создание нового управления входило в план Андропова по борьбе с влиянием США и НАТО[289]. То есть Москве не нужно было организовывать и поддерживать заговорщиков: чтобы усложнить жизнь Вашингтону, ей было достаточно влиять на политическую атмосферу.

В итоге, вместо того чтобы разделить армию, как это было во время переворота 1960 года, заговор снизу жесткой рукой начальника Генштаба был превращен во вмешательство армейского командования в политику страны. А с переходом на сторону Тагмача двух генералов, Гюрлера и Батура, на которых заговорщики возлагали свои надежды, переворот лишь сменил свое направление, но не более того.

Левые заговорщики ожидали, что военные займут их сторону, а между тем переворот 12 марта имел огромные последствия и поменял расстановку сил в Анкаре. 19 марта Тагмач обратился к партиям, чтобы те представили своих кандидатов для «правительства народного единства». Генеральный секретарь Народно-республиканской партии Бюлент Эджевит заявил, что уйдет с поста, если от НРП будут выдвинуты кандидаты для такого правительсва. И через два дня он действительно ушел, когда вышедший из НРП Нихат Эрим был выбран военными на должность премьер-министра, а его кандидатуру поддержал Исмет Инёню. Их с Инёню пути начали расходиться, на стороне Эджевита оказался и молодой политолог Дениз Байкал[290].

Когда инициатива переворота перешла от заговорщиков к военным, первоначальные организаторы лишились полномочий. Гражданские и отставные военные, замешанные в заговоре остались не у дел. Правда, не все…

Ведии Бильгет, оказавшийся среди отстраненных, много лет спустя расскажет, что раскол вызвал у него такое чувство, будто его предали. Особенно болезненный удар нанес ему Орхан Кабибай, один из лидеров переворота 27 мая, который вместе с «Группой четырнадцати» Тюркеша был выслан из страны (Кабибая отправили в Брюссель): как только ветер изменился, он начал работать с Нихатом Эримом на группировку Тагмача. «Это Орхан Кабибай предложил посвятить в план заговора Атыфа Эрчыкана», – рассказывал отставной адмирал Бильгет[292].

В то время как всех низших офицеров, входивших в военное крыло, уволили из армии и судили, генерал Атыф Эрчыкан возглавил Военно-историческое управление Генштаба. В 1974 году под его редакцией вышла любопытная книга. О ее названии судите сами: «Примеры военной хитрости»[293].

Один из участников движения «Йён» Догана Авджыоглу Атилла Караосманоглу получил приглашение оставить должность во Всемирном Банке в Вашингтоне ради поста вице-премьера в созданном 26 марта правительстве Эрима. Правда, Караосманоглу быстро понял, во что ввязался, и в 1972 году вернулся во Всемирный банк.

Вопреки ожиданиям авторов журнала «Деврим» военные так и не позвали революционеров их возглавить, и «Деврим», продолживший дело журнала «Йён», был закрыт в апреле в условиях военного положения.

Однако настоящая буря разразилась, когда Турецкая народно-освободительная партия-фронт (ТНОП-Ф) 17 мая 1971 года похитила генерального консула Израиля в Турции Эфраима Эльрома, труп которого найдут 23 мая. В результате начатой операции «Кувалда» понесут наказание не только боевики ТНОП-Ф, ТНОА (Турецкой народно-освободительной армии) и ТРКОА (Турецкой рабоче-крестьянской освободительной армии). Будут закрыты Партия национального порядка Неджметтина Эрбакана – за антисекуляризм, Рабочая партия Турции Бехидже Боран – за поддержку курдов и сепаратизм. Пострадают также профсоюзы и объединения.

Эльром, убийство которого стало первой акцией ТНОП-Ф, родился под именем Эфраим Хофштеттер в 1911 году в Польше. Его отец, мать и сестра погибли в нацистских концлагерях. Еще до создания Израиля он переехал в подмандатную Палестину, контролируемую британскими властями, где работал полицейским. После провозглашения государства Израиль он стал начальником уголовного отдела полиции Тель-Авива. Хофштеттер был одним из восьми офицеров под руководством директора израильской разведки «Моссад» Рафи Эйтана, перед которыми стояла задача поймать нацистского преступника Адольфа Эйхмана, чей след обнаружили в столице Аргентины Буэнос-Айресе. Им удалось похитить Эйхмана и через Сенегал доставить его в Израиль 22 мая 1960 года[294]. Хофштеттер также участвовал в допросе Эйхмана. Покинув полицию и перейдя в министерство иностранных дел, он, как полагалось израильскому дипломату, взял фамилию на иврите – Эльром[295]. Он не скрывал этого в своих первых интервью по прибытии в Турцию[296]. Журналист газеты «Шалом» Моиc Габай утверждает, что убийство Эльрома мог спонсировать нацистский преступник Алоиз Бруннер, который до того, как бежать в Сирию, некоторое время скрывался в Стамбуле, в доме напротив немецкого генконсульства в районе Гюмюшсую[297]. А журналист Джем Кючюк выдвигает версию, что некоторые действия Эльрома по поимке нацистов «вызывали беспокойство у группы внутри турецкого Управления специальных операций». По мнению Кючюка, это убийство организовала «ячейка Ибрагима Тюркера», которая с помощью НРО и МВД внедрила в ряды ТНОП-Ф капитана Ильяса Айдына и капитана Орхана Савашчы. В похищении участвовал Ильяс Айдын, после убийства он по указанию УСО спрятался в анкарском районе Этимесгут, а затем бежал в Сирию[298].

В связи с убийством Эльрома на вопросы журналиста Аднана Бостанджыоглу отвечал Огузхан Мюфтюоглу, которого после переворота 1971 года судили по делу ТНОП-Ф, а после переворота 1980 года – по делу организации «Девримджи Йол». По его версии, «ясно было, что Ильяс Айдын вел двойную игру». В газетах писали, что он арендовал дом, в котором был убит Эльром. Всех поймали, однако Айдын перебрался из Анкары в Малатью, а оттуда – в Сирию. Там он был схвачен группой Теслима Тёре[299]. По словам Тёре, он признал, что является агентом, и вероятно, там же был убит[300].

Как сообщается, пособник Эйхмана нацист Бруннер умер в Сирии в 2010 году в возрасте 97 лет.

Эльрома же убили 22 мая, ровно в годовщину того дня, когда Эйхмана привезли в Израиль. Его тело нашли на следующий день в стамбульском районе Нишанташи.

Убийство Эльрома стало одним из поворотных моментов периода, наступившего после переворота 12 марта.

Примерно за месяц до убийства Эльрома началась операция против группы Маданоглу-Авджыоглу. Одним из первых арестованных стал Ильхан Сельчук, взятый под стражу 29 мая, за ним последовали и другие. Джемаль Маданоглу и Осман Кёксал, которые за участие в перевороте 1960 года являлись пожизненными сенаторами, лишились неприкосновенности, и 28 июля 1971 года против них было возбуждено дело.

Друзья Махира Кайнака, не подозревавшие, что он крот НРО, например, его соседи Ахмет и Шюкран Кетенджи, принесли ему «нежелательные» книги, и он спрятал их в доме своей матери. Позже он объяснит, что разделял работу и личную жизнь и не сообщил НРО о книгах, а через некоторое время вернул их владельцам в целости и сохранности[301].

В те дни Кайнака вызвали в Анкару. Ему впервые предстояло встретиться с Фуатом Догу. Для встречи выбрали служебную квартиру НРО в округе Чанкая. Разговор был долгим, Кайнак впервые видел «человека, который мыслил не только в пределах Турции и старался предвидеть будущее». (Если учесть, что в июле 1971 года Догу по требованию Исмета Инёню и под давлением вице-премьера Сади Кочаша покинул свою должность и был направлен послом в Лиссабон, то этот разговор, скорее всего, произошел не позднее июня.)

Правительство Эрима можно было представить как некую коалицию между Тагмачем и его людьми, с одной стороны, и Гюрлером и Батуром, с другой. Однако было вполне вероятно, что эта коалиция могла распасться еще до конца года, в летние месяцы. В связи с этим необходимо было вынести приговор подозреваемым на основании собранных улик и разорвать связь между военными и гражданскими, возникшую на основе заговора.

Поэтому Догу хотел, чтобы Кайнак выступил в суде как заговорщик, который раскаивается в содеянном: так он воспользуется законом о признании вины и поможет приговорить остальных. Кайнак был против: «То, что вы предлагаете, опозорит меня в глазах общества. Вы ни от кого не можете требовать пойти на такое, даже ради родины. Это навредит не только мне, у меня нет права оставлять такое наследие своей семье. Я никогда на это не соглашусь»[302].

«Пусть я сяду вместе с остальными, позаботьтесь о моей семье», – предложил он сначала. Теперь не согласился Догу. «Тогда рассекретьте меня», – сказал Кайнак. Он думал, что так станет ясно, что он не предавал своих товарищей, а с самого начала работал по заданию своей страны, а также он останется под защитой государства и не станет целью для различных организаций и зарубежных служб. А когда все уляжется, он сможет начать новую жизнь.

У Фуата Догу были причины уговаривать Кайнака. Ведь сам переворот уже случился, некого было судить за попытку мятежа. Без свидетелей никого нельзя было привлечь. Не было никаких доказательств, кроме тех, что собрала НРО с помощью Кайнака в результате многих лет наблюдений и прослушки без судебного постановления, то есть кроме разведданных, добытых незаконным путем. Если такие сведения предоставить суду, то станет известно, чем занимается НРО, а сами нелегальные улики не будут приобщены к делу. В итоге подозреваемых по делу Маданоглу освободили 28 декабря 1971 года.

Кайнак в то время уже был кадровым сотрудником НРО и числился в контркоммунистическом управлении, где работал его связной, однако текущего задания у него не было. Также он продолжал работать в университете. Ему поручили отвезти материалы вступительных экзаменов в город Трабзон[303]. Когда он вернулся в Стамбул, прежде чем сесть на паром, чтобы перебраться на свой берег, он купил на пристани газету. На первой странице была новость о том, что НРО его рассекретила. Никто его заранее об этом не предупреждал.

Так Махир Кайнак стал первым и единственным агентом, первым и единственным «кротом» в истории разведки, которого рассекретила собственная разведслужба, даже когда его, вероятно, никто не подозревал.

Он тут же позвонил в НРО. Побросав в чемодан кое-какие вещи, он отвез жену и детей из их дома в Бакыркёе в служебную квартиру НРО в районе Мода. Были каникулы, детям он сказал, что они уехали на лето в Суадийе[304]. Кайнак вспоминает интересную деталь:

«Мы не могли все время держать в четырех стенах двоих девочек десяти и семи лет. Когда мы совершали короткие прогулки по окрестностям, я не хотел, чтобы они упоминали мое имя, которое выучили не так давно, а также имена моей жены и друг друга.

Жена превратила это в игру и дала всем новые имена. Кто использует чье-нибудь настоящее имя, должен был платить штраф в 25 курушей[305]. Детям эта игра очень понравилась, и мы почти не произносили настоящих имен»[306].

Пока семья жила «на нелегальном положении», Махира звали Мустафа, Шюкран – Сыдыка, Мелике – Зейнеп, Ульке – Дениз. На самом деле это были их «гёбек-ады», вторые имена[307].

Накануне начала учебного года в 1972 году они переехали в Анкару и сняли дом неподалеку от улицы Гювенлик, в районе Ашагы Айранджы. Девочек записали в начальную школу. Кайнак работал в Управлении НРО по Анкаре в конце Восьмой улицы района Эмек. Когда он занимался анализом публикаций КПТ в контркоммунистическом управлении, его вызвали еще раз.

Дело Маданоглу возобновили, и на этот раз в НРО хотели, чтобы он дал показания в суде в качестве агента, для этого его направили в командировку в Стамбул.

1972 год в Турции с самого начала был неспокойным. После отставки одиннадцати министров-технократов, включая Караосманоглу, первое правительство Эрима распалось, и велась работа по созданию второго. Основателей Турецкой Народно-Освободительной Армии Дениза Гезмиша, Юсуфа Арслана и Хусейна Инана приговорили к смерти. Чтобы спасти их, Махир Чаян и другие члены ТНОП-Ф и ТНОА похитили с базы НАТО трех технических сотрудников: двух британцев и одного канадца. Все были убиты 30 марта в деревне Кызылдере, выжил только Эртугрул Кюркчю. Трех членов ТНОА повесили 6 марта 1972 года. В августе Тагмач ушел в отставку, и освободившийся пост начальника Генштаба занял Фарук Гюрлер, которого стамбульский комендант военного положения генерал армии Фаик Тюрюн в беседе с Демирелем называл «марксистом». Президентские выборы 1973 года также были не за горами. А во главе НРО теперь стоял генерал-полковник Нуреттин Эрсин (который будет участвовать в перевороте 12 сентября 1980 года в качестве командующего Сухопутными силами).

Вот в такой атмосфере, после возобновившихся в октябре 1972 года арестов готовились судебные заседания, на которых предстояло давать показания Кайнаку.

До начала судебного процесса обвиняемых жестоко допрашивали с применением пыток. Джемаля Маданоглу, Догана Авджыоглу, Ильхана Сельчука, Ильхами Сойсала и других держали на вилле Зивербей. Об их местонахождении не знали даже близкие.

Турции на этом этапе своей политической истории предстояло познакомиться с «Зивербеем» и «контргерильей».

Тайные допросы НРО проходили на вилле Зивербей в районе Эренкёй. По признанию Мехмета Эймюра, до того момента это принадлежавшее НРО здание использовали, чтобы допрашивать «беженцев и мигрантов, вызывающих подозрение или способных сообщить ценную информацию», а также для приема гостей. Впервые его использовали в условиях военного положения по предложению Эймюра для допроса лейтенанта Фузули Языджы, которого подозревали в причастности к побегу Махира Чаяна и его товарищей из военной тюрьмы Мальтепе[308].

Среди тех, кого допрашивали в Зивербее, был и главный редактор газеты «Джумхуриет» Ильхан Сельчук. В 1986 году Назлы Ылыджак, лучшая журналистка национал-консервативной газеты «Терджюман», которую какое-то время считали полной противолопожностью «Джумхуриет», опубликует серию статей под общим заголовком «Заговоры 12 марта». В статьях от 17, 18 и 19 апреля будут напечатаны показания Ильхана Сельчука, его написанное от руки 28 марта 1972 года признание, как они с заговорщиками из военных и гражданских готовили план свержения правительства Демиреля.

Ответ Ильхана Сельчука в газете «Джумхуриет» был жестким. В опубликованных газетой «Терджюман» показаниях, которые практически оправдывали переворот 12 марта 1971 года, было скрыто ужасное послание. В рукописном признании Сельчук оставил зашифрованное послание, своего рода «акростих», состоящий из первых букв второго с конца слова каждого предложения.

Таким способом Сельчук на случай, если не выйдет из Зивербея живым, оставил для тех, кто в будущем сумеет расшифровать его текст, такое послание:

– «Меня заставили это написать»;

– «Меня пытают»;

– «Меня приковали цепью»;

– «Меня могут убить»;

– «Пытки»;

– «Смерть»;

– «Пытки и насилие»;

– «Оказывают давление»;

– «Чтобы остаться в живых, надо сочинить эту ложь».

На самом деле Ильхан Сельчук рассказал об этом на заседании суда 12 февраля 1974 года, чтобы доказать, что показания были взяты под пытками. На следующий день новость опубликовали в газете «Джумхуриет», но другие издания не заинтересовались ей, и информация не получила широкой огласки. Спустя годы, благодаря статьям Назлы Ылыджак в «Терджюман», о сообщениях Сельчука заговорили вновь.

Вот что скажет о применении пыток Фаик Тюрюн в интервью журналисту Джюнейту Арджаюреку, опубликованном 8 февраля 1974 года в газете «Хюрриет»:

«Нет, дубинкой не насиловали. [… ] Били, заковывали в цепи, отрезали волосы, забирали все, что напоминало о внешнем мире, кроме белья».

Следующие удручающие слова Тюрюна раскрывают не только его отношение к пыткам, но и взгляды на мир и на женщин:

«Вот есть Илькай Демир, осуждена пожизненно. [… ] Говорит, что ее подруг насиловали, а ее нет. [… ] Если кого-то насиловали, то почему Илькай обошли стороной? Она-то покрасивее прочих».

Показания Махира Кайнака ни к чему не привели. Адвокаты подсудимых строили защиту на том, что документы НРО нельзя приобщать к делу. Более того, появился свидетель, чьи слова бросили тень на Кайнака. Некоторое время назад, еще водя «дружбу» с левыми, Кайнак с жалобой на усталость обратился к неврологу Генчаю Гюрсою. Доктор Гюрсой заявил, что у Кайнака проблемы с психикой, и его сведениям нельзя доверять[310].

Подозреваемых освободили из-под стражи 30 декабря 1972 года. Дело закрыли 2 октября 1974 года, оправдав всех причастных. Суд счел бездействие НРО относительно подозреваемых в течение четырех лет с 1967 по 1971 год доказательством того, что «отчеты агента были полны противоречий», то есть разведданные Кайнака «не вызывали доверие».

А ведь по требованию президента и премьер-министра Кайнак узнал, кто является фактическим военным лидером заговора. Без этого начальник Генштаба не привлек бы на свою сторону двух командующих родами войск, связанных с заговорщиками, и не заставил бы мятежников подчиниться армейской вертикали. Значит, и военный переворот стал возможен благодаря данным Кайнака. Здесь дело было совсем не в «ненадежности агента».

В результате спустя одиннадцать лет турецкая демократия снова получила тяжелый удар. Многие, связанные с Маданоглу и Авджыоглу, пострадали, однако Фарук Гюрлер и Мухсин Батур вышли сухими из воды – дело тихо закрыли.

Есть еще одна интересная деталь, связанная с виллой Зивербей и операцией «Кувалда», которая касается нашей темы.

Один из самых знаменитых киноактеров тех лет Йылмаз Гюней некоторое время был под наблюдением НРО, искали его связи с членами ТНОП-Ф.

Подозревали, что он предоставляет этой организации свой дом, машины «Бьюик» и «Шевроле Импала», а также использует для помощи им свои связи. Наблюдение за Гюнеем было поручено Неджати Гюлю – сотруднику контркоммунистического управления, в котором служил и Кайнак.

Неджати Гюль, как и Гюней, был родом из Аданы. Он начал посещать ночные клубы и казино, в которых тот был завсегдатаем, и за короткое время вошел в его близкий круг. Он начал передавать НРО сведения о Гюнее, однако их было недостаточно.

Однако агент НРО вдруг начал меняться. Раньше он ходил в казино для установления связей, по долгу службы, а теперь их начала посещать и его жена, а в доме они устраивали вечеринки с азартными играми. Он начал пить и посылать своего водителя за целыми блоками контрабандных американских сигарет[311]. Его новый образ жизни явно не соответствовал зарплате госслужащего.

Так о Гюле напишет Кайнак, знавший его по работе в НРО: «Если раньше он испытывал проблемы с деньгами, то теперь расслабился. В кобуре он носил очень дорогой пистолет, по его словам, – подарок артиста»[312].

Опубликовали меморандум, объявили военное положение. После похищения и убийства генконсула Израиля Эльрома в мае 1971 года всем на два дня запретили покидать дома, одну за другой обыскивали квартиры. Во время обысков военные пришли и в дом к Гюнею. Через много лет его жена Фатош во всех подробностях опишет ту ночь[313]. Йылмаз Гюней открыл дверь жандармам и спокойно спросил:

– Пожалуйста, вы что-то ищете?

– Ищем беглых анархистов.

– Они здесь, мы как раз вас ждали, – полушутя ответил Гюней и даже предложил им виски.

Военные хотели обыскать дом, он согласился. Фатош Гюней была в постели.

– Проходите. Только моя жена спит, не разбудите ее при обыске, пожалуйста.

Военные бросили взгляд в сторону спальни и ушли.

Вы, должно быть, обратили внимание: Кайнак узнал о произошедшем с Йылмазом Гюнеем и Неджати Гюлем от сотрудника НРО, которого назвал «его начальником, с которым и я контактировал по работе».

Кто же это такой?

Спустя много лет о нем случайно узнает дочь Махира Кайнака, специалист по международным отношениям Дениз Ульке Арыбоган.

Когда она занимала пост ректора университета Бахчешехир, она на одном приеме пересеклась с бывшим президентом клуба «Бешикташ» Сулейманом Себа. Она несколько раз слышала, как отец тепло отзывался о Себа. Знала также, что он в прошлом работал в НРО, но не предавала этому большого значения: «Сидел где-нибудь в отделе цензуры и купировал газетные статьи», – предполагала она.

Арыбоган спросила, был ли он знаком с ее отцом.

– Кто ваш отец, ханым-эфенди?[316] – вежливо поинтересовался Себа.

– Махир Кайнак.

Не успела она это сказать, как Себа, несмотря на почтенный возраст, вскочил с места под удивленными взглядами окружающих. Арыбоган тоже невольно встала. Себа застегнул пиджак и обнял ее, расцеловал в щеки и даже прослезился.

Затем он поведал ей тайну, которую хранил долгие годы: когда Махир Кайнак работал на НРО в рядах заговорщиков группы Маданоглу, он передавал информацию через него. Связным Кайнака, давним сотрудником контркоммунистического отдела НРО был Сулейман Себа.

Как и многие сотрудники Национальной службы безопасности, позже преобразованной в Национальную Разведывательную Организацию, Себа был черкесом по происхождению. Он родился в 1926 году в округе Хендек провинции Сакарья. Закончив Кабаташский мужской лицей, он начал играть в футбол в клубе «Бешикташ», ради чего бросил, не доучившись, отделение французской филологии университета имени Мимара Синана. Во время первого матча в 1947 году на новой домашней арене Бешикташа, стадионе «Инёню», он забил мяч в ворота шведской команды АИК, таким образом войдя в историю как автор первого гола на этом стадионе. Однако в 1954 году он внезапно оставил футбол, сославшись на повреждение мениска.

В этом же году Себа начал работу в НСБ.

Себа – не первый спортсмен в рядах НРО. Мы уже рассказывали историю сотрудника НСБ Нешета Гюриша, который во время Второй мировой войны добыл информацию, подтверждавшую, что Германия не собирается нападать на Турцию, чем развязал руки Инёню в переговорах с США и Великобританией и за что был награжден. Так вот, он тоже сначала играл в футбол в клубе «Эюпспор», а затем был его президентом[317]. Очень интересны воспоминания Гюриша по этому поводу:

«Мне пришлось оставить футбол в 23 года. Дело было не в травме и не в деньгах. Единственной причиной было то, что я начал работать в НРО. На самом деле, я какое-то время совмещал игру в футбол и работу агентом. Но однажды вечером во время секретного задания кто-то меня узнал и спросил рядом стоявших: „Это разве не капитан „Эюпспора“?“ На следующий же день я ушел из спорта.

Еще одним спортсменом-агентом был бывший директор „Бешикташа“ Сулейман Себа. Только он поступил на службу в разведку на тридцать лет позже меня. Себа провел много успешных операций. Мы до сих пор видимся. Также у меня в подчинении работал бывший баскетболист „Галатасарая“ Тургут Атакол»[318].

В 1994 году, когда Себа был избран президентом «Бешикташа», он уже вышел в отставку. Тогда он возглавлял Стамбульский отдел психологических операций и после выхода в отставку еще пять лет работал по договору. В тот период всем известный «Сулейман-аби»[319] стал своеобразным лицом НРО и ее проводником в деловом мире и общественной жизни. Сулейман Себа умер 13 августа 2014 года на 89-м году жизни и был похоронен, согласно завещанию, на кладбище Ферикёй, рядом со своей матерью Назлы Себа.

Что же касается Кайнака… После встречи его дочери с Сулейманом Себа он при помощи своего зятя Лютфи Арыбогана, директора Федерации футбола, тоже смог встретиться с ним и вспомнить былые дни.

Кайнак проработал в НРО десять лет и уволился с должности начальника Управления экономической разведки после переворота 12 сентября 1980 года. Меня с Кайнаком познакомил его сосед по кабинету Ялчын Кючюк[320], они оба преподавали в университете Гази. Следовательно, в 1990-е годы университеты были еще открыты для ученых самых разных взглядов.

От Махира Кайнака я научился кое-чему и в области журналистики. Какой бы правдоподобной ни казалась информация, в особенности если я получаю ее от госслужащего, в особенности – от сотрудника спецслужб, никогда нельзя ограничиваться одной версией. Если как следует покопать, я всегда нахожу все новые и новые ответы.

Кайнак умер через полгода после Себа, 14 февраля 2015 года, похоронен на кладбище Караджаахмет. Благодаря ему турецкая разведка провела свою самую успешную операцию по внедрению «крота», причем не в зарубежную разведслужбу, а в несколько организаций внутри собственной страны.

Аарон Мошель был агентом Моссада. В период охоты израильтян на нацистов он внедрялся в неонацистские группировки, потом вышел в отставку и осел в Германии. Как рассказывает он сам, в 1963 году ему поступило предложение снова поработать на Моссад, и он не смог отказаться. Как известно, сотрудники таких организаций очень редко окончательно уходят на покой.

Требовалось от него вот что: поехать в Бейрут и передать кое-что одному английскому журналисту, корреспонденту журналов «Экономист» и «Обсервер» на Ближнем Востоке. Мошель должен был сказать журналисту: «Я хочу передать вам привет от Литци Кольман», а дальше действовать в зависимости от реакции собеседника на эти слова. Литци Кольман, еврейка, австрийская коммунистка, была бывшей (первой) женой английского журналиста. О ней мало кто знал, так что можно было надеяться, что англичанин поймет, кто послал к нему Мошеля. Тогда Мошель должен был передать, что английская секретная служба MI6, на которую работал англичанин, узнала, что на самом деле он агент КГБ, и с минуты на минуту должна его арестовать. Если он хочет, ему могут помочь выехать из Ливана.

Едва услышав имя бывшей жены, англичанин сказал: «Видно, что вы многое обо мне знаете, и я догадываюсь, кто вас послал. Можете передать им, что я буду иметь в виду их предложение. Однако я предпочту довериться своим старым друзьям». В книге воспоминаний Мошеля, вышедшей на немецком языке под заглавием «Гадюка: История израильского шпиона»[321], говорится, что английский журналист сразу после этого разговора взял такси и отправился в Дамаск. Оттуда под охраной «курдских повстанцев, сторонников СССР», он перебрался сначала в северный Ирак, потом (нелегально) в Турцию, где в городе Догубеязыте его встретили агенты КГБ и переправили на территорию Советского Союза. Из Еревана он приехал в Москву, где и получил политическое убежище[322]. По другой версии, более распространенной, из Дамаска он сразу вылетел в Ереван, а оттуда – в Москву.

Корреспондента двух уважаемых английских изданий на Ближнем Востоке, а по совместительству агента КГБ и MI6, иными словами, «крота» советской спецслужбы в британской спецслужбе звали Ким Филби.

Впрочем, мы не знаем в точности, на самом ли деле состоялась описанная выше встреча. Во-первых, никакой другой источник о ней не сообщает. Во-вторых, непонятно, зачем было Израилю помогать проникшему в английскую секретную службу агенту СССР, то есть государства, оказывавшего всяческую помощь его врагам – арабским странам. В-третьих, благодаря документам, оказавшимся доступными после падения Советского Союза, мы более-менее представляем себе, как был раскрыт и как бежал в Москву Ким Филби.

О том, что кольцо вокруг него сужается и путей для спасения нет, Филби узнал от одного из своих бывших коллег, Николаса Эллиотта. В 1960–1962 годах Эллиотт был резидентом MI6 в Бейруте, но познакомились они гораздо раньше, в Кембриджском университете, а в годы Второй мировой войны встречались в Каире и Стамбуле. И даже журналистскую работу в Бейруте для Филби подыскал Эллиотт. Кстати, память вас не подводит: именно Николас Эллиотт был тем английским агентом, который в январе 1944 года в Стамбуле организовал бегство агента абвера Эриха Фермерена и его жены к англичанам[323].

В 1962 году Эллиотт вышел в отставку и стал представителем английской компании, занимавшейся в Африке добычей полезных ископаемых и сельским хозяйством. В январе 1963 он вдруг приехал в Бейрут, чтобы повидать Филби. Было известно, что после череды личных утрат (в 1956 году умерла его мать Дора, в 1957 году – вторая жена Эйлин, а в 1960 году – отец Сент-Джон) Филби пристрастился к спиртному. 10 января Эллиотт пригласил его на ужин. Филби явился с перевязанной головой: напившись, он упал в ванной и сильно ударился головой о батарею. Два друга решили хорошенько запить эту неприятность. В полночь Николас вдруг ни с того, ни с сего заявил Киму: «Кстати, теперь у нас есть неопровержимые доказательства того, что ты советский агент». Ким, как делал это уже не раз, с уверенным видом начал уверять, что это неправда. Но Николас продолжал: оказывается, старая знакомая Кима Флора Соломон, родственница Ротшильдов и подруга покойной жены Филби Айлин, дала на него показания агентам контрразведки MI5, которая так и не закрыла расследования против него. (Мало того, Дик Уайт, начавший это расследование, к тому времени возглавил MI5[324].) Кроме того, Флора Соломон рассказала, что он и ее пытался завербовать на службу КГБ. Как пишет высокопоставленный сотрудник КГБ Юрий Модин, многие годы курировавший Филби и всю «Кембриджскую пятерку», услышав имя Флоры Соломон, Филби, напившийся почти до состояния невменяемости, уже не мог больше стоять на своем, что так хорошо получалось у него столько лет. Эллиотт настаивал, что для всех будет лучше, если Ким передаст MI5 письменное признание. Филби согласился, но попросил дать ему несколько дней, и Эллиотт сказал: «Ладно»[325].

Модин пишет в своих воспоминаниях, что как только Филби расстался с Эллиоттом, «до него дошло, что он сказал», и он сразу же связался с КГБ. В то время в Бейруте находился еще один журналист, работавший на КГБ. Это был будущий глава Службы внешней разведки, министр иностранных дел и премьер-министр России Евгений Примаков. Он прибыл в Бейрут в качестве корреспондента «Правды» в том же 1956 году, что и Филби, его кодовое имя было «Максим». Но он был не просто резидентом КГБ в Бейруте, его полномочия были шире. Например, он от имени КГБ налаживал контакты с лидером иракских курдов Мустафой Барзани, участвовал в операциях, имевших отношение к Израилю и Египту, ездил в США.

Но Филби вышел на связь не с Примаковым, а с другим агентом КГБ, работником советского торгпредства Петуховым, своим куратором в Бейруте. В свое время Петухов подошел к Филби, когда тот сидел в баре отеля «Нормандия», и предложил снова работать на КГБ. Филби мог бы сказать, что больше не занимается такими делами, что эта страница его жизни перевернута, – но не смог. Как он расскажет много позже, в Москве, журналисту Филлипу Найтли, ему не дала сделать это непоколебимая верность коммунистической идеологии[326].

«Эвакуация Филби была для нас не сложнее детской игры», – пишет Модин. В назначенный час Петухов должен был пройти мимо дома Филби с определенной книгой в руках, давая понять, что все готово. К этому времени англичане уже начали терять терпение. Когда представитель MI6 в Бейруте Питер Ланн пригласил Филби в посольство, тот понял, что теперь его уже точно собираются арестовать – но попросил об отсрочке еще в одну неделю, ссылаясь на то, что у него еще не зажили раны на голове. Наконец долгожданный знак был подан. 23 января Филби, даже не сочтя нужным собрать чемодан, под проливным дождем побежал в порт. Там он сел на советский сухогруз «Долматов», и вскоре судно вышло в море. Через четыре дня, 27 января, пройдя Дарданеллы и Босфор, оно пришвартовалось в Одессе. 1 июля советское правительство объявило о предоставлении ему убежища и гражданства СССР в награду за многолетнюю работу на КГБ.

Конечно, сценарий побега, изложенный агентом Моссада Мошелем, не был лишен логики. Во-первых, у израильтян были тесные связи с курдскими группировками в северном Ираке. Во-вторых, в период работы в Турции Филби очень хорошо изучил советско-турецкую границу. Однако сценарий агента КГБ Модина еще логичнее, ибо проще.

Если рассказ Модина правдив, то, может быть, Филби глубоко вздохнул, когда «Долматов», идя по Босфору, поравнялся с красно-коричневым ялы[327] в Бейлербее, где он жил, когда в 1947–1949 годах работал в Стамбуле? Этого нам знать не дано. Но мы можем с уверенностью утверждать, во-первых, что Ким Филби – самый ценный «крот» современной эпохи, и во-вторых, что на измену своей стране он пошел, не ожидая взамен никакого материального вознаграждения – им двигала одна лишь искренняя вера в коммунизм. Мы начнем рассказывать его историю с тех дней, когда он приехал в Бейрут.

С 1951 по 1955 год в отношении Филби велось тщательное расследование, поскольку существовало подозрение, что именно он предупредил двух других членов «Кембриджской пятерки» о том, что их раскрыли, в результате чего они смогли вовремя бежать в Москву. Это и в самом деле было так, но доказательств найти не могли. Расследованием руководил Хеленус Милмо, юрист и сотрудник спецслужб (а в будущем – судья Верховного суда Великобритании), в свое время работавший под началом Филби. В конце концов он заявил: «Ким Филби в настоящее время и уже много лет является советским агентом. Однако доказать это мы не можем». О том, что с Филби сняты подозрения в измене родине, объявил в Палате общин лично премьер-министр Гарольд Макмиллан.

В то время еще никто не называл кембриджскую шпионскую группу «пятеркой». Подозревали, что она состоит из трех человек, и третий – как раз Ким Филби.

В 1955 году расследование было прекращено, но работать в MI6 Филби уже не мог, тем более, что разведслужба дала соответствующе обещание министерству иностранных дел. От него потребовали уйти в отставку, и он ушел. Однако это не означало, что MI6 не может использовать его в качестве внештатного агента. Тогда-то с помощью старого знакомого Эллиотта он и стал бейрутским корреспондентом «Экономиста» и «Обсервера». Кстати, его отец, обратившийся в ислам и женившийся на женщине из Саудовской Аравии, тоже к тому времени обосновался в Бейруте.

То был важный период мировой истории. В 1956 году разразился Суэцкий кризис и было подавлено советскими танками восстание в Венгрии. В следующем году СССР запустил в космос первый спутник, что знаменовало начало космической эры и соревнования межконтинентальных баллистических ракет. Филби на своей новой должности не сидел безвылазно в Бейруте, ездил в Кувейт, Саудовскую Аравию, Иорданию, Египет, писал, как полагается корреспонденту, новостные заметки и статьи, а также собирал информацию для MI6, теперь уже в качестве внештатного сотрудника. Конечно, в свои статьи он между строк искусно вплетал идеологические установки Москвы. Например, желая переманить на свою сторону Гамаля Абделя Насера, пришедшего в 1952 году к власти в Египте при поддержке ЦРУ, советские пропагандисты выдвинули тезис о «некапиталистическом пути развития», который получил отражение в статьях Филби, комплиментарных по отношению к Насеру[328]. Англичане тоже продолжали высоко ценить Филби. После того, как в 1960 году бейрутскую резидентуру возглавил Эллиотт, все вроде бы вошло в колею и положение «свободного агента» обеспечило Филби безопасность. Точнее, это он так думал.

Но прошлое не хотело так просто его отпускать.

Судьба начала плести свою сеть 15 декабря 1961 года – еще до того, как старая знакомая Флора Соломон призналась, что Филби пытался завербовать ее от имени КГБ. В этот день Иван Климов, вице-консул советского посольства в Хельсинки, столице Финляндии, пришел в посольство США и попросил политического убежища. Первым делом он сообщил, что никакой он не Климов, а должность вице-консула – подставная; на самом деле он – майор Анатолий Голицын, сотрудник отдела стратегического планирования КГБ.

Агенты ЦРУ немедленно вывезли Голицына из Хельсинки в Стокгольм, столицу соседней Швеции, оттуда в США, где начался допрос. Это бегство чрезвычайно встревожило КГБ, поскольку Голицын по своему служебному положению не только знал имена некоторых важнейших агентов и «кротов» КГБ, но и имел доступ к данным о способах коммуникации между центром и агентами, а также о методах вербовки новых агентов. Ситуация была настолько серьезна, что КГБ отправил во все свои 54 резидентуры по всему миру распоряжение временно прекратить любую деятельность и контакты[329].

Допрашивал Голицына лично руководитель Контрразведывательной службы ЦРУ Джеймс Джизес Энглтон. Среди названных перебежчиком имен прозвучало и имя Филби. Это чрезвычайно разозлило Энглтона. Дело в том, что с этим самым Кимом Филби в 1949–1951 годах они едва ли не каждую неделю встречались в рыбном ресторане Harvey's и обсуждали различные вопросы сотрудничества ЦРУ и MI6. Английское правительство, желая помочь созданному в 1947 году ЦРУ как следует наладить работу его контрразведывательной службы, направило в Вашингтон своего самого лучшего специалиста в этой области, к тому же эксперта по Советскому Союзу – не зная, разумеется, что он «крот».

В американские спецслужбы Энглтон пришел во время Второй мировой войны – работал в военной разведке УСС (Управление Стратегических Служб), затем в контрразведывательном отделе Объединенного штаба Союзников в Лондоне, где отвечал за итальянское направление. С Филби он познакомился еще тогда. В Италии ЦРУ провело свою первую секретную операцию: помешало прийти к власти на выборах коммунистам и обеспечило победу христианским демократам. Операция обошлась в 200 миллионов долларов (часть средств предоставил Ватикан); руководил ей Энглтон[330].

Когда возникло подозрение, что Филби предупредил Маклейна и Берджесса о том, что они раскрыты и им нужно бежать, именно Энглтон особенно активно настаивал на том, чтобы его выслали из США – или хотя бы чтобы англичане перевели его в Лондон. Теперь он начал понимать, почему спланированные им вместе с Филби операции в Албании и на Украине окончились кровавым фиаско.

В конце 1949 года Филби и Энглтону поручили разработать совершенно секретную совместную операцию.

29 августа в Казахстане в ходе подземных испытаний была взорвана первая советская атомная бомба. Это заставило вздрогнуть правительства западных стран. 14 сентября Госдепартамент направил в Совет национальной безопасности секретный доклад на 21 странице, в котором в ответ на обретение Советским Союзом ядерного оружия предлагалось вывести из-под его влияния страны-сателлиты Восточной Европы. Слабым звеном в советской цепи представлялась Албания. ЦРУ уже некоторое время работало с албанскими эмигрантами, так что кое-какая организационная структура уже существовала. Кроме того, югославский лидер Иосип Броз Тито в 1948 году рассорился со Сталиным. После этого Албания, нищая страна, не имевшая почти никаких средств обороны, осталась единственным союзником Москвы в Средиземноморье. Не имея возможности вывести флот в Средиземное море через проливы, СССР, казалось, мог добиться своих целей с помощью режима Энвера Ходжи. Разведка сообщала, что рядом с албанским портом Влёра началось строительство стоянок для советских подводных лодок[331].

Албанская операция должна была стать первым совместным проектом ЦРУ и MI6, и Филби входил в ее штаб. Целью операции было свергнуть Энвера Ходжу и вернуть из каирского изгнания короля Зогу. С этой целью в лагерях беженцев из Албании, расположенных в Турции, Италии и Югославии (в том числе в Косово), было набрано 450 добровольцев, которых стали тренировать военные инструкторы. Обучение проходило в лагерях ЦРУ близ Мюнхена и частично на контролируемой англичанами Мальте.

Наконец в декабре 1949 года первому отряду из шестнадцати боевиков было дано задание пробраться на территорию Албании. Они высадились на морском берегу неподалеку от Влёры – и сразу попали в засаду, устроенную солдатами албанской армии под руководством советских военных советников. Большинство было убито, нескольким удалось бежать в Грецию на тех катерах, на которых они прибыли. Первый десант обернулся полным фиаско. В апреле 1950 года последовала вторая попытка. И на этот раз спустившиеся на парашютах албанские добровольцы, прошедшие обучение в MI6, тут же столкнулись с поджидавшими их солдатами. Третья попытка состоялась в сентябре. Теперь диверсионные группы проникли на территорию Албании с воздуха (на самолетах, взлетевших с аэродромов в Германии), с моря (из Италии) и по суше (из Югославии). Но результат был все тот же. В 1951 году английское и американское правительства решили прекратить попытки сменить режим в Албании с помощью специальных операций[332].

Албанский проект должен был стать англо-американским ответом на советскую бомбу. Однако он провалился – и благодарить за это Москва должна была Филби, который заблаговременно передавал в Москву все детали операции, включая имена ее участников, а главное – время и место десанта[333].

Деятельность Филби привела к смерти около трех сотен албанцев, которые, не согласись они на предложение стать агентами ЦРУ и MI6, могли бы и дальше вести жизнь изгнанников. Много лет спустя Филби так ответит на вопрос, не раскаивается ли он:

«Агенты, которых мы посылали в Албанию, должны были заниматься там диверсиями и убийствами. Они знали, на какой риск идут. Я же служил интересам Советского Союза, а эти интересы требовали, чтобы у этих людей ничего не получилось. Пусть это и стоило им жизни, но я помешал им добиться успеха и не сожалею об этом»[334].

В 1951 году английские и американские спецслужбы затеяли украинскую авантюру, которой суждено было скоро прекратиться. После войны англичане установили контакт с украинским националистом Степаном Бандерой, который ранее сотрудничал с нацистами. Американцы не доверяли Бандере, считая его фашистом, но все же согласились поддержать англичан. Ближе к концу года был дан старт диверсионной операции. С трех грузовых самолетов, взлетевших с Кипра, в разных местах Украины были сброшены три группы по шесть парашютистов, прошедших спецназовскую тренировку. Больше о них ничего не слышали. Филби, состоявший в англо-американской координационной группе, с иронией напишет в своих мемуарах: «У меня есть основания предполагать, что я знаю, какая судьба их постигла»[335]. Разумеется, он заранее передал в Москву всю информацию об обученных ЦРУ и MI6 боевиках, собиравшихся захватить в республике власть и объявить Украину независимым государством.

Эту двойную игру Филби начал вести, еще когда работал в Турции. В Стамбул он прибыл в феврале 1947 года под видом первого секретаря генерального консульства. На самом же деле он был главой резидентуры MI6 в Турции. В отличие от большинства западных дипломатов, он не стал снимать жилье в Бейоглу (например, на проспекте Истикляль), а предпочел поселиться на азиатском берегу. Ему приглянулся красно-коричневый ялы неподалеку от пристани в Бейлербее. Им владела писательница Мюневвер Аяшлы. Не торгуясь, Филби снял дом за 700 лир в месяц. Много лет спустя крупный бизнесмен и бывший председатель спортивного клуба «Галатасарай» Селяхаттин Беязыт расскажет в интервью «aHaber», что это были настолько большие деньги, что Мюневвер-ханым сняла другой ялы неподалеку за 60 лир[336].

В Лондоне Филби дали задание: вербовать агентов среди эмигрантов из СССР как в Турции, так и в Европе, и при помощи турок тайно засылать их в Грузию, Армению, Азербайджан и даже Украину[337]. Задание же, полученное из Москвы, состояло в том, чтобы сообщать имена этих агентов, а также место, день и час, когда каждый из них будет переходить границу[338].

Филби добросовестно выполнял оба задания: находил агентов, готовых работать на англичан против Советского Союза, а потом сдавал их русским. Много лет спустя он расскажет в воспоминаниях о двух прошедших в Париже обучение шпионажу и диверсиям агентах-грузинах, которых он с помощью «Тевфик-бея» из Эрзурумского управления НСБ переправил на территорию СССР. Один из них был убит сразу же после того, как перешел границу рядом с Ардаханом, другой задержан – а Филби лично наблюдал за этим в бинокль с турецкой стороны. Этот мощный, как небольшой телескоп, бинокль, необходимый для наблюдений за советской границей и происходящим за ней, по личному заказу Филби изготовили работники технической службы MI6[339], которые в фильмах о Джеймсе Бонде представлены как команда инженеров во главе с гением-изобретателем под кодовым именем Q.

Собственно говоря, еще до отъезда в Турцию, работая в Лондоне руководителем «советского» отдела, Филби нес немалую ответственность за то, что бесчисленных агентов, засылаемых в Литву, Латвию и Эстонию по морю или по воздуху, задерживали, едва их нога касалась советской земли, а некоторых расстреливали прямо на месте[340].

Когда Энглтон, который и без того уже после бегства Маклейна и Берджесса относился к Филби с глубоким подозрением, снова услышал его имя во время допроса Голицына, у американцев лопнуло терпение. Они потребовали немедленно арестовать этого «крота», нанесшего такой огромный урон американским интересам. Похоже, именно с этим было связано то, что англичане вернулись к делу Филби и допросили Флору Соломон, а Эллиотт, так долго его защищавший, перестал отстаивать невиновность старого приятеля. С другой стороны, английское правительство не желало нового скандала, к тому же обещавшего стать более громким, чем все предыдущие. Так что версия о том, что Филби специально дали сбежать, представляется правдоподобной. В мире шпионажа такое случается.

Здесь возникает еще один вопрос. Почему Филби подверг риску свое столь выгодное положение, предупредив Маклейна и Берджесса о том, что их раскрыли? В противном случае разве не мог бы он, не подвергаясь подозрениям, продолжить свою успешную карьеру и даже возглавить MI6 – ведь многие считали его достойным этого?

Скорее всего, ответ на этот вопрос – «нет». Если бы Маклейна и Берджесса поймали, то и Филби в скором времени могли бы арестовать и приговорить к суровому наказанию за измену родине. Ведь Филби, Маклейн и Берджесс входили в одну шпионскую группу, которая в будущем получит название «Кембриджская пятерка»; другими двумя ее членами были Энтони Блант и Джон Кернкросс. Все они познакомились друг с другом и увлеклись социалистическими идеями в Кембриджском университете. Сейчас мы увидим, какими путями это знакомство привело их к работе на СССР.

Начнем с Дональда Маклейна, ведь именно его шпионская деятельность повлияла на ход как мировой истории, так и истории Турции.

Маклейн родился в 1913 году в Лондоне. Его отец, сэр Дональд Маклейн-старший, был независимым, но примыкавшим к Либеральной партии членом Палаты общин; занимал пост министра образования в одном из коалиционных правительств. Еще в старших классах школы Маклейн увлекся коммунистическими идеями, а в Кембриджском университете, где он учился на факультете современных языков, вступил в Коммунистическую партию Великобритании. В 1934 году его завербовал агент НКВД, бывший католический священник, венгр Теодор Малли. НКВД держалось подальше от всех зарубежных коммунистических партий, но Дональда Маклейна и Гая Берджесса предложил в качестве потенциальных шпионов их однокашник Ким Филби. Самого Филби несколькими месяцами ранее завербовал профессор химии Арнольд Дейч, уроженец Вены, с которым его познакомила жена, Литци Кольман – та самая, чье имя использовал в качестве пароля агент Моссада.

По требованию НКВД Маклейн вышел из Коммунистической партии, разорвал связи с коммунистическими кругами и поступил на службу в министерство иностранных дел. В 1938 году, после назначения третьим секретарем британского посольства в Париже, он начал подпольную деятельность «крота».

А в 1946 году, когда Москва поручила ему одно чрезвычайно важное задание, Маклейн уже два года как работал первым секретарем британского посольства в Вашингтоне и, собственно говоря, и так уже занимался весьма важным – как для Англии, так и для СССР – проектом. В качестве работника британского МИД он состоял в совместном англо-американском комитете, координировавшем работу над созданием атомной бомбы; в качестве советского «крота» – координировал активные шпионские усилия по выкрадыванию секретов ее изготовления.

И вот в разгар этой напряженной и стратегически важной работы Гомер (таково было кодовое имя Маклейна) получает из Москвы распоряжение оставить все прочие дела и добыть ответ на один конкретный вопрос. 6 апреля 1946 года президент Гарри Трумэн устроил демонстрацию силы в адрес Советского Союза, отправив в Стамбул броненосец «Миссури» (под предлогом доставки в Турцию останков посла Ахмета Мюнира Эртегюна, скончавшегося двумя годами ранее). Сталина интересовало, как далеко будут готовы зайти американцы в том случае, если Москва попытается силой заставить принять свои требования относительно совместного контроля над проливами и возвращения утраченных после Первой мировой войны Карса и Ардахана? Иными словами, начнут ли США и в самом деле войну ради защиты Турции, или же это просто блеф? Маклейн, засучив рукава, приступил к делу. Через некоторое время он добыл и немедленно передал Москве составленный американским руководством план под кодовым названием «Клещи» (Pincher), согласно которому в случае попытки СССР силой прорваться в Средиземное море США окажут этому самое решительное сопротивление, вплоть до применения, если понадобится, атомной бомбы[341].

Несмотря на возражения министра иностранных дел Вячеслава Молотова, Сталин решил в последний раз испытать удачу. В ноте, направленной Турции 7 августа 1946 года, уже не было территориальных претензий, однако содержалось требование строительства советской базы в проливах и совместного управления ими[342].

15 августа генеральный секретарь (по нынешней служебной иерархии – заместитель) министерства иностранных дел Феридун Джемаль Эркин встретился с американским послом Эдвином Уилсоном и рассказал ему о требованиях СССР. 17 августа Уилсон сообщил премьер-министру Реджепу Пекеру, что США выступают решительно против удовлетворения этих требований. 19 августа заместитель государственного секретаря США Дин Ачесон заявил на встрече с поверенным в делах СССР Федором Ореховым: «Проливы должны остаться за Турцией». 21 августа аналогичное заявление сделал британский министр иностранных дел Эрнест Бевин. И, наконец, 22 августа министр иностранных дел Турции Хасан Сака отверг советскую ноту. Получив гарантии безопасности, Анкара ответила Москве «нет».

И тогда Сталин, весьма настойчивый в этом вопросе с 1945 года, неожиданно перестал давить на Турцию. Сведения Маклейна получили подтверждение. По мнению Юрия Модина, Сталин понял, что Труман будет стоять до конца, и «благодаря добытой Маклейном информации не стал делать шага, который мог бы ввергнуть мир в новую войну»[343] – то есть перестал требовать от Турции пойти на территориальные уступки и поступиться своим суверенитетом. В то время у СССР еще не было атомной бомбы, да и армия после Второй мировой была не в том состоянии, чтобы вступать в новую войну. Терпеливая дипломатия Исмета Инёню дала свои плоды, а нетерпеливый блеф Сталина провалился.

Однако вся эта ситуация подтолкнула президента США к тому, чтобы провозгласить 12 марта 1947 года доктрину, которая вошла в историю как «доктрина Трумэна», и начать проводить политику военного усиления Турции и Греции – государств, лежащих на пути из Черного моря в Средиземное. Был запущен процесс, который в 1952 году приведет к одновременному вступлению этих двух стран в западный оборонительный альянс НАТО.

То, что атомное ядро можно расщепить, ученые теоретически обосновали в 1930-е годы, и тогда же начались попытки использовать выделяющуюся при этом огромную энергию в военных целях. С началом Второй мировой войны усилия в этом направлении стали еще более активными.

В Советском Союзе группа физиков под руководством Игоря Курчатова тоже в обстановке глубокой секретности работала над созданием атомной бомбы. Однако в Москве понимали, что отстают в этом деле от западных союзников – как по причине оккупации огромной части страны нацистами, так и в результате недостатка знаний.

А вот группа английских и канадских ученых, с 1941 года работавшая над проектом под кодовым названием Tube Alloys («Трубные сплавы») начала добиваться успехов. В 1943 году, когда налеты нацистской авиации на Великобританию стали более интенсивными, эти ученые переехали в США, где присоединились к Манхэттенскому проекту. В начале 1945 года был создан секретный англо-американский координационный комитет, в котором работал Маклейн, передававший все, что становилось ему известно, и в Лондон, и в Москву.

Еще интереснее вот что: проект «Трубные сплавы» был инициирован Научно-консультативным комитетом при британском правительстве; председательствовал в этом комитете лорд Морис Хэнки, секретарем у которого работал Джон Кернкросс – еще один член «Кембриджской пятерки». Таким образом Москва с самого начала следила за развитием англо-американского атомного проекта с помощью этих двух ценных «кротов»[344].

Москве нужно было узнать, какие методы используют в США для превращения урановой руды в плутоний, пригодный для производства ядерного оружия. Но выведать этот секрет никак не удавалось. Тем временем Манхэттенский проект завершился успехом, американцы изготовили в лаборатории на военно-воздушной базе в Лос-Аламосе атомную бомбу. Впервые она была сброшена 6 августа на Хиросиму, затем 9 августа – на Нагасаки. Погибли сотни тысяч человек, Япония капитулировала, Вторая мировая война закончилась. Сталину срочно нужна была своя атомная бомба, чтобы оставаться на равных с лидерами США и Великобритании.

С другой стороны, о страшной опасности ядерного оружия с тревогой говорили многие физики, в том числе и Альберт Эйнштейн, который в 1930-е годы сам занимался теоретическими вопросами расщепления атомного ядра. Научный руководитель Манхэттенского проекта Роберт Оппенгеймер, а также такие всемирно известные физики, как Нильс Бор и Энрико Ферми, понимали, какая угроза нависнет над планетой, если таким оружием будет владеть только одна сторона всемирного идеологического противостояния. Оппенгеймер открыто заявлял об этом. То же самое, не зная о высказываниях своих западных коллег, говорил молодой русский физик Андрей Сахаров, участвовавший в атомном проекте с 1945 года, в будущем – создатель первой советской водородной бомбы, борец за мир и оппонент коммунистического режима.

Однако был один физик, немец Клаус Фукс, который не просто сознавал эту опасность, но и прикладывал усилия к тому, чтобы атомные секреты оказались в руках Москвы. В свое время он сбежал из нацистской Германии в Англию, работал в проекте «Трубные сплавы», в 1943 году через Канаду перебрался в США и присоединился к Манхэттенскому проекту в качестве физика-теоретика. Фукс был убежденным коммунистом, а также агентом советской военной разведки ГРУ с кодовым именем «Рест». Более того, он был не один такой в Лос-Аламосской лаборатории. Однако там были установлены строжайшие меры секретности[345].

Проблема заключалась в том, чтобы передать знания, полученные запертыми в лаборатории физиками, за ее пределы, а там и в Москву. В 1944 году контакт с Фуксом установил другой советский агент, имевший доступ в Лос-Аламос, Гарри Голд. У Голда был в лаборатории еще один знакомый, механик Дэвид Грингласс, в прошлом – член Коммунистической партии США. У жены Грингласса, Рут, была сестра Этель, которая была замужем за 26-летним инженером-электриком из Нью-Йорка Юлиусом Розенбергом. Тот тоже был коммунистом и уже несколько лет сотрудничал с нью-йоркской резидентурой советской разведки под кодовым именем «Либерал».

Грингласс выносил полученную Голдом от Фукса и других физиков информацию за пределы лаборатории, его жена Рут передавала ее своей сестре Этель, а муж Этель Юлиус вручал ее агентам советской разведки. Эта шпионская цепочка сыграла важную роль в том, что Москва получила в конце концов доступ к атомным секретам. Документы, переданные Фуксом Голду в одном только январе 1945 года, были результатом двух лет работы Лос-Аламосской лаборатории, расходы на которые составили 400 миллионов долларов.

Вероятно, русские физики и сами, не получая добытой путем шпионажа информации, смогли бы добиться успеха и сделать атомную бомбу, но так это удалось сделать гораздо быстрее и с меньшими затратами. Первое испытание советского ядерного оружия состоялось 29 августа 1949 года в Казахстане.

В том же году американцы с помощью алгоритма, получившего название «Венона», начали расшифровывать советские военные коды. МГБ, имевшее контакты среди математиков, работавших в этом проекте, стало узнавать имена раскрытых агентов, пусть и не все сразу. Возможно, после предупреждения Филби Фукс, вернувшийся в Англию еще в 1946 году, в октябре 1949 года пошел в полицию и признался в шпионаже на Советский Союз. В 1950 году он был приговорен к 14 годам тюремного заключения, но отбыл только девять. Получив досрочное освобождение «за примерное поведение», он тут же уехал в Восточную Германию, где стал не только академиком, но и членом ЦК СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии – так официально называлась компартия ГДР). Он же поспособствовал созданию китайской атомной бомбы (первое испытание которой состоялось в 1964 году), поскольку обучал китайского физика Цяня Санцяна и его помощников.

Благодаря «Веноне» все члены шпионской цепочки были арестованы. В то время США были охвачены антикоммунистической «охотой на ведьм», которую возглавлял сенатор Джозеф Маккарти. Самое тяжкое наказание понесли два человека, чья роль в краже атомных секретов была, наверное, самой незначительной. Супруги Розенберг, которые, будучи одновременно евреями и коммунистами, в представлении «охотников на ведьм» уже считались дважды преступниками, оказались для Маккарти легкой добычей. Сыграла свою роль и агрессивная кампания в прессе. Розенберги, фактически не участвовавшие в краже атомных секретов, а только игравшие на каком-то этапе роль курьеров, были приговорены к смертной казни и в 1953 году казнены на электрическом стуле.

Ключевой фигурой в «атомной» операции, человеком, сыгравшим важнейшую роль в передаче собранной информации Москве, был английский дипломат Маклейн, сотрудник посольства Великобритании в США и советский агент.

Однако расшифровка секретных депеш проектом «Венона» поставила под удар и Маклейна, в 1948 году переведенного в британское посольство в Каире, и Гая Берджесса, получившего в 1950 году назначение в Вашингтон. Причем расшифровка эта стала возможной из-за допущенной Берджессом глупой ошибки.

Гай Берджес родился в 1911 году в богатой аристократической семье. В 1935 году по рекомендации Филби стал агентом НКВД. И в министерстве иностранных дел, и в MI5 он считался мастером пропаганды, время от времени делал программы на «Би-Би-Си». В его обязанности входило отслеживание публикаций зарубежной прессы, что позволяло спокойно вести переписку с коллегами-шпионами. Например, Ким Филби, переехав в Стамбул, не стал устанавливать контакты с советской резидентурой в Турции, а передавал Москве всю собранную информацию через своего однокашника Берджесса под видом дружеских писем.

У Берджесса была активная личная жизнь, он часто менял партнеров, извлекая из этого пользу и для своей шпионской деятельности. Например, будучи секретарем депутата парламента Джека Макнамары, представителя правого крыла Консервативной партии, он стал также и его любовником. Макнамара был основателем Общества англо-германской дружбы, по делам которого они вдвоем время от времени выезжали за границу[346]. Во время этих поездок по Европе Берджесс заводил связи с гомосексуалистами из политических и административных кругов разных стран, а потом передавал эти контакты Москве. В НКВД дали ему кодовое имя «Медхен», что по-немецки значит «девушка» (сегодня это посчитали бы проявлением гомофобии). Московский куратор Кембриджской пятерки Юрий Модин приводит в своих воспоминаниях несколько примеров того, как Берджесс использовал свои амурные похождения в шпионских целях. Одним из его любовников был Эдуард Пфайфер, главный советник французского военного министра Эдуара Даладье. Эту связь он использовал в специальной операции по дискредитации лидера сионистов Хаима Вайцмана, которую провел исключительно своими силами. Это был план Лондона: внести раскол в сионистское движение и тем самым предотвратить создание более сильного еврейского государства, чем хотелось бы Великобритании. Поскольку это также играло на руку СССР, Москва не стала останавливать своего агента[347]. В различных источниках встречается информация о том, что Берждесс сообщал советской разведке записанные в его «особой» записной книжке имена некоторых известных людей (например, экономиста Джона Мейнарда Кейнса) и депутатов, что делало их легкой мишенью для шантажа и влияния.

Однако необходимость тщательно скрывать как свою шпионскую деятельность, так и гомосексуальность[348] тяжким грузом лежала на Берджессе. Это стало причиной того, что он пристрастился к выпивке и стал терять концентрацию. В результате он совершил ошибку, которую не может позволить себе даже самый неопытный шпион: дважды использовал одноразовый шифр. В мире шпионажа ошибку совершают только один раз. Американские математики и криптологи, уже несколько лет пытавшиеся взломать советские военные коды, не пропустили эту оплошность.

Узнав о приближающейся опасности, Филби предупредил о ней своих друзей. Берджесс отнесся к предупреждению со всей серьезностью. 25 мая 1951 года он пришел домой к Маклейну (который на тот момент уже возглавлял американский департамент министерства иностранных дел). У того был день рождения, они пообедали вместе, после чего сели в Саутгемптоне на пароход, идущий во Францию. На поезде они добрались до Берна, откуда по поддельным документам, сделанным в советском посольстве в Швейцарии, въехали в Чехословакию; а там уже и до Москвы было рукой подать. Через пять месяцев Кремль предоставил двум англичанам советское гражданство, тем самым официально признав, что они шпионы.

На тот момент «Кембриджская пятерка» считалась тройкой, и в отношении Филби, которого заподозрили в том, что третий – это именно он, было начато расследование.

Ситуация изменилась, когда при обыске в доме Берджесса были найдены документы МИД с рукописными пометками Кернкросса. Это само по себе не было доказательством вины, но в MI6 он работать больше не мог; пришлось устроиться в Казначейство на скромную должность с окладом, которого едва хватало на жизнь. Связи с советской разведкой Кернкросс оборвал, и то, что он шпион, стало известно только много лет спустя.

Кернкросс родился в 1913 году Шотландии. Он был единственным членом «Великолепной пятерки» (выражение Модина), не происходившим из хорошо обеспеченной семьи: его отец был торговцем скобяными изделиями, мать – учительницей начальных классов. И агентом советской разведки он стал немного позже, чем другие четверо, в 1936 году; его кодовое имя было «Карел». Под руководство Модина он перешел вместе с остальными в 1940 году.

В том же году Кернкросс стал личным секретарем английского политика лорда Мориса Хэнки, который вскоре возглавил Научно-консультативный комитет при британском правительстве. Как уже говорилось выше, этот комитет курировал англо-канадский атомный проект, который вскоре должен был объединиться с американским. Таким образом, Кернкросс стал первым агентом, сообщившим Москве о том, что Англия и США объединяют свои усилия по созданию атомной бомбы. Он же первым передал советской разведке, что исследования в англо-американском проекте сосредоточились на изотопе уран-235[349].

Симпатии Кернкросса к коммунизму проистекали главным образом из того, что он был убежденным антифашистом. Добытая им информация сыграла важную роль в победе советской армии в Курской битве, после которой нацистские войска покатились назад. К тому времени англичане уже научились расшифровывать немецкие депеши, закодированные машиной «Энигма», но делились с советскими союзниками лишь очень малой частью добытой таким образом информации. Однако разведывательные сводки проходили через Кернкросса. Он копировал их, выносил из здания, в котором работал (иногда пряча бумаги в штанины), и передавал своему куратору Борису Кретеншильду (кодовое имя «Кречин»).

Среди добытых Кернкроссом сведений была и жизненно важная информация о том, что немцы разведали расположение советских войск в окрестностях Курска и собираются взять их в клещи, проведя танковую операцию. Кроме того, он передал Москве технические характеристики усиленной брони, которой немцы оснастили танки «Тигр III». Обладая этими данными, русские смогли соответственно усилить свою артиллерию. В операции «Цитадель» (так немецкий генштаб называл Курскую битву), начавшейся 5 июля 1943 года, с обеих сторон участвовали тысячи танков. Начатая англо-американскими союзниками 9 июля высадка на Сицилии помешала Гитлеру отправить подкрепления на восток. Красная армия понесла тяжелые потери, но все же смогла добиться победы, открывшей ей путь на Берлин. Кернкросс был награжден орденом Красного знамени. Орден тайно доставили в Лондон, Кретеншильд показал его Кернкроссу, но не отдал, сказав, что до тех пор, пока тот не сможет открыто носить его, он будет храниться в Москве.

Кернкросс больше не увидит этот орден. То, что он был шпионом, стало окончательно ясно из сведений, переданных англичанам в 1985 году перебежчиком Олегом Гордиевским, полковником КГБ. Однако Кернкросса не судили, тем более, что он к тому времени уехал из Англии. Вернулся он после распада СССР, в 1992 году, а в 1995 году скончался. Кернкросс стал последним раскрытым членом «Кембриджской пятерки».

Четвертым же был Энтони Блант, историк искусства и представитель высшей аристократии: по материнской линии он имел родство с королевой Елизаветой II. Обучаясь в Кембриджском университете, Блант познакомился с коммунистической идеологией и, несмотря на свое происхождение, увлекся ей. Именно Блант порекомендовал НКВД Кернкросса, а самого его завербовал Гай Берджесс.

В годы Второй мировой войны Блант начал работать в контрразведке MI5, принимал участие в расшифровке кода «Энигимы» и первым сообщил Москве о том, что эта задача выполнена.

Когда 15 ноября 1979 года, выступая в Палате общин, премьер-министр Маргарет Тэтчер объявила о том, что Энтони Блант был членом кембриджской шпионской группы и многие годы собирал для КГБ информацию на самых верхних этажах государственной власти, поднялся ужасный переполох. Блант в то время преподавал историю искусства в Лондонском университете, а также занимал пост королевского эксперта по живописи (а потому регулярно бывал в Букингемском дворце) и входил в попечительский совет своей альма-матер, Кембриджского университета. Его тоже не судили – в обмен на признание вины[350], однако лишили рыцарского титула и уволили со всех должностей. В 1983 году он умер в полном одиночестве в возрасте 75 лет.

Филби в то время жил в Москве. Встретили его не так, как он рассчитывал. Да, ему оказали большую честь – наградили орденом Ленина, однако КГБ не дало ему никакой должности, никакого звания. Ему выделили квартиру в центре Москвы и выплачивали 500 рублей в месяц, всячески выказывали уважение, приглашали на конференции, но было ясно, что теперь он – агент на пенсии. Через некоторое время Филби понял, что сотрудник КГБ, которого к нему приставили «для обеспечения безопасности», на самом деле должен был следить, как бы он не сбежал назад в Англию. Только через десять лет, убедившись, что такого намерения у него нет, система приняла Филби – ему выписали пропуск в здание Первого главного управления КГБ в Ясеневе.

В 1981 году по приглашению главы восточногерманской разведки Маркуса Вольфа Филби съездил в Берлин и выступил перед агентами Штази: рассказал им, в частности, что главной причиной, которая привела его к превращению в коммуниста и сотрудничеству с советской разведкой, была жесткая классовая структура английского общества; англичане, сказал он, просто не верили, что такой человек, как он, выходец из правящего класса, может предать его интересы. Выбранный им путь в каком-то смысле был местью обществу, в котором он вырос.

Гарольд Адриан Рассел Филби родился в 1912 году в Индии, в семье чиновника британской колониальной администрации.

Его отец Гарри Сент-Джон Филби был сыном владельца чайной плантации, жившего на Цейлоне. Образование он получил в Кембридже, где изучал восточные языки: арабский, фарси, хинди и урду. Еще до русской революции 1917 года он называл себя социалистом, однако, состоя на службе Его величества, был пешкой в «Большой игре» – соперничестве Британской и Российской империй за господство в Центральной Азии. Это выражение ввел в широкий оборот писатель Редьярд Киплинг в романе «Ким», герой которого, мальчик-сирота по имени Ким, оказывается вовлеченным в «Большую игру», которую ведут англичане, русские, индусы и афганцы. Отец Филби, которому роман очень нравился, дал сыну прозвище Ким, под которым ему и будет суждено войти в историю. В 1915 году по приказу Перси Кокса, командовавшего силами индийской колониальной администрации во время Месопотамской кампании, Сент-Джон Филби отправился в Багдад. Так он попал в арабский мир, который не покинет до конца жизни. Официально капитан Филби был начальником конторы, занимавшейся оформлением прав на возмещение убытков для работодателей и владельцев недвижимости; главной же его задачей было подталкивать арабские племена к восстанию против Османской империи, чтобы англичане могли взять под контроль нефтяной регион Басры и обеспечивать базирующийся в Индийском океане британский флот горючим через Персидский залив.

В 1917 году агент британской военной разведки Гертруда Белл, офицер-связистка так называемого Арабского бюро в Каире, направила Сент-Джона Филби к лидеру ваххабитского движения Абдул-Азизу Аль-Сауду помогать ему руководить восстанием против турок. (В это время начнется его духовное перерождение, в результате которого он примет ислам и возьмет новое имя – Абдулла.) Впоследствии Филби-старший станет главным советником короля Абдул-Азиза, примет участие в создании компании ARAMCO, в результате чего арабская нефть окажется под контролем англо-американских нефтяных компаний; при этом в политическом плане он окажется настолько непримиримым врагом евреев, что даже будет восхищаться Адольфом Гитлером.

Связи Сент-Джона Филби позволили его сыну после окончания Кембриджского университета устроиться в 1937 году на работу в газету «Таймс». Вскоре он отправился корреспондентом на испанскую гражданскую войну, в Севилью, на франкистскую сторону фронта. Генерала Франсиско Франко поддерживали в его борьбе с республиканцами нацистская Германия Гитлера и фашистская Италия Муссолини.

Филби расскажет в воспоминаниях, как однажды, испросив разрешения у штаба Франко, отправился в Кордову. На следующее утро в номер отеля, где он остановился, ворвались военные и подвергли его допросу. Каким-то образом ему удалось незаметно вытащить из кармана брюк лежавшую там бумажку, сунуть ее в рот и проглотить. «Если бы ее нашли, даже британский паспорт не спас бы меня от расстрела», – пишет Филби. Дело в том, что на этом клочке бумаги были написаны шифры и коды для связи с советской разведкой. Это и впрямь было достаточным основанием для расстрела на месте[351].

Ни газете «Таймс», ни отцу Филби не было известно, что еще в 1934 году он был завербован агентом НКВД австрийцем Арнольдом Дейчем и получил кодовое имя «Стэнли». Находясь в Испании, он передавал в Москву важные сведения из стана Франко. Тот, правда, в 1939 году все равно победил в гражданской войне и установил в стране диктаторский режим. Франко так нравились статьи и репортажи Филби, что он лично наградил его орденом Красного креста.

Эта награда послужила одним из аргументов для Филби-старшего, когда он рекомендовал сына своему знакомому по Палестинскому фронту, полковнику Валентайну Вивиану, заместителю директора английской секретной службы MI6.

Так и вышло, что Ким Филби, агент советской секретной службы, с черного хода, без надлежащей проверки попал в британскую секретную службу, да еще и в тот ее отдел, который занимался борьбой со шпионажем со стороны СССР.

С первой серьезной угрозой Филби и вся «Кембриджская пятерка» столкнулись сразу после окончания войны, в 1945 году. Если бы ее не удалось отвести, их шпионская карьера могла на этом и кончиться, а история Турции – принять несколько иное направление.

Собственно говоря, эта угроза и возникла в Турции, в Стамбуле. 4 сентября 1945 года советский вице-консул Константин Волков пришел к английскому вице-консулу Чантри Пейджу и попросил политического убежища. Вице-консульская должность была лишь прикрытием; на самом деле Волков был опытным агентом НКВД. Он мог предоставить англичанам важную секретную информацию, а взамен хотел британское подданство для себя и своей жены, а также 50 тысяч фунтов стерлингов.

В доказательство того, что он пришел не с пустыми руками, Волков намекнул, какого рода информацию он готов предоставить. По его утверждению, внутри английского государства действовали три агента советской разведки, занимавшие важные должности – два в министерстве иностранных дел, один – в руководстве контрразведки MI6. Благодаря этим агентам, заявил Волков, Москва получает свежайшие данные не только об английских, но об американских секретных проектах. Кроме того, Волков пообещал предоставить список всех советских агентов и осведомителей, действующих в Турции[352]. Генконсульство немедленно связалось с британским послом Морисом Петерсоном. Но тот, увы, был дипломатом старой школы и недолюбливал шпионские дела. Он перепоручил этот вопрос стамбульскому резиденту MI6 (официально работавшему в визовом отделе консульства), а тот отправил запись разговора с Волковым в Лондон с дипкурьером.

Все эти бюрократические процедуры заняли несколько дней. Наконец утром 19 сентября запись попала в MI6, где ее передали самому высокопоставленному сотруднику «советского» отдела управления контрразведки, то есть Киму Филби.

Едва Филби начал читать, как у него мороз пошел по коже. В воспоминаниях он напишет: «Волков говорил о двух советских агентах в МИД и одном в контрразведке. Я долго смотрел на лежащий передо мной лист бумаги, пытаясь собраться с мыслями. Предположение о том, что слова Волкова могут быть провокацией, и потому не нужно действовать поспешно, я отмел. Такая тактика ничего не давала в ближайшей перспективе, а долгосрочной меня рано или поздно все равно бы раскрыли»[353]. Агентом в контрразведке, о котором говорил Волков, был сам Филби, а агентами в министерстве иностранных дел, очевидно, Дональд Маклейн и Гай Берджесс. Нельзя допустить, думал Филби, чтобы их раскрыли сейчас, когда все только начинается, то есть когда после победы над фашизмом нужно приступать к борьбе с капитализмом! Необходимо было что-то делать, и немедленно.

На следующий день Филби первым делом сообщил о сложившейся ситуации своему куратору из лондонской резидентуры советской разведки Борису Кретеншильду. Тот немедленно связался с Лубянкой, с Юрием Модиным. Москва была предупреждена и приступила к действиям.

Утром следующего дня, 21 сентября, в консульский отдел посольства Турции в Москве обратились за дипломатической визой два человека. В заявлении они написали, что являются курьерами и должны отвезти в Стамбул дипломатическую почту. На самом деле эти люди были безжалостными душегубами НКВД и вовсе не по курьерским надобностям отправлялись в Стамбул[354].

Директор MI6 Стюарт Мензис поручил допросить Волкова и провести прочие процедуры, необходимые для предоставления убежища, не кому-нибудь, а Филби. Тот вылетел из Лондона 22 сентября, задержался в пути из-за бурь над Средиземным морем и до Стамбула добрался только 24 сентября, в пятницу. Здесь погода стояла прекрасная, и английский посол отправился на выходные на яхте к Принцевым островам. Все эти задержки играли Филби на руку.

Наконец 26 сентября, в понедельник, пришло время выходить на связь с Волковым. Чантри Пейдж должен был позвонить в советское генконсульство, поговорить с Волковым, назначить встречу и привести его в британское генконсульство. Однако, когда Пейдж попросил к телефону Волкова, ему ответили, что такой человек здесь не работает. Позвонили еще раз. Теперь взявший трубку человек ответил: «Я – Волков», – но Пейдж понял по голосу, что это не он, и прервал звонок. Ситуация становилась все более странной. По настоянию Филби был сделан третий звонок, и на этот раз ответ звучал так: «Волков в Москве». На этом разговор закончился.

Волков и его жена к тому времени и правда были в Москве.

24 сентября, когда Филби прилетел в Стамбул, два «дипкурьера» из Москвы накачали их наркотическими веществами, положили в специально для таких дел изготовленные ящики и, заявив на таможне, что это дипломатическая посылка, вывезли ящики в СССР. Москва сработала быстро и предотвратила раскрытие своих ценных агентов. Много лет спустя, после распада Советского Союза, среди рассекреченных документов из архивов КГБ откажется и протокол допроса Волкова, расстрелянного затем за измену Родине. Согласно ему, в том случае, если бы бегство удалось, Волков выдал бы Лондону не только Филби, Маклейна и Берджесса, но и всех советских агентов и осведомителей (общим числом 341), работавших в Турции.

Кем же были эти агенты и осведомители? Были ли среди них граждане Турции? А турецкие государственные служащие? В каких городах они жили? Этого мы пока не знаем.

Но нам известно, что благодаря тому, что Волков не успел ничего рассказать, Филби и его товарищам едва-едва удалось спастись.

Был и еще один человек, чья карьера в случае бегства Волкова была бы порушена, что изменило бы судьбу целой страны.

В Турции на своем первом заграничном задании находился лейтенант советской разведки, уроженец Нахичевани по имени Гейдар Алиев. Если бы Волков назвал его имя, Алиев, очевидно, был бы выслан из страны и не смог бы в будущем стать генерал-майором КГБ, затем войти в состав Политбюро ЦК КПСС, а после распада СССР возглавить независимый Азербайджан.

Не спасовав перед нависшей над ним угрозой, советский «крот» Ким Филби спас не только себя, но и молодого офицера разведки Гейдара Алиева.

И сейчас мы переходим к рассказу об Алиеве.

Анкара. В подвальном этаже построенного в 1940-е годы дома на улице Бестекяр по приглашению, разосланному за несколько часов до того, собралось около тридцати человек.

Из кухни принесли большую бутылку шампанского, стеклянные стаканы и несколько бокалов. Под аплодисменты собравшихся хлопнула пробка, и первый бокал поднесли невысокому седовласому человеку лет за семьдесят, одетому в элегантный костюм с жилетом. Он был здесь главным. Когда шампанское разнесли всем, седой человек встал со своего места. Наступила почтительная тишина: все ждали, что он скажет.

Не пытаясь скрыть волнения, делая паузы между словами, доктор Мухаммед (Мехмет) Кенгерли начал свою короткую речь: «Пришел день, которого мы ждали столько лет!» Был провозглашен тост за Азербайджан. На календаре было 30 августа 1991 года. Утром Верховный совет Азербайджанской Советской Социалистической Республики принял декларацию если и не о полной независимости от СССР, то, по крайней мере, о государственном суверенитете[355]. В особняке Общества азербайджанской культуры, стены в котором были увешаны портретами политиков и деятелей культуры Азербайджана XIX и ХХ веков, отмечали этот исторический день.

Одновременно такое же решение приняли верховные советы соседей Азербайджана (а стало быть, и Турции) – Армении и Грузии, а также республик Прибалтики – Латвии, Литвы и Эстонии. Советский Союз разваливался; процесс этот начался, когда с момента падения Берлинской стены не прошло еще и года. За несколько лет, минувших после прихода к власти Михаила Горбачева, экономический и политический кризис в СССР приобрел необратимый характер; все, что зависело от Горбачева, – постараться сделать распад страны бескровным. Не желающие смириться с этим КГБ и военные устроили 19 августа 1991 года мятеж, сформировав ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению) и отстранив Горбачева от власти. Борис Ельцин, президент самой большой из составлявших СССР республик, Российской Федерации, в своем знаменитом выступлении с танка перед зданием Верховного Совета РСФСР призвал народ к сопротивлению, и 22 августа путч был подавлен. Ветер перемен не утихал, и 18 октября 1991 года Верховный совет Азербайджана провозгласит независимость республики, а 26 декабря того же года официально прекратит существование Советский Союз.

Но в день встречи на улице Бестекяр этому еще только предстояло случиться. Поэтому Кенгерли поднимал бокал за «освобождение Азербайджана».

Мухаммед Кенгерли занимал пост председателя Турецкого общества охраны исторических памятников. Но на визитной карточке, которую он вручил мне при знакомстве, было написано: «Официальный медиатор[356] (на уровне страны)». Раньше я и не слышал, что существует такая профессия.

Я познакомился с Кенгерли в январе 1990 года. В Азербайджане тогда сложилась крайне сложная обстановка. Межнациональные столкновения между армянами и азербайджанцами, начавшиеся в 1987 году в Кафане, городе на юге Армении, в 1988 году приняли особенно ожесточенный характер в Нагорном Карабахе. В Азербайджане начались протесты; демонстрации возглавляли оппозиционеры из Народного фронта. В последние дни декабря толпы сторонников НФ смели укрепления на советско-иранской границе, потребовав «объединения» с азербайджанцами Ирана[357], а затем взяли под контроль Джалильабад и Ленкорань. 9 января власти Армянской ССР объявили, что в бюджет республики на наступивший год включен Нагорный Карабах. В ответ на это 12 января Народный фронт призвал к восстанию против советской власти и армян. 13 января начались погромы в армянских кварталах Баку (причастность к которым, впрочем, Народный фронт отрицал), приведшие к гибели 90 человек. Правительство Азербайджана потеряло контроль над ситуацией. По городу распространялись слухи о скором вмешательстве армии; поэтому НФ начал возводить на въездах в Баку и вокруг площади Ленина, где проходили массовые митинги (в 1991 году она будет переименована в площадь Свободы), баррикады из грузовиков и автобусов. 19 января Горбачев по предложению министра обороны Дмитрия Язова объявил в Азербайджане чрезвычайное положение, и в Баку вошли войска. За два дня восстание было подавлено, но обошлось это в более чем в 130 убитых и сотни раненых. Азербайджанский народ назвал эти события Черным январем.

Через несколько месяцев Язов примет участие в попытке свергнуть Горбачева. За это его будут судить, и одним из предъявленных маршалу обвинений будет подготовка событий Черного января. Горбачев несколько лет спустя признает введение чрезвычайного положения в Азербайджане своей «самой большой политической ошибкой» и официально попросит у народа Азербайджана прощения.

В те самые дни 1989 года Всемирная служба Би-Би-Си обратилась к своему анкарскому бюро, корреспондентом которого я тогда работал, с важной просьбой. Корреспонденты Би-Би-Си в Москве не могли ни выехать из города, ни получить сведения от кого-либо, кроме официальных источников. Нельзя ли как-нибудь установить контакты с Баку, чтобы иметь также и неофициальные источники информации? Я поспрашивал своих знакомых в спецслужбах, и один из них назвал мне имя Кенгерли. Благодаря ему мы смогли сделать несколько телефонных интервью (иногда на это уходило несколько дней, потому что связь то и дело обрывалась), в том числе и с лидером Народного фронта, историком Абульфазом Эльчибеем. При контактах с азербайджанской оппозицией имя Кенгерли было словно ключом, способным открыть очень многие двери.

Он и пригласил меня на встречу в особняке на улице Бестекяр – как журналиста, бывшего свидетелем тех событий (хотя и наблюдавшего их из Анкары).

Пост председателя Общества охраны исторических памятников был важен для Мехмета Кенгерли в основном потому, что давал официальную возможность встречаться с представителями турецких властей. Вообще-то, он был еще и врачом, много лет работал в министерстве здравоохранения Турции, внес вклад в разработку нововведений в области охраны здоровья рабочих. Но главным в жизни для него было способствовать обретению Азербайджаном независимости и приходу к власти в нем национальной оппозиции (в том числе и НФ). Сам он был одним из высокопоставленных руководителей (и представителем в Турции) Азербайджанского национального центра – организации, объединявшей разные направления этой оппозиции. Иногда Кенгерли называли «главой азербайджанского правительства в изгнании», но он отвечал на это так: «Нет, я всего лишь рядовой». Кроме того, Кенгерли был членом Центрального комитета партии Мусават, ведшей подпольную деятельность в Азербайджане.

Эта партия была основана в Баку в 1911 году. Ее лидеру, Мамеду Эмину Расулзаде, в том же году пришлось бежать от преследований царской полиции в Стамбул, где он познакомился с младотурками и перенял от них идеи пантюркизма, которые, в частности, излагал на страницах журнала «Тюрк Юрду». В 1918 году, когда армия Нури-паши Киллигиля, сводного брата Энвера-паши, разбив англичан, вошла в Баку, Расулзаде провозгласил в Гяндже Азербайджанскую Демократическую Республику (АДР). Так слово «Азербайджан» впервые стало названием не провинции, но страны. (АДР, возникшая раньше Турецкой республики, стала первым в мире светским мусульманским государством и первым тюркским государством, перешедшим на латинскую письменность.) В 1920 году АДР была захвачена Красной армией (вместе с Грузией и Арменией). Расулзаде арестовали, однако вскоре освободили по распоряжению Сталина: тот не забыл, как во время революции 1905 года Расулзаде спас ему жизнь, спрятав от разыскивавшей его, молодого большевика, царской полиции. Вскоре Расулзаде бежал из Советской России и поселился в Турции, откуда его вынудили уехать в 1931 году под давлением большевиков. Некоторое время он жил в Германии и Румынии. В это время он пытался наладить сотрудничество с любыми силами, вплоть до немецких нацистов, которые, как он надеялся, могли бы помочь осуществить его цель – создать Единый Азербайджан (включающий в себя и иранские провинции). После окончания Второй мировой войны Расулзаде вернулся в Турцию. Умер в 1955 году в Анкаре на 72 году жизни, похоронен на кладбище Джебеджи Асри.

На самом деле подпольная деятельность азербайджанских националистов началась после революции 1905 года, схожей с революциями в Иране (1906 год) и Османской империи (1908 год). Одним из лидеров этого движения, сформировавшегося в борьбе как с армянской партией Дашнакцутюн, так и с властями царской России, был родившийся в 1869 году в Шуше Ахмед-бек Агаев, впоследствии известный в Турции как Ахмет Агаоглу.

Агаев получил в Париже историческое и обществоведческое образование, а позже был избран в Государственную Думу, учрежденную после революции 1905 года, от мусульман Кавказа[358]. В 1906 году на фоне роста межнациональной напряженности он вместе с Насиб-беком Усуббековым создал в Гяндже Комитет защиты мусульман Кавказа, также известный как партия Дифаи. Наги Шейхзаманлы, руководитель молодежной организации партии, а впоследствии – глава контрразведки АДР, так напишет о первых акциях Дифаи в своих воспоминаниях, опубликованных в 1964 году в Стамбуле под псевдонимом Наки Кейкурун:

«Первой жертвой стал вице-губернатор Гянджи Кирещинский. На следующую ночь после убийства на стенах были расклеены воззвания с печатью партии Дифаи. Через неделю партия отправила в Тифлис уроженца Карабаха по имени Биляль с целью убить генерала Голощапова. Это был тот самый Голощапов, который, будучи командующим дивизии, расквартированной в Карабахе, позволял солдатам-армянам, переодевшись в гражданскую одежду, убивать мусульман из казенных винтовок. Через два дня Биляль убил русского генерала, друга армян, на улице»[359].

Одним из агентов созданной Наги Шейхзаманлы контрразведки был грузинский коммунист Лаврентий Берия. Впоследствии он станет правой рукой Иосифа Сталина; на него будет возложено руководство всеми секретными службами. Вскоре после смерти Сталина Берия будет обвинен в измене Родине и 23 декабря того же года казнен выстрелом в затылок.

Одно из обвинений, предъявленных казненному в 1956 году бывшему Первому секретарю компартии Азербайджана Мир Джафару Багирову, верному приспешнику Берии, заключалось в том, что он в свое время уничтожил доказательства того, что Берия был вовсе не агентом большевиков внутри партии Мусават, а наоборот, агентом Мусавата в рядах большевиков[360].

В 1920 году, после упразднения АДР Красной армией, Шейхзаманлы перебрался в Турцию. Затем некоторое время жил в США, в 1957 году создал там Азербайджанское общество в Америке (Azerbaijan Society of America), но потом вернулся в Турцию. Скончался в Стамбуле в 1967 году, похоронен на кладбище Ферикёй.

Ахмед-бек Агаев бежал в Стамбул еще в 1909 году, когда открылась его роль в создании партии Дифаи. Там он познакомился с Зией Гёкальпом[361], а в 1911 году стал одним из создателей общества «Турецкий очаг» и издателей журнала «Тюрк Юрду». В 1914 году был избран депутатом меджлиса, в 1915 году вошел в состав центрального комитета младотурецкой партии «Единение и прогресс». В 1917 году после большевистской революции вернулся в Баку. Входил в состав делегации, направленной правительством АДР для участия в Парижской мирной конференции, но по пути в Париж был арестован английской оккупационной администрацией в Стамбуле по обвинению в организации армянских погромов и сослан на Мальту. По освобождении в 1921 году прибыл в Анатолию и принял участие в Войне за независимость. В том же году Мустафа Кемаль-паша назначил Агаева директором Главного управления печати и информации; одновременно он был главным редактором официальной газеты «Хакимийет-и Миллийе». По настоянию Ататюрка вступил в Свободную партию[362] и не подвергся репрессиям после ее роспуска. Умер в 1939 году в Стамбуле, похоронен на кладбище Ферикёй.

Как видим, в прошлом, несмотря на перерыв в полстолетия, вызванный холодной войной, между турками и азербайджанцами существовали более крепкие, чем сегодня, политические и интеллектуальные связи.

Мехмет Кенгерли, уроженец Нагорного Карабаха, вступил в подпольную молодежную организацию мусаватистов «Юное пламя» в возрасте всего четырнадцати лет. Затем получил медицинское образование, стал военным врачом. В звании капитана медицинской службы принимал участие во Второй мировой войне; в 1942 году был ранен на Крымском фронте и попал в плен к немцам. Вылечившись, познакомился в Берлине с Мамедом Эмином Расулзаде, который возглавлял Азербайджанский национальный центр (действовавший под присмотром нацистской партии) и членами Комитета национальной независимости Азербайджана. При их посредничестве Кенгерли, как и многие другие тюрки среднеазиатского и кавказского происхождения, вступил в одну из зондеркоманд СС, созданных нацистами для контрразведывательных и карательных операций по немецкую сторону восточного фронта. В 1943 году он был направлен в Крым и на Кавказ в составе зондеркоманды 201, участвовавшей в ряде контрразведывательных операций. В феврале 1944 года, когда нацисты уже начали проигрывать войну, Кенгерли получил назначение в румынскую Констанцу – представителем германской армии в военной больнице. В это время он несколько раз посещал Мамеда Эмина Расулзаде, который гостил у посла Турции в Румынии Хамдуллаха Супхи Танрыовера. (Танрыовер и Расулзаде были знакомы по работе в обществе «Турецкий очаг» и его печатном органе, журнале «Тюрк Юрду».) В мае 1945 года, находясь в Австрии, Кенгерли попал в плен к американцам. Через три месяца был выпущен под наблюдение и перебрался в Мюнхен. В 1950 году он уже присутствовал на состоявшейся в Мюнхене международной аникоммунистической конференции, где представлял движение за национальную независимость Азербайджана. Хотя американская разведка и установила с ним контакт, но не предложила ему, в отличие от узбека Рузи Назара, стать кадровым сотрудником ЦРУ: его имя значилось в списке советских граждан, сотрудничавших с нацистами, и СССР требовал у американцев его выдачи[363].

В 1952 году Кенгерли перебрался в Турцию. Там он, с одной стороны, вел тайную деятельность, целью которой было обретение Азербайджаном независимости, а с другой, будучи гражданином Турецкой республики, активно работал в министерствах здравоохранения и труда. Дослужился до высокого поста в «Красном полумесяце», навел порядок в Центре переливания крови. Во время событий Кровавого Рождества 1963 года, когда на Кипре произошли столкновения между турками и греками, спровоцированные последними, Кенгерли отправился на остров в составе совместной команды «Красного полумесяца» и «Красного креста». В 1965 году он возглавил группу врачей, работавших в Пакистане во время Кашмирской войны между Пакистаном и Индией. Много лет спустя он снова оказался в Германии – на этот раз в качестве советника по вопросам труда; в 1979 году ушел с этого поста на пенсию[364].

Журналист Угур Мумджу, погибший в 1993 году в результате теракта, утверждал, что в период своей работы в посольстве Кенгерли при помощи «инспектора Партии Националистического Движения по Германии» и агента НРО Энвера Алтайлы способствовал установлению связей между ПНД и Объединением немецких профсоюзов[365].

Азербайджанский национальный центр многие годы занимался подпольной деятельностью, но в 1988 году, когда ситуация в Нагорном Карабахе стала накаляться, «легализовался», проведя пресс-конференцию в Обществе азербайджанской культуры, которое в то время находилось на проспекте Сакарья, и продолжил функционировать уже открыто. Через два года, когда Азербайджан сделал первый шаг к независимости – пусть, возможно, и не благодаря успехам национально-освободительного движения, а в результате того, что Советский Союз уже начинал рушиться под собственной тяжестью, – Кенгерли, руководители Общества Джемиль Унал и Ахмет Караджа, а также их соратники по борьбе, как мусаватисты, так и представители Народного фронта, собрались, чтобы отпраздновать это событие бокалом шампанского.

26 июня 1992 года недавно избранный президент независимого Азербайджана Абульфаз Эльчибей прибыл в Анкару, чтобы официально открыть посольство своей страны. Церемония прошла на высшем дипломатическом уровне, присутствовали президент Турции Тургут Озал, премьер-министр Сулейман Демирель, министр иностранных дел Хикмет Четин. Среди тех, кто выступал перед ними, был и Мехмет Кенгерли.

В 2006 году, когда Кенгерли скончался в Мармарисе, Эльчибея уже не было в живых. Человек, возглавлявший Азербайджан, не был представителем ни Мусавата, ни Народного фронта.

Президентом вот уже три года как был Ильхам Алиев – сын Гейдара Алиева, самого главного проводника русского коммунизма в Азербайджане, сотрудника советской спецслужбы КГБ, в рядах которой он достиг звания генерал-майора, единственного тюрка, который смог войти в правящую верхушку КПСС; сын того самого человека, с которым Кенгерли и его соратники столько лет вели борьбу.

Двадцать лет руководил Гейдар Алиев советским Азербайджаном; затем, после паузы в несколько лет, еще десять лет единолично правил Азербайджаном независимым, а потом передал власть сыну.

И вот что еще интересно: когда Алиев, потеряв пост в Политбюро, занимал скромный пост председателя Верховного совета Нахичеванской автономной республики, его поддерживала Турция, и в особенности – премьер-министр, а впоследствии президент Сулейман Демирель. И даже в те дни, когда Демирель вместе с Эльчибеем и Кенгерли участвовал в церемонии открытия азербайджанского посольства, он продолжал оказывать поддержку Алиеву; посредником между ними был член правительства, государственный министр Джавит Чаглар.

Абульфаз Эльчибей пришел к власти, свергнув президента переходного периода Аяза Муталибова, на которого возложил ответственность за Ходжалинскую резню[366] и потерю Шуши и Лачина. Когда же против самого Эльчибея поднял восстание полковник Сурет Гусейнов, Анкара даже не пыталась как-то повлиять на ситуацию. Тогда Эльчибей вызвал из Нахичевали Алиева и своими руками отдал власть коммунистическому лидеру, с которым столько лет боролся.

Еще один факт: именно Демирель в 1995 году предупредил Алиева о готовящемся государственном перевороте и тем самым помог ему остаться у власти.

Человеком, задумавшим свергнуть Алиева, был заместитель министра внутренних дел, командующий ОПОН (Отрядом полиции особого назначения) полковник Ровшан Джавадов. Как утверждают некоторые, ему помогала группа граждан Турции, связанная с НРО.

Демирелю рассказал о готовящемся заговоре Сёнмез Кёксал, кадровый дипломат, которого он назначил на пост главы НРО. Произошло это 10 ноября 1995 года в Копенгагене на конференции ООН. Узнав подробности, Демирель был неприятно поражен. Вот, оказывается, как далеко зашло!

Во-первых, в спецслужбе всегда ворчали, что начальство им назначают из военных; на этот раз Демирель изменил традиции, но поставил руководить Национальной разведывательной организацией опять не разведчика, а дипломата; это вызвало недовольство в ее рядах. Некоторые сотрудники НРО начали действовать без оглядки на начальство, руководствуясь собственными политическими предпочтениями.

Одним из них был Ферман Демиркол, представитель Турецкого агентства сотрудничества и развития (TIKA) в Баку, имевший связи с НРО. Несколько лет спустя он расскажет, что 16 марта встретился в Баку с депутатом Меджлиса от ПНД Мустафой Дагджи и заключил с ним своего рода договор о поддержке: если переворот будет успешным, ПНД признает, что поддерживала его, а если нет – то нет[367].

Во-вторых, похоже было на то, что Тансу Чиллер, которой Демирель, когда его избрали президентом, передал посты председателя Партии верного пути (ПВП) и премьер-министра, решила вступить с ним в схватку за власть. Чиллер хотела одержать победу над Демирелем и вышибить его из политики. Ситуация в Азербайджане была частью этой интриги. Кроме того, было известно – она сама открыто об этом говорила, – что Чиллер недолюбливает Алиева и (под влиянием лидера ПНД Альпарслана Тюркеша) предпочитает видеть во главе Азербайджана Эльчибея. За некоторое время до того, в сентябре 1995 года, стало известно, что Чиллер при посредничестве Тюркеша провела тайную встречу с Роджером Тамразом. Тамраз, имевший связи в ЦРУ, был объявлен в международный розыск Интерпола по обвинению в финансовых преступлениях. В Турцию же он приехал для того, чтобы пролоббировать проведение нефтепровода Баку-Джейхан через территорию Армении[368]. Ранее в том же году Тюркеш в присутствии посла Турции Таншуга Бледы встречался в Париже с президентом Армении Левоном Тер-Петросяном. Там же присутствовали депутат от ПВП Джефи Камхи и старший брат Тер-Петросяна Тельман. Целью этого контакта, осуществленного с ведома Чиллер, было урегулирование отношений с Арменией[369]. А между тем Демирель объявил в 1993 году о разрыве дипломатических отношений до тех пор, пока армяне не выведут войска с оккупированной территории Азербайджана, включая и Нагорный Карабах. Итак, президент и премьер-министр Турции в очередной раз разошлись в намерениях, и глава НРО, подчинявшийся (по тогдашнему законодательству) напрямую премьеру, решил все-таки рассказать об этом президенту.

Выслушав Кёксала, Демирель распорядился разыскать Алиева. Некоторые подробности той встречи он несколько лет спустя раскрыл в интервью Эртугрулу Озкёку:

«Мы с Алиевым были в Копенгагене на международной конференции, посвященной вопросам бедности и богатства. Я отвел его в сторонку и сказал: „Что ты здесь делаешь? У тебя в стране неладно. Немедленно возвращайся в Баку!“ Я дал ему понять, что в Азербайджане готовится переворот. Из Копенгагена Алиев должен был отправиться в Пакистан, но тут же отменил этот визит и вылетел в Баку»[370].

Итак, Алиев вернулся в Азербайджан и жестоко подавил попытку переворота. Джавадов и его сторонники, как минимум пятьдесят человек, были убиты бойцами верных Алиеву подразделений. Посол Турции Алтан Караманоглу, глава резидентуры НРО (официально – советник посольства по юридическим вопросам) Эртугрул Гювен и советник по вопросам религии Абдулкадир Сезгин, укрывавший у себя дома Фермана Демиркола, были объявлены персонами нон-грата и высланы из страны.

Сам же Демиркол был арестован. Алиев считал принадлежавший Джавадову спутниковый телефон, который ему якобы передали из НРО, доказательством того, что Турция была замешана в попытке переворота. (Спутниковый телефон действительно был, но его никто не видел, в том числе и Алиев. Едва о нем стало известно, как в Баку прилетела группа из трех сотрудников Управления внешней разведки НРО, забрала спрятанный Демирколом телефон и вернулась восвояси.) В тот период азербайджанских силовиков обучали две команды профессионалов из Турции. Обучением армейских подразделений руководил военный атташе турецкого посольства генерал Энгин Алан.

Сферой компетенции Алана были специальные военные операции. Он участвовал в Кипрской операции 1974 года, служил в командовании Силами специального назначения, возглавлял штаб одной из бригад ССН, а затем получил назначение в Москву, на пост атташе сухопутных войск Турции. Впоследствии он некоторое время будет возглавлять Силы специального назначения, а выйдя в отставку, в 2011 году будет избран депутатом Меджлиса от ПНД. Будучи приговорен к тюремному заключению по делу «Кувалды»[371], Алан лишится депутатского мандата, но в 2013 году выйдет на свободу.

К генералу Алану у Алиева претензий не было. Другое дело – Коркут Экен, обучавший полицию и ОПОН (которым, как мы помним, командовал Джавадов). Экен служил в Главном управлении безопасности (то есть в турецкой полиции), которым руководил Мехмет Агар. Алиев заявил Демирелю, что это ведомство было замешано в подготовке переворота. Как установил генеральный прокурор Эльдар Гасанов, Джавадов несколько раз летал в Стамбул и останавливался в отеле «Хилтон».

Пытаясь вызволить Демиркола, Демирель всячески умасливал Алиева. В частности, он уговорил Чиллер позвонить президенту Азербайджана и выразить ему свою поддержку. В конце концов Демиркола вывезли из Баку на самолете специально отправившиеся туда с этой миссией советник премьер-министра Али Наджи Тунджер и глава Управления внешней разведки НРО Ялчын Эртан. Тем же рейсом вылетели в Анкару посол Караманоглу и однокашник Тунджера по университету, глава резидентуры НРО Гювен.

1 ноября 1999 года Демирель вручил Алиеву премию Дружбы и Мира имени Ататюрка и наградил его Государственной почетной медалью Турецкой республики. 18 ноября 1999 года в Стамбуле, на церемонии, в которой принял участие и президент США Билл Клинтон, было подписано соглашение о строительстве нефтепровода Баку-Тбилиси-Джейхан; его маршрут прошел в обход Армении.

Однако события 1995 года глубоко запали Алиеву в память. Каждый раз, встречаясь с Демирелем, он будет спрашивать его, судили Эртугрула Гювена или нет. Нет, не судили, но вынудили подать в отставку.

Журналист Ирфан Сапмаз, говоривший с Алиевым вскоре после переворота, передает такие его слова:

«Я никак не могу уразуметь. Объясни мне. Я – Гейдар Алиев. Я занимал самые высокие посты в Советском Союзе. Почему же Турция хочет поставить на мое место простого полковника?»

Алиев не мог понять, как Турция могла предпочесть ему, лидеру такого масштаба, мятежного полковника. Группа слишком многое о себе возомнивших деятелей из Анкары, желая получить внутриполитическую и материальную выгоду, попыталась свергнуть лидера соседней дружественной страны и поставила Турцию в сложное положение. Демирель в последний момент спас не только Алиева, но и честь страны.

А Гейдар Алиев действительно был отнюдь не простым человеком. В свое время он занимал высокий пост в советской разведке и отвечал за операции, влиявшие на ход холодной войны как в Европе, так и на Ближнем Востоке; некоторые из этих операций проводились на территории Турции.

Гейдар Алиев родился в 1923 году в Нахичевани. Если Кенгерли еще в ранней юности примкнул к националистам, то Алиев в том же возрасте вступил в ряды коммунистов. Учился на Архитектурном факультете Азербайджанского Индустриального Института, но не окончил его, а поступил в 1941 году, после начала войны, на службу в нахичеванский НКВД. В 1996 году в интервью турецкому телеканалу TGRT Алиев расскажет, что предложение о работе в советской спецслужбе поступило ему еще в период учебы. Словом, в том самом году, когда Кенгерли начинал работать на немцев в Румынии, Алиев окончил в Ленинграде (нынешнем Петербурге) Школу переподготовки руководящего оперативного состава МГБ СССР[372].

Лейтенант Алиев получил назначение в отдел внешней разведки нахичеванского управления МГБ. В этот период он несколько раз тайно проникал на территорию Турции и выполнял «разведывательные задания», то есть занимался самым настоящим шпионажем, и засылал в Турцию других агентов. Это зафиксировано документально[373].

В Турции действовало три советских разведывательных центра: резидентуры в Анкаре и Стамбуле и разведпункт в Карсе[374]; все три (равно как и всю разведывательную деятельность СССР в Турции с мая 1940 по январь 1947 года) курировал Михаил Батурин, официально – неизменный член всех торговых делегаций, посещавших страну в годы Второй мировой войны и сразу после[375].

Перед ним стояло две главные задачи. Первая – выяснить, планирует ли Турция вступить в войну на стороне нацистской Германии, и по возможности предотвратить это. В статье дипломата в отставке и историка Юрия Дубинина, написанной на основании архивных материалов и опубликованной на сайте Российского Совета по международным делам, приводится один любопытный рассказ. В 1942 году, в дни обороны Сталинграда, Сталин вызвал в Москву посла СССР в Турции Сергея Виноградова. Когда того привезли на «ближнюю дачу», вождь сидел за обеденным столом с несколькими членами Политбюро. Сталин велел поднести Виноградову рюмку водки, а когда тот выпил, спросил: «Скажи, посол, начнет Турция войну против нас или нет?» «Нет, товарищ Сталин, не начнет». Тогда Сталин велел налить ему еще рюмку, задал тот же вопрос и получил тот же ответ. «Хорошо, посол, – проговорил Сталин. – Возвращайся в свою Анкару. Но помни ответственность, которую ты здесь на себя взял». По данным Дубинина, получив уверения Виноградова в том, что Турция не вступит в войну на стороне Германии, Сталин перебросил часть войск, стоявших на турецкой границе, под Сталинград[376]. Точно так же осенью 1941 года, получив донесение разведчика Рихарда Зорге о том, что Япония не нападет на СССР, Сталин перебросил на запад сибирские и дальневосточные дивизии, предотвратившие взятие немцами Москвы[377].

Всего за несколько месяцев до разговора с Виноградовым Сталин, узнав о назначении послом Германии в Турции фон Папена, задачей которого было втянуть Анкару в войну, потребовал от Павла Судоплатова, начальника Особой группы НКВД, устранить немецкого дипломата. Известно, что спланированное Судоплатовым и его помощником Эйтингоном покушение 24 февраля 1942 года оказалось неудачным[378]. Когда планировалось и осуществлялось это мероприятие, послом СССР в Турции был Виноградов, а главным резидентом – Батурин.

В этот критически важный период на нем лежала огромная ответственность. (Недаром впоследствии автоматический пистолет Стечкина, которым Батурин пользовался при выполнении секретных операций, будет выставлен в музее КГБ.) Но главный успех, благодаря которому он вошел в число самых прославленных сотрудников КГБ, ждал его в 1944 году. Через своих агентов в Стамбуле он узнал, что в город собираются прибыть уполномоченные венгерского правительства, желающие обговорить с американцами и англичанами условия капитуляции и мира. 13 ноября 1944 года Батурин сообщил об этом в Москву[379]. Сталина сильно встревожила эта информация: ведь если страны Восточной Европы одна за другой начали бы договариваться с американцами и англичанами, послевоенная сфера влияния Советского Союза могла ограничиться его собственной территорией. В результате Сталин попытался убедить Рузвельта и Черчилля в необходимости проведения новой конференции, на которой они договорятся о разделе мира на сферы влияния. И эта конференция, которая, можно сказать, заложит фундамент холодной войны, действительно состоялась – 4-11 февраля 1945 года в Ялте, прекрасном городе на черноморском побережье Крыма.

Другой обязанностью, возложенной НКВД на Батурина, было противодействие немецким шпионам, пытающимся проникнуть в Советский Союз через Турцию или ее территориальные воды (как правило, из портовых городов Трабзон и Ризе в Батуми). Для этого он задействовал агентов, связанных с разведпунктом в Карсе. Большинство из них были переброшены в Турцию или завербованы лейтенантом Гейдаром Алиевым из Нахичеванского управления НКВД.

Разведданные, собранные Алиевым, составляли важную часть стратегически важной разведывательной информации, передаваемой из Анкары в Москву.

В том, что касалось разведывательной деятельности на территории Турции, Алиев подчинялся полковнику Константину Волкову, официально занимавшему должность вице-консула в стамбульском генконсульстве СССР. На самом же деле он был разведчиком, помощником Батурина в Стамбуле. В разделе, посвященном Киму Филби, мы уже рассказали о том, как благодаря перехвату Волкова, пытавшегося бежать к англичанам, удалось избежать рассекречивания советских агентов в Турции.

Среди этих агентов были и начальник Волкова Батурин, и его подчиненный, лейтенант Алиев.

Базируясь в Нахичевани, Алиев направлял агентов не только в Турцию, но и в Иран, и сам наведывался в эту страну. Сохранились документы, свидетельствующие о том, что в 1946 году, когда на занятых советской армией территориях Ирана были созданы курдская Махабадская республика и Демократическая Республика Азербайджан, он бывал в Тебризе[380].

Операции в Иране сыграют важную роль в начале возвышения Алиева. Из Москвы в Баку прибыли высокие чины госбезопасности – с инспекцией, но в то же время и для того, чтобы подыскать новые кадры, которым можно было бы доверить ответственную работу. В составе делегации был и Наум Эйтингон, заместитель начальника Особой группы НКВД, занимавшейся диверсиями, убийствами, похищениями и прочей незаконной деятельностью – тот самый Эйтингон, который, как мы знаем, имел отношение к убийству Льва Троцкого и неудавшемуся покушению на Франца фон Папена. «Обрати внимание на молодого оперативника Алиева – очень толково работает против иранцев», – сказал он Евгению Питовранову, начальнику Второго главного управления МГБ СССР (управления контрразведки). Питовранов тщательно изучил кандидатуры семи-восьми сотрудников госбезопасности и остановил свой выбор на Гейдаре Алиеве[381].

В 1950 году Алиева перевели из Нахичевани в Баку и повысили: теперь он возглавлял отдел контрразведки азербайджанской госбезопасности и был заместителем ее руководителя Семена Цвигуна, одного из представителей «молдавского клана», состоявшего из людей, работавших в Молдавии в тот период, когда республику возглавлял будущий генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев. В 1954 году, том самом, когда МГБ переименовали в КГБ, Цвигун переехал работать в Москву, а его место занял Алиев, у которого таким образом начали появляться полезные связи в столице[382].

Но знакомство, обеспечившее Алиеву карьерный рост до самых вершин власти, состоялось в 1956 году.

В октябре того года в Венгрии началось восстание, целью которого был выход страны из советского блока и Варшавского договора. Согласно воспоминаниям бывшего начальника Алиева Евгения Питовранова[383], мятежники захватили в Будапеште сына советского посла Юрия Андропова, Игоря. Андропов, будущий глава КГБ, а затем и Советского Союза, был сторонником жесткого подавления восстания; он считал, что советская армия должна свергнуть правительство Имре Надя и взять ситуацию в стране под свой контроль.

Кремль отправил на улицы Будапешта танки, а попутно послал в венгерскую столицу группу спецназа КГБ, которой было поручено освободить сына Андропова и ограничить мятежникам возможность координировать свои действия. Данные о том, чем именно занималась в Будапеште группа из двенадцати человек под командованием Алиева, пока еще не опубликованы, но известно, что сын Андропова был освобожден живым и невредимым, а радиостанции мятежников – уничтожены[384].

С тех пор Андропов будет считать Алиева членом своей команды. Именно благодаря ему перед Алиевым открылись возможности быстрого карьерного роста в КГБ, а потом и в КПСС.

Алиев никогда открыто не признавал свое участие в венгерской операции. Да, после 1956 года он ездил в Венгрию, но просто в отпуск, «по приглашению друга». Кто же пригласил Алиева? Янош Кадар. А кто такой Кадар? Генеральный секретарь Венгерской Социалистической Рабочей Партии; преемник свергнутого советской армией и позже казненного Имре Надя, просидевший на своем посту 32 года, до 1988 года. Похоже, это тот случай, когда отрицание не менее убедительно, чем подтверждение.

Азербайджанский историк Чапай Султанов пишет на своем сайте[385], что начиная с 1950 года под руководством Алиева было проведено несколько важных контрразведывательных операций, и приводит их кодовые названия: «Дуэль», «Алагёз», «Натуралист», «Изувер» и «Ахито».

Меньше всего нам известно об операции «Алагёз», однако именно за нее Алиев получил больше всего похвал и наград из Москвы. Есть веские основания полагать, что эта операция была связана с Турцией. Благодарственное письмо из Москвы, адресованное Алиеву и другому руководителю операции, А. Мамедову, датировано 9 ноября 1957 года, так что можно предположить, что к тому моменту она уже была завершена[386].

По информации, которой располагает Султанов, операция «Изувер» имела отношение к Ирану. В 1964 году был раскрыт и «обезврежен», то есть, по всей видимости, убит проникший на территорию Азербайджана агент шахской службы государственной безопасности САВАК.

В ходе операции «Ахито» в Баку был задержан агент одной из западных военных разведок, до этого ведший подозрительную деятельность в Москве, Ленинграде, Киеве и Тбилиси; он был взят с поличным, когда фотографировал некоторые объекты в азербайджанской столице, однако затем лично Алиев перевербовал его. Азербайджанский КГБ передал его московским коллегам, и те многие годы потом использовали его в своих целях.

«Натуралистом» назвали гражданина Германии, прибывшего в Азербайджан в 1964 году по туристической визе. Он не был нацистом, однако в период Второй мировой войны служил в отделе военно-промышленного шпионажа немецкого Генерального штаба, а после войны стал журналистом. «Натуралистом» Алиев занимался лично и тоже смог завербовать его на службу КГБ. Чапай Султанов пишет, что впоследствии Алиев дважды ездил в Германию, чтобы установить с ним более крепкие связи в его собственной стране и передать его с рук на руки коллегам по КГБ и сотрудникам восточногерманской спецслужбы Штази, которые вели разведывательную деятельность на территории ФРГ.

Если говорить о Турции, то особое место среди всех этих операций занимает «Дуэль». После создания в 1947 году ЦРУ эта организация унаследовала структуру американской военной разведки УСС, работавшей на территории Турции в период войны. Заместителем директора ЦРУ по специальным проектам стал Фрэнк Виснер, хорошо знакомый с регионом, поскольку во время войны он возглавлял резидентуру УСС в юго-восточной Европе (в сферу его ответственности входили также восточное Средиземноморье и черноморское побережье). Резидентурой британской MI6 в 1947–1949 годах руководил советский «крот» Ким Филби, который сообщал Москве о всех английских агентах, проникавших в Грузию и Армению; их задерживали и убивали вскоре после пересечения границы. ЦРУ тоже не сидело сложа руки; совместно с турецкой спецслужбой НСБ, предшественницей НРО, американцы пытались забрасывать своих шпионов на территорию Советского Союза. Один из них был уроженцем Астары, города, расположенного вблизи границы с Ираном; во время войны он бежал сначала в Иран, затем в Турцию, и там был завербован ЦРУ. Пройдя обучение шпионскому ремеслу, он был отправлен на родину, в Азербайджан. Однако – возможно, и его кто-то сдал? – в Баку его задержали и предложили стать двойным агентом. Тот согласился и через некоторое время перебрался через границу назад, в Турцию, как будто все прошло успешно. Сотрудники НСБ и ЦРУ устроили ему допрос, а потом опять отправили в Азербайджан. Эти перемещения двойного агента продолжались с 1950 по 1956 год.

Итак, операция «Дуэль» заключалась в перевербовке западных шпионов и превращении их в двойных агентов.

Один из них, тоже азербайджанец, получил кодовое имя «Радист». В 1942 году он попал в плен к немцам и, подобно Кенгерли и тысячам других соотечественников, враждебно относившимся к русским, стал работать на абвер. Радисту придумали легенду, подождали, пока он хорошенько ее выучит, и переправили через границу – как будто он сбежал в Турцию от гнета советской власти к единоплеменникам – туркам. Турецкая жандармерия задержала его в окрестностях Ыгдыра. Военная разведка известила об этом Анкару. Турецкие и американские специалисты, допросившие беглеца, сочли его историю убедительной и предложили ему стать агентом. Тот, разумеется, согласился, ведь именно это и было целью всего предприятия. Радиста заслали назад в Азербайджан; там он сразу же предстал перед Алиевым и сообщил, что американцы поручили ему собрать сведения о расположении и функциях военных объектов. В Турцию двойной агент вернулся с данными, по большей части представлявшими собой дезинформацию, смешанную с небольшим количеством подлинных, но уже более-менее известных фактов. Так повторилось несколько раз. Как сообщает Султанов, советские источники указывают на то, что благодаря операции «Дуэль» были задержаны несколько десятков работавших на Запад агентов.

Собственно говоря, российская разведка с давних пор использовала в своих операциях на территории Турции представителей тюркских народов (азербайджанцев, татар) и турок-выходцев из бывших частей Османской империи (Болгарии, Боснии, Македонии), а также курдов и арабов. Так, в покушении на фон Папена в 1934 году участвовали два турка из Македонии, а в ходе расследования выяснилось, что пресс-атташе советского консульства в Стамбуле Исмаил Ахмедов на самом деле агент НКВД в звании подполковника. Воспользовавшись ситуацией, Ахмедов, для которого его этническое происхождение многое значило, попросил убежища в Турции.

Среди мастеров разведки, которых КГБ отправлял работать в Турцию, был и Ариф Гейдаров – опять-таки, азербайджанец. В начале войны он в юном возрасте поступил на службу в НКВД и в короткое время овладел немецким, персидским и английским языками. После окончания войны он еще на два года задержался в Германии, разыскивая советских граждан, сотрудничавших с нацистами. Вполне возможно, что группа, в которую входил молодой Гейдаров, пыталась найти и Кенгерли с его сослуживцами. Вернувшись в Баку, он завершил историческое образование, прерванное войной, а в конце 1949 года, незадолго до того, как Алиев возглавил азербайджанскую контрразведку, официально начал работать в МГБ.

Затем Гейдаров переехал в Анкару. Официально он занимал пост консула в посольстве СССР, но на самом деле был заместителем резидента советской разведки. Работал он в команде со своей женой Аделей, тоже разведчицей. Она отвечала за безопасность: прослушивала переговоры наружного наблюдения турецкой контрразведки, чтобы определять, нет ли за ее мужем «хвоста». «Это было очень тяжело… – вспоминала Аделя Гейдарова. – Успокаивалась лишь тогда, когда в наушниках раздавалось: „Каракаш исчез“». (Каракаш, то есть «Чернобровый» – кодовое имя Гейдарова, которое использовали сотрудники НРО[387].)

Гейдарова так и не поймали. В 1970 году он вернулся в Баку, но до того ему пришлось сыграть некоторую роль в происшествии, случившемся с человеком, который будущем станет известным российским политиком – а именно, с Владимиром Жириновским.

В октябре 1969 года Гейдарову позвонил Ханлар Селимханов, тоже азербайджанец, сотрудник советской компании «Нефтехимпромэкспорт», которая в то время строила нефтеперерабатывающий завод в провинции Измир и завод по производству серной кислоты в городе Бандырма. Он рассказал, что работавший в Бандырме переводчик Жириновский арестован за «шпионаж и коммунистическую пропаганду». На самом деле он раздавал некоторым своим знакомым туркам значки с надписью «50 лет советскому цирку». В те годы Советский Союз был, если можно так выразиться, охвачен массовым помешательством на значках, и, вообще-то, этот конкретный значок был завуалированной насмешкой над советским режимом. Но, увы, на нем был профиль Ленина и серп с молотом. Гейдаров вместе с Селимхановым отправились в Бандырму переговорить с Жириновским. Гейдаров, хорошо знавший турецкие законы, рассказал ему, как следует давать показания. Селимханов впоследствии будет рассказывать, что через некоторое время Гейдаров вернулся в Бандырму с изрядным количеством бутылок русской водки. Водка, вместе с другими подарками, была преподнесена представителям местных властей, которым намекнули также, что если тот русский попадет в тюрьму, то этих двух азербайджанцев, представителей братского тюркского народа, выгонят с работы. Жириновского в итоге просто выслали из страны.

Много лет спустя Жириновский, уже в статусе лидера Либерально-Демократической партии, прибыв в Багдад по случаю очередных перевыборов Саддама Хуссейна, встретился там с входившим в состав одной из российских делегаций Селимхановым и узнал его. «Да, были времена. Но все равно, и вы тоже турки», – сказал Жириновский[388].

Жириновский был агентом КГБ в Турции. Случай со значком, вполне вероятно, был ловушкой НРО. Один из бывших высокопоставленных сотрудников организации, пожелавший остаться неназванным, во время нашего интервью для этой книги сказал с язвительной улыбкой: «Он получил от нас хорошую оплеуху и убрался восвояси». («Оплеуху», разумеется, в переносном смысле.)

Либерально-Демократическая партия, созданная Жириновским в 1991 году, не имела ничего общего ни с либерализмом, ни с демократией; ее идеология была крайне правой и националистической. Он требовал изгнания из России тюрок, кавказцев, мусульман, граждан России китайского и японского происхождения, живущих на Дальнем Востоке, и советовал США сделать то же самое с латиноамериканцами. Известно также, что он покровительствовал Абдулле Оджалану[389], который после того, как вынужден был покинуть Сирию, некоторое время укрывался в России.

Но были и такие советские шпионы, которым не удалось уйти от НРО. Например, в 1957 году заместитель военного атташе советского посольства подполковник Николай Ионченков был схвачен с поличным, когда передавал турецкому офицеру деньги в обмен на секретные документы. Вышли на него потому, что тот самый турецкий офицер, получив от Иноченкова предложение о сотрудничестве, сообщил об этом, куда следует, и за советским дипломатом установили слежку. В ноте протеста, направленной Министерством иностранных дел в советское посольство, сообщалось, что полковник и ранее, представляясь югославским историком или туристом из какой-нибудь балканской страны, покупал у граждан Турции документы. Ионченков был объявлен персоной нон-грата и выслан из страны[390].

А вот другой случай: в 1968 году НРО (вероятно, при помощи ЦРУ) обнаружила повод заподозрить кинематографиста Керима Манукяна, проживавшего в районе Таксим на улице Мис, в том, что тот является агентом КГБ. За Манукяном установили наблюдение, и через некоторое время было установлено, что он время от времени встречается с советскими агентами в районе Долмабахче, вблизи стадиона имени Инёню, разговаривает с ними, а затем едет в Белградский лес[391] и оставляет там в тайнике некие документы. Сначала задержали Манукяна – как раз тогда, когда он прятал документы, а потом и агента КГБ Юрия Максимова, который официально числился сотрудником советского торгового представительства. Как выяснилось, Манукян на самом деле был «спящим» агентом, предназначенным для использования в неопределенном будущем; у него хранились выданные для использования в случае войны шифровальные машины и рация большого радиуса действия. Советские кураторы решили загрузить его маловажной работой, чтобы не застаивался. Тут-то его и поймали[392].

Мехмет Эймюр, сотрудник НРО в отставке, в своих воспоминаниях рассказывает также о случае с бизнесменом по имени Мехмет Эрель. Он происходил из семьи переселенцев из Болгарии, получил хорошее образование. В 1958 году, будучи в Болгарии по делам, он познакомился с неким Василом Стояновым, а чуть позже в том же году снова повстречал его в Стамбуле – оказывается, Стоянова назначили торговым атташе в болгарское консульство. Эта встреча изменила жизнь Эреля: он согласился стать агентом болгарской спецслужбы ДС в обмен на преференции в торговле; деньги ему тоже платили. В том, что касалось операций в Турции, ДС выступала филиалом КГБ. Для того чтобы прикрыть шпионскую деятельность Эреля коммерческой, ДС создала фиктивные компании в Швейцарии и Италии. Болгары запрашивали у Эреля самую разнообразную информацию, начиная от способов, с помощью которых турки вычисляют агентов, внедренных в среду иммигрантов из балканских стран, и кончая внутренними процессами, происходящими в турецких политических партиях. Интересовали их и сведения военного характера, а также личные данные сотрудников НРО. Все это Эрель много лет исправно поставлял своим кураторам, пока его не разоблачили в 1972 году. Выяснилось, что один служащий его компании, иммигрант из Болгарии, вызывавший у НРО большие подозрения, тем не менее каким-то образом вышел сухим из расследования НРО. Произошло это потому, что одним из агентов Эреля был Шемси Уленгин, начальник следственного отдела стамбульского управления НРО. (Он был одним из тех сотрудников НРО, которые после военного переворота 12 марта 1971 года проводили печально известные допросы с применением пыток на вилле Зирвебей.) Вместо того, чтобы арестовать Уленгина и отдать под суд, его тихо перевели на малозначительную должность, а потом вынудили подать в отставку. Впоследствии – возможно, благодаря своим связям в Болгарии – он поступит на службу к «крестному отцу» турецкого преступного мира Дюндару Кылычу. Что же касается Мехмета Эреля, то его осудили на 12 лет и шесть месяцев тюремного заключения за измену Родине[393].

На протяжении холодной войны все операции КГБ на территории Турции управлялись из Баку. А это значит, что с 1954 года все ниточки сходились к Алиеву – до тех пор, пока он, уйдя с поста главы Коммунистической партии Азербайджана, не стал членом Политбюро и не переехал в Москву. Впрочем, Турцией дело не ограничивалось. В те времена, когда Алиев еще не поднялся высоко по карьерной лестнице, он выполнял задания также на территории Ирана, Пакистана, Афганистана[394]. В рамках деятельности КГБ на «неарабском Ближнем Востоке» он принимал участие в операциях, имевших отношение к Израилю. Евгений Примаков, в будущем глава Службы Внешней Разведки РФ, министр иностранных дел и премьер-министр, в 1956–1970 годы официально работавший корреспондентом газеты «Правда», был тогда одним из агентов нижнего уровня, подчиненных Алиеву. В своих воспоминаниях Примаков пишет, что в период с 1966 по 1970 год он был единственным представителем СССР, поддерживавшим связь с лидером Демократической партии иракского Курдистана Мустафой Барзани[395]. Это были годы, когда в Турции снова начался рост курдского национализма, было создано Революционное общество культуры Востока, проводившее так называемые «восточные митинги», и начала свою нелегальную деятельность турецкая Демократическая партия Курдистана.

Когда председатель КГБ Андропов, став генеральным секретарем ЦК КПСС, включил Алиева в состав двенадцати членов Политбюро, ему было поручено две задачи. Первая – навести порядок в экономике СССР по азербайджанскому образцу, то есть справиться с коррупцией и повысить производительность. Вторая задача, по его собственным словам, заключалась в налаживании отношений с Ближним Востоком и исламским миром: «Динамизм, присущий исламу, обещал в будущем большие свершения – избавиться бы только от вечной ближневосточной нестабильности…»[396].

Много лет спустя в интервью турецкому журналисту Алиев будет говорить о «больших свершениях», которые обещал «присущий исламу динамизм», но и его собственные действия, и вообще политика Москвы в Иране и Афганистане показывают, насколько сильно советское руководство ошибалось в оценке как подлинного потенциала политического ислама, так и того направления, в котором он может увлечь народные массы.

Находки азербайджанского историка Джамиля Гасанли, сделанные им в советских и российских архивах, дают понять, что и власти СССР, и зависимые от них политические деятели недооценивали силу поднимающейся волны исламизма.

В шахском Иране подконтрольные Москве коммунисты были объединены в Народную партию («Туде»). Когда премьер-министр Мохаммад Мосаддык начал проводить политику национализации нефтедобычи, «Туде» поддержала его, а потому после свержения правительства Мосаддыка, организованного ЦРУ и MI6 в 1953 году, была разгромлена; ее членов убивали, пытали, подвергали репрессиям. В 1978–1979 годах, когда в Иране стало нарастать исламистское протестное движение, Москва понимала, что «Туде», пусть и имеющая связи с профсоюзами в рамках Национального Фронта, не готова к революционному рывку. С другой стороны, такие располагающие вооруженной силой леворадикальные организации, как «Моджахеды иранского народа» и «Фидаины[397] иранского народа», призывали «Туде» к сотрудничеству в борьбе как против шаха, так и против мулл.

Лидеры двух фракций «Туде», Ирадж Искандери и Нуреддин Киянури, обратились за советом в КПСС. В ответ им пришло распоряжение съездить в Баку и обсудить ситуацию с Алиевым. 13 января 1979 года, когда в Тегеране, Тебризе, Куме, Исфахане и Мешхеде бушевало восстание, руководители «Туде» прибыли в Баку. Киянури был уверен в том, что Хомейни силен только как религиозный, а не политический лидер, и что исламистская волна вскоре спадет. Следовательно, для того чтобы свергнуть шаха и избавиться от американского влияния, «на первом этапе борьбы» необходимо оказать Хомейни поддержку. Алиев дал на это согласие, Москва возражать не стала[398].

Но вышло по-другому. 1 февраля аятолла Рухолла Хомейни вернулся из парижского изгнания в Тегеран. ЦРУ, проморгавшее революцию, смогло только вывезти из страны шаха Резу Пехлеви. КГБ, Алиев и московское руководство, полагавшие, что хорошо знают настроения иранских азербайджанцев, не смогли понять, что тегеранский базар, где чуть ли не все поголовно ремесленники и торговцы были азербайджанцами, за три дня до того перешел на другую сторону. В самые решающие дни Исламской революции, 27–28 февраля, иранские коммунисты устраивали съезд «Туде» в восточногерманском Лейпциге (где нашли пристанище также лидеры Коммунистической партии Турции), а советский посол в ГДР Петр Абрасимов присутствовал на нем в качестве «гостя» и наблюдал, как Киянури, пользовавшегося поддержкой Москвы, избирают главой партии. Съезд даже отправил Хомейни послание с требованием легализовать «Туде».

Результат для партии оказался катастрофическим. Муллы даже не дали ответа на просьбы о переговорах. Через несколько дней начался разгром всех оппозиционных движений, вне зависимости от того, поддержали они Исламскую революцию или нет – и первый удар обрушился именно на «Туде». 31 марта на встрече с делегацией из иранского Азербайджана, Алиев, пребывая в плену иллюзий о том, что иранский народ, мол, пока не готов, и нужно подождать, пока он проснется, предложил сосредоточиться на повседневных задачах: «Давайте будем требовать в первую очередь образования на родном языке и соблюдения права на собственную культуру»[399].

Наконец, в октябре 1979 года на встрече с руководством «Туде» в Москве прозвучало что-то вроде самокритики: «Безоговорочная поддержка, оказанная Хомейни, привела к негативной реакции народных масс и изоляции партии». В этих условиях Москва не рекомендовала иранским товарищам возвращаться к себе на родину. Они, собственно, и не собирались этого делать: в Иране с каждым днем происходило все больше и больше казней, так что те оппозиционеры, у кого была такая возможность, бросились прочь из страны.

А в декабре 1979 года, словно ничему не научившись на иранском опыте, советское руководство ввело войска в Афганистан. Коалиция стран во главе с США в ответ на это принялась снабжать исламистов оружием, деньгами и инструкторами: только бы СССР потерпел поражение, а с этими мы потом разберемся. Так начался процесс, приведший к возникновению «Талибана», «Аль-Каиды» и, в конечном счете, ИГИЛа[400].

Но пока Советский Союз еще стоял на ногах, правители двуполярного мира, покоящегося на балансе ядерных сил, продолжали борьбу за сохранение своих сфер влияния.

Один из примеров этому можно было наблюдать в Сирии.

10 марта 1984 года Гейдар Алиев, занимавший на тот момент пост заместителя председателя Совета Министров СССР, прилетел в Дамаск. Это был первый за четыре года визит высокопоставленного советского руководителя, а объяснялся он тем, что в Сирии сложилась чрезвычайная ситуация.

Вот как вспоминал о той поездке сам Алиев:

«В 1984 году меня попросили слетать в Дамаск, встретиться с Хафезом Асадом. В Сирии возникла большая проблема. КГБ сообщило о том, что между Асадом и его братом Рифатом, командующим так называемыми „оборонными бригадами“, возник конфликт, который может привести к попытке государственного переворота. Асад был нездоров, лежал в больнице. Кремль хотел сначала выяснить обстановку, а потом вмешаться в ситуацию. С точки зрения Москвы, смена режима или лидера в Сирии была совершенно неприемлема. Я сразу вылетел в Дамаск, встретился с Асадом, приходящим в себя после сердечного приступа. Наша первая встреча, несмотря на его болезнь, продолжалась целых восемь часов. На следующий день мы встретились снова и проговорили шесть часов. Я думаю, ему важно было узнать, что мы думаем. Вскоре он отправил брата Рифата в изгнание, в Испанию. Проблема разрешилась, Политбюро смогло вздохнуть спокойно»[401].

Несколько лет спустя выяснится, что старый разведчик Алиев сказал не всю правду. Хафез Асад сначала хотел отправить своего сына во Францию, но там отказались его принимать. Об этом рассказал бывший министр иностранных дел Сирии Фарук Шараa. Тогда Сирия обратилась к Советскому Союзу, который, к облегчению Дамаска, сразу согласился принять Рифата Асада[402]. После распада СССР он перебрался в Испанию, а с 2018 года живет во Франции.

Проблемы в Сирии возникли после того, как в 1983 году Хафез Асад перенес сердечный приступ. На время болезни он передал власть комитету из шести человек, в который включил нескольких верных ему мусульман-суннитов, но не включил брата Рифата.

Рифат Асад командовал операцией, проведенной 2-28 февраля в городе Хама, где сильны были позиции организации «Братья-мусульмане». Хама была окружена и подвергнута бомбардировке, в результате которой, по некоторым оценкам, погибло двадцать тысяч человек. Разумеется, эта бойня была устроена по приказу Хафеза Асада, но суннитское большинство считало виновным Рифата. Радикальные алавитские[403] круги были возмущены тем, что Рифата, ставшего фигурой, ненавистной суннитам, не включили в состав временно управляющего страной комитета, тогда как некоторых суннитов (например, того же Фарука Шараа) включили. В этой обстановке Рифат Асад попытался устроить переворот, опираясь на верные ему силы.

Иран, который в то время находился в состоянии войны с Ираком, давил на Сирию, чтобы та тоже вступила в войну, и в обстановке вакуума власти это также поощряло Рифата к действиям. На самом деле он был типичным ближневосточным политиком, думавшим только о том, как не упустить удобный случай прийти к власти. С одной стороны, он пытался через короля Иордании Абдуллу, женатого на его свояченице, заручиться поддержкой Саудовской Аравии (несмотря на то, что был алавитом): мол, если вы мне поможете, я не нападу на Ирак; с другой стороны – искал возможности контактов с Израилем. Руководитель отдела промышленного шпионажа румынской спецслужбы Секуритате и советник Николае Чаушеску по вопросам безопасности Ион Михай Пачепа, бежавший в США в 1978 году, расскажет, что Рифат Асад был в списке контактов румынской разведки.

У поездки Алиева в Сирию был еще один важный результат. Вскоре после отбытия Рифата в Москву, 24 мая, Хафез Асад направил вице-президента Абделя Халима Хаддама на встречу с президентом Ирана, а в будущем религиозным лидером страны Али Хаменеи. Хаддам заявил, что его страна выступает против создания в Ираке исламской республики по иранскому образцу, а если Иран будет настаивать, то Сирия вовсе прекратит оказывать ему поддержку. Тегеран понял, что за спиной Асада стоит Москва.

Возможно, именно потому Политбюро, по словам Алиева, и «смогло вздохнуть спокойно».

События тех лет имели особую важность для Турции. Руководящие кадры Рабочей Партии Курдистана (РПК), тайно созданной Абдуллой Оджаланом в 1978 году в деревне Фис (нынешнее название – Акзиярет) провинции Диярбакыр, незадолго до военного переворота 1980 года перебрались в Сирию, где при поддержке Хафеза Асада начали подготовку к широкомасштабной деятельности. В том самом 1984 году, когда Алиев улаживал ситуацию в Дамаске, РПК организовала нападения на участки жандармерии в Эрухе (провинция Сиирт) и Шемдинли (провинция Хаккари), вслед за чем последовала настоящая кампания террора.

В 1982–1987 годах Алиев не раз посещал Египет, Ливию, Ирак, Иорданию и Пакистан, чтобы «улаживать проблемы». В интервью журналисту Ирфану Улькю он расскажет, что незадолго до убийства президента Египта Анвара Садата, осуществленного 6 октября 1981 года организацией «Исламский джихад», именно он, Алиев, мирил Садата с лидером Организации освобождения Палестины Ясиром Арафатом[404]. Арабский мир и исламисты были крайне недовольны мирным договором, который подписали в 1979 году, после переговоров в Кэмп-Дэвиде, Садат и премьер-министр Израиля Менахем Бегин – однако Москва поддержала заключение этого договора.

Может быть, вы обратили внимание, что Алиев мирил Садата с Арафатом, во всяком случае, до октября 1981 года. Значит, еще не переехав в Москву и не будучи членом Политбюро, а занимая лишь пост главы компартии Азербайджана, он играл важную роль в ближневосточной политике.

То же самое можно сказать и о внутренней политике. Ввод войск в Афганистан в декабре 1979 года был вызовом, брошенным США, которые и так уже ранее в том же году, после Исламской революции, потеряли в такого важного союзника в регионе, как Иран. США, Пакистан и Саудовская Аравия, а также Китай, готовый на что угодно, лишь бы ослабить Советский Союз, стали вооружать и обучать афганских исламистов, способствуя усилению организованного сопротивления советским войскам. Афганская война не только изнуряла Советский Союз экономически, но и осложняла политическую обстановку в стране, влияя на психологическое состояние общества. Однако Алиев, не обращая на это внимания, прилагал усилия к тому, чтобы Азербайджан выглядел в глазах Москвы регионом стабильным и в экономическом, и в политическом плане, куда можно направлять все больше и больше инвестиций. Он полагал, что это будет способствовать его дальнейшему возвышению.

Хорошие отношения с Брежневым сложились у Алиева благодаря Андропову; однако он и сам изо всех сил старался угодить генсеку. Например, в 1978 году, когда тот посетил Баку, глава Азербайджана подарил ему украшенный бриллиантами золотой перстень, огромный ковер ручной работы и портрет Брежнева в рамке из драгоценных камней. Говорили, что к новому визиту, который должен был начаться 24 сентября 1982 года, был изготовлен новый перстень «Нерушимое единство», украшенный одним огромным бриллиантом и пятнадцатью маленькими, символизирующими республики СССР[405]. Алиев, чье возвышение в КГБ и партийной иерархии было, в том числе, обусловлено его борьбой с коррупцией, так комментировал эти слухи: «Зачем мне совершать такую глупость? К тому же посмотрите на фотографии. У Леонида Ильича этот перстень был на руке, когда он вышел из самолета»[406].

И все же визит генсека прошел для Алиева, как кошмарный сон. Много лет спустя, вечером 1998 года, он расскажет об этом на ужине в бакинском Белом доме (президентском дворце), устроенном для турецких журналистов после церемонии открытия азербайджанского бюро телеканала NTV. Присутствовал на этом ужине и я. Едва Брежнев спустился по трапу самолета, жена Алиева, врач-офтальмолог по специальности, прошептала на ухо мужу: «Отделайся от него как можно скорее! Отправь его назад, пока он здесь не умер». Брежнев был похож на живой труп. Алиева прошиб холодный пот.

Если бы Брежнев умер в Баку, то в Кремле, где постоянно плелись интриги и каждый рад был подставить другому подножку, его наверняка обвинили бы в убийстве или в измене Родине, и тогда даже Андропову, возможно, не удалось бы его спасти. А ведь Алиев собирался растянуть визит, который изначально планировалось уложить в неделю, на десять дней, чтобы показать своим недругам в Москве, насколько он влиятелен. Теперь же ему нужно было найти способ, напротив, сократить визит. Риск был слишком велик. Под предлогом заботы о здоровье Леонида Ильича программу мероприятий с его участием сократили вдвое, и вот, наконец, настал день отлета. Брежнев с супругой сели в самолет, помахали на прощание, самолет взлетел, но семья Алиева не поехала домой, а осталась в аэропорту.

Когда самолет Брежнева поднялся в воздух, на взлетную полосу вырулил другой самолет и остановился. Его двигатели продолжали работать.

Это был военный самолет, на котором Алиев готов был бежать в Турцию вместе с семьей. Если бы Брежнев умер в полете, Алиев все равно оказался бы под подозрением. И только когда Абид Шарифов, ближайший помощник Алиева, сообщил из московского аэропорта, что Брежнев добрался благополучно, Алиевы немного успокоились и вернулись домой. Наконец пришла и другая новость: Брежневы въехали в Кремль. Теперь Алиев уже не нес ответственность за здоровье генсека.

«Мы перевели дух, – вспоминал Алиев, – и вернулись домой. А то уж были готовы лететь в Турцию и просить там убежища»[407].

Он верил, что в Турции всегда будут готовы его принять. С Сулейманом Демирелем и некоторыми другими представителями тогдашнего турецкого руководства Алиев лично познакомился в 1967 году, еще пребывая в чине генерал-майора на посту главы азербайджанского КГБ, поскольку присутствовал на протокольных мероприятиях с участием прибывшей в Баку турецкой делегации. 18–19 ноября 1969 года, во время визита президента Джевдета Суная, Алиев принимал его уже в ранге Первого секретаря Коммунистической партии Азербайджана[408].

Поездка в Баку и в самом деле стала для Брежнева последней. Вскоре он почувствовал себя хуже, после 7 ноября не появлялся на публичных мероприятиях, а 12 ноября скончался. Было объявлено, что его место займет председатель КГБ Юрий Андропов[409].

Андропов сразу же перевел Алиева в Москву и обеспечил его избрание членом Политбюро, но и его здоровье ухудшалось. 9 февраля 1984 года Андропов умер. После кратковременного пребывания на посту генсека Константина Черненко к власти пришел Михаил Горбачев. Отношения между ним и Алиевым быстро начали портиться. По мнению Алиева, это объяснялось тем, что Горбачев был славянским националистом и ненавидел людей тюркского и мусульманского происхождения. Как рассказал сам Алиев, в 1987 году он был вынужден подать в отставку с поста члена Политбюро после заседания, на котором Горбачев обрушился на него с критикой[410].

Алиев вернулся в Азербайджан, был избран депутатом Верховного Совета Нахичеванской АССР. После событий Черного января 1990 года он начал произносить на митингах речи, направленные против Москвы, а 1991 году вышел из КПСС.

Дальнейшие события нам уже известны.

Десять лет спустя, 9-10 января 2001 года, президент независимого Азербайджана Гейдар Алиев снова встречал в Баку важного гостя из Москвы – на этот раз президента РФ Владимира Путина. 10 января, выступая на церемонии присуждения ему почетной докторской степени в одном из бакинских университетов, Путин сказал, что у него есть сюрприз для Алиева – и вручил ему копию диплома об окончании ленинградской школы КГБ (в то время – МГБ).

Президент России тоже был выпускником этой школы; в те годы, когда Алиев, дослужившись до звания генерал-майора, вернулся в гражданскую жизнь и руководил Коммунистической партией Азербайджана, Путин в звании майора работал в дрезденской резидентуре КГБ.

Во время уже упоминавшегося ужина в 1998 году Алиев сказал, что всегда считал себя в первую очередь тюрком, и действовал, исходя из этого. Я не вижу здесь лицемерия: насколько я понимаю, Гейдар Алиев был из тех людей, которые всегда делают только то, в правильности чего убеждены; когда правильным становится что-то другое, меняется и их поведение, и они не видят в этом никакого противоречия. Подобно татарину Мирсаиду Султан-Галиеву, который после революции 1917 года примкнул коммунистам, а потом разошелся с ними по национальному вопросу, Алиев воображал себе некий «тюркский коммунизм», к которому надо идти с томиком Маркса в одной руке и Кораном в другой[411]. По совпадению, татарская фамилия Галиев соответствует азербайджанской фамилии Алиев.

По тем же самым причинам я не вижу неискренности в словах узбека Рузи Назара, сначала служившего нацистам, а потом работавшего в ЦРУ: он тоже говорил, что все, сделанное им, было сделано во имя блага тюркских народов. Он, как и Алиев, считал верным всякий путь, ведущий к цели, и не видел здесь противоречия.

Теперь переходим к рассказу о Назаре.

Он приехал из Мюнхена, чтобы провести несколько важных встреч. Некоторое время пробыл в Стамбуле, а на тот вечер у него был куплен билет в купе ночного экспресса, идущего в Анкару, где его ждали переговоры с высокопоставленными лицами. Чтобы провести время до отправления поезда и поужинать, он вышел на проспект Истикляль и остановил выбор на ресторане «Хаджи Абдулла», который нравился ему еще с прошлых визитов в Стамбул – так вкусно там готовили традиционные блюда турецкой кухни. Он уже заканчивал трапезу, когда на улице началось сущее светопреставление.

Он быстро расплатился и вышел из ресторана. Беснующаяся толпа била витрины, срывала вывески, грабила магазины. Впоследствии Эрик Кунихольм, один из высокопоставленных агентов ЦРУ, сообщит своим нью-йоркским коллегам: «Демонстрации против присутствия Греции на Кипре переросли в восстание против иностранцев[412], против христиан»[413].

На календаре было 6 сентября 1955 года. Гёксин Сипахиоглу, сотрудник редакции маленькой газеты «Истанбул Экспрес», по своей инициативе издал выпуск-молнию с новостью о том, что в греческих Салониках кто-то бросил гранату в дом, где родился Ататюрк – и на улицы выплеснулись разъяренные толпы.

С виду это было похоже на стихийную вспышку народного гнева, но впоследствии выяснилось, что беспорядки начались вовсе не сами по себе – за ними стояло общество «Кипр – турецкий остров». Наводнившие улицы толпы (частично состоявшие из жителей других городов, привезенных в Стамбул накануне) принялись громить, жечь и грабить дома и магазины, принадлежавшие, как правило, грекам – но пострадали и представители других немусульманских меньшинств. В результате погромов, продолжавшихся два дня (6 и 7 сентября) погибло тридцать человек. Имели место изнасилования. По данным из официальных источников, пострадало 4212 домов, 1004 магазина или офиса, 73 церкви, 26 школ, два монастыря и одна синагога.

Через некоторое время появилось предположение, что человеком, бросившим гранату в дом Ататюрка, был агент Национальной службы безопасности, предшественницы НРО, турок из Западной Фракии[414] по имени Октай Энгин. Греческая полиция задержит Энгина, после чего он будет выдан Турции, получит турецкое гражданство, поступит на службу в полицейскую разведку, в период между государственными переворотами 12 марта 1971 года и 12 сентября 1980 года будет занимать должность заместителя начальника политического управления Министерства внутренних дел, а затем побывает губернатором Эскишехира и Нигде[415]. Много лет спустя генеральный секретарь Совета национальной безопасности, генерал в отставке Сабри Йирмибешоглу скажет в интервью журналисту Фатиху Гюллапоглу: «События 6–7 сентября были специальной операцией, искусно спланированной и осуществленной. И цели своей она достигла…»[416].

Мир узнал о стамбульских погромах не от американского, а от английского агента (разумеется, работавшего под маской журналиста). 11 сентября в газете «Сайндей Таймс» был опубликован репортаж под заголовком «Большие беспорядки в Стамбуле», автором которого был некий Ян Флеминг. Он был сотрудником MI6 и в Стамбул приехал в качестве «советника по связям со СМИ» главы Скотленд-Ярда, который принимал участие в международной конференции полицейских служб, прошедшей 5 сентября в отеле «Хилтон» (открывал ее министр внутренних дел Турции Намык Гедик). Флеминг уже тогда был мастером слова, но Джеймс Бонд, агент 007, еще не успел прославить своего создателя.

В одном из самых известных романов Флеминга о Джеймсе Бонде, «Из России с любовью», опубликованном в 1957 году, через два года после событий 6–7 сентября, рассказывается о борьбе между MI6 и советской военной контрразведкой СМЕРШ, а действие происходит в Стамбуле.

В Стамбуле бушевали беспорядки, но у агента ЦРУ Кунихольма были свои планы, да и оставаться здесь было опасно. «Глядя на отражения пылающих церквей в Босфоре», он перебрался в азиатскую часть города, на вокзал Хайдарпаша, и сел на поезд в Анкару. В столице у него были назначены встречи с министром внутренних дел и главой НСБ.

В те времена Министерство внутренних дел располагалось там же, где и сейчас, – в одном из зданий, спроектированных австрийским архитектором Клеменсом Хольцмайстером, который после аннексии Австрии нацистской Германией в начале 1938 года попросил политического убежища в Турции, где, собственно, начал работать еще за десять лет до того[417]. А вот НСБ располагалась в здании напротив парка Генчлик, где теперь находится Управление государственных театров и Малый театр.

Документы свидетельствуют о том, что Кунихольм встречался с министром внутренних дел, но точной даты не сохранилось, так что мы не знаем, кто именно был тем министром. Намык Гедик после событий 6–7 сентября ушел в отставку (10 сентября), и на посту его сменил министр обороны Этхем Мендерес[418]. Поэтому с кем именно говорил Кунихольм, неизвестно.

Зато мы точно знаем, кто возглавлял НСБ: Бехчет Тюркмен[419]. Он выдвинулся из рядовых в офицеры, затем перешел служить в разведку. Он работал заместителем военного атташе в Афинах и военным атташе в Москве. Казым Орбай, сменивший в 1944 году Февзи Чакмака на посту начальника Генерального штаба, назначил Тюркмена главой Управления разведки ГШ. В 1953 году, после отставки Наджи Перкеля, Тюркмен, который на тот момент в звании генерал-лейтенанта занимал пост заместителя штаба НАТО в Измире, возглавил НСБ и был повышен до генерал-полковника.

Миссия Эрика Кунихольма заключалась в том, чтобы попросить содействия Турции в осуществлении широкомасштабной пропагандистской операции США, направленной на подрыв влияния Советского Союза в исламском мире.

Анкара не имела ничего против борьбы с коммунизмом, но не хотела, чтобы имеющиеся на ее территории группы переселенцев вышли из-под контроля, поэтому старалась избегать участия в действиях, которые могли бы вызвать у СССР враждебное отношение к Турции. И еще один момент вызывал у министра тревогу. Турция была светским, секулярным государством. Сотрудничество с американцами не должно было привести ее к сближению с такими организациями, как Всемирный исламский конгресс.

Всемирный исламский конгресс был создан в 1949 году в Карачи, через два года после отделения Пакистана от Индии, однако его основы были заложены еще в 1926 году по инициативе будущего короля Саудовской Аравии, а тогда короля Неджда и Хиджаза Абдул-Азиза Аль Сауда. Самым влиятельным деятелем Конгресса был бывший муфтий Иерусалима Мухаммад Амин аль-Хусейни – человек фанатичный, жадный до власти и опасный.

Мухаммад Амин аль-Хусейни родился в Иерусалиме в 1895 году, начальное образование получил в католической и еврейской школах, затем переехал в Стамбул и поступил в военную академию Харбийе. В годы Первой мировой войны служил в османской армии. В 1920 году принял участие в антиеврейских беспорядках в Иерусалиме, за что был приговорен англичанами к десяти годам тюремного заключения, однако в том же году помилован. В мае 1921 года британская администрация подмандатной Палестины назначила его муфтием Иерусалима. До 1936 года аль-Хусейни был известен как самый верный сторонник англичан, но когда Лондон дал зеленый свет проекту создания Израиля, выступил с протестом, снова впал в немилость и в 1940 году бежал в Ирак.

Аль-Хусейни, которого некоторые считают создателем палестинского национального движения, искал союзников, которые могли бы предотвратить создание еврейского государства в Палестине. Сначала он рассматривал в качестве такого союзника Муссолини, а затем – и Гитлера; с обоими встречался и обоим предлагал свои услуги. В 1942 году он председательствовал на церемонии открытия Центрального института ислама (Islamisches Zentralinstitut) в Берлине, прошедшей при участии нацистского министра пропаганды Йозефа Геббельса; аль-Хусейни был объявлен почетным директором этого института.

Аль-Хусейни поддержал план формирования подразделений СС из советских военнопленных и всячески способствовал распространению пропагандистских измышлений о том, что Гитлер на самом деле служит делу ислама и чуть ли не является «тайным мусульманином». С его помощью нацисты и хорваты-католики создали первое состоявшее не из немцев подразделение СС – 13-ю горнопехотную дивизию «Ханджар» («Ятаган»), в которой служили боснийские мусульмане[420].

Когда война подходила к концу, аль-Хусейни попытался получить убежище в Швейцарии, но получил отказ. Тогда он решил сдаться французам и был арестован в Констанце, городе на Боденском озере, расположенном между Германией и Швейцарией. Его доставили в Париж и посадили под домашний арест. Его имя находилось в списке лиц, которых американцы и русские требовали судить за военные преступления. Но тут произошло нечто непредвиденное. В военное представительство США в Каире пришел представитель британской администрации Палестины по имени Артур Джайлс и заявил, что единственным человеком, способным хоть как-то обуздать сионистов, является аль-Хусейни. Англичане, ранее декларацией Бальфура открывшие путь к созданию еврейского государства, теперь хотели создать сдерживающую Израиль силу, поощряя оформление национального движения палестинцев. В результате французы не стали препятствовать «бегству» аль-Хусейни в Египет, устроенному организацией «Братья-мусульмане». В Каире он получил убежище.

Снова, таким образом, оказавшись на политической сцене, он будет уверять, что был вынужден сотрудничать с нацистами, чтобы не попасть в руки англичан. Однако некоторые сохранившиеся документы изобличат его ложь. Из этих документов следует, что в 1943–1945 годах германская военная разведка абвер выплачивала аль-Хусейни «на личные расходы» 50 тысяч марок в месяц, а бывшему президенту Ирака Рашиду Али аль-Гейлани – 65 тысяч марок; эти суммы выделялись в дополнение к 80 тысячам марок, которые оба также получали ежемесячно[421]. Теперь идею применения ислама в политических целях готов был унаследовать у нацистов Запад.

Предупреждение, которое министр внутренних дел Турции сделал в разговоре с сотрудником ЦРУ Кунихольмом, возникло не на пустом месте. Глава НСБ, в свою очередь, также сообщил американскому агенту, что турки будут бороться с коммунизмом, но лишь пока эта борьба остается в указанных рамках. Разве не с этой целью в 1954 году в НСБ был создан «антикоммунистический» отдел, в который набрали новых агентов?

Тюркмен сказал Кунихольму, что для Анкары «было бы приемлемо» сотрудничество с чем-то вроде «научно-исследовательского института», созданного для прикрытия действий ЦРУ.

Кунихольм ответил, что такое учреждение уже существует – это Американский Комитет по освобождению от большевизма (AMCOMLIB), политическим руководителем которого он является, и заверил, что Комитет ведет свою деятельность в тишине и тайне. Однако AMCOMLIB, созданный в начале 1951 года как одна из организаций, маскирующих деятельность ЦРУ, вряд ли можно было назвать научно-исследовательским институтом. В его задачи входила в первую очередь организационная помощь группам эмигрантов из стран советского блока, в том числе представителям тюркских народов, борющимся за освобождение своих стран[422].

Тем не менее по завершении переговоров Кунихольм отметил для себя кое-что из сказанного Тюркменом. 18–24 апреля того же 1955 года в Бандунге (Индонезия) прошла конференция стран Азии и Африки, на которой США были представлены в качестве наблюдателя. Так вот, Тюркмен похвалил американцев за то, что они включили в состав своей делегации Рузи Назара. А ведь громкие выступления Назара на конференции были посвящены в первую очередь исламу. Что же вызвало одобрение антиклерикально настроенных турок? Кунихольм толком этого не понял, но останавливаться на этом вопросе не стал: в конце концов, он получил то, что хотел[423]. С Рузи Назаром, кстати, он вместе работал в Мюнхене.

О Назаре мы скоро поговорим, но сначала следует разобраться в сложившейся к тому времени обстановке, чтобы лучше понять дальнейшие события.

Начинал Кунихольм, на самом деле, как дипломат. Но он был из тех дипломатов, что сформировались в суровые годы войны. С детства знал финский и шведский (на них говорили в семье), позже выучил немецкий и русский. В конце 1930-х годов Кунихольм работал в посольстве США в Берлине, и именно он в качестве очевидца сообщил в Вашингтон о событиях Хрустальной ночи c 9 на 10 ноября 1938 года, когда, как считается, было положено начало осуществлению нацистского плана систематического истребления евреев. В годы войны он находился в Тегеране, где был свидетелем увеличения количества демонстраций против шаха и координировал начавшиеся в 1941 году поставки американской военной помощи в Советский Союз. В 1946 году, будучи поверенным в делах США в Бейруте, в первую очередь занимался наблюдением за процессом создания Израиля[424]. В общем, для образованного в 1947 году ЦРУ он был идеальной кандидатурой в агенты, которого можно было бы использовать в операциях на Ближнем Востоке, в Восточной Европе и в СССР.

Между прочим, эти операции в значительной степени были подготовлены ЦРУ в сотрудничестве с бывшим сотрудником нацистской военной разведки, перешедшим на сторону американцев, Рейнхардом Геленом, и его организацией (позже преобразованной в Федеральную разведывательную службу Германии, БНД)[425]. Другим полезным перебежчиком был Герхард фон Менде, высокопоставленный сотрудник Имперского министерства оккупированных восточных территорий. Фон Менде, обосновавшийся в Мюнхене, уже начал от имени руководства Западной Германии устанавливать связи с бывшими агентами и группами иммигрантов. Но это был переходный период: ЦРУ не могло постоянно действовать исключительно через бывших нацистов.

Задача создания структуры для осуществления секретных операций ЦРУ была возложена на Управление политической координации, созданное в 1948 году директивой Совета национальной безопасности, одобренной президентом Гарри Трумэном. Управление было наделено довольно широкими полномочиями: могло осуществлять любую тайную деятельность, относящуюся к пропаганде, мерам экономической войны, прямым превентивным действиям, включая саботаж, антисаботаж, разрушение и вывоз объектов; подрывную деятельность против враждебных государств, включая помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и эмигрантским группам, а также поддержку местных антикоммунистических элементов в находящихся под угрозой странах свободного мира[426]. Всеми секретными операциями руководил директор Департамента планирования Фрэнк Виснер.

В годы Второй мировой Виснер, проживавший сначала в Турции, а потом, в самом конце войны, перебравшийся в Румынию, руководил деятельностью американской военной разведки УСС в восточном Средиземноморье, регионе Черного моря и на Балканском полуострове. В 1945–1946 годах он осуществлял связь между УСС и «Организацией Гелена», в том числе перенимал на службу США агентурную сеть, во время войны работавшую на немцев в Восточной Европе и на Кавказе. В 1948 году вместе с Уильямом Колби, Алленом Даллесом и Джеймсом Джизесом Энглтоном осуществил первую крупную послевоенную операцию ЦРУ – вмешательство в выборы в Италии. В результате этой операции выборы выиграли не коммунисты, а христианские демократы, которые после этого будут управлять страной сорок лет подряд.

Кроме того, Виснер фактически руководил Комитетом планирования секретных операций, который был создан в 1951 году, когда главнокомандующий силами союзников в Европе генерал Дуайт Эйзенхауэр стал первым главнокомандующим силами НАТО. Виснер отвечал за формирование в странах НАТО на случай возможной советской оккупации военизированных гражданских организаций; эти организации (которые впоследствии получат на английском языке название stay-behind, «действующие за линией фронта, в тылу», а на турецком – контргерилья, то есть «противоповстанческие») будут оказывать поддержку правым и антикоммунистическим движениям во всех странах НАТО.

В середине 1950-х годов возглавляемый Виснером Департамент планирования включал в себя 60 процентов сотрудников ЦРУ и поглощал 75 процентов бюджета организации. В ноябре 1952 года именно Виснер и, разумеется, директор ЦРУ Аллен Даллес после обращения англичан убедили только что избранного и еще не успевшего даже принести присягу президента Эйзенхауэра одобрить операцию «Аякс» по свержению премьер-министра Ирана Мохаммеда Мосаддыка, который начал процесс национализации нефтяных компаний. То же самое относится и к перевороту в Гватемале, в результате которого в 1954 году был свергнут президент Хакобо Арбенс Гусман[427]. Брат президента ЦРУ Джон Фостер Даллес был в то время госсекретарем в администрации Эйзенхауэра.

Одним из средств борьбы ЦРУ с коммунизмом должно было стать радио, в то время считавшееся передовым средством массовой информации. В качестве средства пропаганды радио первым использовал Гитлер, его примеру последовали Черчилль и Сталин. В 1948 году ЦРУ, после создания которого минул всего год, с успехом применяло передачи «Голоса Америки» для воздействия на избирателей во время выборов в Италии. Однако эта радиостанция подчинялась Государственному департаменту, и пропаганда, ведущаяся на ее волнах, волей-неволей должна была соответствовать некоторым ограничениям, налагаемым законом.

По этой причине в 1949 году ЦРУ, засучив рукава, приступило к созданию радиостанции, которая могла бы транслировать на страны восточного блока пропаганду самого разного характера. Для начала Аллен Даллес, в то время заместитель директора ЦРУ контр-адмирала Роскоу Хилленкоттера, создал в Нью-Йорке подставную организацию «Национальный комитет за свободную Европу». Комитет возглавил Джозеф Грю – в прошлом посол США в Турции (в этом качестве он был запечатлен на кадрах видеохроники вместе с Мустафой Кемалем Ататюрком) и в Японии (где был свидетелем ареста советского «крота» Рихарда Зорге). В скором времени (в том числе и с помощью Эйзенхауэра) была собрана значительная сумма денег, позволившая создать на территории Западной Германии радиостанцию «Свободная Европа». Ее первая трансляция состоялась 4 июля 1950 года на чешском языке. В 1953 году была создана еще одна радиостанция – «Свобода» (для тюркоязычных стран – «Азатлык»). Ее первая трансляция прошла на азербайджанском языке.

Центром всей этой деятельности был Мюнхен – тот самый город, где зародился нацизм. «Свободная Европа» вещала на Восточную Европу, а «Свобода» – на Советский Союз, в том числе на Среднюю Азию и Кавказ.

ЦРУ не ограничивалось радиотрансляциями и установкой радиопередатчиков; не в правилах этой организации было оставлять успех на волю случая. Они усовершенствовали в соответствии с требованиями эпохи изобретение, сделанное англичанами во время Первой мировой войны: те, чтобы еще сильнее подогреть антитурецкие настроения арабского населения Османской империи, первыми начали разбрасывать с самолетов листовки. В распоряжении ЦРУ тоже были самолеты; с них на страны Восточной Европы, Кавказ и Среднюю Азию стали сбрасывать на парашютах десятки тысяч только недавно получивших распространение транзисторных радиоприемников. У этих приемников не было ручки настройки – они ловили одну-единственную волну. При включении они, в зависимости от региона, начинали транслировать передачи «Свободной Европы» или «Свободы».

Почему же американцы решили разделить свои передачи на предназначенные Восточной Европе и Средней Азии? Дело в том, что они, в отличие от группы Гелена – фон Менде, то есть от бывших нацистов, очень быстро поняли, что русских и не русских, а среди последних – мусульман и не мусульман – будет очень сложно вдохновить на сопротивление одними и теми же идеями. В советской системе было нащупано слабое место – тюркские народы, в которых были сильны как националистические, так и религиозные чувства. Так и возникла идея синтеза тюркского национализма и ислама. На каком-то этапе радио «Азатлык» вело трансляции на тридцати восьми тюркских языках Средней Азии и Сибири.

В успех этой идеи верили как Даллес с Виснером, так и Кунихольм.

Самым подходящим плацдармом для достижения своих целей в среде советских тюрок-мусульман ЦРУ сочло Турцию. Некоторую роль в принятии такого решения сыграл сотрудник ЦРУ Арчибальд Рузвельт (сын президента Теодора Рузвельта и двоюродный брат Элеоноры Рузвельт, супруги президента Франклина Рузвельта), один из организаторов переворота в Сирии в 1949 году[430]. Впоследствии Арчибальд Рузвельт будет руководить резидентурой ЦРУ в Турции, занимая в качестве прикрытия пост советника американского посольства. Его племянник, так же агент ЦРУ, Кермит Рузвельт в 1952 году проявит себя во время переворота в Египте, а год спустя сыграет ключевую роль в свержении правительства Мосаддыка в Иране.

Турция, способная закрыть советскому флоту путь в Средиземное море, имеющая крепкие связи с населением Балкан и Кавказа, играла важную роль в стратегических построениях США, так что Кунихольм не случайно добивался поддержки от турецкого правительства.

И не только от правительства. Кунихольм рассчитывал установить связи с бывшими немецкими агентами, чьи имена ЦРУ нашло в нацистских архивах.

Одним из тех, с кем Кунихольм встречался в Стамбуле, был Мехмет Саит Шамиль – внук имама Шамиля, знаменитого вождя восстания горцев в царской России. В честь американского гостя он устроил в принадлежавшем ему особняке Шамиля-паши обед, на который были приглашены представители антисоветски настроенных иммигрантов черкесского, чеченского, абхазского и дагестанского происхождения.

В начале Второй мировой войны Саит Шамиль приехал в Берлин, установил контакт с нацистами и стал вращаться в кругах, близких к Мустфе Шокаю[432]. Однако Шамилю не разрешили поехать на Кавказ, чтобы приступить к созданию там независимого государства, поэтому он не вошел в созданный германскими властями Национальный комитет северного Кавказа и вернулся в Турцию[433].

На Кунихольма, впрочем, Саит Шамиль не произвел благоприятного впечатления. «Я еще могу понять, когда водку пьют рюмка за рюмкой, – напишет он в докладе начальству, – но пить ее наполненными до краев стаканами – это уже чересчур»[434]. Внук имама Шамиля не подходил под критерии ЦРУ: он был слишком уж националистом и не придавал особого значения религии, а американцам нужны были тюрки-исламисты.

Нуреддин Намангани этим требованиям соответствовал. Он родился в 1905 году в Намангане – втором после Ташкента крупнейшем городе Узбекистана; не получил никакого образования, кроме основных сведений о Коране. Его семья владела землей, и в 1930-е годы, во время сталинской коллективизации, ее, лишив имущества, сослали в Украину. Вскоре после начала войны Намангани попал в плен к немцам, однако уже через месяц принял решение вступить в дивизию ваффен-СС «Тимур», формируемую из уроженцев Средней Азии, и стал ее главным имамом. Впоследствии он получил повышение: занял пост главного имама Туркестанского легиона вермахта[435].

Согласно нацистской идеологии, тюрки, как и другие «азиаты», были «низшей расой» по отношению к арийцам. Арабы были еще «ниже», ведь они, как и евреи, считались представителями «семитской расы». Но когда среди них требовалось найти коллаборационистов и использовать их, такого рода идеологические установки не афишировались.

Когда война закончилась, Намангани попал в плен к союзникам и отсидел два года в тюрьме как военный преступник, а потом подался в Германию, где нашел своего бывшего патрона фон Менде. Они часто встречались, Намангани готовил для фон Менде и его друзей узбекский плов. Беседы за столом шли, разумеется, не только о погоде. В 1950 году Намангани внезапно решил уехать из Германии «для углубления религиозного образования» – но не в Саудовскую Аравию или, скажем, в Египет, а в Турцию, где в то время даже курсы изучения Корана находились под наблюдением полиции. Да и в Турции он выбрал не Стамбул, Конью или Диярбакыр, где, несмотря на официальный запрет, продолжали действовать медресе и дервишеские обители (текке) – нет, Намангани отправился в Адану. Как пишет журналист Мустафа Аккоджа, в своих поисках Намангани посетил Тарсус, а потом нашел то, что искал, на ферме «Сарыкадылар», что в деревне Оба, провинция Аланья. Что же он искал и нашел? Почитаем:

«Там с благословения высокочтимого Сулеймана Хильми Тунахана наставлял последователей имама Раббани[436] в духовном знании ныне покойный Мустафа Чырпанлы. Не теряя времени, Нуреддин Намангани отправился в Аланью, припал к стопам ходжи Чырпанлы и сразу же приступил к обучению. (…) В те годы обучение у ходжи Чарпынлы проходили и молодые люди, и дети девяти-десяти лет, и мужчины, сами уже обзаведшиеся детьми, и такие почтенные мужи, как Нуреддин Нумангани, прошедшие Вторую мировую войну, чей возраст близился к пятидесяти годам»[437].

Если верить близкому к сулейманджи Мустафе Аккодже, имам нацистских войск Намангани, простившись с фон Менде, отбыл из Мюнхена в деревеньку близ Аланьи, чтобы «завершить религиозное образование» в общине сулейманджи. Сулейман Хильми Тунахан был шейхом ордена Накшбандия; родился он в болгарской Силистрии, где проживало много турок, а умрет в 1959 году в Стамбуле, в Ускюдаре, и во главе общины его сменит зять Кемаль Качар, при котором община станет куда более многочисленной.

В 1974 году, когда турецкое Управление по делам религии еще не получило от правительства ФРГ разрешения давать религиозное образование живущим в стране туркам, такое разрешение первой из турецких религиозных организаций получила община сулейманджи – и в короткое время открыла в Западной Германии 150 мечетей. В том же году Рузи Назар начал работать в американском посольстве в Бонне, тогдашней столице ФРГ.

Как раз когда Намангани перебрался в Турцию, высокопоставленный сотрудник нацистской военной разведки Рейнхард Гелен, договорившийся с американцами о передаче им своей шпионской сети, был отпущен из США[438] в Германию и начал работать под присмотром Фрэнка Виснера.

Завершив обучение в медресе сулейманджи, Намангани вернулся в Адану, а оттуда переехал в Стамбул, где проповедовал в крупных мечетях Сулейман Хильми Тунахан.

Через несколько месяцев после осенней поездки агента ЦРУ Кунихольма в Турцию Намангани вдруг решил вернуться в Германию. В марте 1956 года в Мюнхене его встречал бывший шеф фон Менде[439]. Тут и стала ясна причина возвращения. Восточногерманская спецслужба Штази раскопала, что руководитель узбекской службы радио «Свобода» Баймирза Хаит сотрудничал с нацистами, и об этом сообщила ташкентская радиостанция. Хаит был разоблачен, и теперь фон Менде нужен был на его место какой-то другой человек, пользующийся влиянием среди мусульман. Конечно, у него на примете была такая сильная кандидатура, как Ибрагим Годжаоглу, чеченец по происхождению, создавший в 1953 году мусульманскую религиозную общину «Ислам», деятельность которой распространялась на всю Западную Европу. Однако в 1953 году ЦРУ полностью взяло Годжаоглу под свое крыло, и тот оборвал связи с немцами. Поэтому им и нужен был Намангани. Западногерманские власти не хотели окончательно отдавать американцам еще и его.

Первые разногласия между американцами и западными немцами после Второй мировой войны возникли именно по вопросу о том, кто будет полностью контролировать антисоветски настроенных мусульман тюркского происхождения.

Для того чтобы иметь возможность объявить Намангани «главным имамом» живущих в ФРГ мусульман, власти на скорую руку организовали «конференцию». Поскольку другого места для ее проведения найти не удалось, сняли зал в знаменитой мюнхенской пивной «Лёвенбройкеллер», а рисунки на стенах, чтобы не оскорбляли мусульман, завесили коврами и покрывалами со среднеазиатскими орнаментами. В собрании, на котором председательствовал дагестанец Али Кантемир, в годы войны тоже работавший на нацистов под руководством Гелена, приняли участие делегации, представляющие выходцев с Северного Кавказа, из Азербайджана, Средней Азии, Поволжья и Крыма. В результате голосования Намангани был избран главой «Религиозного управления мусульман-эмигрантов» (сокращенно – «Религиозного управления»), и получил звание «главного имама». Правительство ФРГ во главе с Конрадом Аденауэром назначило ему ежемесячную зарплату в 650 марок (на нынешние деньги – 2700 долларов), начиная с марта 1958 года. Кроме того, Намангани считался главой Комитета по строительству Мюнхенской мечети, который в будущем станет мостиком между ЦРУ и «Братьями-мусульманами»[440].

Подведем промежуточные итоги. Итак, Нуреддин Намангани, отсидев в качестве военного преступника тюремный срок, выходит на свободу и направляется в Мюнхен, к своему бывшему шефу фон Менде. Затем в 1950 году перебирается в Турцию, несколько лет проводит в общине сулейманджи, а в 1955 году после встречи с агентом ЦРУ Кунихольмом возвращается в Мюнхен. Там его с одобрения правительства ФРГ избирают на «конференции», организованной на скорую руку в пивной, руководителем Религиозного управления. В 1974 году община сулейманджи, ответвление ордена Накшбандия, получит разрешение на организацию религиозного образования для турецких рабочих в Германии, в котором упорно отказывали турецкому официальному Управлению по делам религии.

Американцы, со своей стороны, не хотели терять время, вдаваясь в подробности внутренних противоречий между агентами, чудесным образом доставшимися им от нацистов. Они брали тех, кто был им нужен, а остальных стали «отдавать» немцам. В скором времени, когда вненняя разведка Штази, возглавляемая Маркусом Вольфом, раскопает нацистское прошлое фон Менде и он тоже навлечет на себя опалу, Намангани начнет работать вместе с американским агентом Годжаоглу.

Визит Кунихольма в Турцию с этой точки зрения прошел весьма успешно. Особое значение имело одобрение действий Рузи Назара, полученное на прощание от главы НСБ Бехчета Тюркмена.

Благодаря Назару Соединенным Штатам удалось отчасти помешать работе Бандунгской конференции.

Назар вообще оказался блестящим агентом. Разве он не проявил себя наилучшим образом в Мекке шестью месяцами ранее?

И в самом деле, он устроил отличный скандал во время хаджа в сентябре 1954 года. А началось все с того, что Никита Хрущев, пришедший к власти после Сталина, желая показать, что он, якобы, уважает свободы граждан, разрешил группе советских мусульман отправиться в хадж. Это могло положительно сказаться на репутации СССР, так что ЦРУ нужно было что-то делать.

Президент Эйзенхауэр еще со времен Второй мировой войны был убежден в действенности методов психологической войны. Придя к власти, он учредил Совет по психологической стратегии[441], глава которого, Эдвард Лилли, в 1953 году подал президенту доклад, посвященный «религиозному фактору». Об этом факторе говорилось и в опубликованном год спустя докладе Национального совета безопасности о планируемых мерах противодействия коммунистической угрозе.

Фрэнк Виснер и его команда считали вполне подходящим для такого рода работы Рузи Назара, за несколько лет до того переданного им «Организацией Гелена». Вместе с еще одним узбеком по имени Хамид Рашид он отправился в Мекку – якобы в хадж. Там он залез в автобус с паломниками из СССР и стал кричать: «Вы не мусульмане, а коммунистические пропагандисты! Вы служите безбожникам!» Затем Назар и Рашид стали расклеивать на улицах Мекки фотографии советских паломников и даже швырять в них помидоры[442]. 27 сентября 1954 года журнал «Тайм» опубликовал статью, в которой эти события были названы «проявлением искреннего гнева мусульман, бежавших на запад от притеснений», однако впоследствии станет известно, что в ходе этих якобы спонтанных вспышек возмущения прибывшим в Мекку паломникам из разных стран было роздано 250 тысяч листовок.

События в Мекке, главным действующим лицом которых был Рузи Назар, стали первой операцией ЦРУ против СССР, проведенной при посредстве мусульман.

На обратном пути в Мюнхен Назар вместе с Рашидом должен был проезжать через Турцию; раньше он там не бывал. В Анкаре их встречали три профессора узбекского происхождения. Все трое получили высшее образование в Германии, входили в Берлине в окружение Мустафы Шокая, сотрудничали в журнале «Яш Туркестан» («Молодой Туркестан»). Ибрагим Яркын преподавал зоотехнику на ветеринарном факультете Анкарского университета, Сайит Али был профессором химии, а Тахир Чагатай считался самым почтенным профессором социологического отделения факультета языкознания, истории и географии. Все трое были туркестанскими националистами, но рано раскусили двуличие нацистов и после начала войны переехали в Турцию. Баймирза Хаит и люди из его окружения, сотрудничавшие с нацистами, а впоследствии – как с немецкими, так и с американскими разведывательными организациями, предлагали Чагатаю вернуться в Германию и возглавить их, но он отверг это приглашение и остался в Турции[443]. Назар тоже пытался прощупать ситуацию в этом направлении. Перед тем, как вернуться в Мюнхен, они еще заедут в Стамбул и посетят в Ускюдаре Узбекскую текке, которая служила связующим звеном между Средней Азией и Турцией.

В Мекку Назар ездил под видом паломника, а в Бандунг – под видом журналиста; ЦРУ раздобыло для своего агента удостоверение сотрудника газеты «Нью-Йорк Геральд Трибьюн».

Добравшись до Бандунга, Назар отбросил личину корреспондента и занялся пропагандой. В своих пламенных выступлениях он говорил о том, что СССР оккупировал Туркестан, разделил его на республики (Казахстан, Киргизию, Узбекистан и Туркменистан) и правит ими, попирая национальные и религиозные права местного населения. В результате разгоревшихся по этому поводу споров конференция не только осудила «колониализм» США и стран Западной Европы, но и подвергла критике Советский Союз за его политику в Средней Азии.

С точки зрения Вашингтона эта диверсия должна была привести к стратегическим изменениям в мировой политике. 29 апреля на заседании высших чинов администрации Эйзенхауэра по итогам конференции госсекретарь (и брат директора ЦРУ) Джон Фостер Даллес обратит внимание собравшихся на то, что премьер Госсовета Китая Чжоу Эньлай даже не попытался защитить Советский Союз от тяжких обвинений в «колониализме». После этого США неустанно будут делать все от них зависящее, чтобы углубить наметившийся раскол между Москвой и Пекином.

С точки зрения Анкары Бандунгская конференция привела к проблемам в отношениях Турции со странами Востока, последствия которых ощущаются по сей день. Выступление министра иностранных дел Турции Фатина Рюштю Зорлу, который призвал страны, не желавшие входить в сферу влияния ни США, и СССР, к союзу с Западом, вызвало негативную реакцию в том числе Индии и Египта[444]. Москва кипела от возмущения. Газета «Труд» писала, что конференцию «сорвал американский агент, приехавший из Западной Германии».

Назар уже стал настоящим мастером психологической войны, но были у него и другие таланты.

Возвращаясь из Бандунга, он заехал в пакистанский Карачи, где встретился с Саитом Шамилем (тем самым, с которым позже будет беседовать в Стамбуле Кунихольм) и бывшим генеральным секретарем Национального собрания недолго просуществовавшей на территории Китая Исламской республики Восточный Туркестан, уйгурским политическим деятелем Исой Юсуфом Альптекином[445]. Оба, собственно говоря, уже осели в Турции. О Шамиле мы уже рассказывали. Альптекин бежал в Турцию в 1949 году, когда власть в Китае захватили коммунисты. В Турции он установил связи с пантюркистами. Его сын Эркин Альптекин жил в Мюнхене и возглавлял уйгурскую службу радио «Свобода». Сына Рузи Назара тоже звали Эркин.

В 1951 году, когда Назар получил от ЦРУ предложение стать его агентом, он, подобно Баймирзе Хаиту, Вели Каюму и Гарифу Султану, входил в число тех узбеков, что жили в Мюнхене, сотрудничали с «Организацией Гелена» и группировались вокруг фон Менде.

Однажды Назар получил из американского консульства письмо, в котором было написано, что из США приезжает важный гость, который хотел бы с ним встретиться. В случае, если Назара заинтересует это предложение, его просили позвонить по такому-то номеру. Назар позвонил, и ему назначили встречу на следующий же день.

Так он познакомился с Арчибальдом Рузвельтом. По окончании долгой беседы Рузвельт сказал, что на него произвели впечатление мысли Назара относительно Средней Азии и Советского Союза, и ему хотелось бы увидеться с ним снова. Назар в ответ рассказал ему про Национальный комитет объединения Туркестана и предложил познакомить с его председателем Вели Каюмом.

Рузвельт встретился с Каюмом, но когда тот заявил, что в случае поддержки со стороны США в Туркестане найдется три-четыре тысячи готовых к восстанию воинов, американский гость вычеркнул его из своего списка. Тому было две причины. Во-первых, после войны Рузвельт, желая побольше узнать о Средней Азии, приехал в Китай под видом дипломата, а потом, не ставя в известность власти СССР, проник из Синьдзян-Уйгурского автономного района в Узбекистан и побывал в Самарканде, Бухаре, Ташкенте и Ферганской долине. Иными словами, его впечатления о ситуации в регионе были более актуальными, чем у Каюма, и он понимал, что народные массы там вовсе не готовы к восстанию по первому сигналу. Во-вторых, еще свежа была рана, нанесенная чудовищным фиаско, которое потерпели попытки ЦРУ и MI6 поднять восстание в Албании и на Украине (о которых заранее сообщил в Москву Ким Филби)[446]. В результате ЦРУ оставило Каюма и прочих нацистских агентов немцам, а себе взяло Назара. Ему пообещали американское гражданство и 500 долларов (на нынешние деньги – примерно пять с половиной тысяч) в месяц; на том и договорились[447]. Так что американское консульство в Мюнхене не зря предложило ЦРУ эту кандидатуру.

Рузи Назар родился в 1917 году в Узбекистане (считавшемся тогда частью Туркестана), в городе Маргилан, расположенном в Ферганской долине.

Сегодня Маргилан считается одним из центров радикального исламизма, а в те годы там было предостаточно как религиозных фанатиков, так и коммунистов, и националистов. Через эту местность пролегал путь многих известных деятелей тюркского мира, таких, как казах Мустафа Шокай (Чокаев), глава правительства созданной в 1918 году и вскоре павшей Кокандской автономии, или один из предводителей басмачей башкир Ахмед-Заки Валиди (Валидов).

Узбеки, подобно азербайджанцам на Кавказе, занимали в Средней Азии особое место. До того, как были проложены маршруты через Индийский океан, единственным способом вести торговлю между Китаем и Европой был Шелковый путь, и расположенные на нем города благоденствовали. Однако с приходом XIX века они утратили свой блеск и замкнулись в себе, а их жители, тоскующие о прекрасном прошлом, постепенно становились все более набожными. В конце XIX века образованная часть узбекского народа увлеклась идеями джадидизма (обновления) – просветительского движения народов исламского Востока, которые пропагандировала на своих страницах газета «Переводчик-Терджиман», издаваемая крымским татарином Исмаилом Гаспринским; еще сильнее оживилась интеллектуальная жизнь, когда после революции 1905 года в Российской империи немного повеяло ветром свободы[448].

Зародившиеся в те времена идеи формировали личность Рузи Назара в пору его юности; ему хотелось отомстить русским, оккупировавшим Туркестан, и коммунистам, не вернувшим ему независимость. Он поступил в Ташкентский университет, изучал экономику и химию, получил диплом инженера-химика. В январе 1941 года он был призван в армию, а с началом войны отправлен на Украину в составе артиллерийского подразделения.

Там с ним произошло событие, изменившее ход его жизни: он познакомился и подружился с девушкой-украинкой, стал проводить свободное время с ее семьей. Отец девушки был украинским националистом. Такие, как он, настолько сильно ненавидели русских, что, следуя формуле «враг моего врага – мой друг», сотрудничали с немецкими оккупационными силами, наносили Красной армии удары в спину. Это произвело большое впечатление на молодого Рузи; именно на Украине он приобрел убежденность в том, что для борьбы с врагом хороши любые средства.

Во время боев на Бессарабском фронте Назар был ранен, отстал от своего подразделения и нашел убежище опять-таки в доме украинской семьи, которая вылечила его и достала для него документы. Именно от этих людей он впервые узнал, что немцы формируют Туркестанский легион из представителей тюркских народов Средней Азии. Назар, как и многие другие его соотечественники, движимые ненавистью к русским, снял с себя красноармейскую форму, надел форму вермахта и стал офицером Туркестанского легиона.

Надетую в 1941 году немецкую форму Назар носил до самого конца войны. Сражаясь на Восточном фронте уже на стороне немцев, он снова был ранен и после выздоровления получил назначение на должность офицера связи с Национальным комитетом объединения Туркестана. По этой службе он был связан и с отделением абвера, которое называлось Fremde Heere Ost («Иностранные армии востока»). Возглавлял это отделение, специально созданное для работы на восточном фронте, Рейнхард Гелен.

Так Назар стал частью агентурной и осведомительской сети Гелена, которая охватывала Восточную Европу, Кавказ, Среднюю Азию и часть Ближнего Востока.

В момент падения Третьего рейха Назар находился в небольшом городке на севере Италии, куда прибыл по служебному заданию. Он и его сослуживец Хусейн Икрам пробрались через Австрию в Германию, спрятались в горной деревушке и, пользуясь старыми связями, добыли себе новые документы.

Назар поселился в баварском городке Розенхайм, ставшем частью американской оккупационной зоны. Там он познакомился с Эрмелиндой (Линдой) Рот, своей будущей женой. Отец Линды был военным судьей. Оккупационные власти провели в отношении него расследование, выяснили, что он не был членом нацистской партии, и отпустили. Именно он порекомендовал своего будущего зятя американцам.

В то время в Германии были и другие желающие сотрудничать с американцами. Как мы уже знаем, их принимал под свое крыло Гелен, перешедший к американцам со всей своей разведывательной организацией. Назар сохранял связи и со знакомыми ему по этой организации важными фигурами тюркской эмиграции, такими как Вели Каюм и Баймирза Хаит. Хаит в последний момент избежал обвинения в военных преступлениях (его спасло лжесвидетельство знакомого по службе на нацистов священника); впоследствии он признавался, что единственным обстоятельством, которое смущало его, когда он принимал решение сотрудничать с немцами, была возможность вступления Турции в войну на стороне Союзников – воевать против турок он ни в коем случае не хотел[449]. Как и Хаит, Назар имел отношение ко всей секретной деятельности ЦРУ в Европе, направленной против СССР; вместе с ним принимал активное участие в создании радио «Свобода». С ними работал, в частности, и Пол Хенце, в будущем глава резидентуры ЦРУ в Турции.

У сотрудника ЦРУ Арчибальда Рузвельта была веская причина приехать в 1951 году в Мюнхен и искать встречи с выходцами из Средней Азии и с Кавказа, в первую очередь мусульманами тюркского происхождения. В том году он был назначен советником американского посольства в Анкаре; это была должность сама по себе важная, но Рузвельту предстояло также возглавить резидентуру ЦРУ. В его обязанности входило вести деятельность, распространяющуюся за границы Турции, для чего требовалось создать новую агентурную сеть. В тот же период в посольствах США, расположенных в странах, откуда требовалось проводить выходящие за их границы операции ЦРУ, начали создавать «отделы по делам региона». Как правило, располагались они на том же этаже, что и кабинет посла, отдельно от других отделов, и работали за дверями, закрытыми на замок с шифром, под особой охраной. В таком отделе американского посольства в Турции, например, работала в 1998–2000 годах Джина Хаспел, которая в 2018 году, при президенте Дональде Трампе, станет первой женщиной во главе ЦРУ. За время, когда Арчибальд Рузвельт, один из организаторов переворота 1949 года в Сирии, будет работать в Турции, ЦРУ поддержит переворот в Египте (1952) и совместно с британской MI6 осуществит переворот в Иране (1953). В обоих переворотах, особенно в иранском, одну из главных ролей будет играть племянник Арчибальда, Кермит Рузвельт.

Одним из агентов, завербованных ЦРУ для осуществления подобных трансграничных операций в интересах США, был Рузи Назар.

Для начала ЦРУ перевезло Назара в США, в Нью-Йорк. Он был принят на работу в Ближневосточный институт Колумбийского университета, писал статьи, в том числе тексты для «Голоса Америки», и сам выступал на этой радиостанции.

Одновременно начались поиски способов установить контакт с турецкими пантюркистами. В беседе со мной Назар однажды сказал, что в то время им был известен только один такой человек – Реха Огуз Тюрккан, один из подсудимых на процессе расистов-пантюркистов 1944 года[450]. В 1947 году он приехал в Колумбийский университет и познакомился с Назаром, однако отнюдь не испытывал желания впутываться в новую авантюру. Назар был разочарован.

Затем он получил письмо с приглашением от Этель Рузвельт, старшей сестры Арчибальда: она хотела поближе познакомиться с человеком, которого пригласил в США ее брат, и с его супругой. Беседа продолжалась несколько часов. Назар и не догадывался, что проходит своего рода экзамен. Вскоре его вызвали в Вашингтон и предложили участвовать в активной деятельности. Если в США существует «глубинное государство», то справедливо будет предположить, что в тот период семейство Рузвельтов занимало в нем важнейшее место.

После того визита в Вашингтон Назара и стали привлекать к операциям психологической войны – в Мекке, а затем в Бандунге.

А первым пантюркистом из Турции, с которым он познакомился в Вашингтоне, стал пресс-атташе турецкого посольства, ярый националист Алтемир Кылыч, сын участника Войны за независимость, члена Трибунала независимости[451] Кылыча Али. Энвер Алтайлы, автор книги о Назаре и один из бывших агентов НРО в Средней Азии[452], пишет, что это знакомство состоялось при посредничестве гражданина США азербайджанского происхождения по имени Селим Сельчук, который работал в то время в Национальном научном фонде. Сельчук был знаком как с Алтемуром Кылычем, сыном Кылыча Али-паши, адъютанта «завоевателя Баку» Нури-паши Киллигиля, так и с теперь уже официально принятым на работу сотрудником ЦРУ Рузи Назаром[453].

На дворе стоял 1955 год, тот самый, когда агент ЦРУ Эрик Кунихольм, встречаясь после стамбульских событий 6–7 сентября с главой турецкой разведки Бехчетом Тюркменом, выслушивал от него похвалу действиям Рузи Назара на Бандунгской конференции.

Алтемур Кылыч познакомил Назара с заместителем военного атташе майором авиации Агаси Шеном, известным своими пантюркистскими убеждениями, а тот рассказал ему об одном турецком офицере, который в том же 1955 году начал работать в Пентагоне в качестве координатора связей с НАТО. Этот офицер тоже был приговорен к тюремному заключению на процессе расистов-пантюркистов и позже помилован. Он был знаком с уйгурским лидером Исой Юсуфом Альптекином. В 1947 году, после обнародования доктрины Трумэна, он вошел в группу из шестнадцати офицеров, проходивших обучение в американской школе спецназа. По возвращении в Турцию он создал первую в стране аналогичную школу при Генеральном штабе. Звали майора Альпарслан Тюркеш. Назар и Тюркеш были ровесниками, взгляды на мир у них совпадали, и они сразу подружились. Дружба эта будет продолжаться много лет.

В тот же период обучение в Вашингтоне проходил еще один турецкий военный, с которым Назар вряд ли мог не познакомиться. Речь идет об одном из четырех офицеров разведки, которых генерал-лейтенант Бехчет Тюркмен, едва став во главе НСБ, отправил учиться в США. Имена трех других не получили особой известности; они стали преподавателями разведшкол, первая из которых открылась во второй половине 1950-х годов в стамбульском районе Бакыркёй. Четвертого же звали Фуат Догу. В период после переворота 27 мая 1960 года он будет дважды возглавлять турецкие спецслужбы: НСБ в 1962–1964 годах и НРО в 1966–1971 годах, то есть, в том числе, и во время переворота 12 марта.

Здесь нужно отметить одну важную подробность. Подобно Альпарслану Тюркешу и Агаси Шену, Фуат Догу уже приезжал в США ранее, чтобы пройти военное обучение; теперь же он находился здесь в качестве сотрудника НСБ, чтобы постигать премудрости борьбы с коммунизмом и работы в контрразведке, но с Тюркешем, будущим членом военного правительства, пришедшего к власти после переворота 27 мая, и его друзьями он был знаком еще с первой поездки в Америку.

Известно, что новый 1956 год Тюркеш, Шен и Кылыч встречали дома у Назара, угощаясь узбекским пловом, который хозяин приготовил своими руками, поскольку его жена уехала на Рождество в Германию. Был ли вместе с ними Догу, история умалчивает, но это вполне возможно.

Когда срок их службы и обучения подошел к концу, турки вернулись в Турцию. Кылыч стал начальником Управления по делам печати и информации, а также пресс-секретарем премьер-министра Аднана Мендереса. 27 мая Агаси Шен арестовал его со словами: «Извини, мы тут переворот совершили». Тюркеш был одним из непосредственных организаторов этого переворота; он зачитал по радио обращение новых властей.

Назар в тот момент тоже находился в Анкаре, куда приехал в декабре 1959 года с весьма необычной миссией. Даже официальное название его должности (которая на самом деле была прикрытием) выглядело странно и загадочно: координатор взаимодействия между посольством США и американскими военными силами в Турции по вопросам борьбы с советским влиянием. Во время нашей встречи, состоявшейся в доме для престарелых высокопоставленных государственных служащих в городе Уэст-Фолс-Черч, штат Вирджиния (неподалеку, в Лэнгли, находится штаб-квартира ЦРУ), я спросил, что входило в его обязанности на самом деле. Назар ограничился таким ответом: он должен был, базируясь в Турции, координировать деятельность ЦРУ на Кавказе и в Средней Азии – то есть на территории Советского Союза.

Турция в тот период была одной из самых горячих фронтовых зон холодной войны между США и СССР, между Западом и Восточным блоком.

В 1947 году была обнародована доктрина Трумана, у которой было три предпосылки: предложение перейти к политике «сдерживания» Советского Союза в ответ на его политику экспансии, сделанное советником американского посольства в Москве Джорджем Кеннаном; Фултонская речь бывшего британского премьер-министра Черчилля, к которой он предупредил о «железном занавесе», грозящем разделить Европу; и давление СССР на Турцию и Грецию. В 1948 году Турция, где состоялся переход к многопартийной системе, признала созданный годом ранее Израиль; в том же году был подписан договор о создании НАТО; годом позже при поддержке ЦРУ произошел переворот в Сирии; в 1950 году на смену правительству Инёню пришло правительство Мендереса, и Турция отправила своих солдат на Корейскую войну; в 1952 году Турция и Греция вместе вступили в НАТО.

Последствия этих международных процессов стали наблюдаться и внутри Турции. Мы уже знаем, что вслед за публикацией доктрины Трумэна в США были отправлены для военного обучения шестнадцать офицеров, среди которых были Тюркеш и другие будущие участники переворота 27 мая. В 1950 году, когда в США сенатор Маккарти начал «охоту на ведьм», в Турции также было создано Общество борьбы с коммунизмом. Среди его основателей были Фетхи Теветоглу (двоюродный дед эстрадного исполнителя Таркана), Ильхан Даренделиоглу и один из учеников Саида Нурси Бекир Берк[454]. Реджаи Куртан, соратник Неджметтина Эрбакана, был одним из создателей отделения Общества в Диярбакыре, а Фетхуллах Гюлен, еще один последователь Нурси – в Эрзуруме.

В 1951 году, когда в Адане началось строительство авиабазы НАТО Инджирлик, также прошла большая полицейская операция, направленная на разгром Коммунистической партии Турции. Через год после переворота в Иране, в 1954 году, президент Турции Джеляль Баяр совершил визит в Соединенные Штаты, встретился с президентом Эйзенхауэром и выступил в Конгрессе; в том же году между Турцией и США был подписан договор о военных базах. Тогда же открылась авиабаза Инджирлик, в НСБ был создан отдел по борьбе с коммунизмом, и в ЦРУ на обучение были отправлены четыре офицера разведки, в том числе и Фуат Догу.

В 1955 году Турция, Ирак, Иран, Пакистан и Великобритания при поддержке США подписали «Багдадский пакт», направленный против «коммунистической угрозы». В том же году был подписан Варшавский договор и проведена Бандунгская конференция неприсоединившихся стран. В 1957 году президент Эйзенхауэр пообещал военную и экономическую помощь для борьбы с советским влиянием всем странам Ближнего Востока, которые пожелают таковую помощь получить («доктрина Эйзенхауэра»), а СССР запустил в космос спутник, дав старт одновременно «космической гонке» и борьбе за создание лучших межконтинентальных баллистических ракет. НАТО приняло решение разместить в Турции и Италии ракеты «Юпитер», способные ударить по Москве.

Первую прямую помощь оружием Америка оказала Турции в 1958 году, передав ей эскадрилью истребителей F-100 и подводную лодку, которые использовались в Корейской войне. Тогда же Турция подписала секретный договор с Израилем и Ираном, предусматривающий сотрудничество в оборонительной и разведывательной сферах.

1959 год, в последний месяц которого Рузи Назар начал работать в Турции, тоже вместил в себя много событий. Поскольку Багдадский пакт развалился после государственного переворота, случившегося в Ираке в предыдущем году, Турция подписала новый договор с Ираном, Пакистаном и Великобританией; так был создан блок СЕНТО (Организация Центрального Договора). Кроме того, состоялся обмен письмами относительно размещения в Турции ракет «Юпитер» с ядерными боеголовками, а также ракет «Найк» и «Честный Джон».

Да-да, вы прочитали правильно: это был даже не договор. В документах министерства иностранных дел так и написано: «Обмен письмами между МИД Турции и посольством США».

По итогам этой переписки, не тратя времени на такие мелочи, как заключение договора между правительствами двух стран, на авиабазах в Инджирлике, Мюртеде и Эскишехире разместили ядерные боеголовки (теперь они остаются только на базе Инджирлик). Ракеты, способные нести эти боеголовки, нельзя было запускать с самолетов старых моделей, находившихся в распоряжении Турции. Так что в результате переписки было установлено, что контроль над указанными авиабазами с началом конфликта между Западом и Востоком переходит к американцам.

В соответствии с договоренностями, достигнутыми в ходе переписки, американцы, размещая ракеты «Юпитер» близ Измира на базе «Чигли», откуда они могли достать до Москвы, не попросили на это отдельного разрешения у правительства Турции. Радар, установленный в Пиринчлике (провинция Диярбакыр), фиксировал запуски советских космических ракет с космодрома «Байконур», а с помощью мощного сейсмографа в Белбаши Анкара измеряла мощность подземных ядерных испытаний в Сибири[455].

Радар в Карамюрселе отслеживал и маневры советского флота в Черном море, и испытания баллистических ракет. Радар базы «Диоген» в Синопе был построен для того, чтобы прослушивать морские и воздушные переговоры русских на высоких и сверхвысоких частотах и, опять-таки, фиксировать испытания ракет. Радар в Самсуне был предназначен для наблюдения за пусками ракет средней дальности с афганской границы в направлении Средней Азии и ракет большой дальности на восток, в направлении Сибири и Тихого океана[456].

Все это, возможно, и было полезно для общих нужд обороны, однако не было обусловлено никаким мало-мальски формальным договором; к тому же турецкое правительство не проявляло никакой инициативы в том, что касалось эксплуатации этих баз. Иными словами, сотрудничество не было построено на прочном фундаменте.

И уже в самом начале стали возникать проблемы.

В 1958 году Ливан, ссылаясь на доктрину Эйзенхауэра, попросил у США помощи, поскольку опасался своих соседей – Египта и Сирии. Это должно было стать первым случаем осуществления принципов доктрины на практике. Однако американцы отправляли войска в Ливан с базы Инджирлик, даже не посоветовавшись с турецким правительством – при том, что эта операция несомненно выходила за рамки договора НАТО. Получалось, что государственный суверенитет Турецкой республики не распространялся на расположенные на ее территории базы, что вызывало недовольство в обществе[457]. В 1958 году имел место еще один случай, почти не освещавшийся прессой. 2 сентября самолет-разведчик С-130А, взлетевший с авиабазы Инджирлик, совершал полет вдоль советской границы, но сбился с пути из-за погодных условий и пересек ее. Вблизи Еревана его сбили четыре советских истребителя МиГ-17. Все семнадцать человек, находившиеся на борту, погибли.

Вот такова была ситуация в сфере дипломатии и безопасности в Турции, когда туда приехал Рузи Назар, чтобы координировать деятельность ЦРУ на пространстве от Афганистана и Уйгурского автономного округа на востоке до Кавказа и Крыма на западе.

В такой обстановке требовалось не дать ослабнуть накалу борьбы с коммунизмом и, конечно, смягчить недовольство в отношении военных баз.

Иными словами, хотя Рузи Назар во время нашей встречи в доме для престарелых высокопоставленных государственных служащих (государство, естественно, имеется в виду американское), и сказал мне, что не очень интересовался в тот период внутренними делами Турции, это прозвучало не слишком убедительно.

Согласно документам турецкой разведки, Назар на протяжении одиннадцати лет был самым высокопоставленным сотрудником ЦРУ на территории Турции и, возможно, ему были подотчетны руководители резидентур в некоторых соседних странах[458].

С тех пор как Назар приехал в Анкару, прошло несколько месяцев.

5 мая 1960 года город был взбудоражен антиправительственной студенческой демонстрацией на площади Кызылай, получившей название 555К (5 часов вечера пятого числа пятого месяца, Кызылай), ставшей одним из ключевых моментов, предшествовавших перевороту 27 мая, поэтому на следующий день газеты не уделили особого внимания заявлению, сделанному 5 мая в Москве и во многом имевшему отношение к Турции.

Заявление сделал советский лидер Хрущев, сообщивший, что 1 мая, в День международной солидарности трудящихся, над территорией СССР был сбит американский самолет, проникший в советское воздушное пространство с юга – то есть, возможно, с территории союзников США, членов СЕНТО – Турции, Ирана или Пакистана.

Это заявление заставляло вспомнить другое, сделанное двумя днями ранее американской космической службой НАСА – и, совершенно очевидно, опровергало его. 3 мая НАСА сообщило, что принадлежащий ему научно-исследовательский самолет U-2 взлетел 1 мая с авиабазы Инджирлик с целью проведения метеорологических измерений на большой высоте, после чего пропал в районе озера Ван, и связь с его пилотом, сотрудником производителя самолета, компании «Локхид», установить не удалось.

США упорно отрицали существование самолета, не говоря уже о его разведывательных задачах, и тогда Хрущев 7 мая выложил свои припрятанные до времени козыри. Оказалось, что пилот спасся, спрыгнув с парашютом, был задержан и дал показания. Звали тридцатилетнего капитана ВВС США Фрэнсис Гари Пауэрс. Советский лидер несколько дней ждал, чтобы поймать американцев на лжи, и этот прием психологической войны сработал, Эйзенхауэр попал в ловушку.

Пауэрс работал не на «Локхид», а на ЦРУ; его самолет был не научно-исследовательским самолетом НАСА, а самолетом-шпионом ЦРУ; занимался он не метеорологическими измерениями, а съемкой стратегических военных районов между Уралом и Средней Азией, космодрома Байконур, ракетного полигона в Сарышагане и ядерного полигона в Семипалатинске. Съемка велась огромной камерой, с высоты в 22 тысячи метров получавшей фотографии, на которых можно было разглядеть объекты длиной в 30 сантиметров[459].

Пилот Пауэрс не привел в действие механизм, уничтожающий самолет, и не совершил самоубийство с помощью спрятанной в металлическом долларе иглы с ядом, а спасся, прыгнув с парашютом.

Единственное, что было правдой в американских заявлениях, так это то, что самолет был приписан к базе Инджирлик. В 1956 году, через год после ввода самолетов U-2 в эксплуатацию (кстати, используются они и по сей день), их начали с особого разрешения правительства Турции размещать на этой базе. С целью дезинформации часть, к которой относились самолеты, назвали «Первой эскадрильей воздушной разведки»[460]. Турецкому правительству, равно как и правительствам ФРГ и Японии, не сообщили истинную цель пребывания самолетов-шпионов в их странах. Базировавшиеся в «Инджирлике» U-2 использовались не только против СССР, но и при операциях в Средиземноморском регионе и на Ближнем Востоке. Например, во время Суэцкого кризиса Эйзенхауэр, которому не нравились действия Великобритании, Франции и Израиля, с помощью U-2, взлетавших с базы «Инджирик», каждый день получал актуальную информацию о провоцирующих Египет военных маневрах этих стран.

Идея снимать военные объекты русских мощными камерами с такой высоты, до которой не могут достать советские системы ПВО, нравилась Эйзенхауэру с первых дней его президентства. Советские радары с самого начала стали засекать самолеты-шпионы (взлетавшие тогда с территории Западной Германии), но их действительно невозможно было сбить – так высоко они летали. Разозленные русские стали усиленно работать над увеличением дальности ракет ПВО.

Не зная, что дальность советских ракет класса «земля-воздух» С-75 была (исключительно по этой причине) увеличена, в ЦРУ весной 1960 года решили вывести шпионаж с помощью U-2 на новый уровень. Прежде самолеты-шпионы возвращались на тот же аэродром, с которого взлетали. Теперь же возникла необходимость фотографировать объекты, находившиеся в глубине России. В рамках операции Grand Slam («Большой шлем») самолет вместе с топливом был переправлен из «Инджирлика» на авиабазу «Бадабер» в пакистанском Пешаваре. Опытный пилот Пауэрс, совершивший уже 37 полетов на U-2, вылетел из Пешавара утром 1 мая – в один из самых главных советских праздников. Сфотографировав объекты, координаты которых содержались в задании, он должен быть продолжить движение на север и приземлиться в Норвегии. Но не вышло. Что было дальше, вы уже знаете.

«Большой шлем» взяли не США, а русские. Парижская конференция 16–17 мая, на которой с подачи Эйзенхауэра предполагалось обсуждать разрядку международной напряженности, кончилась ничем.

Турецкое правительство, занятое в это время совсем другими проблемами, старательно делало вид, что оно здесь ни при чем. Первое заявление МИД прозвучало 8 мая. В нем говорилось, что турецкие власти не давали американцам разрешения летать над территорией Советского Союза и что Турция не может нести ответственность за действия американских самолетов за пределами своего воздушного пространства.

Случай с U-2 привел к спорам о том, не подвергается ли нарушению государственный суверенитет Турции. Много лет спустя адмирал в отставке Сезаи Оркунт, в 1964–1966 годах возглавлявший службу разведки Генерального штаба, напишет:

«За разведывательную деятельность, ведущуюся без ведома Турции с ее территории, отвечают от ее имени другие. Это достигает масштабов, способных подорвать суверенные права государства. (…) Заключение двустороннего договора о метеорологических исследованиях вовсе не означает, что теперь можно покидать пределы воздушного пространства Турции и совершать разведывательные полеты над территорией Советского Союза. Ни одного документа, предполагающего заключение какого-либо соглашения по этому вопросу, не обнаружено. (…) Поскольку деятельность самолетов-шпионов U-2 находится в ведении американской секретной службы, таковое соглашение должно было бы быть заключено с турецкой секретной службой; но об этом нам ничего не известно»[461].

Эта тема непосредственно касалась Рузи Назара по двум причинам. Во-первых, он должен был координировать взаимодействие между посольством США и командованием американскими военными силами в Турции по вопросам, касающимся советской угрозы. Во-вторых, в его обязанности также входил поиск способов смягчать влияние на общественную жизнь такого рода событий, связанных с борьбой против коммунизма и способных разжечь неприязнь к Америке.

14 октября 1962 года, пролетая над Кубой, самолеты U-2 обнаружили стоящие в аэропорту Сан-Хулиан легкие бомбардировщики ИЛ-82 и спрятанные в лесу пусковые установки для ракет средней дальности класса земля-земля Р-12 (по классификации НАТО – SS-4), способных нести ядерные боеголовки. У власти на Кубе были коммунисты: 1 января 1959 года повстанцы под руководством юриста Фиделя Кастро свергли диктатора Фульхенсио Батисту, марионетку американских пищевых компаний и мафии. От Кубы до Флориды было всего 150 километров, и Вашингтон, столица США, находился в зоне досягаемости советских ракет.

16 октября анализ фотографий был завершен, о результатах доложили президенту Кеннеди, и разразился кризис. В качестве первого этапа санкций против Кубы США установили блокаду острова.

Для усиления своего военного присутствия на Кубе у СССР было две причины. Первая и самая очевидная заключалась в том, что Соединенные Штаты уже пытались свергнуть правительство Кастро, поддержав высадку сил кубинских контрреволюционеров в заливе Свиней 17 апреля 1961 года. Еще при президенте Эйзенхауэре на осуществление плана свержения Кастро, разработанного ЦРУ, было выделено 13 миллионов долларов (на нынешние деньги – 98 миллионов), а до дела дошло уже при президенте Кеннеди. Когда операция закончилась оглушительным фиаско, Кеннеди уволил сначала автора идеи, директора ЦРУ Аллена Даллеса, а потом и его заместителя по планированию Ричарда Бисселла. Тем временем брат Фиделя Кастро Рауль в июле отправился в Советский Союз просить о помощи, и Москва решила защитить социалистический режим, возникший под самым носом у США[462].

Другой причиной, о которой пока мало кто знал, было то, что в 1961 году американцы начали размещать в Италии и в Турции ракеты SM-78 («Юпитер»), способные нести ядерные боеголовки[463].

Напряженность резко возросла после того, как 22 октября Кеннеди выступил с речью, в которой заявил, что мир стоит на пороге ядерной войны.

16 октября Хрущев через советского посла Анатолия Добрынина передал Роберту Кеннеди, брату президента и министру юстиции, что в том случае, если американцы уберут ракеты из Турции, то и Советский Союз вывезет свои ракеты с Кубы. Посол США в Турции Раймонд Хэр сообщил в Вашингтон, что турки категорически против такого варианта[464]. К тому времени ракеты «Юпитер» находились на авиабазе «Чигли» близ Измира уже почти год и в скором времени должны были устареть; по этой причине Турция уже вела с США и НАТО переговоры о размещении в Средиземном море подводных лодок с ракетами «Поларис» на борту[465]. Несмотря на то что Турция не обладала полномочиями пускать в ход размещенные в Чигли ракеты в случае агрессии со стороны СССР (право нажать на кнопку принадлежало США), она все-таки не хотела становиться частью сделки по кубинскому вопросу. Точно так же и Кастро был в ярости из-за того, что ради заключения этой сделки Хрущев отказался от помощи братьям-коммунистам.

На следующий день, 27 октября, напряжение возросло еще сильнее: над Кубой был сбит, и снова русской ракетой SA-2, американский самолет-шпион. Добрынин и Роберт Кеннеди провели секретную встречу, на которой было достигнуто соглашение о взаимном выводе ракет. 28 октября русские прекратили свою деятельность на Кубе и приступили к выполнению этого соглашения. В Турции же начались переговоры по вопросу о выводе «Юпитеров» между начальником Оперативного управления Генерального штаба Семихом Санджаром и главой американской Комиссии по военной помощи Робертом Вудсом, завершившиеся в начале 1963 года[466]. В качестве компенсации за ракеты турецкие вооруженные силы должны была получить от США еще две эскадрильи истребителей F-100[467].

В тот же период в отношениях между Турцией и США возникали и другие проблемы военного и политического характера, решение которых требовало участия такого специалиста, как Назар.

Из них самое большое влияние на настроения в обществе оказал имевший место в 1964 году кризис, вызванный «письмом Джонсона». Когда в ответ на акты агрессии со стороны греческой военизированной организации ЭОКА Турция для острастки отправила в воздушное пространство Кипра свои военные самолеты, президент США Линдон Джонсон выдвинул премьер-министру Исмету Инёню ультиматум: «Вы не должны использовать вооружения, которые мы передали вам в рамках НАТО». Инёню заявил в ответ: «Создается новый мир, и Турция займет в нем свое место», разыграв, таким образом, свою московскую карту, что напоминает скорее Турцию образца 2018 года, чем середины 1960-х годов.

В сентябре 1965 года, вслед за началом Второй индо-пакистанской войны, Пакистан закрыл свои базы для авиации Соединенных Штатов, поскольку те сохраняли нейтралитет. В связи с этим на базу Инджирлик, опять-таки, якобы для ведения метеорологических исследований, прибыло два самолета-шпиона RB-57, которые, летая на большой высоте (хотя и не такой большой, как U-2), проводили радиоэлектронную разведку территории СССР. 14 декабря 1965 года один из этих самолетов с двумя пилотами на борту покинул базу и, находясь над нейтральными водами в 150 километрах от Самсуна[469], на высоте 16 тысяч метров, пропал с радаров[470].

Американцы, которые ранее, после случая со сбитым U-2, обещали туркам не совершать разведывательные полеты в СССР с территории Турции и не сдержали слово, поначалу пытались уладить дело, не ставя в известность Анкару. О происшествии было доложено главе американских сил в Турции генералу Сэму Байерли. В воздух поднялись другие самолеты, которые должны были засечь сигналы первого, если тот упал. Но 15 декабря стало ясно, что самолет пропал бесследно. Американские военные сообщили о ситуации послу Раймонду Хэру. (Как тут не вспомнить, что связь между посольством и военными должен был осуществлять Рузи Назар.) Теперь американцам пришлось поставить в известность о случившемся и турецкие власти, чтобы можно было организовать поисково-спасательную операцию.

И Генеральный штаб, и МИД были в ярости. Тогдашний глава военной разведки напишет в 1978 году:

«Турецкие власти узнали о падении самолета-шпиона не от командования авиабазы Инджирлик и не от американских представителей в Анкаре. Генеральный штаб добыл эту информацию из собственных источников и из расшифровки переговоров советских военных.

В советских радиолокационных центрах, следивших за этим самолетом, знали, что он резко потерял высоту и, скорее всего, упал. Эта информация была у нас уже через 14 часов после происшествия, и тот факт, что американцы к тому времени еще ничего нам не сообщили, вызвал справедливый гнев. Турция опять оказалась втянута в военно-политический кризис, еще не зная всех деталей случившегося»[471].

Мало того, сотрудники посольства, вызванные в Генеральный штаб и МИД для объявления протеста, пытались огрызаться, задавали дерзкие вопросы: «А вы откуда об этом узнали?», «Вы нам друзья или враги?» Не ограничившись этим, американское командование, не сообщив о том турецким властям, направило в Черное море гидрографическое судно, приписанное к базирующемуся в Средиземном море Шестому флоту ВМС США. Проходя через пролив Дарданеллы, это судно отказалось себя идентифицировать, и турецкие военные корабли принудили его остановиться на подходе к Стамбулу. В ходе досмотра на борту были обнаружены фрагменты обломков[472].

Многоопытный журналист Лютфю Акдоган пишет в своих воспоминаниях, что премьер-министр Сулейман Демирель, всегда считавшийся проамериканским политиком, тем не менее говорил ему так: «Кем себя возомнили эти американцы? Не уведомив нас, посылают летать над Советским Союзом самолеты-шпионы. Поставили нас в сложное положение. (…) Советский Союз – великая держава; я не вижу ни малейшей причины портить с ним отношения. Я снова сяду с американцами за стол переговоров, и мы еще раз обговорим все пункты нашего двустороннего соглашения»[473].

В 1969 году Демирель и в самом деле начал предпринимать шаги в направлении усовершенствования этого соглашения, но был смещен с поста премьер-министра в результате переворота 12 марта 1971 года. В 1975 году именно он в ответ на оружейное эмбарго, наложенное американцами на Турцию, закроет для них Инджирлик и другие базы.

Однако правительство Демиреля не проинформировало турецкое общество об этом инциденте, подрывающем суверенитет страны. Почему? Чтобы не возникло напряжения, которое могло бы отрицательно сказаться на борьбе с коммунизмом.

На выборах 10 октября 1965 года Партия справедливости под руководством Демиреля одержала победу, получив 52 процента голосов. Но был у тех выборов и еще один примечательный результат. Рабочая Партия Турции (РПТ), набрав два процента голосов, в соответствии с тогдашним законом о выборах все же получила 15 депутатских мандатов. Так впервые в истории Турции в Меджлис прошла партия, называющая себя социалистической.

Борьба с коммунизмом представлялась слишком важным делом, чтобы наносить ей урон, раздражая нового друга и союзника – США.

Частично рассекреченный доклад ЦРУ, опубликованный в 2016 году, показывает, что результаты выборов 10 октября с точки зрения распределения мест в Меджлисе были спрогнозированы верно. В этом наверняка велика была заслуга агента ЦРУ Рузи Назара, общавшегося в тот период в Анкаре с представителями всех политических течений, от пантюркиста Фетхи Теветоглу до социалиста Ильхами Сойсала. Например, в докладе говорится, что, по мнению «влиятельного источника в НРП», РПТ может получить от десяти до пятнадцати мандатов. Мог ли быть этим источником Касым Гюлек, сосед Рузи Назара по Третьему проспекту анкарского района Бахчелиэвлер? Волне мог.

В докладе ЦРУ, представленном 6 декабря, почти через два месяца после выборов, говорилось, в частности, следующее:

«РПТ опирается не на промышленных рабочих (большинство профсоюзов относятся к ней с подозрением), а в основном на интеллигенцию и „белые воротнички“. (…) Несмотря на то, что партия получила 15 мест в парламенте, ее руководство не ожидает, что в ближайшем будущем она сможет превратиться во влиятельную политическую силу; они работают на перспективу, надеясь, что в будущем в Турции сложатся условия, благоприятные для развития левого движения»[474].

Из этого следовал только один вывод: необходимо способствовать укреплению приверженности крестьян и рабочих традиционным ценностям, одновременно расширяя пропасть отчуждения между ними и интеллигенцией и служащими, которые чем дальше, тем больше склонялись влево, и таким образом лишить последних влияния на народные массы. Сегодня нам отчетливо видно, что левое движение действительно попало в эту ловушку.

ЦРУ, как мы помним, поставило перед Рузи Назаром задачу установить контакт с теми силами в регионе, которые могли бы оказывать поддержку операциям США, направленным на борьбу с коммунизмом в Турции и вообще на Востоке.

После переворота 27 мая оказалось, что у Назара очень хорошие связи в Анкаре. Его вашингтонский знакомый Агаси Шен был главным адъютантом президента Гюрселя, Альпарслан Тюркеш стал советником премьер-министра.

Второй серьезный кризис, с которым Назар столкнулся в Анкаре после происшествия с U-2, был связан как раз с Тюркешем. Пришлось спасть ему жизнь.

Тюркеш был влиятельным человеком, но в Комитете Национального Единства (КНЕ), осуществившем переворот, были фигуры и посильнее – например, генерал Джемаль Маданоглу.

Закон, гласящий, что всякая революция (а также всякая контрреволюция и любой переворот) в первую очередь пожирает своих детей, оказался верен и в случае с военным переворотом 27 мая. 13 ноября 1960 года Тюркеш и еще тринадцать членов КНЕ, по большей части также придерживавшиеся националистических убеждений, были арестованы и доставлены на авиабазу «Мюртед», которую впоследствии будут использовать в качестве своего штаба организаторы неудавшегося переворота 15 июля 2016 года. На самом деле Тюркеш и его сторонники готовили такую же западню для Маданоглу, но тот ударил первым. Получив данные о том, что Маданоглу может отдать приказ об устранении четырнадцати арестованных, Назар начал действовать. Он позвонил Агаси Шену и через него, ссылаясь на мнение Вашингтона, убедил президента Гюрселя сохранить жизнь и своему другу, и остальным[475].

На следующее же утро арестованных начали рассылать в самые разные страны мира, где они занимали специально по этому случаю придуманные должности вроде «государственного советника посольства». Например, отец известного современного политика правого толка, основателя Хорошей партии Умита Оздага, Музаффер Оздаг, был отправлен в Токио. Ирфан Солмазер оказался в Брюсселе, Нуман Эсин – в Мадриде, Дюндар Ташер – в Рабате.

Тюркеш два года и один месяц был вынужден проработать советником посольства в Индии.

По странной иронии судьбы, однажды поздним вечером в начале 1971 года Маданоглу постучится в дверь дома Назара на Третьем проспекте Бахчелиэвлер и попросит у самого высокопоставленного не только в Турции, но и во всем регионе сотрудника ЦРУ поддержки спланированного им, генералом в отставке Маданоглу, «левого» государственного переворота[476]. Он и не знал, что один из заговорщиков, представитель левой молодежи Махир Кайнак, которого он выделял среди прочих – агент НРО, а глава этой организации Фуат Догу знаком с Рузи Назаром еще по Вашингтону. Догу и Назар общались не только как старые друзья, но и по делам службы. Тем вечером Назар ответил Маданоглу «нет», а когда тот ушел, сообщил о состоявшемся разговоре в резидентуру ЦРУ при посольстве США.

Из тогдашних сотрудников этой резидентуры нас интересуют два человека. Первый – Олдрич Эймс, для которого Анкара стала первым местом работы за рубежом, и который похвалялся тем, что добыл список членов организации «Дев-Генч»[477]. (Впоследствии Эймс станет одним из самых важных «кротов» КГБ в ЦРУ.) Второй – Дуэйн Кларридж, начальник Эймса, нещадно им помыкавший (что, возможно, отчасти стало причиной его сотрудничества с КГБ.)

Кларридж получил назначение в Турцию тремя годами ранее, летом 1968 года. Поначалу он обосновался в Стамбуле. До него главным агентом ЦРУ в Стамбуле был Грэм Фуллер, приступивший к работе в 1965 году, том самом, когда РПТ прошла в Меджлис. После Стамбула Фуллера направят в Ливан, затем он будет возглавлять резидентуру ЦРУ в Кабуле, займет пост начальника отдела Ближнего Востока и южной Азии Национального совета по разведке США, а впоследствии станет заместителем председателя этой организации. Одно время Фуллер будет считаться лучшим в США экспертом по исламистским движениям; его подпись – одна из двадцати двух, поставленных под письмом, гарантирующим американскому правительству, что пребывание Фетхуллаха Гюлена на территории страны не подрывает национальную безопасность. Одно время Фуллер был близок к ПСР, но через некоторое время после попытки переворота 15 июля, 1 декабря 2017 года, в Турции был выписан ордер на его арест по обвинению в политическом и военном шпионаже.

Кларриджа не случайно направили в Турцию. И неслучайно в своих воспоминаниях «Шпион на все времена» он называет «террористами» революционно настроенных студентов, протестовавших против того, что 18 июля 1968 года в Босфоре, напротив дворца Долмабахче, встал на якорь авианосец Шестого флота США «Шангри-Ла»[478]. Быстрая карьера Дуэйна («Дьюи») Кларриджа в ЦРУ объяснялась тем, что он зарекомендовал себя специалистом по расколу левых движений. Произошло это в Индии, которая была одним из важнейших полей битв холодной войны как для США, так и для СССР.

Для США было крайне важно, чтобы выборы 1962 года не выиграла Коммунистическая Партия Индии (КПИ), которая в тот период была весьма сильна; в противном случае Нью-Дели мог полностью подпасть под влияние Москвы. Чтобы не допустить этого, в ЦРУ решили воспользоваться замеченным еще на Бандунгской конференции расхождением между Москвой и Пекином[479]. К тому времени идеологический конфликт между двумя коммунистическими странами успел привести к конфликту приграничному. Было решено сыграть на том, что между ЦК КПИ в Нью-Дели и партийной организацией промышленного города Мадраса уже некоторое время существовали напряженные отношения, объяснявшиеся личной неприязнью некоторых партийных руководителей друг к другу. Кларридж сам вызвался поехать с этой целью в Мадрас. Однако вначале он прошел, если можно так выразиться, стажировку в Мюнхене, где находился штаб антисоветских операций ЦРУ. В 1948 году ЦРУ смогло добиться, чтобы на выборах в Италии победили не коммунисты, а христианские демократы; ознакомившись с опытом коллег, провернувших эту операцию, Кларридж отправился в Мадрас и приступил к работе.

Начал он с того, что стал отправлять в мадрасскую партийную организацию письма якобы из Пекина, от Китайской Коммунистической Партии, в которых говорилось, что именно китайцы неколебимо верны истинному делу революции. Затем были организованы тайные встречи лидеров мадрасских коммунистов с прибывшим якобы из Пекина «китайским товарищем». Это была, выражаясь языком разведчиков, типичная «операция под чужим флагом»: индийские коммунисты думали, что встречаются с агентом китайских коммунистов, а тот на самом деле был агентом ЦРУ. В результате в печатном органе мадрасской партийной организации стали публиковать статьи, якобы присланные из Пекина, а на самом деле написанные сотрудниками ЦРУ, по большей части самим Кларриджем (Пекин обо всем этом и знать не знал). В этих статьях линия КПЕ, согласованная с Москвой, называлась «пацифистской», и говорилось, что необходимо призывать массы к более решительной борьбе. Стряпались статьи следующим образом: агент ЦРУ брал передовицу из газеты КПК «Жэньминь жибао» и делал ее содержание еще немного более левым и острым. В воспоминаниях Кларридж напишет, что завершал каждое свое послание знаменитой фразой Мао Цзэдуна: «Революция – локомотив истории», – и подписью «Центр»[480]. В результате индийские коммунисты раскололись на сторонников Москвы и Пекина, между ними разгорелся конфликт, и выборы 1962 года при негласной поддержке США выиграл Индийский Национальный Конгресс Джавахарлала Неру – политика хоть не проамериканского, но и не просоветского. Следующие выборы в 1966 году выиграл тоже ИНК. Индийские коммунисты по милости ЦРУ пережили раскол на сторонников Москвы и маоистов еще до того, как Китай после начала Культурной революции приступил к идеологической экспансии – причем сам Мао об этом не знал. Первой в мире коммунистической партией с приставкой «марксистская» (отличительный знак маоистов) стала образовавшаяся в результате этого раскола Коммунистическая партия Индии (марксистская). Левое движение в Индии после операции Кларриджа так больше и не оправилось.

Когда Кларридж приехал в Турцию, студенческое левое движение здесь еще не разделилось на сторонников Москвы и Пекина и было весьма активно. В скором будущем в Турцию проникнет маоизм, Рабочая партия Турции расколется, равно как и «Дев-Генч», раскольники будут клеймить своих былых товарищей «пацифистами», последуют новые расколы, и левое движение уже не никогда больше не сможет набрать силу.

Пребывая в Стамбуле, Кларридж наладил тесное взаимодействие с НРО. Не будем забывать, что проливы имели огромное стратегическое значение для НАТО; Кларридж так близко подружился с Тарыком Шахингираем, отвечавшим в Стамбульском управлении НРО за вопросы, связанные с мореходством, что даже назвал в честь него своего сына от второго брака, родившегося в Стамбуле. С другим агентом НРО он подружился еще крепче; звали его Хирам Абас.

Проведя три года в Стамбуле, Кларридж отправился не в другую страну, а в Анкару; Турция переживала непростой период, приведший к перевороту 12 марта 1971 года, работы здесь было много. Когда Кларридж покинет Анкару, большинство левых активистов и боевиков, прошедших обучение в палестинских лагерях (контролировавшихся либо Народным фронтом освобождения Палестины под руководством Вадея Хаддада, агента КГБ с кодовым именем Националист, либо Демократическим фронтом освобождения Палестины Наифа Хаватме, связанного с сирийскими спецслужбами) уже были уничтожены. Убитые были членами таких организаций, как Революционная рабоче-крестьянская партия Турции, Народно-освободительная армия Турции и Партия-фронт народного освобождения. Некоторые из них лично принимали участие в сожжении автомобиля американского посла Роберта Комера (бывшего агента ЦРУ во Вьетнаме) 6 января 1969 года, другие – в похищении и убийстве израильского генконсула Эфраима Эльрома 22 мая 1972 года[481]. Одни погибли во время перестрелок в горах (как правило, вблизи баз НАТО), другие, как Дениз Гезмиш, Юсуф Арслан и Хусейн Инан, нашли смерть на виселице.

Следующим местом назначения Кларриджа, как и у его предшественника в Стамбуле Фуллера, был Бейрут. После Войны Судного дня (октябрь 1973 года) его назначат координатором операций в арабских странах. В тот период он будет иметь отношение ко всем американским операциям против палестинских группировок.

Один эпизод того времени дает нам понять, до какой степени цинизма можно дойти в шпионской деятельности. 22 января 1979 года в центре Бейрута произошел взрыв, в результате которого погиб Али Хасан Саламе, один из руководителей террористической организации «Черный сентябрь», связанной с Организацией освобождения Палестины.

Израиль считал Саламе ответственным за организацию бойни в Олимпийской деревне Мюнхена (4–5 сентября 1972 года). Его устранение осуществил «Моссад». Однако Кларридж в своих воспоминаниях не скрывает, что это убийство огорчило его. Дело в том, что он давно уже заключил с этим палестинским террористом тайное соглашение и, если можно так выразиться, отдал ему в подряд охрану территории, прилегающей к посольству США в Бейруте. Таким образом, «Черный сентябрь» охранял американское посольство от других палестинских группировок[482].

В 1978 году Кларридж уже возглавляет резидентуру ЦРУ в Риме, участвует в разгроме итальянских «Красных бригад» после того, как эта крайне левая подпольная организация 16 марта похитила и затем убила бывшего премьер-министра Италии Альдо Моро. В 1981 году его назначали руководителем операций ЦРУ в Латинской Америке; к этому периоду относится операция Urgent Fury («Вспышка ярости», 25 октября 1983 года) – вооруженная интервенция США на остров Гренада, целью которой было смещение левого правительства, пришедшего к власти в результате переворота. Левое правительство сандинистов находилось у власти и в Никарагуа; чтобы его свергнуть, ЦРУ способствовало созданию повстанческих отрядов «контрас», для финансовой поддержки которой была создана нелегальная схема: при посредничестве Израиля в обход американского эмбарго в Иран поставлялось американское оружие, а прибыль направлялась никарагуанским контрреволюционерам. Когда эта схема вскрылась благодаря внимательности, проявленной одним сотрудником турецкого МИД в анкарском аэропорту «Эсенбога», вспыхнул скандал всемирного масштаба, известный как «дело Иран – контрас». Попавший по этому делу под суд подполковник Оливер Норт был одним из подчиненных Кларриджа. Другой его помощник, Алан Фирс, в свое время сменил Кларриджа в Стамбуле, когда тот переехал в Анкару[483].

Дело «Иран – контрас», один из самых неприглядных эпизодов деятельности ЦРУ в период холодной войны, не остановило продвижение Кларриджа вверх по карьерной лестнице. В 1986 году он был назначен первым руководителем Контртеррористического центра ЦРУ. Выйдя в отставку, Кларридж продолжал поддерживать связи с Турцией, в особенности с Хирамом Абасом, а после того, как 26 сентября 1990 года тот погиб в результате покушения (до сих пор не вполне расследованного), в каждую годовщину его смерти приезжал помолиться на его могилу. В эти годы он занимался торговлей оружием и руководил частной разведывательной компанией, которая занималась в Афганистане делами, к которым не хотелось официально иметь отношения американскому правительству. Умер в 2016 году от рака пищевода.

В конце 1960-х – начале 1970-х годов, работая в Анкаре, Кларридж находился в подчинении у Рузи Назара.

В 1960-е годы в Анкаре, можно сказать, не было дома, куда не был бы вхож Рузи Назар.

Люди, знавшие его в то время, говорят, что благодаря хорошо подвешенному языку и неизменному дружелюбию он быстро становился своим в любой компании. Говоря языком разведчиков, он обладал «высокой способностью к внедрению». Историк Ильбер Ортайлы, который в 1960-е годы был студентом, вспоминает, что Рузи Назар пользовался большой популярностью на домашних приемах, которые устраивали представители академических кругов и мира искусства, а самого его в особенности привлекали красивые женщины из артистической богемы. Энвер Алтайлы пишет, что Назар не упускал возможности побеседовать с авторитетными журналистами и общественными деятелями левых и либеральных взглядов, от Абди Ипекчи и Ильхана Сельчука до Касыма Гюлека и Четина Алтана; если вспомнить доклад ЦРУ, анализирующий успех РПТ на выборах 1965 года, то становится понятно, что для опытного разведчика эти беседы были настоящей золотой жилой. Однако понятно было, что в первую очередь Назара интересовали связи с яркими выразителями правых взглядов, сторонниками синтеза национализма и ислама, выступавшими против усиления левого движения, такими, как Айдын Ялчын, Аджлан Сайылган, Фетхи Теветоглу, Джунейт Гёкчер. Именно их он частенько угощал узбекским пловом у себя дома, на Третьем проспекте Бахчелиэвлер[484].

Другой стороной деятельности Назара, заинтересовавшей меня в ходе наших бесед, были его связи с проживавшими в то время в Турции эмигрантами тюркского и мусульманского происхождения из советской Средней Азии – не только с целью создания агентурных сетей, но и с целью влияния на общественное мнение через академические круги. В моих записях бесед с Назаром упоминается журнал «Тюрк кюльтюрю» («Тюркская культура»). Этот журнал был печатным органом созданного в 1961 году, вскоре после переворота 27 мая, Института Исследования Тюркской Культуры, возглавлял который татарин Ахмет Темир. В том же разговоре Назар упомянул о том, что у него были очень хорошие связи на отделении русского и азиатских языков факультета языкознания, истории и географии Анкарского университета. Все это еще не служит доказательством того, что упомянутые организации действовали при поддержке ЦРУ, однако дает понять, какими путями ЦРУ пыталось внедряться в турецкое общество, дабы использовать в своих целях пантюркистско-исламистскую идеологию.

Мы уже знаем, что немного ранее, в 1950 году, когда Америка переживала период маккартизма, в Турции тоже начали создавать отделения Общества по борьбе с коммунизмом. Интересно, что в упомянутом докладе ЦРУ говорилось, что первое пожертвование отделению Общества в Зонгулдаке сделали шахтеры Эрегли, а второе – рабочие металлурги Карабюка. Такие организации, как Общество взаимопомощи патриотов Турции, Общество турецких националистов и Федерация националистов, возникли все в том же 1950 году, когда к власти пришла Демократическая партия Мендереса, а турецкие войска отправились воевать в Корею. Среди создателей почти всех этих организаций значился адвокат Бекир Берк, в будущем получивший известность как один из лидеров общины «Нурджу»[485].

На самом деле Берк изначально был не исламистом, а националистом. Однако потом скорректировал свои убеждения, примкнул к общине Саида Нурси и стал выступать адвокатом как самого Нурси, так и его учеников на судебных процессах против них. После переворота 12 марта 1971 года он был арестован в Измире (по официальным данным, во время религиозной церемонии в частном доме, а по его собственным словам – просто во время беседы) и судим военным трибуналом, действовавшим в период чрезвычайного положения. Среди арестованных вместе с ним был и проповедник измирской мечети Кестанепазары Фетхуллах Гюлен. Отбыв тюремное заключение, Берк уедет в Саудовскую Аравию и до 1989 года будет руководить турецкой редакцией «Радио Джидды».

В те непростые для Турции годы под контролем Назара находились располагавшие крупными денежными средствами фонды, задачей которых было поощрение борьбы с коммунистическим влиянием в общественных организациях, масс-медиа, университетах и властных структурах, а также усиление роли исламистских и националистических движений в политической жизни. Поговаривали, что руководство блока СЕНТО платило журналистам за статьи проамериканской направленности. Тунджай Озкан пишет, что в 1962–1968 годах, когда генеральным секретарем СЕНТО был иранский дипломат Аббас-Али Халатбари, существовал список журналистов, которым платили за антисоветские статьи по определенному прейскуранту. Финансирование на 60 процентов обеспечивали Соединенные Штаты, на 40 – Великобритания. Если верить Озкану, деньги передавали журналистам в конвертах через курьеров, и НРО был в курсе происходящего. Кто именно были эти журналисты, на сегодняшний день неизвестно, но это не значит, что правда никогда уже не выплывет наружу. Известно, что оплачивались такого же рода услуги иранских и пакистанских журналистов. Халатбари, впоследствии занимавший пост министра иностранных дел Ирана, сразу же после Исламской революции будет казнен за измену родине и работу на ЦРУ.

Еще одним важным событием с точки зрения борьбы с коммунизмом было создание при поддержке профессора Айдына Ялчына, входившего в круг близких друзей Рузи Назара, «Клуба свободной мысли» в противовес «Клубу социалистической мысли поколения-68». Председателем клуба был Хасан Джеляль Гюзель, его заместителем – Мелих Гёкчек, главой редакционного совета – Мехмет Кечеджилер, а счетоводом – Абдюлькадир Аксу. Кадры правоконсервативного фланга турецкой политической мысли 1980-х – 2000-х годов, как видим, формировались в атмосфере 1960-х годов.

Тем временем в Турции менялся политический климат.

Подобно тому, как НРП уже не могла удержать внутри себя всех сторонников секулярной республики и левых идей, так и Партия Справедливости, создававшаяся как наследница Демократической партии, не могла удержать под своим крылом все направления правой части политического спектра.

Например, спасенный в свое время Рузи Назаром Альпарслан Тюркеш бросился в политику, едва вернувшись из своей индийской ссылки в 1963 году. Вскоре он вступил в Республиканскую крестьянскую национальную партию (РКНП), был избран ее председателем и тогда же получил прозвище «Вождь», которое останется с ним до конца жизни. На съезде РКНП в 1969 году было принято решение о переименовании ее в Партию Националистического Движения и о выборе в качестве эмблемы трех полумесяцев, некогда красовавшихся на боевых знаменах османской армии. Крайне правое движение, таким образом, быстро эволюционировало в сторону синтеза национализма и исламизма. Таковы были требования борьбы с коммунизмом под руководством США. Тогда же разошлись пути Тюркеша и Нихаля Атсыза, который упорствовал в традиционном понимании турецкого национализма.

Среди самых близких друзей Назара были глава НРО Фуат Догу, лидер ПНД Альпарслан Тюркеш и журналист правого толка Алтемур Кылыч.

Один высокопоставленный сотрудник НРО в отставке сказал мне, когда мы беседовали в период подготовки этой книги: «Синтез национализма и ислама – американский проект. Мы с коллегами старались, насколько могли, не допустить, чтобы этот процесс не нанес вреда государству, и какое-то время мы справлялись с этой задачей, но в какой степени это удалось на сегодняшний день – спорный вопрос».

После выборов 1965 года в среде исламистов тоже началось движение в сторону создания политических организаций. Одним из видных участников этого процесса был Неджметтин Эрбакан. С отличием окончив Стамбульский технический университет, в 1951–1953 годах он работал в возрождавшейся военной промышленности Германии на производстве танков «Леопард». Религиозное образование он получил у имама стамбульской мечети Искендерпаша, шейха тариката Накшбандия Мехмеда Захида Котку. При поддержке своего однокашника Сулеймана Демиреля он был избран председателем Союза торговых палат и товарных бирж Турции, однако затем навлек на себя гнев Демиреля, был выставлен со своего поста с помощью полиции, и в январе 1970 года создал Партию национального порядка, которая, как считается, стала первой самостоятельной политической организацией исламистской оппозиции[486]. Эта партия вскоре была запрещена как выступающая против светского характера государства, то же самое впоследствии происходило и с ее наследницами, опирающимися на принципы, сформулированные Эрбаканом в 1969 году в манифесте «Национальный взгляд». На смену ПНП последовательно приходили Партия национального спасения, Партия благоденствия, Партия добродетели и Партия счастья. Последняя, породив отколовшуюся от нее Партию справедливости и развития Реджепа Тайипа Эрдогана, продолжает существовать и сейчас, пользуясь довольно скромной популярностью.

В те годы политическая поляризация студенческой молодежи вылилась в насилие на улицах. В 1968 году студенты протестовали против Шестого флота США, чему был свидетелем агент ЦРУ Дуэйн Кларридж; в 1969 году произошли похожие события. Левые студенческие объединения призвали выходить на площадь Таксим 16 февраля, чтобы протестовать против прихода американских военных кораблей, а исламистские и националистические движения собирали силы против этой антиамериканской демонстрации, чтобы «защитить религию». Журналист газеты «Бугюн» Мехмет Шевки Эйги звал к «джихаду». 14 февраля глава Национального союза турецких студентов (впоследствии член ПСР и в недавнем прошлом спикер Меджлиса) Исмаил Кахраман и председатель Общества по борьбе с коммунизмом Ильхан Даренделиоглу призвали разогнать демонстрацию. Из анатолийских отделений этих организаций в Стамбул свозили людей, не имевших никакого отношения к студенчеству. Разгоряченная толпа накинулась на участников демонстрации против американского Шестого флота с криками: «Аллах! Аллах!» Двое человек были убиты, две сотни – ранены. Один из лидеров ОБК Орхан Киверлиоглу будет утверждать, что этот день следует называть не «Кровавым воскресеньем», а «Славным»[487].

Агент ЦРУ Рузи Назар, ответственный за деятельность антикоммунистических движений в Турции и всем тюркском мире, продолжал свою работу.

Один высокопоставленный сотрудник НРО в отставке, говоривший со мной на условиях анонимности, утверждал, что в те годы ЦРУ чемоданами ввозило в Турцию наличные деньги, которые затем передавали ОБК и другим подобным организациям, чтобы работали поактивнее.

В тот период росла известность еще одного человека. Звали его Мурат Байрак, и занимался он не только политикой, но и бизнесом.

Байрак был владельцем расположенной в Айвалыке (провинция Чанаккале) фабрики «Санджак», которая производила тюль, а также основателем одной из первых в Турции частных авиакомпаний SancakAir. Но в политической жизни страны он был известен не этим, а своей яростной ненавистью к коммунизму, распространявшейся на любые левые взгляды.

Иллюстрирует эти его крайние убеждения одно происшествие, имевшее место на фабрике «Санджак». 10 сентября 1976 года рабочие фабрики начали забастовку с требованием повысить зарплату. Вооруженная служба охраны открыла по бастующим огонь, и произошло, как будет написано в полицейском протоколе, «столкновение», во время которого срикошетившей пулей убило породистую немецкую овчарку Байрака по кличке Паша. Байрак распорядился похоронить пса у ворот фабрики и выбить на могильном камне: «Здесь лежит турецкий патриот Паша, чистокровный волк[488], убитый коммунистическими собаками».

Байрак, как и Назар с Тюркешем, родился в 1917 году. Он происходил из семьи боснийцев, живших в Санджаке – историческом районе на границе Сербии и Черногории. В годы войны, когда Назар служил в Туркестанском легионе, а Намангани был там же главным имамом, Байрак тоже находился на службе у нацистов. Он воевал в созданной ими для борьбы с движением сопротивления, которое возглавлял коммунист Иосип Броз Тито, 13-й горнопехотной дивизии ваффен-СС, известной также как дивизия «Ханджар». Это было первое подразделение СС, состоявшее не из немцев. В том, что в эту дивизию, которую изначально планировалось формировать только из хорватов-католиков и немцев, пошли служить боснийцы, велика была роль проповедей бывшего муфтия Иерусалима аль-Хусейни, утверждавшего, что Гитлер – тайный мусульманин, действующий на благо ислама.

После войны, когда Байрака разыскивали, как военного преступника, он бежал в Турцию и вскоре не вполне понятным образом превратился в богатого промышленника. На выборах 1973 года Сулейман Демирель, пытавшийся укрепить свою электоральную базу, подвергшуюся эрозии после переворота 12 марта, включил Байрака в список кандидатов своей партии, и тот прошел в Меджлис. Однако едва став депутатом, Байрак начал резко критиковать Демиреля за недостаточно активную борьбу с коммунизмом, вышел из ПС и вступил в ПНД.

Тогда же Байрак открыл рядом с Айвалыком лагерь, где националистически настроенная молодежь проходила военное обучение. Лагерь располагался на окраине городка Кючюккёй (в котором проживало много земляков Байрака, переселенцев из Югославии), рядом с пляжем Сарымсаклы, и официально назывался курортным поселком «Санджак». Обучение здесь было поставлено более профессионально, чем в похожих «спортивных» лагерях, которые открывались в разных уголках Турции партиями Тюркеша (РКНП и ПНД) в период, предшествовавший перевороту 12 марта. В этих лагерях время от времени появлялся генеральный директор государственной телерадиовещательной компании ТРТ Невзат Ялчынташ[489].

Много лет спустя, изучая документы, найденные у бывшего агента ЦРУ Фрэнка Терпила, арестованного в США по обвинению в нелегальной торговле оружием, сотрудники ФБР обнаружат среди покупателей, наряду с ливийским и угандийским диктаторами Муаммаром Каддафи и Иди Амином, некоего Мурата Байрака из Турции. В период, когда страна была на грани гражданской войны, он закупал у бывшего агента ЦРУ оружие и наводнял им страну.

После военного переворота 12 сентября 1980 года Байрак оказался единственным не подвергшимся аресту членом верхушки ПНД. Он перебрался в ФРГ и поселился в Бонне. Да, вы не ошибаетесь, в то время Рузи Назар еще работал там в посольстве США. В 2012 году, когда Назар переехал в Турцию, он тоже вернулся туда. Скончался в 2015 году, через несколько месяцев после Назара, в возрасте 98 лет.

В Бонне Назар не вел жизнь пенсионера, он по-прежнему был вовлечен в международные операции ЦРУ. Связи в Турции оставались ему полезны. В то время его соплеменник (сын эмигрантов из Узбекистана) Энвер Алтайлы, официально уже никак не связанный с НРО, вступил в ПНД и осуществлял неофициальные связи ПНД с Германией, а также с Назаром и, следовательно, с США. Продолжал он эту деятельность и в 1977–1980 годах, когда работал главным редактором печатного органа партии, газеты «Хергюн». Говорят, что и в НРО в 1968 году Алтайлы попал по протекции Назара, который замолвил за него словечко своему другу Фуату Догу; Назар был знаком с Шакиром Алтайлы, отцом Энвера, еще по Узбекистану.

Работая в Бонне, Назар поучаствовал еще в двух крупных операциях ЦРУ.

Одна из них заключалась в попытке спасти шестерых американских дипломатов, которым удалось скрыться во время захвата посольства США в Тегеране 4 ноября 1979 года. За подготовительную стадию и осуществление операции «Арго» отвечал агент ЦРУ Тони Мендес, а за сбор разведывательной информации – Рузи Назар. Он приехал в Тегеран под видом афганского торговца коврами с фальшивым немецким паспортом и провел в городе одиннадцать дней, выясняя, какими способами можно было бы вывезти дипломатов из Ирана. Основываясь на собранной им информации, Мендес и другие сотрудники ЦРУ с помощью посольства Канады осуществили спасательную операцию, о которой в 2012 году Бен Аффлек снимет фильм «Арго» с собой в главной роли.

Целью другой крупной операции («Циклон»), для участия в которой ЦРУ отправило Назара из Германии на афгано-пакистанскую границу, а оттуда – на север Афганистана, в район расселения узбекского и таджикского меньшинств, заключалась в предоставлении боровшимися с советскими войсками моджахедам оружия, денег и военного обучения, а задача Назара состояла в поиске племенных лидеров, готовых сотрудничать с американцами. Среди операций, которыми Назар руководил из Бонна, была и тайная доставка через афгано-советскую границу и распространение в Узбекистане издаваемого в Мюнхене одной из подставных организаций ЦРУ журнала «Знамя независимости». Ферганская долина, родина Рузи Назара, была похожа на открытую дверь, ведущую из Афганистана в советскую Среднюю Азию. В своих докладах руководству ЦРУ Назар советовал оказывать поддержку не Исламской партии («Хезб-и Ислами»), разделяющей идеологию «Братьев-мусульман», и ее лидеру Гульбеддину Хекматьяру, имевшему репутацию безжалостного властолюбца, а группировкам Ахмада Шаха Масуда и Азад-бека Керими, но к нему не прислушались. В тот период под нажимом Саудовской Аравии деньги из фондов ЦРУ потекли к Хекматьяру[490]. Эта операция США нашла поддержку во многих странах, в том числе в Саудовской Аравии, Пакистане и Китае (который рассматривал СССР как «социал-империалистическое» государство). Из Саудовской Аравии в Афганистан текли не только оружие и деньги, но и добровольцы, желавшие принять участие в антикоммунистическом джихаде.

Одним из тех, кто обеспечивал движение по этому саудовско-афганскому мосту, был молодой, едва за двадцать, многообещающий сын саудовского миллиардера, занимавшегося нефтью и строительством, Усама бен Ладен. Финансирование афганских моджахедов шло из США и Саудовской Аравии, большую часть оружия поставлял Китай, а добровольцев – пакистанская Межведомственная разведка. С помощью ЦРУ бен Ладен создал в Пакистане, вблизи Пешавара, в окрестностях перевала Хайберский Проход и вдоль границы с Афганистаном несколько лагерей, осуществлявших подготовку боевиков[491]. Назывались они по-арабски «Мактаб аль-Хидамат», то есть «Школа службы». У турецкого читателя это название вызывает ассоциации с организацией Фетхуллаха Гюлена «Хизмет» («Служба»). Через некоторое время эти созданные при поддержке ЦРУ лагеря породят «Аль-Каиду» – смертельного врага Соединенных Штатов.

Много лет спустя, за два дня до организованных «Аль-Каидой» террористических атак 11 сентября 2001 года, в результате покушения погибнет не Хекматьяр, а Ахмад Шах Масуд – именно его бен Ладен считал своим главным противником.

Моджахеды не только добились вывода советских войск из Афганистана, но и сыграли некоторую роль в падении Советского Союза. Однако мир до сих пор пожинает плоды той операции ЦРУ, имея дело с «Аль-Каидой», «Талибаном» и ИГИЛ. Помогал заваривать эту отравленную кашу, в том числе, и Рузи Назар.

На юго-востоке от Кабула, в городе Хост вблизи границы с Пакистаном располагалась передовая оперативная база США «Чапман-Кемп» – важный разведывательный центр. Находилась она под управлением ЦРУ, использовалась для совместных операций с военными, а также для руководства работающими «на местности» агентами и определения целей для ударов беспилотников в Афганистане и Пакистане.

Командующей базой была Дженнифер Линн Мэттьюз, 45-летняя мать троих детей, один из лучших экспертов ЦРУ по «Аль-Каиде». Даже муха не могла пролететь рядом с базой незамеченной.

И тем не менее 30 декабря 2009 года в командный пункт этой секретной базы вошел террорист-смертник и привел в действие взрывное устройство. Вместе с ним погибло восемь человек, в том числе Мэттьюз. Никогда за всю свою историю ЦРУ не теряло столько сотрудников одновременно.

Вы спросите, как же на тщательно охраняемую секретную базу ЦРУ проник смертник? Ответ будет поразительным, хотя и простым: террорист сам был агентом ЦРУ и работал на него – по крайней мере, в ЦРУ так считали.

Агента ЦРУ и террориста «Аль-Каиды» в одном лице звали Хумам аль-Балави. Он был врачом из Иордании, выпускником медицинского факультета Стамбульского университета. В студенческие годы он познакомился в интернете со сторонницей радикально-исламистской организации «Фронт Акынджи[492] Великого Исламского Востока» по имени Дефне Байрак и женился на ней. Байрак была журналисткой, сотрудничала с такими исламистскими изданиями, как «Вакит», «Рисале» и «Баран», писала для них статьи, делала переводы, работала редактором. В 2002 году она вместе с мужем переехала в Амман. А в 2008 году аль-Балави по обвинению в террористической деятельности был арестован иорданской Службой общей разведки, которая затем принудила его стать своим агентом в «Аль-Каиде», поскольку подозревала, что он является личным врачом второго после бен Ладена человека в этой организации – Аймана аз-Завахири.

В то время США начинали сжимать кольцо вокруг бен Ладена, и иорданская разведка решила поделиться с американцами своим ценным агентом, чтобы продемонстрировать желание сотрудничать. Аль-Балави сообщил своим родственникам, что надумал вернуться в Турцию, однако на самом деле отправил туда только жену и двух дочерей, а сам в сопровождении двух агентов направился в Пакистан, а оттуда в Афганистан, в Хост.

Теперь аль-Балави был двойным агентом, работавшим и на иорданскую, и на американскую разведку; точнее, так полагали иорданцы и американцы. Через некоторое время он сообщил своим кураторам, что возникла хорошая возможность изловить аз-Завахири, и назначил им встречу 30 декабря. Никому не пришло в голову его обыскать – он ведь был сотрудником базы. При взрыве погибли, в том числе, два агента, один из которых прибыл в Афганистан из Америки, а другой – из Иордании.

Аль-Балави был не двойным, а тройным агентом. Через некоторое время выяснится, что он обманывал и иорданцев, и американцев, храня настоящую верность – которую доказал ценой собственной жизни – только «Аль-Каиде». Государства и их спецслужбы почему-то считали себя умнее и хитрее негосударственных (в том числе и незаконных) организаций и полагали, что их можно использовать и выкинуть за ненадобностью.

Смертельно ошибочное мнение.

В 2012 году Рузи Назар по настоянию своего друга Алтемура Кылыча перебрался в Турцию и поселился в курортном городе Сиде рядом с Антальей; там он и скончался 30 апреля 2015 года в возрасте 98 лет. Через полтора года за ним последовал и Кылыч.

Их общий друг Фуат Догу умер раньше, в 2004 году.

В период, когда Назар работал в Турции (1959–1971) Фуат Догу дважды возглавлял турецкую разведку: в 1962–1964 годах – НСБ, в 1966–1971 годах – НРО.

Однако в последние годы пребывания Назара в Анкаре эти двое разговаривали друг с другом исключительно по необходимости – по крайней мере, об этом рассказывают те, кто хорошо помнят те времена. Ходили слухи, что причиной размолвки было то, что оба ухаживали за одной и той же головокружительной красавицей из высшего общества Анкары. Говорят даже, что именно из-за этого Назар покинул Анкару, хотя планировал остаться там еще на некоторое время. Доказательств этому нет, но не упомянуть такой распространенный слух было нельзя.

Что ж, а теперь переходим к Фуату Догу.

Мужчина средних лет припарковал автомобиль на обочине и подошел к газетному киоску на углу.

Поздоровался с продавцом, взял газету, поставил портфель на тротуар, чтобы расплатиться, – и тут к нему подскочил какой-то человек, схватил портфель и дал деру. Охваченный паникой мужчина средних лет бросился следом. Он выпил немного виски и спортивным телосложением не отличался, но паника была так сильна, что на адреналине он быстро догнал похитителя, схватил его, когда тот пытался сесть в машину, и после короткой схватки отнял свой портфель. Не успел он и глазом моргнуть, как вор скрылся.

Тут подоспела брюссельская полиция – а с ней и сотрудники внутренней службы безопасности НАТО. Человек с портфелем уже некоторое время находился под подозрением в шпионаже, за ним велась пристальная слежка. В его кабинете даже была установлена скрытая камера, которая зафиксировала, что он ежедневно приходит туда около половины восьмого, до начала рабочего дня, и снимает на микропленку некоторые документы, а по окончании съемки, несмотря на ранний час, делает два глотка виски своей любимой марки Vat 69. Утром того дня, 11 сентября 1968 года, когда стало известно, что в скором времени он отправится в Париж и, возможно, уже не вернется, было принято решение о задержании[493]. Грабитель, по всей видимости, был приманкой на полицейской удочке.

Задержанный был главой управления финансового контроля штаб-квартиры НАТО. Звали его Нахит Имре, он был обладателем турецкого дипломатического паспорта.

Бельгийская полиция обнаружила в его портфеле двадцать непроявленных микропленок. Имре попытался объяснить, что он увлекается фотографией, но никто не поверил: на пленках обнаружилось 1440 секретных документов НАТО. Имре был шпионом и получал за свою работу советские деньги.

Документы и сведения, оказавшиеся в его распоряжении после того, как в декабре 1967 года он получил назначение в Брюссель, Имре продавал Мартину Тинку, сотруднику румынского посольства[494]. Румынская разведка «Секуритате» в те годы тесно сотрудничала с КГБ и передавала всю полученную информацию в Москву. В ходе расследования выяснилось, что Имре просил других турецких дипломатов предоставлять ему некоторые документы, говоря при этом, что если следовать официальной процедуре, это займет слишком много времени. Постоянным представителем Турции при НАТО с 1960 года был Нури Бирги, а Имре работал не в представительстве, а в штаб-квартире НАТО, но сотрудники представительства спокойно делились сведениями со своим соотечественником. Опять-таки в ходе расследования выяснилось, что незадолго до введения войск стран Варшавского договора в Чехословакию (20–21 августа 1968 года) Имре просил у своих турецких коллег дать ему сведения, касающиеся этой страны; накануне вторжения власти СССР собирали данные по всем возможным каналам.

Расследование шло и, когда проявили все пленки, обнаружилось еще кое-что. На большинстве отснятых Имре документов стояла печать заместителя начальника службы тыла НАТО, немецкого контр-адмирала Германа Людке. У Людке был доступ к сведениям обо всех мерах, запланированных странами НАТО на случай нападения СССР. Поднялась тревога; в самом скором времени требовалось сменить все внутренние шифры НАТО, планы действий в случае советской агрессии и места расположения ядерного оружия[495].

Началось расследование в отношении Людке, участие в котором приняла и западногерманская служба внешней разведки БНД. Ее основатель Рейнхард Гелен уже ушел на покой, но его место занимал один его помощников еще по нацистской военной разведке Герхард Вессель, в свое время вместе с ним сдавшийся американцам. Вскоре Вессель установил, что контр-адмирал Людке связан с целой шпионской сетью, сплетенной внутри НАТО главой восточногерманской разведки Маркусом Вольфом. Выход из положения оказался в немецком стиле. 8 октября, менее чем через месяц после ареста Нахита Имре, Людке был найден мертвым у себя дома – застрелился из охотничьего ружья. До 21 октября подозрительные самоубийства совершат еще пять немцев, имевших отношение к восточногерманской шпионской сети в НАТО[496].

В допросах Нахита Имре, проводившихся в Брюсселе, участвовала и прибывшая из Анкары группа сотрудников НРО. Это был первый внешнеполитический кризис, выпавший на долю Фуата Догу после его возвращения на пост главы турецкой разведслужбы в 1966 году.

Сотрудники службы внутренней безопасности НАТО рассказали своим турецким коллегам, почему Имре начали подозревать в шпионаже. Подписывая расходные документы НАТО, он требовал предоставлять ему оригиналы проектов, якобы для того чтобы проверить, соответствуют ли реальные расходы запланированным[497]. Однако это были чисто технические, военные документы, там не было ничего, что относилось бы к сфере финансового контроля, да и полномочий проверять их у Нахита Имре не было. Это заинтересовало контрразведку НАТО, и в кабинете Имре была установлена скрытая камера.

Когда совместный допрос закончился, турецкие контрразведчики, забрав с собой Имре, вернулись в Турцию, взбудораженную студенческими демонстрациями. Там допросы турецкого дипломата, ставшего советским шпионом, должны был продолжиться за закрытыми дверями НРО.

На допросах выяснилось, что Имре целых десять лет шпионил в пользу СССР при посредничестве румын. Еще когда он работал в Анкаре, в Международной Организации экономического сотрудничества, его завербовал румынский дипломат, познакомившийся с ним в сауне в районе Малтепе, вблизи кинотеатра «Гёльбаши»[498]. О других обстоятельствах дела много лет спустя напишет в своих воспоминаниях работавший в те годы в НАТО посол Эрдиль Акай. Имре был одновременно эксгибиционистом и вуайеристом: ему нравилось наблюдать, как его жена, венгерка Шарика, занимается сексом с другими мужчинами[499]. По этой причине Шарика с ним развелась, однако поскольку им обоим было выгоднее считаться состоящими в браке, согласилась снова выйти за него замуж – но с условием, что они будут жить порознь. Были у Имре и еще две слабости: роскошная жизнь и виски; и для того, и для другого требовалось много денег. Все это превращало его в настоящую находку для шпиона.

После допросов в Анкаре картина окончательно прояснилась; все данные передали в Брюссель, и румынского дипломата без особого шума выслали на родину. Имре отдали под суд, который 30 июня 1972 года приговорил его к смертной казни за шпионаж и измену родине. Благодаря амнистии 1974 года казнь была заменена тридцатью годами тюремного заключения. Отсидев шестнадцать, в 1985 году Имре был освобожден, и в 1994 году скончался в Стамбуле в возрасте 74 лет.

Акай пишет, что среди участвовавших в допросах Имре сотрудников НРО был один представитель нового поколения, приведенного в организацию Фуатом Догу, который впоследствии достигнет больших высот. Речь идет о Шенкале Атасагуне, которому тогда было всего 27 лет; он работал в «советском» отделе под началом Хирама Абаса. В 1998–2005 годах он будет возглавлять НРО.

В описываемый период Атасагун был еще новичком в организации, его приняли на службу в 1967 году. Родом он был из Карса, происходил из семьи небогатого служащего, но все же окончил Галатасарайский лицей, а затем и факультет социальных наук Гренобльского университета (Франция), говорил по-английски и по-французски. Фуат Догу с самого начала определил его в отдел контрразведки. Уже выполняя первое порученное ему задание, молодой сотрудник проявил способности к ведению допросов.

Тогда он допрашивал турецкого дипломата, ставшего советским шпионом. А несколько лет спустя, будучи уже начальником отдела контрразведки Стамбульского управления НРО, он разоблачит шпиона, работавшего на ЦРУ.

Подполковник ВВС Туран Чаглар был участником заговора, приведшего к военному перевороту 27 мая 1960 года. После переворота он был назначен директором Стамбульского радио. В то время радиовещание осуществляла только государственная компания ТRТ, так что военные на первом же этапе переворота планировали захватить радиостудии, чтобы сообщить народу о своих намерениях; директор радиостанции был человеком важным и уважаемым.

Однако Чаглару хотелось большего. Он был замешан в двух неудачных попытках переворота, предпринятых в 1962 и 1963 годах Талатом Айдемиром, хотя оба раза в последний момент давал задний ход и не принимал участие в реальных действиях. В 1965 году, будучи в чине полковника, подал в отставку, после чего попытался устроиться в НРО, но в штат его не взяли, сделали кем-то вроде советника, так что отношение к организации он имел, но официально в ней не состоял.

Отчасти при помощи этих связей Чаглар устроился на работу сначала в Информационное бюро частного сектора (что это было за учреждение, сегодня сложно понять), а затем в Акбанк[500], начальником отдела социального обеспечения.

Туран Чаглар любил находиться в центре внимания и обладал способностью оказываться «своим» среди людей любых политических взглядов. Руководители Общества по борьбе с коммунизмом, которое в первое время после переворота 27 мая оставалось на втором плане, однако с усилением левого движения начинало вести все более активную деятельность, относились к Чаглару с большим уважением и обращались к нему за помощью, если у них возникали какие-либо проблемы. Один из самых боевитых членов ОБК Орхан Киверлиоглу, сам в те годы работавший в «Акбанке» (он возглавлял отдел по связям с прессой и общественностью) рассказывает, например, как Чаглар в 1968 году помог им организовать кампанию протеста против советского вторжения в Чехословакию так, чтобы обойтись без вмешательства полиции, и это только один из приведенных им примеров[501]. В глазах этих людей он был убежденным антикоммунистом. Еще в 1954 году, служа офицером разведки в неаполитанском штабе НАТО, Чаглар дал своей новорожденной дочери имя Нато, о чем даже писали газеты. Впоследствии девушка поменяет имя.

А в 1979 году газеты снова стали писать про Турана Чаглара, на этот раз с связи с одной публикацией в газете «Айдынлык», главным редактором которой был лидер Рабоче-Крестьянской партии Турции Догу Перинчек. В период, когда Турция стояла на пороге гражданской войны и нарастал вал убийств на политической почве, «Айдынлык» опубликовала материал под заголовком «Рассказываем о контргерилье», в котором сообщались имена ключевых сотрудников НРО. Список сопровождался фотографиями и даже домашними адресами. Вскоре станет известно, что все эти данные предоставил газете Чаглар, причем даже лично участвовал в заседании редколлегии и давал журналистам подробные разъяснения по теме. После этого Чаглар был схвачен сотрудниками НРО, допрошен с применением пыток и выпущен на свободу в Белградском лесу, после чего передал премьер-министру Бюленту Эджевиту письмо с рассказом о своих злоключениях. Эджевит потребовал от НРО отчета о действиях его сотрудников. В то время НРО возглавлял адмирал в отставке Бахаттин Озюлькер[502], а Стамбульское управление организации – Нури Гюндеш.

После переворота 27 мая подполковник Туран Чаглар возглавил Стамбульское радио.

Имя Чаглара снова оказалось на слуху, когда он поддержал переворот 12 сентября 1980 года. Один из важных участников переворота Хайдар Салтык был его однокашником. Чаглар даже сообщил о приближении переворота журналисту газеты «Айдынлык» Догану Юрдакулу[503].

А 16 марта 1983 года домой к Чаглару, жившему в стамбульском районе Левент, явились четыре человека. Гости (пришли они из НРО) хотели кое о чем его расспросить. Допросом руководил лично глава отдела контрразведки Шенкал Атасагун, в 1980 году увольнявшийся из НРО, но потом снова туда вернувшийся. Поскольку было известно, что у Чаглара больное сердце, до и после допроса его осматривал врач, и эти осмотры, как и сам допрос, снимали на видеокамеру. После того, как Атасагун одно за другим выложил имевшиеся у него доказательства, Чаглар сказал: «Меня окружили со всех сторон. От вас ничего не скрыть», – и признался, что продавал США секретную информацию[504].

Чаглар был арестован по обвинению в нанесении ущерба безопасности страны, 11 апреля приговорен военным судом в Анкаре к 15 годам строгого режима, а 29 июля все того же 1983 года скончался в тюрьме от сердечного приступа.

На суде Чаглар говорил, что стал жертвой заговора, и что «на самом деле все сотрудничают с США». Данные, доказывающие его виновность в шпионаже в пользу ЦРУ, были опубликованы много лет спустя, в 2013 году, во время судебных разбирательств по делу «Эргенекона». Согласно документам, которые НРО предоставила 13-му уголовному суду Стамбула, расследование началось с доноса, полученного в 1982 году. НРО установила за Чагларом слежку, в ходе которой были сняты на видеокамеру его встречи с Джоном Макглоссоном, сотрудником генерального консульства США в Стамбуле. Всего Чаглар передал Макглоссону шесть письменных докладов, получив взамен в общей сложности «1–1,5 миллионов лир на оплату обучения дочери в Англии». В расписках, которые он давал за деньги, значилось вымышленное имя Туран Турал[505]. Интересно, что началась шпионская деятельность Чаглара довольно давно. В документах НРО упоминается, что американцы задавали ему вопросы о том, начнет или нет Турция операцию на Кипре (а это было в 1974 году), и если начнет, то какие армейские подразделения будет использовать; не придерживается ли Бахаттин Озюлькер, которого Эджевит назначил главой НРО, левых взглядов и так далее. Это заставляет задаться вопросом, не была ли часть доказательств собрана заранее, но делу до поры до времени не давали ход. Ответ на этот вопрос не найден по сей день.

В деле Чаглара был замешан еще один сотрудник НРО, роль которого пока плохо прояснена. Речь идет о Бюленте Шекеркайя, который занимал весьма важный пост – возглавлял агентурный отдел. После предъявления тех же обвинений, что и Чаглару, он покончил жизнь самоубийством.

Собственно говоря, шпионская деятельность Чаглара резко прекратилась в начале 1978 года, вскоре после того, как в декабре 1977 года был арестован заместитель начальника отдела разведки НРО полковник Сабахаттин Савашман, продававший секретные документы резиденту ЦРУ в Анкаре Уильяму Филлипсу.

Одну из главных ролей в поимке Савашмана с поличным сыграл начальник отдела слежки Анкарского управления НРО Мехмет Эймюр[506].

Эймюр был принят на службу в НРО на год раньше Атасагуна, в 1966 году, после окончания Стамбульской Торгово-Экономической Академии. В организации работал и его отец Мазхар Эймюр, заложивший фундамент отдела электронно-технической разведки НРО.

И Эймюр, и Атасагун были из плеяды имеющих университетское образование, знающих иностранные языки молодых людей, привлеченных в НРО Фуатом Догу в 1966–1968 годах, после того, как он во второй раз возглавил организацию и начал осуществлять план придания ей более «гражданского» характера. В необходимости этого генерал-лейтенант Догу, сам известный как военный до мозга костей, был полностью убежден.

Разумеется, у каждого из этих будущих высокопоставленных руководителей турецкой спецслужбы была своя история прихода в НРО.

Молодой человек был родом из Бодрума, из семьи мелкого торговца. Желая, чтобы сын получил хорошее образование, отец отправил его в Стамбульский мужской лицей, где тот и учился в тот бурный в политическом и культурном плане период, что последовал за переворотом 27 мая.

Затем он поступил на юридический факультет Стамбульского университета, а едва закончив его, был призван в армию. Служить ему выпало в Сивасе, в 59 дивизии, а точнее, в канцелярии командующего дивизией (в звании младшего лейтенанта).

В той же дивизии служил и полковник Сейфеттин Зейрек, отец девушки, с которой молодой человек познакомился еще на юридическом факультете и в которую был влюблен. Они хотели пожениться, но родители юноши возражали: им неудобно было приезжать в Сивас и просить руки девушки для своего сына, пока тот не нашел себе работу. Увидев, что действовать придется самому, молодой человек пришел к отцу девушки и сразу после приветствия объявил: «Господин полковник, я хочу жениться на вашей дочери Гюншен». Полковник удивился, но ему понравилась смелость и решительность подчиненного. Через некоторое время в дивизионном доме офицеров состоялась помолвка; кольца на пальцы жениху и невесте надел сам командующий дивизией.

Ближе к концу второго года службы молодого человека, в феврале 1966 года, командующий дивизией получил звание генерал-полковника и назначение в Анкару. На прощание, зная, что подчиненному вскоре предстоит искать работу, чтобы затем жениться, он сказал ему: «После демобилизации жду тебя в Анкаре. Присмотрел для тебя хорошее место». Пришел черед удивляться молодому человеку. «Где же, господин генерал-полковник?» – спросил он. «Это что-то вроде министерства иностранных дел», – был ответ.

Младший лейтенант был сообразительным человеком, у него были кое-какие догадки, но полной уверенности не было. Сразу же после демобилизации он отправился в Анкару по данному бывшим командиром адресу. На доме в районе Улус, на углу у парка Генчлик, не было никакой вывески.

Однако принадлежал он Национальной разведывательной организации. Бывшего командующего сивасской дивизией звали Фуат Догу. Так начиналась карьера Джевата Онеша, который сорок лет спустя уйдет в отставку с поста заместителя главы НРО, второго человека в организации.

Много лет спустя Онеш, вернувшийся после отставки в родной Бодрум, расскажет в интервью местной газете «Бодрум Гюндем»: «В то время газеты не писали о Национальной Разведывательной Организации так часто, как теперь. Это было таинственное и внушающее страх учреждение. (…) Фуат Догу ни в коем случае не был жестким, суровым человеком. У него были идеалы. (…) Прежде всего он был предан Республике и республиканским ценностям, секуляризму. Он был человеком умным, смелым и обладал стратегическим видением – вот почему он смог начать движение в сторону превращения пропитанной военным духом НРО в более гражданскую по своей сути организацию»[507]. Из того же интервью мы узнаем, что Фуат Догу придавал значение хорошим отношениям с подчиненными, и с его разрешения в доме офицеров проходили как вечеринки с танцами и угощением, так и концерты Ашыка Вейселя и других народных исполнителей.

Первое умозаключение Онеша в качестве сотрудника разведки оказалась верным: он знал, что ранее Догу возглавлял Национальную службу безопасности, и догадался, что назначение в Сивас, откуда до Анкары рукой подать, было чистой формальностью, необходимой для получения следующего звания, и что теперь он возвращается к руководству спецслужбой.

Догу назначил Онеша в «контркоммунистический отдел», возглавляемый военным судьей Изеттином Джебе. Этот отдел, наравне с контрразведывательным, пользовался в тот период наибольшим уважением в НРО. Контрразведка была одним из краеугольных камней секретных организаций, существовавших в дореспубликанский период (Тешкиляты Махсуса) и во время Войны за независимость. Что же до отдела борьбы с коммунизмом, то он был создан в 1954 году, после вступления Турции в НАТО, тогдашним главой НСБ Бехчетом Тюркменом. Символично, что в том же году начала функционировать авиабаза Инджирлик.

Фуат Догу возглавил НСБ в августе 1964 года, пребывая в звании полковника, чуть позже был повышен до генерал-майора, затем, после возвращения на два года в армию в звании генерал-лейтенанта, в 1966 году снова возглавил службу, которая теперь называлась НРО, уже будучи генерал-полковником – такое быстрое продвижение по службе крайне редко встречалось в истории турецких вооруженных сил. В ближайшее время ему предстояло оставить важный след в истории главной турецкой спецслужбы, в которую его взял в 1954 году в звании подполковника тогдашний глава НСБ Бехчет Тюркмен. Затем Догу был включен в число первых четырех турецких офицеров разведки, отправленных в Америку на курсы ЦРУ, перенимать опыт создания разведывательной организации для только что вступившей в НАТО страны.

Тюркмен знал Фуата Догу еще по работе в разведывательном управлении Генерального штаба, когда тот был простым капитаном. Когда ближе к концу Второй мировой войны возник вопрос, принимать ли предложение немцев о передаче Турции оккупированного ими архипелага Додеканес, Тюркмен поручил капитану Догу подготовить доклад на эту тему. Догу съездил на побережье Эгейского моря, изучил обстановку и написал в своем докладе, что район архипелагов, в котором находятся, в частности, острова Родос, Кос и Кастелоризон, с экономической точки зрения связан с Турцией, поскольку именно из Турции жители этих островов ежедневно получают продовольствие. Однако Исмет Инёню полагал, что молодая Турецкая республика должна защищать свои границы, не вступая в войну, и оставил доклад без внимания[508]. Возглавив в 1953 году НСБ, Тюркмен приступил к формированию своей команды и взял на работу в организацию Фуата Догу.

Обучаясь в ЦРУ борьбе с коммунизмом, Догу прослушал также курс контрразведки, на котором познакомился, в частности, с новыми технологиями наблюдения и прослушивания. В том же 1954 году были приняты в НСБ и приступили к работе в только что созданном отделе борьбы с коммунизмом Сулейман Себа и Эмин Чобаноглу.

После того, как через три года премьер-министр Аднан Мендерес отправит Тюркмена в отставку и назначит его послом в Ирак, Чобаноглу будет в течении одного года дважды с перерывом занимать пост заместителя главы НСБ.

А ведь Мендерес возлагал в 1953 году на Тюркмена большие надежды. Не так-то просто было найти замену Наджи Перкелю, стоявшему во главе НСБ целых двенадцать лет, с 1941 по 1953 год. Среди тех руководителей государства, благодаря которым Турция не дала втянуть себя в войну, Перкель занимал важнейшее место.

Конечно, Тюркмен был военным, сформировавшимся в разведслужбе. В НСБ он впервые попал еще при Ататюрке, в 1931 году, когда службой руководил Шюкрю Али Огель, в звании капитана. Занимался он по большей части работой за рубежом. Двумя особенно важными для молодой Турецкой республики соседними странами были Греция и Советский Союз; Тюркмен служил в Афинах заместителем военного атташе, а в Москве – собственно военным атташе. Генерал Казым Орбай, которого президент Инёню назначил на место отправленного в 1944 году в отставку маршала Февзи Чакмака, перевел Тюркмена в разведывательное управление Генерального штаба. После того, как Турция сначала фактически (1950), а затем и формально (1952) вступила в НАТО, Тюркмен в звании генерал-майора служил заместителем начальника штаба НАТО в Измире; когда в 1953 году ушел на покой Наджи Перкель, он представлялся идеальным кандидатом на его место.

Назначение Тюркмена главой НСБ знаменовало собой еще один поворотный момент в истории турецких спецслужб – едва ли не столь же важный, как создание маршалом Чакмаком самой Службы национальной безопасности.

Во-первых, на тот момент НСБ считалась организацией, задача которой – своей разведывательной деятельностью помогать нации, отвоевавшей свою независимость, сохранить ее. Внутри страны ее интересовали в первую очередь исламистские и сепаратистские (курдские) движения, а за рубежом – силы, оказывающие им поддержку. Упоминавшиеся нами в предыдущих разделах доклады 1930 и 1931 годов, поступавшие от агентов в Ираке и Египте и касающиеся связей британского шпиона Лоуренса с курдами и арабами, показывают, что в тот период главная турецкая спецслужба была сконцентрирована в первую очередь на контрразведке. Главным для молодой Турецкой республики было защитить самого себя, на первом плане находились внутренние угрозы, что приводило к определенной замкнутости от внешнего мира. Например, двери для беженцев с Кавказа и из Средней Азии были открыты, но им не разрешалось делать ничего такого, что могло бы вызвать гнев Советского Союза; вспомним хотя бы историю азербайджанского политика Расулзаде. Другой пример связан с Львом Троцким. После особого соглашения между Сталиным и Ататюрком ему было разрешено находиться в ссылке на территории Турции, но запрещалось вести политическую деятельность. В качестве редкого обратного примера операции, направленной вовне, можно упомянуть события, связанные с присоединением к Турции провинции Хатай – но это дело имело исключительную важность лично для Ататюрка. Впоследствии едва ли не единственной задачей на внешнем фронте стало удержание Турции от вступления во Вторую мировую войну, в чем важную роль, как мы видели на примере истории с Цицероном, сыграл Наджи Перкель.

Теперь же Турция, так и не вступившая по-настоящему в войну, благодаря дипломатическим маневрам Исмета Инёню оказалась в стане победителей и готовилась занять свое место в Западном мире. Послевоенные требования Москвы привели к тому, что в 1947 году доктрина Трумэна и план Маршалла включили Турцию в оборонительную систему Европы. Началось политическое и военное сближение с США. Во внутренней политике делались связанные с этим шаги, среди которых главным был переход к демократической многопартийной системе. Тогда же азан – призыв правоверных к молитве – снова разрешили возглашать на арабском, а не на турецком языке; открылись школы имамов-хатибов. Отправка турецких солдат в Корею и подготовка к вступлению в НАТО на момент прихода к власти Мендереса были, собственно говоря, уже решенным делом. На повестке дня стояла интеграция с Западом, и Службу национальной безопасности надлежало перестроить в соответствии с этим.

Но тут стали возникать серьезные проблемы.

Премьер-министр Аднан Мендерес велел советнику правительства Ахмету Салиху Коруру тайным образом провести расследование слухов, имеющих отношение к этим проблемам. У проблем было два основных источника, причем первый из них имел более личный, так сказать, характер: поговаривали, что НСБ прослушивает телефоны подруг Мендереса[509].

Расследуя эти слухи, Корур потребовал ответа не от Бехчета Тюркмена, а напрямую от Фуата Догу, который после возвращения из Америки был назначен начальником Стамбульского управления НСБ. Стамбул, контролирующий выход через проливы в Средиземное море, представлял собой для Турции величайшую стратегическую ценность; это до сих пор так. С другой стороны, женщины, с которыми разговаривал Мендерес, жили в Стамбуле; если их телефоны прослушивали, ответственным за это наверняка был Догу[510]. Тот продемонстрировал Коруру список прослушиваемых лиц. Подруг Мендереса в нем не было, но Догу, разумеется, не был настолько наивен, чтобы включать их в подобный список – ведь речь шла, в том числе, и о безопасности премьер-министра.

Другой слух был еще неприятнее: якобы ЦРУ платит зарплату некоторым сотрудникам НСБ и контролирует едва ли не всю ее деятельность, в особенности прослушивание телефонов. Корур со всеми подробностями изложил Мендересу результаты своего расследования:

«Расположенная в Стамбуле школа НСБ, Стамбульское управление и следственный отдел в Йешилькёе полностью находятся в подчинении у американцев. Американцы напрямую передают деньги и в школу, и в следственный отдел, и руководству Стамбульского управления. Взамен хотят, чтобы на них работали»[511].

И ладно бы только американцы. Согласно докладу Корура, ЦРУ ежемесячно незаконно выплачивало сотрудникам турецкой секретной службы 100 тысяч турецких лир, англичане – 30 тысяч, французы – 7–8 тысяч, итальянцы – 4 тысячи. Хуже всего было то, что что все это происходило с ведома Бехчета Тюркмена.

Служба Национальной Безопасности, вышедшая из мировой войны с высоко поднятой головой, вскоре начала приходить в прискорбное состояние, и рыба, как это часто бывает, гнила с головы. Вот почему Мендерес снял Тюркмена с поста и отправил послом в Багдад. По сведениям журналиста Джюнейта Арджаюрека, Корур так изложил американцам решение правительства о том, на каком фундаменте должны будут строиться отныне отношения с ЦРУ:

«Мы можем поддерживать наши отношения исключительно на основе равных расходов. Например, мы совместно следим за курдскими подпольными движениями. Скажем, это обходится в пятнадцать тысяч лир; тогда семь с половиной тысяч выплачивает ЦРУ. Или мы постоянно держим агента в Батуми; агента предоставляем мы, расходы может компенсировать ЦРУ»[512].

Это тоже был довольно спорный способ, однако он хотя бы подчинялся каким-то правилам – или Коруру так казалось. Так или иначе, долго эти правила не продержались. Через некоторое время Мендерес впервые в истории поставил во главе НСБ штатского – профессора права Хусейна Авни Гёктюрка, и вскоре все пошло, как раньше, и даже хуже: ЦРУ стало совать нос абсолютно во все дела. Как установил Арджаюрек, когда в 1959 году, менее чем за год до переворота 27 мая, Корур снова возглавил НСБ, оказалось, что Гёктюрк просил у американцев деньги, недополученные ранее.

Впрочем, Гёктюрк лишился своей должности из-за другого скандала. Стало известно, что он заманил на конспиративную квартиру НСБ журналистку Нимет Арзык, якобы чтобы обсудить вариант трудоустройства, и попытался ее изнасиловать (как говорили в те времена, «сделал ей непристойное предложение») – причем на тот момент не прошло еще и двух месяцев с тех пор, как ее муж, директор информационного агентства «Анадолу» Шериф Арзык, погиб в авиакатастрофе правительственного самолета 17 февраля 1959 года (той самой, в которой Аднан Мендерес отделался легкими ушибами).[513] Происшествие это носило, скорее, частный характер, но в целом соответствовало особенностям тогдашней политической обстановки.

В 1949–1951 годах, при главнокомандующем Дуайте Эйзенхауэре, блок НАТО, в который официально еще не вошла Турция, начал разрабатывать единую оборонную стратегию на случай войны с СССР. В эту стратегию входило и такое понятие, как Stay Behind (что по-английски дословно означает «останься позади», но можно перевести и как «за линией фронта»). Оно предусматривало создание тайных военных и гражданских организаций, которые в случае нападения советской армии будут вести с ней партизанскую войну. В силу самой своей природы эти организации не могли не сотрудничать с самыми правыми, националистическими, антикоммунистическими слоями общества в своих странах.

Автором этого проекта был уже знакомый нам Рейнхард Гелен, бывший сотрудник абвера, перешедший на службу к американцам и позже возглавивший западногерманскую внешнюю разведку БНД[514].

Вернувшись из США, Фуат Догу начал уделять большое внимание стамбульским центрам обучения НСБ в Ешилькёе и Эмиргане. Позже он съездит к Гелену, в его штаб-квартиру, расположенную в Пуллахе близ Мюнхена, посетит его уроки. Опубликованная в 1972 году книга воспоминаний Гелена Der Dienst («Служба») была включена в обязательную программу Академии НРО. Догу к тому времени уже не возглавлял организацию, но традицию поддерживали его ученики.

Когда я спрашивал бывших высокопоставленных сотрудников НРО, чем объясняется включение книги Гелена в программу, все отвечали одно и то же: именно он разработал принципы устройства и функционирования разведывательных служб, а также большинство методов перевербовки агентов противника. Он создал некоторые структурные подразделения ЦРУ, западногерманскую внешнюю разведку БНД и контрразведку – Федеральное ведомство по охране конституции. И еще одна подробность: изучать книгу Гелена в Академии НРО посоветовали из ЦРУ. Там тоже включили ее в образовательную программу.

К тому же с германской моделью устройства армии и разведки в Турции были знакомы давно. В январе 1926 года, готовясь учредить отдел внешней разведки НСБ, Февзи Чакмак счел нужным посоветоваться с Вальтером Николаи, главой германской военной разведки, с которым он был знаком еще по Первой мировой войне. Николаи прибыл в Анкару и встретился не только с Чакмаком, но и с министрами иностранных дел Тевфиком Рюштю (Арасом) и внутренних дел Джемилем (Уйбадыном). Вслед за этим в Германию отправилась группа сотрудников НСБ и министерства иностранных дел во главе с подполковником Шюкрю Али (Огелем), который тогда входил в состав Комиссии по проливам; члены делегации прошли курсы разведки и контрразведки, которые вел Николаи. Затем в Стамбуле, в Военной Академии, располагавшейся тогда во дворце Йылдыз, прошло совещание с участием двенадцати человек, чьи имена до сих пор не раскрыты, и по его итогам было создано три первые зарубежные резидентуры: Северная (в Вене), Восточная (в Тегеране) и Южная (в Каире)[515].

Николаи был хорошо знаком с деятельностью немцев в Турции еще с тех времен, когда в период правления младотурок между двумя странами существовали тесные отношения. Например, в 1915 году, во время битвы на Галлиполийском полуострове, германские власти посоветовали немецкой прессе «побольше хвалить турок» (не забывая подчеркивать вклад немцев в их успехи), чтобы те «больше верили в себя». В своих воспоминаниях Николаи напишет, что хотя большинство немецких газет и отказались слово в слово перепечатывать содержание официальных военных бюллетеней, турецкие газеты это сделали, так что пропагандистская кампания удалась[516].

Если Гелен был автором идеи, то в практическом плане созданием организаций контргерильи в странах НАТО был Фрэнк Виснер, руководитель секретных операций ЦРУ[517].

Во время предвыборной кампании 1973 года лидер Народно-Республиканской Партии Бюлент Эджевит обещал бороться с «контрегрильей», о существовании которой турецкое общество узнало в связи с пытками на вилле Зирвебей после переворота 12 марта.

НРП набрала больше всего голосов, и Эджевит сформировал правительство в коалиции с Партией Национального Порядка Неджметтина Эрбакана.

Тогда-то ему и пришел черед узнать, что представляет собой контргерилья, которую он собирался призвать к ответу.

Однажды начальник Генерального штаба Семих Санджар попросил выделить из секретного фонда правительства «несколько миллионов лир на срочные нужды». Как рассказал Эджевит в интервью газете «Миллийет» 28 ноября 1990 года, когда он спросил, куда пойдут эти деньги, Санджар ответил: «Они будут переданы Управлению специальных операций (УСО)». Так Эджевит узнал, что в стране, премьер-министром которой он был, существует орган с таким названием.

На встречу с премьером Семих Санджар пришел в сопровождении нескольких офицеров. Одним из них был начальник УСО генерал-майор Кемаль Ямак; впоследствии он станет командующим сухопутными силами. Еще одним представителем УСО на встрече был подполковник Айдын Ильтер, который в будущем дослужится до звания генерала армии и уйдет на покой с поста командующего жандармерией.

Эджевит поинтересовался, откуда же такие суммы поступали ранее, и ответ Санджара оказался еще более поразительным: из США. (Да и само УСО располагалось в том же здании, что и американская военная миссия JUSMMAT.) Однако после того, как с американцами не удалось договориться насчет поставки новой партии оружия и технического оборудования, JUSMMAT сократила выплаты за 1974 год на один миллион долларов. А между тем эти деньги требовались для кипрской Турецкой Организации Обороны. На дворе стоял 1974 год, до военной операции на Кипре оставались считанные месяцы.

Эджевит и министр обороны Хасан Эсат Ышык шли на совещание, радуясь, что контргерилья, с которой перед выборами они обещали бороться, «пришла на поклон», а уходили с него, пообещав Санджару выделить УСО дополнительный бюджет[518].

Увы, во время военной операции на Кипре окажется, что добытые УСО разведданные неверны, и для ее завершения потребуется прибегать к данным разведок Генерального штаба и МИД. Кемаль Ямак покинул пост главы УСО, а на его место, одновременно получив звание генерал-майора, пришел начальник его штаба, отвечавший за отношения с НАТО, Сабри Йирмибешоглу. Впоследствии он будет занимать пост генерального секретаря Совета национальной безопасности.

В тот период люди, имевшие отношение к специальным операциям, быстро продвигались по службе.

Много лет спустя Бюлент Эджевит так опишет совещание с начальником Генерального штаба:

«Мне рассказали о подготовке сил, которые в случае оккупации Турции или части ее территории должны будут вести борьбу с противником партизанскими и разнообразными подпольными методами.

Существуют „добровольцы-патриоты“, вызвавшиеся всю свою жизнь работать гражданскими сотрудниками УСО. В разных местах на территории Турции устроены секретные склады с оружием, которое эти добровольцы смогут использовать в случае необходимости»[519].

В 1978 году, когда Эджевит стал премьером во второй раз, ему выпал случай получше узнать, что представляли собой эти «гражданские сотрудники». Он посетил Девятую пехотную дивизию, расквартированную в Сарыкамыше, провинция Карс, у самой границы с Советским Союзом. Командующим дивизией был генерал-лейтенант Сабри Йирмибешоглу. За обедом премьер спросил генерала, не стоят ли за участившимися политическими убийствами, в том числе и в Карсе, «гражданские сотрудники» УСО? И не может ли, скажем, глава карсского отделения ПНД одновременно являться таким сотрудником? Вопрос был гипотетический, но Йирмибешоглу простосердечно ответил: «Да, это так и есть. Но он наш надежный друг и большой патриот».

Словом, глобальные стратегические приоритеты США и НАТО свели национальные приоритеты Турции к борьбе с СССР и коммунизмом, что сыграло свою роль во внутриполитической поляризации.

В рамках этой общей стратегии не только от турецкой спецслужбы, но и от спецслужб других европейских стран – членов НАТО – требовалось, во-первых, сдерживать коммунистические и левые движения, а во-вторых, помогать армии в создании организаций Stay Behind, то есть исполнять роль своего рода стратегической полиции.

Впрочем, в Турции соответствующая гражданская инфраструктура формировалась еще с 1950 года, когда было создано Общество по борьбе с коммунизмом, то есть до того, как Служба Национальной Безопасности начала приспосабливаться к потребностям нового периода. В 1952 году была учреждена Комиссия по мобилизации при Генеральном штабе, возглавил которую генерал-майор Даниш Карабелен, один из тех офицеров, которые ездили вместе с Тюркешем в США получать спецназовское обучение; впоследствии этот орган будет переименован в Управление Специальных Операций. Контркоммунистический отдел НСБ был создан в 1954 году, через год после того, как Бехчет Тюркмен сменил Наджи Перкеля. Министр иностранных дел Фатин Рюштю Зорлу почти всю внешнюю политику, связанную с Кипром и Грецией, вел совместно с начальником Генерального штаба Рюштю Эрдельхуном и мастерами спецопераций.[520] Например, стамбульские погромы 6–7 сентября 1955 года много лет спустя будут названы генералом Йирмибешоглу «великолепной» и «достигшей своей цели» специальной операцией[521]. Собственно говоря, и первый глава НСБ Шюкрю Али Огель, и его преемник Наджи Перкель, и Даниш Карабелен с самого начала своей карьеры занимались спецоперациями. Однако они воспитывались в Тешкилят-ы Махсуса, у которой были иные цели, и окончательно сформировались в годы Войны за независимость; их единственным приоритетом были национальные интересы Турции. В новый период на первый план выходили не национальные, а международные, союзнические приоритеты; а для США и НАТО главным из них была борьба с коммунизмом и его могущественным оплотом – Советским Союзом.

Следовательно, одновременно с тем, как Турция в политическом плане открывалась миру и интегрировалась со странами Запада, ее спецслужба все больше концентрировалась на том, что происходит внутри страны.

Исключением были операции на Балканах и Кавказе, опять-таки направленные на борьбу с коммунизмом, для которых в Турции существовали богатые людские ресурсы – живущие в стране беженцы и переселенцы из этих регионов.

Во время единственной нашей встречи, состоявшейся в последние годы жизни Фуата Догу дома у его дочери в Анкаре, он рассказал мне, что среди первых заданий, полученных им в НСБ, были встречи с агентами, работавшими в балканских странах: он передавал им деньги (золотые монеты), зашитые в сделанные на заказ кушаки.

Еще Догу рассказал мне о том, как ездил в Афганистан обучать тамошних коллег. В конце 1950-х – начале 1960-х годов Турции было поручено переформировать афганскую армию и спецслужбы по западному (НАТО) образцу. Афганистан был воротами, ведущими из Индии в Среднюю Азию. Еще в Тешкилят-ы Махсуса придавали большое значение этой стране. В 1916 году по просьбе немецких союзников турецкие разведчики совершили вылазку в Афганистан, в которой принимал участие тогдашний главный адъютант Энвера-паши, а в будущем начальник Генерального штаба подполковник Казым (Орбай). Цель визита заключалась в том, чтобы убедить эмира Хабибуллу оказать поддержку Османской империи и Германии в Первой мировой войне. Миссия оказалась успешной, однако, как мы позже увидим, Хабибулле это ничего хорошего не принесло.

Связи между Германией и Турцией в сфере разведки продолжились после Второй мировой войны под патронажем ЦРУ. Люди, служившие нацистам, просто сменили форму и стали служить Федеративной Республике Германии. В Турции же в годы войны и сразу после нее у власти оставалось немало людей (продолжавших носить военную форму или сменивших ее на гражданский костюм), которые во время Первой мировой, когда немцы и турки были братьями по оружию, служили в османской армии или в разведке. После вступления Турции в НАТО отношения были поставлены на новый фундамент, но по-настоящему их характер начал меняться после 1960 года.

Тут сыграли роль два важных фактора.

Во-первых, разворачивалось стратегическое сотрудничество в противостоянии Советскому Союзу, свидетельством чему было прибытие Рузи Назара в Турцию в конце 1959 года для руководства тюркско-исламскими операциями ЦРУ.

Во-вторых, с 1961 года Западная Германия, которой нужно было восстанавливать свою экономику, открыла двери для рабочих из других стран – и в первую очередь из Турции[522]. Турецкие гастарбайтеры создали прочный мост между двумя странами, что способствовало передаче в обоих направлениях как хороших, так и дурных обычаев и привычек, так что обернулось это как выгодами, так и ущербом.

Люди, которые в собственной стране не видели не то что Стамбула, Анкары или Измира, но и ближайшего к своей деревне городка, внезапно оказывались во Франкфурте, Гамбурге или Берлине. Каждый мигрант звал к себе земляков. Мюнхен стали называть «шестьдесят восьмым вилайетом Турции» (тогда в стране было 67 провинций). Если не каждого мигранта, то, во всяком случае, большинство из них ждал культурный шок, от которого они замыкались в себе и упорно держались закоснелых ценностей, которым, может быть, и не были бы настолько привержены, если бы остались на родине.

Правительство ФРГ, которое ранее в том, что касалось использования ислама в политических целях, имело дело в основном с египетскими «Братьями-мусульманами» или с представителями тариката Накшбандия среди выходцев из Средней Азии (и, например, поручило строительство мюнхенской мечети Нуреддину Намангани), внезапно столкнулось с хлынувшим в страну потоком сотен тысяч других мусульман.

В 1960-е и 1970-е годы сотрудники НРО в Германии и других странах с большим количеством турецких рабочих в большинстве случаев работали под видом «атташе по вопросам труда»[523].

С середины 1960-х годов, то есть с того времени, когда в Турции началась политическая поляризация, немецкие власти стали принимать особые меры для того, чтобы турецкие политические конфликты не перекинулись на территорию ФРГ. Таким образом, Турция оказалась одной из весьма немногих стран, находившихся в сфере интереса как внешней (БНД), так и внутренней (ФВОК) немецкой разведки. В связи с этим НРО стал держать своих представителей как Мюнхене, так и в Кёльне, где в те годы находились штаб-квартиры, соответственно, БНД и ФВОК. Мюнхен был особенно важен для турецкой разведки как центр европейских операций ЦРУ. В связи с армянским вопросом важны были Париж и Брюссель (где находились руководящие органы НАТО и Евросоюза), но Мюнхен имел особую значимость.

В Мюнхене в свое время поработали три человека, один из которых впоследствии возглавит Национальную Разведывательную Организацию, а два других дослужатся до поста заместителя главы: Эмре Танер, Микдат Алпай и Джеват Онеш.

Представляет интерес следующее утверждение Онеша:

«Для немцев первоочередной политической целью всегда была ассимиляция турок. В этом они добились очень скромных успехов. Задачей же Турции было помешать ассимиляции. Для этого турецкое государство использовало националистические и исламистские группировки».

Таким образом, возник серьезный конфликт интересов: синтез тюркского национализма и исламизма, который в целях борьбы с СССР поддерживали Соединенные Штаты, мог представлять опасность для национальной безопасности ФРГ.

Микдат Алпай высказался кратко и по существу:

«Тюркско-исламский синтез – проект американцев. Они хотели использовать против Советов и этнический, и религиозный фактор; на этой почве их и объединили».

Холодная война шла полным ходом, и ее бойцы продолжали нести службу: Рейнхард Гелен – в ФРГ, Маркус Вольф – в ГДР, Гейдар Алиев – в СССР, Рузи Назар – в Турции; Фуат Догу – во главе НРО.

В сложившихся условиях особую важность приобретала работа с исламистскими группировками. Турция хотела иметь влияние на живущих в Германии соотечественников посредством Управления по делам религии. Власти ФРГ не хотели давать на это разрешения. Они предпочли иметь дело с общиной сулейманджи, и если УДР вплоть до 1980-х годов не могло добиться права вести свою деятельность в Германии, то для сулейманджи двери были открыты с начала 1970-х годов. Это был выбор, сделанный узбеком Нуреддином Намангани, который когда-то был главным имамом в нацистских войсках, затем, будучи уже связан с ЦРУ, ездил в Турцию «завершить религиозное образование» в общине сулейманджи, а вернувшись, получил от немецкого правительства назначение в Управление по делам религий ФРГ[524].

После военных переворотов 1971 и 1980 годов из Турции в Европу, главным образом в Германию, устремлялся поток политических беженцев, среди которых были правые, левые, исламистские, курдские активисты и боевики; с собой они везли и свои взаимные конфликты.

Специалист по германо-турецким отношениям Доган Карлыбель пишет:

«Видя, что такое положение дел наносит ущерб репутации и авторитету государства, немецкая контрразведка решила напрямую разобраться с крайне правыми турецкими группировками. Первой мишенью стала Федерация Турецких Общин Европы, лидером которой был Муса Сердар Челеби. (…) И сам Челеби, замешанный в подготовке покушения на папу римского, и некоторые другие руководители и активные члены этой организации, имеющие отношение к торговле наркотиками, были арестованы и допрошены, а затем (с помощью адвокатов со связями) им предоставили „свободу и политическую неприкосновенность“ в обмен на обещание направить свою энергию в сторону политического ислама, а не национализма»[525].

«Муса Сердар Челеби до сих пользуется влиянием в Германии, – заметил в беседе со мной Джеват Онеш и добавил, – Такими способами немецкие спецслужбы держали под контролем националистические и левые организации, а также те, что были связаны с Рабочей Партией Курдистана. Кроме того, с помощью этих организаций они собирали информацию в Турции».

Иными словами, Германия, предоставляя радикальным турецким организациям неприкосновенность в обмен на «хорошее поведение» на ее территории, одновременно обеспечивала собственную внутреннюю безопасность и получала дополнительный канал для сбора разведывательной информации о Турции.

В те годы, когда Фуат Догу находился в Афганистане, эта страна, вместе с Турцией, Ираном и Пакистаном, входила в зону интересов азербайджанского КГБ, во главе которого стоял Гейдар Алиев, поскольку именно из Баку осуществлялся контроль за проводимыми в регионе операциями; Алиев и сам в свое время работал в кабульской резидентуре советской внешней разведки.

Служба Национальной Безопасности держала агентов на Балканах, на Кавказе и в Средней Азии, внутри страны создавала подразделения для борьбы с коммунизмом, о котором здесь никто и знать ничего не знал, кроме горстки членов турецкой Коммунистической партии, участвовала в американском тюркско-исламском проекте, но при этом не имела ни малейшего представления о стратегических операциях ЦРУ, непосредственно связанных с Турцией. С авиабазы Инджирлик взлетали самолеты-шпионы; в Карамюрселе, Самсуне, Синопе и Диярбакыре с разрешения турецкого правительства работали радары, передававшие данные электронной разведки в США, но ни правительство, ни НСБ не имели доступа к этим данным.

Логично, что после переворота 27 мая одной из первых мер военных властей должно было стать возвращение разведки под руководство выходца из армии. Главой НСБ был назначен ветеран службы, пришедший в нее в 1938 году Зия Сельышык.

С этого момента мы видим, что деятельность ЦРУ на территории Турции меняет характер. Примерно за полгода до переворота в страну прибыл суперагент, в котором, если можно так выразиться, нашла телесное воплощение сформулированная в 1955 году идея синтеза тюркского национализма и исламизма – Рузи Назар. В сферу его ответственности, как мы помним, входили операции ЦРУ не только в Турции, но и на Кавказе, и в Средней Азии.

Среди знакомых Назара в Анкаре были влиятельный участник переворота Альпарслан Тюркеш, восходящая звезда НСБ Фуат Догу, помощник президента Джемаля Гюрселя Агаси Шен – военные правых убеждений, с которым он подружился в США. Если говорить о гражданских лицах, то Назар общался, в числе прочих, с журналистом Алтемуром Кылычем, который ввел его в высшие круги анкарского общества, с одним из организаторов Общества по борьбе с коммунизмом Фетхи Теветоглу, а также с иммигрантами балканского, кавказского и среднеазиатского происхождения, которые в прошлом, как и он сам, сотрудничали с нацистами.

У нас нет документальных свидетельств о том, сыграла ли рекомендация Назара какую-то роль в назначении Фуата Догу главой НСБ в 1962 году. Однако Энвер Алтайлы (узбек по происхождению) пишет, что, когда он сам поступал на службу в НРО в 1968 году, Назар был одним из трех человек, рекомендовавших его Догу. Двумя другими были лидер ПНД Альпарслан Тюркеш и сотрудник узбекской редакции радио «Свобода» Баймирза Хаит[526].

Из трех гражданских лиц, назначенных Мендересом возглавлять НСБ, двое ушли с поста в результате скандала. Третий, Джелялеттин Карасапан, все неполные восемь месяцев своего пребывания в должности оставался в полном неведении о готовящемся перевороте. Все это послужило для новых властей поводом для возращения к прежней системе, когда во главе НСБ стоял выходец из армии.

Подобно США и НАТО, военным нужно было от турецкой спецслужбы только одно. Что именно? Об этом и об отношениях между Генеральным штабом и НРО так говорил (уже в отставке) бывший заместитель главы организации Микдат Алпай, выпускник юридического факультета, которого Догу принял на службу в том же 1968 году, что и Энвера Алтайлы:

«НРО с самого начала создавалась для удовлетворения нужд вооруженных сил, и вооруженные силы всегда считали НРО своим задним двором».

Что касается первой части этого заявления, то удивляться тут нечему. В тот период, когда создавалась турецкая секретная служба, главной задачей, стоявшей на повестке дня, было сбережение республики, возникшей на обломках империи. Кадрам, сформировавшимся в годы Войны за независимость, на фронтах приходилось бороться с греческими, английскими, французскими, итальянскими, грузинскими и армянскими войсками, а за линией фронта – с восстаниями, поощряемыми султаном-коллаборационистом Мехмедом VI Вахидеддином и его премьером Даматом Феридом, а также со шпионами, диверсантами и террористами.

Тому было множество ярких примеров.

На первый взгляд, в его рассказе не было ничего подозрительного. Он, член индийского общества «Халифат», разыскиваемый англичанами, преодолел тысячи километров, чтобы от имени мусульман Индии оказать поддержку освободительной войне турок. 16 марта 1920 года Мустафа Сагир прибыл в оккупированный англичанами Стамбул, снял дом в Аксарае и начал заводить знакомых среди людей, обитавших близ мечетей Баезид и Эюп-Султан, благо на намаз он обязательно приходил положенные пять раз в день. Его познания в религии и политике, его дружелюбное обхождение производили на людей самое благоприятное впечатление. В скором времени вокруг него сформировалось «Турецко-индийское исламское братство».

Сагир хотел добраться до Анкары, чтобы обсудить, каким способом лучше доставить туда деньги, собранные индийскими мусульманами. Думая сначала попасть по морю в Инеболу, он выехал в Болгарию, но был пойман греческим патрулем. Проведя непродолжительное время в афинской тюрьме, вернулся в Стамбул и тут же был арестован англичанами, которые тоже посадили его за решетку. Когда Сагира все же выпустили, его добросердечные друзья, которые убедились, что он не может далее оставаться в Стамбуле, каким-то образом все же смогли переправить его в Инеболу. И еще до того, как его нога ступила на берег, и до Инеболу, и до Анкары уже дошла весть о самоотверженном индийском мусульманине и о тех мучениях, которые он перенес от англичан за то, что хотел помочь туркам[527].

В Анкаре по поручению Мустафы Кемаля индийского гостя встретил и проводил в отель «Хюррийет» председатель Суда Независимости Кылыч Али (отец Алтемура Кылыча). Затем его принял временно исполнявший обязанности министра внутренних дел доктор Аднан-бей (Адывар). Первым делом Сагир вручил ему письмо с печатью от индийского общества «Халифат», а потом рассказал, что индийские мусульмане собрали на помощь турецкому освободительному движению три миллиона английских фунтов золотом и хотят переправить эти деньги в Анкару. Разумеется, он также желал лично познакомиться с Мустафой Кемалем.

На следующий день после приезда в Анкару Сагир сообщил доктору Аднану, что хочет отправить письмо в Стамбул журналисту газеты «Илери» Фериту Джавиту, а тот по предварительной договоренности передаст его некоему доброму мусульманину по имени Рамиз-бей, который должен помочь с доставкой золота. Чтобы очистить себя от любых подозрений, он отдал письмо в незапечатанном конверте, и после этого начал отправлять по письму каждые несколько дней. Тем временем доктор Аднан познакомил индийского гостя с Мустафой Кемалем.

Дней через десять Сагир снова пришел к доктору Аднану спросить, не пришел ли ответ – и тут пережил самое сильное потрясение в своей жизни.

Аднан-бей спокойно достал из шкатулки отправленные Сагиром в Стамбул и пришедшие в ответ письма, положил перед ним на стол и спросил:

– Потрудитесь объяснить, что это такое, бей-эфенди.

Во всех письмах между строк были сделаны записи симпатическими чернилами, а обсуждался в этих записях план покушения на Мустафу Кемаля. Обнаружил это майор Азиз Хюдаи, технический специалист «Вооруженной национальной обороны» – контрразведывательной группы при Меджлисе, созданной по распоряжению Февзи-паши (Чакмака), и известной также как группа «Мим-мим» (по арабской букве, с которой начинались составляющие ее название слова)[528].

Аднан-бей настаивал:

– Не сообщите ли подлинную цель вашего приезда в Анкару?

Мустафа Сагир, агент британской секретной службы MI6, годами обучавшийся делам такого рода, понял, что подошел к концу своего пути. В кабинет вошли начальник полиции Анкары и генеральный прокурор и арестовали английского шпиона.

На самом деле Анкара уже некоторое время назад обнаружила связи Сагира; за ним следили. Выдало его еще в Стамбуле то, что он посещал дом Рамиза-бея в районе Шишли. Группа «Мим-мим» знала, что в действительности этот Рамиз-бей – полковник английской разведки, и держала его дом под наблюдением. Слежка за приходившим к нему индийцем показала, что тот встретился также с капитаном Джоном Беннетом – еще одним английским шпионом. Когда распространился слух о том, что Сагир собирается пробраться в Анкару через Инеболу, его тайно сфотографировали, и один из разведчиков Меджлиса в Стамбуле, Экрем-бей (Байдар), со специальным связным отправил снимок в Анкару, в министерство внутренних дел[529]. Словом, в Анкаре Сагира ждали и были готовы задержать его с поличным. Ни индийского общества «Халифат», ни собранных им денег не существовало в природе; да и арест Сагира англичанами был инсценировкой – все это было придумано для того, чтобы найти способы подобраться к Мустафе Кемалю и убить его. Тем временем полиция с помощью написанного якобы Сагиром письма выманила в Анкару коллаборациониста Ферита Джавита и арестовала его.

В ходе расследования и суда выяснились новые подробности о том, кто такой Мустафа Сагир. В начале 1921 года, когда его арестовали, ему было 33 года. В возрасте десяти лет его забрали из семьи и начали готовить к выполнению особых заданий. Получив образование в Эдинбурге и Оксфорде, он поработал в Египте, Швейцарии и Германии; затем вел кампанию психологической войны в иранских газетах и подталкивал курдские племена, обитающие близ иракского города Ханакин, к нападению на османские войска, которыми командовал Рауф-бей (Орбай). Сагир был одним из агентов, заплативших деньги афганцу, убившему сторонника союза с Турцией эмира Хабибуллу 20 февраля 1919 года[530]. Несмотря на попытки англичан спасти Сагира, продолжавшиеся до самого последнего момента, 24 мая 1921 года он был казнен через повешение по приговору Суда независимости.

В качестве еще одного примера можно привести случай, произошедший с начальником Генерального штаба Февзи-пашой. Проведя некоторое время за изучением фотографий подозреваемых в шпионаже лиц, прибывших из Стамбула, он позвал солдата-парикмахера, чтобы тот его побрил. Лицо парикмахера, успевшее уже примелькаться, на этот раз почему-то обратило на себя внимание Февзи-паши, но он не придал этому значения. И только когда бритье было окончено, и начальник Генштаба вернулся к столу, на котором все еще лежали фотографии шпионов, он замер, пораженный: с одной из фотографий на него смотрел тот самый парикмахер! Оказалось, что это английский агент, молодой грек Йорги, который по фальшивым турецким документам поступил в армию, а потом проник в Генеральный штаб[531]. Так что было вполне логично, что созданная в первые годы Республики секретная служба была приспособлена для решения в первую очередь военных задач. На то были веские причины.

Но теперь возникал новый мир. Возрастала важность политической, экономической, психологической разведки; чтобы успешно вести работу в этом направлении, секретная служба должна была приобрести более гражданский характер.

Микдат Алпай тоже был представителем нового поколения сотрудников – молодых, получивших высшее образование, знающих иностранные языки – принятых Фуатом Догу на работу в спецслужбу, которая на тот момент уже обрела новое название, НРО, и новый законный статус. Он тоже окончил юридический факультет Анкарского университета; будучи студентом, придерживался левых взглядов и был активным членом студенческой организации «Анадолу». В 1965 году на выборах в студенческий совет юридического факультета он выставил свою кандидатуру от «Группы социального пробуждения», которую можно было назвать левым крылом НРП. На мой вопрос «Почему же вы не выиграли?» Алпай ответил: «Я выиграл бы с запасом, но декан помешал: отменил выборы».

Отслужив в армии, Алпай хотел начать академическую карьеру в университете, но там не было вакансий, и тогда он временно устроился в юридическое управление правительства; тогда же через знакомого его жены Севаль-ханым, который работал в НРО, о нем узнал Фуат Догу. Его проверили на предмет предосудительных связей, а потом вместе с другими прошедшими проверку молодыми людьми пригласили на встречу с «Фуатом-пашой». Руку тот протягивал не для рукопожатия, а чтобы ее по обычаю, принятому в Турции среди родственников, поцеловали и приложили ко лбу: начальник старой школы воспринимал подчиненных как своих детей, а себя – как главу большого семейства. Например, провожая кого-нибудь на работу или учебу за границу, Догу клал ему в карман конверт с сотней лир – чтобы не остался на мели в свою первую зарубежную поездку. Если кто-нибудь из новичков, видя протянутую для поцелуя руку, колебался, не зная, как поступить, представитель отдела кадров выражением лица подсказывал, что нужно делать. Впоследствии, правда, выяснилось, что если кто-нибудь все-таки пожимал руку вместо поцелуя, паша не обращал на это особого внимания.

Несмотря на то, что сам Догу был военным, он желал придать НРО более гражданский характер, и начать при этом с низового уровня – ведь младшие сотрудники будут постепенно продвигаться по службе. Все те, кого Догу принял на работу в 1966–1968 годах, впоследствии будут занимать руководящие должности, вытесняя с них военных.

Шенкал Атасагун – первый гражданский глава НРО, выдвинутый из самой организации. Именно при нем будет пойман лидер РПК Абдулла Оджалан. Его сменит Эмре Танер, которого тоже привел в НРО Фуат Догу. После прихода к власти ПСР Танер сыграет ключевую роль в том, чтобы убедить военных в необходимости процесса, получившего название «Курдская инициатива». Джеват Онеш – один из самых важных проводников «демилитаризации» НРО, первым предложил новые методы урегулирования курдского конфликта. Микдат Алпай уже в самом начале своей работы в НРО руководил операцией «Воздушный шар» по внедрению «крота» Махира Кайнака в среду военных, готовивших «альтернативный» (левый) переворот в преддверии переворота 12 марта. Он так и не займет пост главы организации, однако будет считаться одним из ее столпов. Мехмет Эймюр – создатель Контртеррористического отдела; он же сыграл важную роль в частичном снятии завесы тайны, окружавшей НРО, что позволило начать обсуждение организации в прессе. Эртугрул Гювен, вынужденный уйти в отставку после попытки свержения Гейдара Алиева, Галип Тугджу, который в бытность свою начальником Диярбакырского управления НРО похвалялся, что «Идрис Барзани[532] стоит перед ним по стойке смирно», и Сади Сагдам, малоизвестный широкой публике, но, как утверждают в разговорах за закрытыми дверями, сыгравший очень важную роль в истории организации, – все они из тех, кого Фуат Догу взял под крыло в 1966–1968 годах и кого можно было бы назвать «младотурками НРО».

Да, Фуат Догу начал принимать на работу молодых людей с университетским образованием, но требования к НРО предъявлялись прежние: в случае войны с Советским Союзом замедлить процесс оккупации Турции и помогать военным деятельностью за линией фронта. Джеват Онеш, занимавший в организации должности на всех уровнях, от резидента в Мюнхене и Стокгольме и начальника Диярбакырского управления до руководителя отдела психологической разведки и главы Управления разведки, так описал в беседе со мной сложившуюся в те годы ситуацию:

«Для американцев мы были заставой на границе с СССР, а в случае конфликта должны были принять на себя первый удар… В эту схему пришлось укладывать и политику».

«Принять на себя первый удар» означало, что в случае вторжения советской армии со стороны Кавказа турки должны были задержать русских на линии Сивас-Эрзурум вплоть до прибытия американской подмоги. Именно поэтому были так важны организации Stay Behind в восточной Анатолии и восточном Причерноморье.

И по этой же причине руководство организацией, пусть в нее и начали брать гражданских лиц с высшем образованием, все крепче брали в свои руки военные. Начиная с Фуата Догу неписанной традицией стало назначать главой НРО офицера в звании генерал-полковника.

На смену Догу, ушедшему в отставку в 1971 году, пришел генерал-полковник Нуреттин Эрсин. В двухлетний период его пребывания на посту имели место все операции 1972 года, начиная с проведенной после похищения и убийства израильского генконсула Эфраима Эльрома операции «Кувалда» и заканчивая инцидентом в деревне Кызылдере, когда левые боевики похитили трех технических работников радиолокационной базы (двух англичан и одного канадца), которые затем погибли во время попытки их освободить. При Фуате Догу Эрсин в 1967–1969 годах возглавлял Управление разведки, а уйдя из НРО, получил под командование корпус, который вскоре принял участие в операции на Кипре. Затем он займет пост командующего сухопутными силами и в этом качестве примет участие в военном перевороте 12 сентября 1980 года.

Бюлент Тюркер, исполнявший обязанности главы НРО после отставки Эрсина, тоже был военным. Он вторично приступит к исполнению этих обязанностей после смерти Бахаттина Озюлькера от инфаркта, а в 1979 году наконец будет официально утвержден в должности. Словно страж ворот «глубинного государства», он каждый раз являлся в трудный момент и спасал ситуацию. В 1971 году Фуат Догу пусть и не предупредил Демиреля о приближающемся перевороте, но хотя бы намекнул на его вероятность; Тюркер же в 1980 году полностью утаил данные о подготовке переворота все от того же Демиреля. Хамза Гюргюч и Андан Эрсёз, возглавлявшие НРО до Тюркера, а также его преемники Хайри Ундюль, Бурханеттин Бигалы и Теоман Коман все были военными.

Стоявшие во главе НРО генерал-полковники, не желая, чтобы что-нибудь помешало их производству в полные генералы, по мере сил старались не допустить никаких громких происшествий, скандалов или неприятностей. С другой стороны, они, конечно, были напрямую подчинены премьер-министру, но при этом не то что начальник Генштаба или генеральный секретарь Совета национальной безопасности, а любой командующий родом войск или армией, нося звание полного генерала, стоял в служебной иерархии выше них, и в какой-то момент они бывали вынуждены подчиняться приказу.

Генерал-полковники, возглавлявшие НРО, обеспечивали преемственность военного руководства спецслужбой.

Не зря Сулейман Демирель, уже после завершения своего президентского срока, ответил нам, журналистам, которые настойчиво пытались выяснить, кто же составляет «глубинное государство», одним словом: «Военные». (Произошло это в программе «За кулисами Анкары» на канале «Си-Эн-Эн-Тюрк».)

Фуат Догу, несмотря на прямой вопрос премьер-министра Сулеймана Демиреля, не сообщил ему о приближающемся перевороте 12 марта. Этот его поступок по сей день неоднозначно оценивается в политических кругах Турции.

Когда Демирель, уже после своей вынужденной отставки[533], спросил у Догу, почему тот не дал на его вопрос честный ответ, тот сослался на запрет президента Джевдета Суная. Генерал-полковник Догу предпочел подчиниться не премьер-министру, к чему обязывал его закон, а вышестоящим офицерам, генералам армии, бывшему и действующему начальникам Генерального штаба – Джевдету Сунаю и Мемдуху Тагмачу.

А ведь именно Демирель несколькими годами ранее преподал Фуату Догу урок демократии.

Мало того, рассказал об этом сам Догу. Сделал он это в разговоре с Хайри Бирлером, который в свое время поработал как в разведке (резидентом в Афинах и Мадриде), так и в контрразведке, теперь же преподает в Академии НРО.

А в то время он был журналистом, мы вместе работали в «Тюркиш Дейли Ньюс». В качестве журналиста он подолгу беседовал с Догу и делал записи этих бесед. Затем, уже начав работать в НРО, он обсуждал эти записи с людьми из руководства организации. Когда мы встретились, чтобы поговорить в рамках подготовки этой книги, Бирлер рассказал мне следующий эпизод, о котором узнал от самого Фуата Догу:

«Возглавив НРО, Догу стал регулярно приходить на доклад к Демирелю, и каждый раз его смущала одна реплика премьер-министра.

Когда Догу сообщал о какой-нибудь угрозе или важном сигнале от агента и говорил, какие, по его мнению, меры нужно принять правительству по этому поводу, Демирель спрашивал:

– А вы что сделали?

Догу рассказывал о сделанном и слышал в ответ:

– Этого мало. Еще о чем расскажете?

На пятый или шестой раз Догу спросил:

– Господин премьер-министр, что еще нужно сделать? Вы только скажите!

Демирель будто только этого и ждал:

– А вы сообщаете обо всем этом Исмету-паше?

– Но ведь он же лидер оппозиции, – удивился Догу.

– Вы хотите, чтобы я проводил через Меджлис те или иные законопроекты. И лидер главной оппозиционной партии должен знать, какие угрозы стоят перед нашей страной – в этом случае он окажет мне поддержку, когда я внесу эти законопроекты на голосование.

После этого разговора Догу с разрешения Демиреля стал сообщать важные новости лидеру НРП Инёню. Отсюда и возникли слухи о том, что он, мол, работает на оппозицию».

В 1983 году на первых после переворота 12 сентября выборах победила новая Партия Отечества, и ее лидер Тургут Озал стал премьер-министром. Когда Микдат Алпай, один из учеников Фуата Догу, предложил ввести в состав Совета Национальной Безопасности лидера главной оппозиционной партии, Озал возразил: «Ну нет, это что-то неслыханное», – и, таким образом, отказался сделать важный шаг на пути к демилитаризации структуры обеспечения безопасности страны.

1998 год был важным годом для Национальной Разведывательной Организации. Процесс, запущенный военным меморандумом 28 февраля 1997 года (так называемый «постмодернистский переворот»), закончился вынужденной отставкой премьер-министра Неджметтина Эрбакана; новое коалиционное правительство сформировал лидер Партии Отечества Месут Йылмаз. Тогда же подошел к концу срок полномочий главы НРО Сёнмеза Кёксала (назначенного в свое время на этот пост Сулейманом Демирелем).

Кто должен был прийти ему на смену? Военные, воодушевленные своей удачей, готовили почву для того, чтобы снова назначить кого-нибудь из армии. Самым очевидным кандидатом был начальник разведки Генерального штаба Февзи Тюркер. Внутри самой НРО самыми сильными претендентами считались Микдат Алпай и отправленный при Кёксале в Мюнхен Джеват Онеш. Обсуждались и другие штатские кандидатуры, не имеющие отношения к НРО, среди которых были кадровый дипломат Дженк Дуатепе, возглавлявший разведывательный отдел министерства иностранных дел, и банкир, генеральный директор связанного с армией пенсионного фонда OYAK Джошкун Улусой, который, по всей видимости, был вторым кандидатом военных.

В этой ситуации «младотурки» приняли общее решение: если главой НРО будет назначен кто-то извне, они все уйдут в отставку.

Это был, можно сказать, пассивный мятеж.

В результате внешние кандидаты отпали, но появился еще один внутренний. Этим кандидатом был Шенкал Атасагун, глава британской резидентуры НРО, с которым премьера Йылмаза познакомил во время визита в Лондон журналист, а ныне депутат Меджлиса от НРП Тунджай Озкан.

На этом этапе выбор нужно было сделать между Алпаем и Атасагуном; Онеш в любом случае должен был остаться в Мюнхене.

Йылмаз предпочел Атасагуна. После долгих переговоров Алпай согласился остаться вторым человеком в НРО, заместителем Атасагуна, при условии, что тот не будет трогать другие ключевые фигуры в руководстве. Так Шенкал Атасагун стал первым гражданским главой НРО, сделавшим карьеру в самой организации, все руководство которой при нем состояло из учеников Фуата Догу.

Мехмет Эймюр, один из «младотурок» Догу, многие годы публиковал на сайте atin.org статьи, в которых критиковал отношения, сложившиеся внутри НРО. Махир Кайнак, также пришедший в организацию при Догу и уволившийся после военного переворота 1980 года, тоже критиковал НРО в печати и на телевидении. И даже Джеват Онеш, пусть и не затрагивая напрямую НРО, подвергал критике государственную политику, в особенности в том, что касается курдского вопроса и проблемы терроризма, и продолжает это делать по сей день.

Однако вся эта критика блекнет по сравнению с заявлением, сделанным 9 ноября 2016 года на заседании комиссии по расследованию попытки государственного переворота 15 июля Эмре Танером. Танер сам в свое время возглавлял НРО и по этой причине стал мишенью засевших в правоохранительных органах и судах сторонников Фетхуллаха Гюлена, которые 7 февраля 2012 года пытались привлечь его вместе с Хаканом Фиданом и Афетом Гюнешем к уголовной ответственности за переговоры с Рабочей Партией Курдистана.

Вот самое важное из того, что сказал Танер:

«До 1992 года [то есть до того, как Демирель назначил главой НРО Сёнмеза Кёксала] Национальной Разведывательной Организацией управляли военные. После 1992 года начался процесс отхода от этой системы, продолжающийся до сих пор. Говорят, что этот процесс стал причиной ослабления НРО, которое связано также с деятельностью организации Гюлена (ФЕТО). Это не соответствует действительности.

События 15 июля преподали нам много уроков. Этого не может не увидеть даже слепой. Грызня до добра не доведет. Мы должны трезво взглянуть на свои ошибки, как подобает мужчинам. Мы не справились со своими обязанностями. Наша секретная служба не смогла предотвратить попытку переворота 15 июля.

Вот уже пятьдесят один год говорят о плохом качестве разведывательной информации, которую предоставляет НРО. Отчасти это правда. Недостатков хватало всегда. Однако плохое качество информации проистекает из плохого качества организации. Это относится не только к службам безопасности и разведки, но и к органам исполнительной власти. (…) Если вы не устраните организационные недостатки, то не сможете улучшить качество разведывательной информации, как не могли сделать это предыдущие пятьдесят с лишним лет».

Один из недостатков, о которых говорил Танер, заключался в том, что спецслужба не была подотчетна какому-то одному должностному лицу в системе государственной власти.

Этот вопрос, похоже, был урегулирован после референдума 16 апреля 2017 года, на котором граждане Турецкой республики проголосовали за переход к президентской системе правления. Уже 25 августа того же года, когда и фактически, и на деле продолжала действовать парламентская система, НРО ранее всех других государственных органов был подчинен напрямую президенту.

Глава НРО Хакан Фидан[534] отчитывается исключительно перед президентом Реджепом Тайипом Эрдоганом, тогда как раньше был обязан предоставлять информацию последовательно премьер-министру, президенту, начальнику Генерального штаба и генеральному секретарю Совета национальной безопасности.

У такого положения дел есть как сильные, так и слабые стороны.

Среди сильных сторон самая главная – сохранность информации. Как я писал в «Книге про интриги для пытливых умов», «тайна – это то, что знает один человек. Секрет известен двоим. Трое – это уже слишком много. Таков закон».

С другой стороны, такая система ослабляет механизмы внутреннего контроля. В этой книге были приведены примеры того, как советских шпионов в ЦРУ вычисляла ФБР, а агентов Штази в западногерманской внешней разведке БНД – западногерманская же контрразведка ФВОК.

Централизация механизмов принятия решений в какой-то степени повышает быстроту и эффективность этих механизмов, но чрезмерная централизация их ослабляет, хотя кажется, что, наоборот, усиливает; в чрезвычайных обстоятельствах оказывается, что не осталось никаких вспомогательных конструкций, на которые можно было бы опереться.

Назначение Хакана Фидана главой НРО в 2010 году стало новым поворотным моментом в истории этой организации. Представители того поколения, которое принимал на работу Фуат Догу, начали занимать руководящие должности после 1992 года, при Сёнмезе Кёксале. В годы, когда НРО возглавляли Шенкал Атасагун и Эмре Танер, их заместители и сотрудники рангом ниже все уже были гражданскими лицами. Когда Танер уходил с поста, из команды Фуата Догу в организации уже никого не оставалось.

У Хакана Фидана за спиной был совсем другой жизненный опыт. Во-первых, государственную службу он начал младшим офицером, одно время служил в разведке НАТО, параллельно получая высшее образование, которое завершилось защитой докторской диссертации. Причем и магистерская, и докторская диссертации Фидана были посвящены вопросам работы спецслужб.

Название магистерской диссертации звучало следующим образом: «Разведка и внешняя политика: роль информационных технологий в контроле британской, американской и турецкой систем разведки за соблюдением международных договоров».

В диссертации говорилось: «Турецкая разведывательная система нуждается в создании сильной службы внешней разведки. Считается, что НРО не только обеспечивает национальную безопасность, но и собирает информацию, в том числе стратегического характера, за рубежом. На самом деле НРО фактически превратилась в службу внутренней безопасности, аналог американской ФБР и британской MI5». Надо сказать, что события времен холодной войны во многом подтверждают это наблюдение.

Тот факт, что системы раннего оповещения не сработали в преддверии попыток разгромить НРО (7 февраля 2012 года) и совершить государственный переворот (15 июля 2016 года), возможно, объясняется тем, что внимание спецслужбы было по-прежнему приковано к вопросам политической поляризации и поддержания общественного порядка.

Собственно говоря, этот парадокс был свойствен властям тюркских государств на протяжении всей истории. За пятьсот лет до «Государя» Макиавелли Низам аль-Мульк, могущественный главный визирь сельджукского султана Мелик-шаха, написал трактат «Сиасет-намэ» («Книга о правлении»), превосходящий сочинение знаменитого итальянца тематическим охватом. В труде великого визиря содержался, в частности, такой совет:

«Повсюду надо рассылать соглядатаев под видом купцов, странников, суфиев, дервишей и мелких торговцев, дабы они сообщали обо всем, что слышат, и ни одно событие не оставалось в тайне. Ибо много раз бывало так, что наместники, эмиры, военачальники и чиновники злоумышляли мятеж против падишаха и плели заговоры»[535].

Увы, советы Низама аль-Мулька получше следить за собственными подданными, как высокопоставленными, так и простолюдинами, не уберегли сельджукских султанов от терактов последователей главы исмаилитов Хасана ибн Саббаха – так называемых ассасинов. Жертвой такого террориста-смертника стал и сам великий визирь.

В лице Фидана во главе турецкой спецслужбы впервые встал человек, прошедший, если так можно выразиться, не практическую, а теоретическую подготовку, причем с самого начала стремившийся занять эту должность. Впрочем, и опыт у него был весьма серьезный: он возглавлял Турецкое агентство по сотрудничеству и развитию, выполнял роль «шерпы» (координатора) на переговорах по вопросу об иранской ядерной программе, был помощником советника премьер-министра Эрдогана по иностранным делам.

С другой стороны, обращает на себя внимание факт, что из тех сотрудников НРО, что были уволены за связь с ФЕТО, сплетшей свою незаконную сеть внутри государства (предполагается, что их было около трехсот, хотя точное количество неизвестно), едва ли не все были приняты на службу при Фидане. Если отбирать сотрудников не по способностям, а подходить к ним с политическими или идеологическими мерками, это может привести к негативным последствиям.

Тут снова полезно будет прислушаться к Джевату Онешу:

«Государственная разведывательная организация не может подлаживаться под текущую политическую ситуацию, не может быть напрямую связана с какой-то политической партией. Сила такой организации напрямую проистекает из силы государства и качества государственного управления.

Руководство разведывательной организации не должно быть явным образом связано с политическими властями. В нынешних условиях необходимо, чтобы ее руководство пополнялось способными, высокообразованными кадрами, воспитанными на демократических принципах».

В период, когда между правящей ПСР и организацией Гюлена были хорошие отношения, государство доверило ответственные участки работы тем, кому не следовало бы. Все мы видели, к каким проблемам – от затруднений в процессе урегулирования курдского вопроса до попытки переворота 15 июля – это привело.