Город Харбин, неожиданно возникший на карте Китая (вернее, тогда Маньчжурии) в самом конце XIX столетия, по праву называют русским городом. Китайцы и вовсе прозвали его «второй Москвой». В 1898 году русские строители под руководством начальника строительства КВЖД Николая Сергеевича Свиягина начали строительство на месте пересечения магистрали с южной ветвью железной дороги, идущей на Порт-Артур, в восьми верстах от полноводной Сунгари, в Сунляоской равнине очередной железнодорожной станции Сунгари-первой Трансманчжурской магистрали. Первостроители возвели здесь дома и казенные здания, а мебель и личные вещи привезли из России. Дорога была построена в рекордные сроки – всего за пять лет, причем железная дорога – это ведь не только рельсы и шпалы. Это мосты, туннели, подъездные пути, общежития для рабочих, здания вокзалов и управлений… Строительство было закончено в 1903 году. По тем временам, с технической точки зрения, КВЖД считалась одной из лучших дорог в мире.

Раз здесь появились русские, железная дорога, подведомственная Российской империи, значит, их кто-то должен защищать. Время ведь тогда было неспокойное: японцы предъявляли свои претензии не только на данную территорию, но и грозили войной России, а одновременно с появлением на месте станции посада, поименованного Харбином, и вовсе началось так называемое боксёрское восстание – точнее, восстание ихэтуаней (отрядов гармонии и справедливости) против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая. Да еще и местные банды орудовали. Таким образом, здесь и появились русская полиция, казаки Забайкальского казачьего округа, а также части регулярной русской армии – Отдельный корпус Пограничной стражи. Так в Харбине оказался и командир сотни пограничной стражи Леонид Иванович Линицкий. Здесь же, в Харбине, 21 июля 1900 года родился и его второй ребенок (после дочери) – сын, также названный Леонидом. Спустя год, от греха (и от грядущей войны) подальше, Линицкий отправил жену с ребенком в родную Малороссию – в городок Ахтырку Харьковской губернии.

Впрочем, в судьбе нашего героя Харбин отметился только двумя датами, своеобразно закольцевавшими его жизнь: здесь он родился и здесь же, волею судьбы, умер спустя 54 года. А между этими двумя датами была целая (пусть и короткая, но весьма бурная) жизнь – с любовью и предательством, успехами и неудачами, служением Родине, наконец.

Зато другой город сыграл в судьбе нашего героя гораздо большую роль. Там он провел детство, туда он не раз возвращался и во взрослой жизни.

На берегу реки Ахтырка, там, где она делает петлю, в обрамлении сосновых боров и небольших озер, крупнейшим из которых является озеро Белое, еще в далеком 1641 году появилась крепость Ахтырка. Поляки вынуждены были построить крепость в противовес русскому острогу Вольнов, как одного из пункта Белгородской засечной черты. Однако же Ахтырка строилась с русской стороны границы, на левобережье Ворсклы. Обе крепости строились для защиты от набегов крымских татар. Место было весьма удачно выбрано: кроме реки, крепость окружали многочисленные озера, осложняющие подступы к ней. Крепость имела форму неправильного четырехугольника. Ее окружала деревянная ограда с пятью каменными и пятнадцатью деревянными башнями, двумя бастионами. Ворота на выездах имели подъемные мосты. Вокруг крепости был вырыт ров и насыпан земляной вал с капонирами по углам. Вода заполняла крепостной ров, придавая крепости островное положение, усиливая ее оборонную способность. Правда, под польской властью город пробыл недолго: в 1647 году по акту разграничения границ Ахтырка отошла к России. Но, уходя, поляки разрушили Ахтырскую крепость и увели оттуда ее жителей, и пришлось город отстраивать заново казаками и крестьянами – бывшими подданными Речи Посполитой, переселившимися с Правобережной Украины на Слобожанщину. И Ахтырка сразу же стала полковым казачьим городом, притом на целое столетие – самым большим и населенным городом Слобожанщины – даже крупнее полкового же города Харькова.

Ахтырка, как и все старинные города Слободской Украины, имела хаотичную застройку. Ядро города составляла крепость, занимавшая доминирующее в стратегическом отношении место, а вокруг разбегались, вписываясь в рельеф местности, кривые улочки с жилыми усадебными постройками, которые располагались произвольно, без определенного регулярного порядка.

А славится Ахтырка своими садами, церквями и монастырями, которых для такого маленького города было довольно много – почти всю, десятиверстную длину города украшают храмы, церкви, церквушки, часовни: добрых полтора десятка. Построенный при императрице Елизавете по плану знаменитого зодчего Растрелли Покровский собор с иконой Ахтырской божьей матери – редкий на Украине образец елизаветинского барокко. В ансамбль собора входят также построенные позднее в стиле классицизма Введенская (она же является и колокольней Покровского собора) и Христорождественская церкви. Последнюю еще называют Графской, так как эта церковь построена на средства графини Анны Родионовны Чернышевой, которая остановилась в Ахтырке по пути в Петербург из-за болезни и здесь же умерла.

Сами горожане так любовно и прозвали свой городок – «зеленая Ахтырка». Хотя Ворскла течет мимо, но в городе есть ее заливы, окруженные старыми ветлами, камышами и зелеными берегами. А помимо этого весь город в садах: нет такого домохозяйства, где бы не было древнего вишневого, яблочного или сливового сада. Особенно красива Ахтырка ранней-ранней весной, когда только прилетали грачи, тогда весь город был полон птичьего гама и крика – гнезда вились не только в садах, но и в городском парке и даже на бульварах.

На севере города есть церковь Архангела Михаила, возведенная в 1884 году. Храм Георгия Победоносца в народе называют Юрьевской церковью. Есть еще и маленькая кладбищенская церковь Жен Мироносиц. Ну и, конечно, стоящий на горе Охтыр древнейший, 1654 года основания Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, некогда третий по величине на Украине. Славао красоте монастыря была известна далеко за пределами Российской империи. От монастыря в город к Успенскому собору монахи прорубили пещеры.

Ахтырский монастырь летом – излюбленная дачниками местность: высокие холмы, хорошее купанье, монастырские гостиницы, приспособленные к спокойной жизни, – все это привлекало много публики; «разноцветные барышни» и студенты встречались повсюду – в заливах реки на лодках, на зеленых лужках, в лесу.

А вот как строили Спасо-Преображенскую церковь с высокой колокольней над входом в 1907 году по проекту архитектора Немкина, маленький Леня Линицкий мог наблюдать воочию.

В центре города вблизи Покровского собора находится небольшой городской сад, тенистый, с широкими аллеями, с большой крытой беседкой в центре. Сама просторная площадь замощена булыжником лишь местами, есть места зелени и цветников. По краям – кучи мусора. Грустную картину представляет небольшой скверик рядом с площадью – без зелени, с плохой оградой, весь какой-то захудалый. Везде простые сельские хаты-мазанки, с крышами, крытыми соломой, с выходящими на улицу двумя окнами со ставнями, сплошь покрашенными в коричневый или желтый цвет.

В недавно построенной двухэтажной мужской гимназии на Сумской улице незадолго до начала Первой мировой войны появился новый преподаватель военного дела капитан Ахтырского гусарского полка Василий Сергеевич Родин. Это был типичный царский служака, едва после сорокалетнего возраста получивший в командование роту. Он был среднего роста, худощавый, с ярко-рыжей небольшой квадратной бородой, одет был всегда строго по форме. Говорил тихо и спокойно, но команды подавал отчетливо, громко и точно. На уроки он всегда приводил одного или двух унтер-офицеров, которые демонстрировали упражнения на гимнастических снарядах (параллельных брусьях, коне, кольцах, турнике и буме). Сам капитан показывал упражнения редко, вероятно, из-за возраста.

Гимназисты в большинстве своем очень любили военные занятия, в особенности те из них, которые готовили себя к военной карьере. К этой категории, конечно, принадлежал и Леня Линицкий, сын боевого ротмистра, участника Русско-японской войны. Его усердие было отмечено капитаном, и он вначале был назначен командиром отделения, а вскоре и командиром взвода, т. е. своего класса. Весной Линицкий успешно перешел в 6-й класс.

Но вдруг все изменилось. В ночь на 1 августа 1914 года по всему городу был расклеен высочайший манифест о начале войны с Германией, вероломно напавшей на наше государство и поработившей славянские народы на Балканах. Народ призывался грудью вставать на защиту Веры, Царя и Отечества и освободить от порабощения братьев-славян. Одновременно с манифестом были расклеены приказы ахтырского воинского начальника о призыве по мобилизации на действительную военную службу нескольких возрастов запасных офицеров и военных чиновников, а также объявлялся набор в армию лошадей и транспортных средств. Уже находившийся в отставке ротмистр Линицкий, разумеется, не мог оставаться в стороне, коли речь шла о защите родной земли, и он подал рапорт о возвращении в действующую армию.

С раннего утра мобилизационная машина уже заработала на полный ход. Прежде всего в ту же ночь экстренно были опечатаны все винные склады, казенные винные лавки, пивные и все предприятия, связанные с продажей спиртных напитков. Для некоторых категорий людей это мероприятие оказалось роковым. В первые же дни сухого закона было отмечено несколько случаев скоропостижных смертей привычных алкоголиков, не имевших возможности поддержать сердце «похмелкой». Было много случаев отравления спиртовыми лаками, политурами, одеколонами и прочими суррогатами спиртных напитков.

И только самая верхушка городского общества имела какой-то доступ к запретному, и даже безо всякого ограничения. Их услугами пытались воспользоваться знакомые. К примеру, капитан Борисов, зная о том, что Надежда Петровна Линицкая водила знакомство с заведующим казенной винной лавкой Сахновичем, обратился к ней с просьбой достать хотя бы немного водки, которую он любил выпивать перед обедом по одной рюмке. Но Линицкая не смогла этого сделать, так как и сам хозяин не успел ничего себе взять – так быстро и под строжайшим контролем все было опечатано.

Впрочем, особые охотники до вина где-то находили возможность приложиться к бутылке. Были даже какие-то забавно-трагические случаи, как, например, вот этот. В один из первых дней войны был призван на действительную военную службу Семён Васильевич Сосновский. По просьбе родных его отпустили на сутки домой. Каким-то образом ему удалось достать спиртное. Хорошенько набравшись, он, воспылав патриотическим духом, выбежал на улицу и с криками:

– Бей немецкое отродье! Круши фрицев! – смачивая эти крики еще и отборной бранью, начал бить стекла в квартире Моргенфельдов. Потребовалось вмешательство многих соседних мужчин, чтобы связать и успокоить разгулявшегося призывника. В квартире Моргенфельдов оказались перебиты стекла во всех окнах. Правда, на другой день они были вставлены за счет протрезвевшего Сосновского, который выразил глубочайшее сожаление по поводу этого прискорбного факта. Тем не менее эта скромная патриархальная семья оказалась не на шутку перепуганной, а старики – Карл Христианович и Августина Фридриховна – даже слегли на несколько дней в постель.

Неузнаваемо изменился облик города всего за один день. У всех появились какая-то озабоченность, суетливость, беготня, неудержимое любопытство побольше всего узнать. По городу открылись призывные пункты, куда со всех концов уезда потянулись призывники-лапотники, для этого случая особенно бедно одетые, зная, что собственная одежда будет заменена на военную шинель. За спинами призывников висели заплечные мешки «сидоры» с сухарями и немудреным солдатским скарбом. Призывников сопровождали родители, жены и даже дети. Из особого уважения к призывникам мешки несли родители или жены.

Монархические организации и правые партии в первый же день начали организовывать патриотические манифестации – с иконами, царскими портретами, с флагами и патриотическими лозунгами маршировали они по улицам города с пением гимна «Боже! Царя храни!» и прочими патриотическими песнями. На площади, у здания городской управы, стихийно возникали митинги все с теми же призывами, которые были указаны в манифесте. Во всех церквах города служились молебны о даровании победы «христолюбивому русскому воинству».

Общество Красного Креста организовало краткосрочные курсы сестер милосердия. Благодаря патриотическому подъему в первое время желающих обучиться на этих курсах было много. Форма сестры милосердия стала скоро очень модной, и ее носили не только при исполнении служебных обязанностей, а и повседневно. Даже ходили в ней в гости и на вечера. Она состояла из светло-серого закрытого платья, белого фартука с красным крестом на груди, белой повязки с крестом на левом рукаве и белой же косынки, кокетливо надеваемой под булавку. При комитете Красного Креста был создан также Дамский кружок, который составили в основном жены видных горожан. На средства кружка (23 тысячи рублей) было устроено два лазарета. Дамы помогали также беднейшим семьям погибших воинов.

Гимназисты и учащиеся технических училищ создавали трудовые дружины. Вестей с фронта ждали с замиранием сердца. Свежие газеты расхватывались моментально. Кинематограф из развлекательного зрелища превратился в еще один орган информации, военная хроника показывалась при полных залах.

Скоро в местных газетах, а также в специальных объявлениях, развешиваемых в городе, стали появляться призывы вступать в действующую армию добровольцами, вольноопределяющимися, а также открылся прием на ускоренный курс в военные училища всех родов войск и вновь открываемые школы прапорщиков. Срок обучения в военных учебных заведениях был установлен 4 и 6 месяцев в зависимости от рода войск. Желающих за столь короткий срок получить офицерское звание в первые два года войны также было много.

В первую же военную осень различные добровольные общества, а также дамы-патронессы, в основном жены и дочери высшего чиновничества, буржуазии, офицерши и даже жены купцов начали сбор средств на подарки воинам, организовывали с этой целью вечера, балы, карнавалы, гулянья и прочее. Некоторые женщины создавали артели по пошиву теплых вещей, вязки носков, перчаток, шарфов и т. п. Был брошен клич к населению о сборе теплых вещей, на что горожане откликнулись очень охотно. Много поставлялось индивидуальных посылок с подарками и теплыми вещами.

Туговато приходилось домовладельцам, которые не освобождались от постоя мобилизованных, так как они обязывались обеспечить на некоторое время помещением и обслуживанием какую-то партию призывников. Линицкие от этого постоя освобождались, так как в их домовладении проживал офицер.

Бойко торговали трактиры, чайные и заезжие дворы, где проводили последние часы призывники со своими родными. Владельцы, пользуясь случаем, сумели сбыть много залежалых селедок, колбасы и сыру, баранок, которые не всегда были свежими, но пользовались большим спросом. Пьяных почти не было, но женских слез и истерических криков было в изобилии.

В первые дни войны гимназисты еще не учились, а потому имели очень много свободного времени, чтобы везде побывать и все повидать. Леню Линицкого особенно тянуло на Соборную площадь, где военные комиссии проводили мобилизацию конного состава. В те времена было из чего выбирать. Выводились из барских помещичьих усадеб и частных конных заводов породистые лошади, коней неплохого качества сдавали зажиточные крестьяне.

Армии требовалось очень большое количество лошадей, так как никакой автотяги в те времена не было даже в артиллерии. С первых же дней войны стали печататься официальные бюллетени и телеграммы о ходе военных действий на фронтах. В них больше указывалось о наших победах, о поражении и отступлении вражеских войск с большими потерями в людской силе и технике. В то же время в городе срочно очищались и переоборудовались помещения больниц, некоторых школ и прочих зданий под военные лазареты, как в то время называли госпитали.

Ахтырский полк, в течение двух суток пополнившись запасами, развернувшись по штату военного времени, выбыл на фронт, оставив для формирования маршевых рот штаб будущего 88-го пехотного запасного полка.

Ахтырский гусарский полк считался одним из элитарных в русской кавалерии. В 1812 году ахтырские гусары сражались с наполеоновской армией под Смоленском, Бородино, Вязьмой. Именно этому полку выпала честь открывать парад союзных войск в покоренном Париже. В Ахтырском гусарском полку служил А.А. Алябьев (помните знаменитого алябьевского «Соловья»?). Но, бесспорно, самый известный ахтырский гусар – это многолетний шеф полка Денис Давыдов, командовавший полком с 1814 года. Именно Давыдову принадлежит блестящая идея использования регулярных воинских частей в партизанских действиях. Во главе со знаменитым поэтом-гусаром ахтырцы неожиданно появлялись в глубоком тылу французов, захватывали обозы с провизией и снаряжением, отвлекали на себя внимание противника.

В гимназию вместо ушедшего на фронт Родина, получившего чин подполковника, для преподавания военного дела был назначен подполковник Богатько, оставшийся в штабе запасного полка.

Недолго гуляли молодые выпускники военных училищ и школ прапорщиков. Не дольше чем через один-два месяца они отправлялись с маршевыми ротами на фронты войны. В первые месяцы войны в городе появились прапорщики, досрочно выпущенные из кадрового состава военных училищ, потом приезжали более солидные прапорщики, нередко с университетскими и институтскими значками, из числа вольноопределяющихся запаса и различных льготников. После них состав выпускников менялся уже в худшую сторону – пошли возрастом моложе, а образованием меньше. Количество военных в Ахтырке все прибывало и прибывало. А наскоро сформированные маршевые роты все шли и шли в западном направлении в неведомую даль.

Стал на временный постой и запасный полк. Запасные солдаты, одетые в широкие, нескладные военные шинели или со скатками через плечо, с заплечными мешками, полевыми сумками и неизменными походными лопатками, бессрочными медными котелками. Все было выдано будущим фронтовикам, за исключением оружия, которого уже в 1915 году не хватало. Все эти мужчины в солдатских шинелях шли под командой безусых мальчишек-прапорщиков, рисовавшихся своим положением перед провожающими девицами. В промежутке между игрой духового оркестра запасного полка они заставляли пожилых людей, у которых кошки скребли на сердце, петь нескладные, глупые песни вроде «Соловей, соловей-пташечка-канареечка…» или «Взвейтесь, соколы, орлами»… А запасники не могли ослушаться и тоже пели, а слезы невольно текли по небритым щекам. С боку строя всегда бежали бедно одетые и обутые в лапти жены, отцы, матери, дети, провожая в неизвестность, в никуда иногда единственного кормильца. Провожающие причитали, плача навзрыд.

Еще в период Русско-японской войны 11 мая 1904 года шесть сотен пограничной стражи Заамурского округа были объединены в Сводный конный полк Заамурского округа пограничной стражи, который включили в состав Уссурийской конной бригады. А уже 1–2 июня в боях отличились 42-я, 43-я и 48-я сотни. Из них в основном по окончании боя был сформирован 1-й пограничный Заамурский конный полк.

9 июля 1907 года этот полк получил за блестящую атаку под Вафангоу Георгиевский штандарт образца 1900 года с надписью «За отличие и войну с Японией 1904–1905 годов» – в исключение из правил (поскольку часть эта числилась по Министерству финансов): кайма зеленая, полотнище белое, на лицевой стороне икона Спаса нерукотворного, под иконой надпись отличия на отрезке Георгиевской ленты. В этом полку как раз и служил в те годы ротмистр Леонид Иванович Линицкий. По окончании войны, неоднократно контуженный и раненный, ротмистр Линицкий подал в отставку и вернулся к семье в родную Ахтырку.

Еще в начале 1914 года, когда о вероятной войне большинство среди военных даже не думало, Генеральный штаб спланировал, в случае военных действий, придавать подразделения пограничников войсковым соединениям в качестве кавалерийских и пехотных частей корпусного и армейского подчинения. Причем на пограничников возлагалась не только охрана приграничной полосы, но и разведка, и поддержание порядка среди местного населения, и даже нанесение наибольшего вреда противнику уничтожением сооружений, складов, и препятствованием сборам резервистов и лошадей.

На начало войны, к которой Россия, как это часто случалось в ее истории, оказалась совершенно не готова, именно дальневосточные пограничные части, переподчиненные из Министерства финансов Военному министерству и, в соответствии с этим, переформированные по военному образцу, были наиболее боеспособными, благодаря опыту (пусть и печальному), полученному ими в войне с Японией. Разумеется, прибыли эти полки со всеми своими боевыми штандартами, а многие офицеры и солдаты с Георгиевскими орденами и крестами, Георгиевским оружием и Георгиевскими медалями.

Боевой дух русской армии в начале войны был очень высок, но выявившийся через полгода недостаток боеприпасов отрицательно сказался на уверенности и боеспособности войск. В армии считали, что невозможно победить врага при «молчащей» русской артиллерии. При этом солдаты обрекаются на бессмысленную смерть при полном отсутствии винтовок и патронов. После проведения ряда крупных сражений в Восточной Пруссии, в Галиции русская армия потеряла почти весь кадровый состав офицеров и нижних чинов. В морально расшатанных русских войсках немецкие и австрийские позиции стали считаться неприступными. В столь сложной ситуации требовались свежие силы, которые смогли бы укрепить боевой дух в войсках. Такие надежды были возложены на Отдельный корпус пограничной стражи Заамурского округа, и в начале 1915 года заамурцев перебросили на Юго-Западный фронт.

Пограничники и приняли на себя главный удар врага. Бригады Виленского, Варшавского и Киевского округов были расформированы, а их подразделения переподчинены военному командованию. Так, в боевых расписаниях 1-й и 4-й армий, датированных августом 1914 года, упоминается 13 конных, 16 пеших сотен и 3 конных команды (1-я армия) и 14 конных, 14 пеших сотен пограничной стражи (4-я армия). 1-й и 2-й Заамурские пограничные конные полки составили вторую бригаду Сводной кавдивизии под командованием генерала Георгия Петровича Розалион-Сошальского, а 3—6-й полки – Заамурскую конную дивизию, в которую также входили стрелковый дивизион и артиллерийские подразделения.

К тому времени русские дивизии под давлением австро-венгерских войск отступали за Днестр и Прут. Сдержать их при большом некомплекте личного состава было сложно. По этому поводу начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Николай Янушкевич в телеграмме № 9595 заметил коротко и ясно: «Юго-Западный фронт должен рассчитывать только на прибывающие Заамурские пограничные полки». Их сразу же и ввели в оборонительные бои, сосредоточив сперва у г. Каменец-Подольский, а затем направив в район впадения реки Стрыпы в Днестр, что дало возможность командующему созданной только в начале марте 1915 года 9-й армии генералу от инфантерии П.А. Лечицкому начать наступление. 4 (17) марта 1915 года был освобожден г. Станиславов (нынешний Ивано-Франковск), а спустя всего десять дней «бой за Залещицкую переправу, – сообщалось в рапорте командующему фронтом, – шел ночью и продолжался весь день». Все атаки австрийцев дальневосточные пограничники с успехом отразили, а переправившиеся в течение ночи четыре сотни пограничного полка 10-й кавалерийской дивизии у села Выгнанка при дальнейшем наступлении после полудня были встречены батальоном австрийской пехоты с батареей и конницей.

Удерживание переправы через Днестр стоило русской армии огромных жертв, однако в соответствии с приказом № 935 от 25 марта (7 апреля) 1915 года по 2-му кавалерийскому корпусу 9-й армии 3-й и 4-й Заамурские пехотные полки под командованием начальника 1-й Заамурской пограничной пехотной дивизии генерал-майора М.К. Самойлова должны были воспрепятствовать противнику переправиться через Днестр во что бы то ни стало.

Сложные задачи были поставлены перед Буковинским отрядом, исходя из которых войскам 9-й армии в конце апреля предстояло самим форсировать столь сложную водную преграду с целью оттянуть на себя часть сил германской армии, участвовавших в Горлицком прорыве. Удар в направлении села Городенка осуществлялся 33-м армейским корпусом, состоявшим из 1-й и 2-й Заамурских пограничных пехотных дивизий с приданным им сводным кавалерийским корпусом, а также 1-м и 2-м Заамурскими конными полками. Прорыв вражеской обороны на этом участке должна была осуществить кавалерия, на которую легла главная тяжесть намеченной операции.

1-я и 2-я Заамурские пехотные дивизии должны были начать форсирование реки у г. Хмелёв утром 27 апреля (10 мая) с тем, чтобы противник был застигнут врасплох. И в образовавшийся прорыв командующий 9-й армией приказал бросить сводный кавалерийский корпус с заамурскими конными полками.

Когда над родиной нависла угроза оккупации, когда война грозила проглотить тысячи жизней соотечественников и тысячи километров родной земли, Леонид Иванович Линицкий не мог сидеть дома. Он написал рапорт и снова запросился в армию, к своим родным заамурцам. Командование пошло ему навстречу – и под его команду поставили сотню 1-го Заамурского конного полка. Там еще некоторые солдаты, а тем паче офицеры помнили его и приняли с воодушевлением.

На дворе апрель, а зима не торопится уступать место весне. Воет ветер, сыплет и тут же тает мокрый снег. Проселки превратились в грязные реки. В эти дни 9-й армии было приказано проявить активность, чтобы облегчить положение правого фланга Юго-Западного фронта.

Свежий южный ветер пропитался влагой от Днестра. Тучи на посеревшем небе предвещали скорую непогоду. От этого и речная гладь покрывалась неуютной рябью. Днестр в этих краях еще не набрал той силы, как в бессарабских степях, но и здесь своими постоянными изгибами напоминал какую-нибудь ползучую змею. А близость Карпат, где и берет свое начало эта большая река, ощущалась в том, что течение Днестра было довольно быстрое. Оттого и не успела еще нагреться вода в реке, и пронизывала до костей тех, кто пытался перебраться с одного берега на другой.

Австрийцы вкупе с немцами весь день 25 апреля вели частные атаки в нескольких местах, но все они были пресечены огнем русской артиллерии, а противник не доводил наступление до полного напряжения, видимо, имея в виду этими частными атаками задержать русских на месте, не допустив их переброску на поддержку левого крыла 3-й армии, против которого, видимо, и готовился главный удар.

В тот же день, 25 апреля 1915 года, генерал-майор русской армии Карл Густав Маннергейм был временно назначен командиром сводного кавалерийского корпуса, в который вошли: 12-я кавалерийская дивизия, Отдельная гвардейская кавалерийская дивизия и бригада Заамурской пограничной стражи – всего восемь кавалерийских полков.

Перед сводным корпусом была поставлена задача форсировать реку Днестр и вместе с Сибирским корпусом вести наступление на город Коломыя.

Ротмистр Линицкий стоял на небольшом взгорке и долго смотрел в бинокль в сторону вражеских окопов, то ли покусывая, то ли облизывая губы. Выискивал слабые места и только головой покачивал от неудовольствия.

– Что, Линицкий, рекогносцировку проводишь? – с едва заметной язвительностью спросил неслышно подошедший сзади ротмистр Васильев из третьей сотни.

Они дружили друг с другом еще с японской. Однажды вдвоем еле спаслись от японского окружения, правда, потеряв при этом немало своих солдат. При этом никогда не теряли возможности друг друга подколоть по мелочи. Они и сейчас жили в одной крестьянской хате.

– Да вот, смотрю, здорово окопались сволочи австрияки. Тройная линия обороны. Боюсь, завтра многих ребят положим.

Васильев также приставил к глазам бинокль.

– Одно утешает, – продолжал, не отрываясь от лицезрения укреплений противника. – Землица-то наша, русская. Не усидит в ней австрияк.

– Да, это не Маньчжурия с Кореей, – согласно кивнул головой Васильев и первым опустил бинокль. – Пойдем-ка назад, Линицкий. Через четверть часа полковник ждет у себя всех офицеров.

– Да, пойдем, – вздохнул тот, опуская бинокль и поправляя френч.

И вдруг улыбнулся.

– А я все-таки разглядел у австрияков одну лазейку.

– Полковнику доложишь?

– А то как же!

Начавшийся с ночи дождь сыграл на руку заамурцам. Форсирование Днестра 1-м и 2-м Заамурскими пехотными дивизиями началось на рассвете 27 апреля. Десятки плотов и понтонов в полной тишине отчалили от левого берега. Лошади словно бы понимали всю важность переправы, стояли молча, лишь переминаясь с ноги на ногу да хвостом отгоняя мошкару, умудрявшуюся даже ночью и при дожде каким-то образом летать. Тучи укрывали своим дырявым пледом луну, а редкие, едва пробивавшиеся сквозь дыры в этом пледе звезды только помогали быстрее приближаться к берегу.

Форсировав Днестр, сводный корпус двинулся на селение Городенка. Пасмурно. Небо покрыто тучами. Движение полков корпуса идет медленно, так как беженцы понемногу захватывают все войсковые стоянки. Многие людские таборы становятся рассадником вшивой заразы.

Стоя в окружении офицеров своего штаба и наблюдая за всем этим, Маннергейм произнес:

– Да, картинки из нравов каменного века. Совсем как во времена аракчеевщины, когда табунами гнали поселенцев через всю Россию. Господа офицеры, вы, наверное, помните рассказ Лескова «Продукт природы»? Теперь та же картина.

Целые дни, а то и ночи болтались офицеры и солдаты в седлах, без горячей пищи и курева. Лес, бездорожье. Люди и лошади выбивались из последних сил. И всюду – в лесах, на полях, по дорогам – разлагающиеся трупы людей. Все это было совершенно непереносимо. Еще страшнее были полевые лазареты. Тут и там носилки, на которых стонут окровавленные люди. Всюду грязь, вонь, отчаяние, беспомощность и страшный беспорядок, с трудом преодолеваемый героическими усилиями врачей и сестер милосердия.

Для солдат полков сводного корпуса продвижение вперед не играло особой роли. Говоря о войне, они всегда болтали о бое – о его удали и ярости, или о бабе (справится ли она с хозяйством, не забалует ли?), или о Боге. Вопрос о том, захватим ли мы чужую землю, которую здесь неудобно было пахать, их мало интересовал. Поэтому настроение нижних чинов оставалось все тем же – как при наступлении, так и при отступлении.

Скрытность сосредоточения и выдвижения к месту переправы, быстрота и четкость действий позволили застать противника врасплох. В образовавшийся в результате успешной атаки прорыв был брошен сводный кавалерийский корпус с заамурскими конными полками.

Наконец, у Городенки головной конный разъезд обнаружил вражеские позиции, которые по приказанию командира Отдельной гвардейской бригады в конном строю атаковали два эскадрона гродненских гусар и бригада пограничной стражи. Головной эскадрон не смог преодолеть проволочные заграждения и попал под убийственный пулеметный огонь. Понеся большие потери, конная группа отступила.

А командир 3-го Заамурского пехотного пограничного полка полковник Циглер вел свой полк под ураганным огнем через германские проволочные заграждения по-скобелевски, верхом. Участники той атаки навсегда запомнили своего командира, старика с развевающимися бакенбардами, ехавшего впереди цепей и кричавшего:

– Помните, заамурцы, что Георгиевские кресты висят на германских пушках, а не на пулеметах!

Солдаты полка дошли до неприятельских позиций – их трофеями стали 2 орудия, 10 пулеметов, в плен было взято 14 вражеских офицеров и 1695 солдат 7-й австро-венгерской армии.

– Не подведи, ребята! – вел свою сотню в бой и ротмистр Линицкий. – Не осрамим штандарты Его Величества!

Едва русские эскадроны подошли к первой линии окопов, преодолев проволочные заграждения, австрийцы в панике бросали ружья, поднимали вверх руки или выкидывали белые флаги. Сердобольные русские солдаты, ничего дурного не подозревая, подходили к австрийцам, дабы пленить сдавшихся и отправить в тыл к своим, но в последний момент некоторые австрийцы снова хватали свои ружья и расстреливали русских в упор. И это было их роковой ошибкой – больше ни одному австрийцу веры не было: такие коварные повадки только озлобили русских солдат и в плен почти уже не брали – расстреливали на месте.

Вот уже и вторая линия окопов опустела от драпавших австрийцев. Дальше началось просто бегство.

Линицкий со своей сотней напал с правого фланга на бегущих австрийцев. Те, не ожидавшие такого, сначала остановились, в шоке и от безысходности поднимая руки. Пока заамурцы одних брали в плен или расстреливали, другие, опомнившись, еще яростнее бежали назад, к своим тылам, периодически приостанавливаясь и отстреливаясь, нанося немалый урон. Таких заамурцы просто рубили. Работал шашкой и ротмистр Линицкий.

Вот уже и Городенки проскочили, преследуя отступающего противника. Устали все: и отступающие, и преследующие их. Но кураж так легко было не остановить. К тому же был приказ командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова отбросить противника за реку Прут. А приказы на войне нужно выполнять.

Разгоряченный ротмистр Линицкий летел на своем верном четвероногом друге впереди своей сотни, раскрасневшийся, с горящими глазами. Вот и еще какое-то поселение. Он глянул вправо – там со своей сотней мчался его друг ротмистр Васильев. Но тут Линицкий обратил внимание, как поредела сотня Васильева. Неужели и у него такие же потери. Он оглянулся назад: да, урон в сотне немалый, но никто и не думал укрываться от пуль. Линицкий лишь успел повернуться, чтобы оценить путь до ближайшего поселения, и в этот момент почувствовал, как кто-то (или что-то) больно ущипнуло его в грудь. Перед глазами поплыли разноцветные круги, руки отпустили поводья, и Линицкий упал наземь, даже не успев закрыть глаза, в которых застыл весь ужас непонимания и боли, приключившихся с ним.

Его тут же окружили верные заамурцы. Вскоре рядом оказался и верный друг ротмистр Васильев.

Преследование противника продолжалось двое суток. Приказ командующего был выполнен – противник отброшен за Прут. Но потери были тяжелые: 1-й и 2-й Заамурские конные полки из пятисотенного состава были сведены в трёхсотенные. Генерал Брусилов прислал телеграмму: «Нижним чинам, участвовавшим в конной атаке, – мое спасибо и жалую всем георгиевские кресты». И слов на ветер генерал не бросал. 1-й и 2-й Заамурские конные пограничные полки получили необычное отличие: офицеры – золотой гусарский галун на шаровары (так называемый «гусарский зигзаг» шириной в 1 вершок, установленный приказом по военному ведомству № 446 в 1911 году), а нижние чины – оранжевый басон (полувершковой ширины, утвержденный приказом по военному ведомству № 100 в 1909 году). Скорее всего, эти своеобразные лампасы имели целью отразить старые казачьи традиции, свято хранившиеся в среде российских пограничников.

Были и конкретные награды. За отличия при проведении конной атаки у Городенки командир 1-го Заамурского конного пограничного полка П.Н. Колзаков, командир 2-го Заамурского конного пограничного полка А.С. Карницкий, ротмистры Б.-Э.Л. Мосцицкий, А.А. Пяновский были награждены орденами Святого Георгия 4-й степени, а подполковники К.Н. Стоянов, К.К. Ягеллович, ротмистры Л.И. Линицкий, В.А. Васильев, А.А. Левшиновский, Н.А. Люман, М.П. Хабаров, П.Г. Полторацкий, А.Ф. Езерский, штаб-ротмистры Н.А. Базоркин, П.С. Корчинский, В.В. Враштил – Георгиевским оружием.

Спустя почти год после гибели высочайшим приказом от 7 февраля 1916 года Линицкий Леонид Иванович, ротмистр 1-го пограничного Заамурского конного полка, был награжден военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия (посмертно).

Линицкие дали российской армии еще одного георгиевского кавалера. Младший брат Леонида Ивановича Александр Иванович Линицкий еще в 1906 году окончил Николаевскую академию генерального штаба и войну встретил в чине полковника. И тоже был кавалеристом – начальником штаба 4-й кавалерийской дивизии. А в начале 1915 года был при штабе 10-й армии, дислоцировавшейся в Гродно, откуда 1 февраля был послан в Олиту с приказом об отстранении от должности командира конного отряда генерала Леонтовича. А вскоре был назначен командиром 3-го драгунского Новороссийского полка. За отличия в командовании этим полком 12 января 1917 года Александр Иванович высочайшим приказом был награжден Георгиевским оружием. Но к тому времени Александр Иванович Линицкий уже был в чине генерал-майора и в должности начальника штаба Кавказского кавалерийского корпуса, действовавшего в Персии.

Еще один брат, самый младший, Владимир Иванович Линицкий, также был офицером российской армии, дослужившийся в годы войны до чина полковника.

Леня Линицкий возвращался с друзьями из гимназии. По дороге они расставались каждый возле своего дома. Линицкие жили в большом доме в пригороде Ахтырки, который по старинке все еще называли деревней Кириковкой.

Станция Кириковка находилась по дороге из Харькова на Сумы посреди чудесных хлебных полей. «Кириковка, пересадка на Ахтырку!» – возглашает в поезде кондуктор, отбирая у Ахтырки билеты. От этой станции идет ветка верст в двадцать до Ахтырки. Ждать на станции нужно часов пять. Каждое лето урожай, сытость, довольство; здоровый полевой воздух гуляет по станции. Маленький Леня любил бегать на станцию и наблюдать там разные забавные картинки. Вот, к примеру, едущий из Харькова помещик, здоровый, загорелый, сидит и поглядывает с отеческой гордостью на сына, которого везет из Харькова отдохнуть; а сынишка, выше папы на голову, в студенческой тужурке и косоворотке, отсыпается после Харькова и никак не отоспится…

Линицкий добирался домой на извозчике. Расплатившись, он быстро добежал до ворот дома, открыл калитку и сразу почувствовал что-то неладное. Каким-то тяжелым воздухом повеяло от дома. Не встречала его, как обычно, сестра, на веранде не был накрыт стол в ожидании его возвращения. Едва прикрыв за собой калитку, он остановился, расстегнул китель, снял фуражку и, держа ее за козырек, почесал макушку. Навстречу ему выскочила служанка с заплаканным лицом.

– Панычу, татка вбылы! – запричитала она.

Икры ног у Лени задрожали мелкой дрожью. Его отец погиб. На фронте. Он прошел всю японскую, там, на чужой земле, а здесь, на родной, – выжить ему было не суждено.

– Нет! – закричал он и, заплакав, бросился в дом. – Мама, скажите, что это неправда!

Но по лицу матери и сидевшей рядом с ним сестры он понял, что это правда, горькая правда войны.

Ночью у него в мозгу родилась мысль – сбежать из дому, на фронт, отомстить за отца. Его отец в редкие минуты общения, когда либо он сам приезжал в отпуск в родную Ахтырку, либо семья навещала его на самом Дальнем Востоке, а в последние предвоенные годы живя постоянно в городе, всегда приучал не только держать свое слово, но и добиваться поставленной перед собой цели. И Леонид твердо решил бежать в действующую армию.

Но и мать, Надежда Петровна, прекрасно знала характер сына, и потому жестко приказала и прислуге, и дочери следить за Леней. А Леня после гибели отца в считаные дни будто повзрослел сразу на несколько лет. Он понимал, что он теперь остался единственным мужчиной в семье и должен всячески помогать матери. Но и не отомстить за отца он не мог. Он посвятил в свои планы только своего двоюродного брата Сергея Солодовникова. И тот одобрил его план и пообещал помочь ему незаметно выбраться из города и сесть на поезд, идущий на запад. Сергей был сыном родной сестры Михаила Арцыбашева, по мужу Солодовниковой.

И вот спустя два дня после происшедшего Леонид не вернулся из гимназии. Он вместе с Сергеем на извозчике, нанятом братом заранее, умчался в Харьков и там, разузнав, какой из эшелонов идет на фронт, вскочил в тамбур последнего вагона уже тронувшегося поезда.

– Маме пока не говори ничего! – крикнул Леонид Сергею. Тот в ответ лишь кивнул и помахал рукой.

Однако, когда вечером Леонид не вернулся, Надежда Петровна все поняла и тут же направилась в полицейское управление.

Надежда Петровна Линицкая, урожденная Арцыбашева, была любящей, но строгой матерью и решительной женщиной. Она приходилась родной сестрой одному из самых популярных и одновременно спорных и противоречивых в те годы прозаиков и драматургов, Михаилу Петровичу Арцыбашеву. Некоторые его произведения еще до войны были экранизированы, в том числе и самим Ханжонковым, а также переведены на основные европейские языки.

Отец Арцыбашевых, Петр, гвардейский офицер, после женитьбы на польке оставил службу и занял должность исправника в уездном городе Ахтырка Харьковской губернии. Кроме брата-писателя у Надежды Петровны были еще две сестры. Нынешний уездный полицейский начальник с превеликим почтением всегда относился к сестрам Арцыбашевым и, разумеется, тут же пообещал Надежде Петровне, что приложит все усилия, чтобы вернуть домой юного беглеца. И слово свое сдержал – направил срочные телеграммы во все полицейские управления городов, через которые проходила железная дорога до Львова и Станиславова.

На одном из полустанков и сняли с поезда спящего Леню. Под присмотром двух полицейских унтеров его в целости и сохранности доставили в Ахтырку. Надежда Петровна не ругала сына, лишь потребовала, чтобы он пообещал ей больше не совершать таких неосмотрительных поступков.

– Но кто, если не я, отомстит за гибель папы? – упрямо и решительно смотрел сын в глаза матери.

– Ты хочешь, чтобы наша семья лишилась второго и последнего мужчины? – не менее решительно ответила вопросом на вопрос Надежда Петровна.

Леня не посмел с ней больше спорить.

А вскоре Ахтырку оккупировали немцы. Учеба в гимназии прекратилась, и Леонид нашел себе новое занятие. С братом Сергеем и еще двумя друзьями он решил выслеживать немецких офицеров и записывать о них информацию, которую, найдя и наладив связи с харьковскими агентами армейской разведки, туда и передавали. А немецких солдат, стоявших на посту или ходивших в патруле, просто выслеживали и убивали. Так в еще довольно юном возрасте в Леониде Линицком проснулся дух разведчика. Но вся его диверсионная деятельность закончилась после того, как один из раскусивших юнцов немецких офицеров выстрелил в убегавшего Леонида. Пуля больно ужалила его в плечо и вылетела с другой стороны. Сквозное ранение было не таким страшным, но все же Линицкому пришлось пролежать дома целый месяц под строгим надзором матери, сестры и прислуги.

Вот так он и прожил весь шестнадцатый год, раздваиваясь в своих стремлениях и поступках. Но его все равно не покидала мысль о бегстве на фронт. Но, понимая, что мать все равно будет против, он решил немного схитрить. Однажды, придя из госпиталя, расположенного в его гимназии, где он с братом Сергеем под предлогом помощи немецким раненым офицерам выпытывал у них разные сведения, с порога заявил:

– Мама, можете себе представить, Юрченко сбежал на фронт?

– Как сбежал? На какой фронт? Ведь он же еще мальчишка.

– Ну да, мальчишка. А вы знаете, мама, нам господин подполковник Богатько еще до прихода сюда немцев несколько раз рассказывал истории про то, как наши сверстники убегали на фронт в действующую армию.

– Но, вероятно, это не совсем правдивые истории, – мать начала догадываться, к чему клонит Леня. Она смотрела на него уже другими глазами: за последний год он повзрослел и сильно возмужал – настоящий мужчина в семье.

– Отнюдь не сказки, – возразил Леонид и зрачки его от возбуждения расширились. – Об этом регулярно публикует сообщения журнал «Искры». Господин подполковник нам даже зачитал одно письмо – семинаристов Омской учительской семинарии. Вот послушайте, я даже тогда записал, – Леонид открыл свою тетрадку, пролистал ее, нашел нужную страницу и зачитал: «У нас нет ничего того, чем мы могли бы помочь Родине, кроме собственной жизни, и мы готовы пожертвовать ею».

После этого и подобного ему других обращений император Николай II выпустил указ, позволяющий студентам вузов идти добровольцами в армию. И почти сразу же на имя руководителей учебных округов лавиной обрушился поток просьб от учеников выпускных классов с просьбой провести им ускоренные экзамены. Воспитанники училищ, семинарий, гимназий, кадетских корпусов просили у своих руководителей отпустить их на борьбу с врагом. Ребята хотели как можно быстрее попасть на фронт, пока война не закончилась.

Вообще-то дети участвовали в боевых действиях с давних времен. К примеру, в Средние века четырнадцатилетние мальчики становились оруженосцами рыцарей, и в их обязанности входили ночной караул и чистка оружия. В XVIII и XIX веках мальчики, которых называли «пороховыми обезьянками» и которые часто были не старше восьми лет, перезаряжали орудия на военных кораблях. До XIX века включительно мальчики в возрасте от 10 лет служили барабанщиками в армиях разных стран.

В России тоже была своя история юных воинов. Их называли кантонистами. И это были несовершеннолетние, а зачастую и вовсе малолетние сыновья нижних воинских чинов, приписанные к военному ведомству. Обучались кантонисты в кантонистских школах, позднее переименованных в гарнизонные школы, выпускники которых обеспечивали армию строевыми унтер-офицерами, музыкантами, чертежниками, топографами, кондукторами, аудиторами, писарями и всякого рода мастеровыми. В школы поступали солдатские дети от 7 до 15-летнего возраста. Все они сначала обучались грамоте, а затем более способные – артиллерии и фортификации, или пению и музыке, или письмоводству, или слесарному мастерству; менее способные – столярному, кузнечному, сапожному и другим ремеслам. По достижении 15 лет способнейшие оставлялись в школах еще на три года для усовершенствования; остальные назначались на службу в войска. И только Александр II коронационным манифестом в 1856 году уничтожил закрепощение сыновей нижних чинов военному ведомству и запретил название кантонист.

Еженедельный журнал «Искры», выходивший в годы Первой мировой войны, регулярно публиковал материалы, посвященные юным защитникам Родины. Военная хроника сохранила большое количество сообщений и отчетов о юных добровольцах и их подвигах. Воевали вчерашние студенты и гимназисты смело и отважно. Под смертельным ураганом немецкой артиллерии они быстро становились взрослыми, учились переносить различные лишения, холод, голод, смерть своих товарищей. К концу 1915 года среднее количество кадровых офицеров на полк составляло около пяти человек. Те из гимназистов, кто уцелел в мясорубке боев, вместе с кандидатами на замещение офицерских постов направлялись в тыл для ускоренной переподготовки. Через шесть месяцев эти безусые ребята в офицерских погонах уже вели в бой целые роты и батальоны. Многие юноши, не имевшие никакого опыта командования, тем не менее выполнили свой долг, заставив солдат, отступавших под напором хорошо оснащенных немецко-австрийских войск, собраться и сражаться.

Стремясь помочь своим отцам и братьям в защите Отечества, на фронт рвались даже ребята помладше, в возрасте от 7 до 13 лет. Они подносили стрелкам патроны, передавали команды в качестве посыльных, под огнем противника на поле битвы собирали патроны и выносили раненых, участвовали в разведывательных и диверсионных операциях. Мальчишек десятками снимали с поездов, следовавших к линии фронта, отлавливали на железнодорожных вокзалах, объявляли в розыск, как «сбежавших из дома». Большинство из них были возвращены родителям, но попадались и «счастливчики», ухитрившиеся стать солдатами или партизанами. Многие из них вели себя как настоящие храбрецы и заслужили боевые награды – Георгиевские кресты и медали. Портреты вчерашних гимназистов в гимнастерках с новенькими Георгиями на груди будоражили воображение их сверстников, и новые сотни «юных бойцов» бежали на фронт. Так, в 1915 году газеты напечатали портрет мальчика-чеченца Абубакара Джуркаева, 12-летнего учащегося реального училища, ставшего лихим кавалеристом.

Некоторые мальчишки пытались действовать «по закону»: заявления с просьбой зачислить их в действующую армию поступили от всех учащихся восьмого класса гимназии города Либавы, от половины старшеклассников Рижской и Казанской гимназий, от учащихся Пензенского рисовального училища… Гимназист 7-го класса Мазур из города Вильно обратился к командующему 1-й армией генералу П.К. Ренненкампфу с просьбой зачислить его на военную службу. И генерал согласился! Мальчик был оставлен при штабе, где даже сделал важное усовершенствование конструкции телеграфа. А потом он погиб, как погибли во время войны миллионы взрослых солдат и сотни пробравшихся в действующую армию детей.

Малолетние добровольцы бежали из Москвы, Петрограда, Одессы, Киева, Новгорода и даже далекого от фронта Владивостока. Бежали из деревень, казачьих станиц. Побеги на фронт были как одиночными, так и групповыми. В газетах тех лет есть рассказ о сыне жандармского ротмистра из города Двинска, гимназисте Сосионкове, который собрал группу из восьми учащихся и отправился на войну.

Что делали мальчишки на войне? Они были ординарцами, штабными писарями, санитарами, подносили патроны, а иногда становились лихими разведчиками. Был и такой случай: шестеро мальчиков-партизан из Псковской и Новгородской губерний, пробравшись в тыл немецкой армии, воевавшей против 2-й армии генерала А.В. Самсонова, подбили из винтовки вражеский самолет.

– Мама, я решил пойти на фронт добровольцем! – наконец произнес Леонид фразу, ради которой он и затеял весь этот разговор. – Я хочу отомстить за папу. Я буду воевать за веру, царя и Отечество.

– Я тебя никуда не пущу! – решительно произнесла мать. – Я не хочу лишиться и последнего мужчины в семье.

– Но почему ты думаешь, что я обязательно должен погибнуть?

Леонид в упор и не менее решительно посмотрел на мать, и она поняла, что своего решения сын уже не изменит.

В начале 1917 года в возрасте шестнадцати лет Леонид Линицкий добровольцем ушел в действующую армию. Но в штабе армии решили по-другому. Юношу-дворянина, да еще и сына офицера, Георгиевского кавалера, племянника генерала сразу направили на подготовку в учебную команду. Обучение в такой команде было не сахар, но Линицкий не ныл, понимал, что в бою будет гораздо тяжелее.

Если в мирный период подготовка унтер-офицеров для русской армии осуществлялась в полковых учебных командах со сроком обучения 7,5 месяца, то сейчас время было дорого, приходилось укладываться в четыре месяца. Преподавание носило по преимуществу практический характер, на классные занятия отводилось не более 16 часов в неделю. Выдержавшие выпускной экзамен по представлению непосредственных начальников и приказом командира полка производились в младшие унтер-офицеры и назначались на вакантные должности.

Впрочем, ситуация в российской армии в это время в корне отличалась даже от ситуации годичной давности.

1 марта 1917 года (за день до отречения императора Николая II) Петроградский совет издал приказ № 1, отменявший принцип единоначалия в армии и учреждавший солдатские комитеты в воинских частях и на судах. Это ускорило моральное разложение армии, снижало ее боеспособность и способствовало росту дезертирства. Параллельно с солдатскими начали формироваться офицерские организации. Система управления и снабжения армии была нарушена, армия стала малоуправляемой, боевой дух военнослужащих снизился, нарастала усталость от войны. Императорские знаки различия и отличия в вооруженных силах были отменены, а сама армия была переименована в «Революционную армию свободной России». Приказом военного и морского министра Временного правительства Александра Гучкова, по флоту и морскому ведомству № 150 от 21 апреля 1917 года, погоны заменены нарукавными знаками различия и введена новая кокарда, на которой была размещена пятиконечная звезда над розеткой с якорем.

Это было время сплошной агитации – в армейские части пробирались агитаторы от большевиков, эсеров, даже анархистов. И каждый пытался донести до вооруженных мужиков свою точку зрения. Разумеется, не оставались незадействованными и учебные команды. В ту, где постигал азы военной премудрости Лёня Линицкий, зачастили большевики. И до того всегда приверженный чувству справедливости и равенства, Линицкий впитывал слова большевиков, словно губка воду.

Между тем обучение продолжалось.

Руководил полковой учебной командой штабс-капитан Штольц, боевой офицер, неожиданно для самого себя назначенный на эту должность. Еще в мае 1915 года, преследуя внезапно появившийся на охраняемом его ротой участке шпионского аэроплана, Штольц упал с лошади на сквозном железнодорожном мосту, ударился поясницей о рельс. Тогда он не обратил на это особенного внимания. Вскоре, однако, он заболел острым воспалением почек, но подавать рапорт о болезни не стал, надеясь на помощь младших офицеров. И вдруг приказом по полку он был назначен начальником полковой учебной команды. Хорошо понимая смысл этого лестного назначения, он, однако, очень боялся, что почки не дадут ему возможности исполнить перед полком свой ответственный долг. Но полковник все же уговорил Штольца не отказываться.

Главную роль в обучении воинским премудростям все же играли в учебной команде боевые прапорщики и унтер-офицеры.

Линицкому, конечно, было проще, чем бывшим рабочим и крестьянам, призванным на военную службу. Те испытали на себе все, что испытывают солдаты от старших по званию: от нарядов вне очереди, таскания мешков с песком от конюшен до лагерных палаток до мордобоя. Так командир учебного взвода, в котором состоял Линицкий, старший унтер-офицер Бородавкин мог одним ударом кулака сбить солдата с ног, а то и просто выбивал солдатам зубы. И Линицкому порою приходилось заступаться за своих товарищей. На что Бородавкин, обидевшись, однажды завел Линицкого в свою палатку и предупредил:

– Смотри, ваше благородие, я сделаю так, что ты никогда не будешь унтер-офицером!..

– Это мы еще посмотрим, – дерзко ответил Линицкий.

– Ты у меня настоишься под шашкой при полной боевой! – в ответ пообещал Бородавкин.

Линицкий добился встречи с болевшим в тот момент Штольцем – снова дали себя знать отбитые почки.

Штольц, к удивлению Линицкого, увидевшего штабс-капитана впервые, оказался человеком с теплыми глазами и простодушным лицом. Некоторое время они оба изучали друг друга, затем Штольц указал на стул, одновременно спросив:

– Ну что, солдат, в службе не везет?

– Никак нет, господин штабс-капитан. Служба для меня легка, однако же унтер-офицер Бородавкин делает все, чтобы отбить охоту у нашего брата к служению Отечеству.

Штольц удивленно посмотрел на юнца, у которого на верхней губе едва светился пушок.

– Однако же и вы не блещете дисциплиной, господин Линицкий. Хотя кому, как не вам, сыну и племяннику офицеров, знать о жесткой армейской дисциплине.

Линицкий опустил глаза, не найдя, что ответить, и тут же поднялся.

– Да вы сидите, сидите, не бойтесь! Я это к тому, что на вас поступила плохая характеристика. Пишут, что вы за четыре месяца обучения имеете десяток взысканий и называете своего взводного командира «шкурой» и прочими нехорошими словами. Так ли это?

– Да, господин начальник команды, – ответил Линицкий. – Но одно могу доложить, что всякий на моем месте вел бы себя так же.

Линицкий рассказал ему правдиво все, как было.

Штольц внимательно выслушал и сказал:

– Идите во взвод, готовьтесь к экзаменам.

Накануне экзаменов Штольц дал солдатам целый день отдыха, а вечером устроил им развлечение, которое удобно было организовать, пользуясь пребыванием команды в здании немецкого клуба, где была сцена и прочие клубные атрибуты. С участием офицеров солдаты украсили большой зал гирляндами и флагами и вообще горячо приняли к сердцу свой собственный праздник.

Штольц был весьма тронут, когда хор команды, которым дирижировал прапорщик Мацюк, исполнил народную песню «За Уралом, за рекой»:

Ефрейтор Васильев прочитал стихотворение Николая Некрасова «Внимая ужасам войны»:

Рядовой Воробьев исполнил зажигательную русскую пляску.

И в конце все тот же командный хор исполнил романс «Вечерний звон».

После исполнения программы, на которое были приглашены офицеры полка, были уже беспрограммный пляс, веселье, рассказы и прочее. Затем были пряники, сласти и пироги, розданные солдатам днем и вечером… Вечер закончился, назавтра был экзаменационный день.

Экзамены Лёня Линицкий сдал весьма успешно, и ему был присвоен чин унтер-офицера. Настало время прощаться с учебной командой.

Когда команда вернулась с поля домой, чтобы завтра с утра разойтись по ротам, Штольц сердечно попрощался с людьми, искренно поблагодарил офицеров за совместную работу и пошел в канцелярию. Но через некоторое время фельдфебель доложил ему, что выстроенная команда просит его к себе. Немало удивившись этому, Штольц все-таки последовал за фельдфебелем. Один из вчерашних исполнителей, Воробьев, выступил из фронта, вынул из патронной сумки бумажку и прочел штабс-капитану приветствие:

– Ваше Высокоблагородие! По окончании нами учебной команды желаем выразить вам нашу искреннюю благодарность за ваше отеческое отношение и за ваше наставление по отношению службы солдата. И мы всем чувством приняли ваше наставление, которое будет служить нам путем для нашей солдатской жизни. Почерпнув новые силы за короткое время, придя в роты, мы, в свою очередь, окажем помощь своим товарищам и научим их тому, что приобрели от вас в это время, и оно должно послужить для лучшего исполнения долга службы, для защиты Родины, в особенности в настоящее тяжелое время, когда вся Россия, как один человек, встала на защиту дорогого отечества. И, расставаясь с вами, еще раз благодарим за ваше наставление и просим принять на память от нас неценный подарок.

Его солдаты вручили Штольцу художественный серебряный портсигар с монограммой «М. Ш.» и надписью: «Е. В.Б. Штабс-капитану М.Г. Штольцу на память от учебной команды 436 пех. полка. 19 9/IV 17».

Штольц был очень растроган и взволнован. Затем солдаты повзводно благодарили своих офицеров и тоже поднесли им по серебряному портсигару.

Разумеется, с точки зрения закона все, начиная со Штольца, совершили его нарушение, так как офицерам вообще запрещается принимать какие-либо подарки от нижних чинов. Но кто может обвинить их в этом? Как было отказать этим людям, отдавшим, может быть, последние гроши, плакавшим при поднесении? Разве русский человек мог бы понять это подчинение закону иначе, как горькую обиду от гордого, холодного человека?

После прохождения подготовки в учебной команде 16-летний младший унтер-офицер Леонид Линицкий был направлен в район боевых действий, в гвардейский Финляндский полк, где вскоре получил чин старшего унтер-офицера.

5 мая 1917 года был назначен второй состав Временного правительства во главе со все тем же князем Львовым, а военным и морским министром стал Александр Федорович Керенский, в первом составе правительства исполнявший должность министра юстиции.

Керенскому досталось тяжелое наследство.

Два месяца революции успели до предела разложить армию. Бoльшая часть тыловых гарнизонов пребывала в состоянии полной анархии. На фронте процветало дезертирство. Солдаты открыто отказывались подчиняться приказам офицеров, при каждом случае угрожая им физической расправой. Дело быстро шло к катастрофе, но социалисты из Петроградского совета по-прежнему были убеждены в том, что главной задачей момента является дальнейшая «демократизация» вооруженных сил. Очередным шагом на этом пути стала «Декларация прав солдата». Согласно этой декларации, военнослужащие пользуются гражданскими правами во всей их полноте, имеют право состоять в общественных, политических и профессиональных организациях и не могут быть подвергнуты телесному наказанию, не исключая и отбывающих срок в военно-тюремных учреждениях. Было объявлено об отмене военной цензуры, отменялось обязательное отдание чести, вместо чего устанавливалось «взаимное добровольное приветствие». Выражения «так точно», «никак нет», «здравия желаем» и т. д. заменялись общеупотребительными «да», «нет», «здравствуйте».

Вместе с тем в декларации было заявлено, что каждый военнослужащий «обязан строго согласовывать свое поведение с требованиями военной службы и воинской дисциплины». Параграф четырнадцатый устанавливал, что «в боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью применять все меры, до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказания подчиненных».

В конце апреля проект декларации был разослан для ознакомления главнокомандующим фронтами и произвел на них самое гнетущее впечатление. По предложению генерала Михаила Алексеева, занимавшего в ту пору пост Верховного главнокомандующего, 2 мая 1917 года в Могилеве состоялось совещание для обсуждения присланных документов. На нем присутствовали главнокомандующие четырех из пяти фронтов, а также ряд других старших начальников. Общее мнение выразил главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов:

– Есть еще надежда спасти армию и даже двинуть ее в наступление, если только не будет издана декларация… Но если ее объявят – нет спасения. И я не считаю тогда возможным оставаться ни одного дня на своем посту…

В итоге было решено немедленно ехать в Петроград и прямо обратиться к правительству с требованием приостановить развал армии. Два дня спустя, 4 мая 1917 года, в большом зале Мариинского дворца собрались Временное правительство в полном составе и приехавшие из Могилева генералы. Долго ждали представителей Совета. Наконец те прибыли, и совещание началось. Во вступительном слове генерал Алексеев констатировал, что революция привела не к ожидаемому подъему духа, но, напротив, дала оправдание трусам и шкурникам. Выступившие вслед за ним главнокомандующие фронтами привели десятки примеров того, как революционная пропаганда разлагает армию. Представителям Совета оставалось только оправдываться. Кандидат в министры Церетели пытался объяснить предыдущие шаги Совета:

– Вам, может быть, был бы понятен приказ № 1, если бы вы знали обстановку, в которой он был издан. Перед нами была неорганизованная толпа – и ее надо было организовать.

Собравшихся попытался примирить Керенский:

– Тут никто никого не упрекал. Каждый говорил, что он перечувствовал. Каждый искал причину происходящих явлений. Но наши цели и стремления – одни и те же. Временное правительство признает огромную роль и организационную работу Совета солдатских и рабочих депутатов, иначе бы я не был военным министром. Никто не может бросить упрек этому Совету. Но никто не может упрекать и командный состав, так как офицерский состав вынес тяжесть революции на своих плечах, так же как и весь русский народ.

Уезжали из Петрограда генералы в мрачном настроении. Единственная надежда была на то, что Керенский не будет спешить с подписанием «Декларации прав солдата». Сам военный министр последующие дни провел в разъездах. Он успел побывать в Гельсингфорсе, где ознакомился с состоянием базы Балтийского флота, а уже 10 мая отбыл на фронт. На следующий день, находясь в поезде между Петроградом и Киевом, Керенский все-таки поставил свою подпись под текстом «Декларации». Но с ее обнародованием он не спешил.

Получив назначение на пост военного министра, Керенский начинает активно подготавливать июньское наступление, которое, по его замыслу, должно было поднять сильно упавший боевой дух армии. Он активно объезжает части, стремясь воодушевить их, после чего получает прозвище «главноуговаривающего». 22 мая 1917 года Керенский назначает на должность Верховного главнокомандующего генерала Брусилова вместо консервативно настроенного генерала Алексеева.

Керенский начал поездки по прифронтовым городам. После короткой остановки в Киеве Керенский 13 мая прибыл в городок Каменец-Подольск, где должен был собраться съезд делегатов от частей и соединений Юго-Западного фронта. Большой зал городского театра был набит в этот день битком. Один за другим выступали ораторы, представлявшие разные политические группы и партии. Среди них, между прочим, был и будущий большевистский главковерх прапорщик Николай Крыленко. Наконец слово было предоставлено военному министру. Керенский был в ударе:

– Вы – самые свободные солдаты мира! Разве вы не должны доказать миру, что та система, на которой строится сейчас армия, – лучшая система? Разве вы не докажете другим монархам, что не кулак, а Советы есть лучшая сила армии? Наша армия при монархе совершала подвиги: неужели при республике она окажется стадом баранов?

Выступая, Керенский заводил не только аудиторию, но и самого себя. В эти минуты он и сам верил в то, что ведет за собой народ, что его словам внимает вся Россия. Но это не мешало ему рассчитывать свои шаги, умело пользоваться настроением момента. Именно 14 мая, в день своего триумфа, Керенский передал в печать текст «Декларации прав солдата». Одновременно в газетах был опубликован подписанный Керенским приказ о наступлении. Собственно, это не был настоящий приказ, а скорее воззвание, призывавшее быть готовым к активным действиям. Керенский обращался к солдатам: «Вы понесете на концах штыков ваших мир, правду и справедливость. Вы пойдете вперед стройными рядами, скованные дисциплиной долга и беззаветной любви к революции и родине».

На следующий день Керенский в сопровождении генерала Брусилова выехал на передовую. В течение дня он пять раз выступал с речами, каждый раз срывая шквал аплодисментов.

Он, как и всегда, стоял спиной к шоферу в своем шестиместном автомобиле. Его чуть удлиненная голова, сухощавое лицо, аккуратный ёжик волос были далеко видны. Вокруг машины плотно сгрудилась солдатская толпа. Сзади нее виднелись офицерские фуражки и погоны. Один из пехотных поручиков, дважды раненный в боях, приоткрыв рот, большими печальными глазами и полными слез в упор смотрел на Керенского и не только ждал, но как будто бы требовал у него какого-то последнего всё решающего слова. Но словоохотливый военный министр говорил совершенно не те слова. Керенский ратовал за начало нового наступления на фронте.

– Товарищи солдаты, матросы и офицеры! Вас я зову вместе со мной на тяжелый, страшный подвиг: буду вашим последовательным слугой, но важно, чтобы вашим именем я мог показать перед всем миром, что русская армия и русский флот – не рассыпавшаяся храмина, что это не собрание людей, которые не хотят ничего делать, что это сила, которая своей народной мощью и величием духа в отношении тех, кто не захотел бы нас слушать, сумеет показать, что свободная Россия – это не Россия самодержавных проходимцев, это Россия, которая заставит уважать всех и каждого во имя свободной русской республики.

Его широко распахнутые руки то опускаются к толпе, как бы стремясь зачерпнуть живой воды волнующегося у его ног народного моря, то высоко поднимаются к небу. В раскатах его взволнованного голоса уже слышны характерные для него исступленные всплески. Заклиная армию отстоять Россию и революцию, землю и волю, Керенский требует, чтобы и ему дали винтовку, что он сейчас пойдет вперед, чтобы победить или умереть.

И тут к нему пробрался сквозь толпу сослуживцев молоденький, чуть выше среднего роста, темноволосый с густой шевелюрой, прикрытой фуражкой на самой макушке, унтер-офицер и резким взмахом руки протянул Керенскому винтовку.

– Держите винтовку, товарищ министр, ежели просите. И милости просим на передовую. А нам война не нужна! Наш брат, солдат, устал, пора уже домой возвращаться.

Керенский опешил, не зная, как повести себя в этой ситуации. Он оглядывался на своего помощника и шурина Барановского, искал глазами командира полка. А унтер-офицер и не думал отступать – он по-прежнему продолжал протягивать министру свою винтовку.

– Ну что же вы, товарищ министр! Или только на словах воевать решили, а на деле прячетесь за нашими спинами?

Солдаты вдруг одобрительно зашумели, засмеялись, кто-то захлопал, выкрикивая одобрительные слова. Наконец, пришел в себя и командир полка:

– Унтер-офицер Линицкий, прекратить! Как вы смеете так разговаривать с членом правительства?

– А разве я что-то не то сделал? – дерзко ответил Леонид. – Господин министр попросил винтовку, я ему ее даю.

Смех стал еще громче. Раздались крики:

– Правильно! Хватит воевать! Штык в землю и по домам! У германцев с австрияками такие же крестьяне и рабочие, как и мы, нам нечего с ними делить.

Митинг был сорван. Полковник краснел, разводил перед Керенским руками.

– Велите арестовать этого негодяя! – приказал Барановский.

– Всенепременно! Сегодня же! – заверил командир полка. – Он у меня под суд пойдет.

Раздраженный Керенский сел в машину, следом туда забрался и Барановский, хлопнув дверцей.

– Поехали! – скомандовал Керенский.

– Господин министр! Александр Федорович, а как же ужин? – запричитал полковник, но машина уже тронулась с места, и его слов Керенский не услышал.

Глаза полковника налились кровью, он со злостью приказал адъютанту:

– Арестовать унтер-офицера Линицкого! Под суд его!

Оказавшийся рядом с Линицким поручик взял у него из рук винтовку. Солдаты хотели было окружить Линицкого, чтобы защитить его, но полковник уже держал в руках револьвер и выстрелил в воздух.

– Кто посмеет оказать сопротивление, пристрелю на месте. По законам военного времени.

Полковник был настроен весьма решительно, никто не решился противоречить ему. Впрочем, Леонид и не думал сопротивляться, он спокойно, заложив руки за спину, следовал к каменному сараю, где размещалась полковая гауптвахта.

Леонид Линицкий оказался на фронте уже в то время, когда российская армия по сути никаких активных действий не вела. В атаку никто не ходил, лишь лениво перестреливались оба противника, чьи окопы находились друг от друга на расстоянии менее полуверсты. Зато на передовой окопались большевистские агитаторы, непонятно как пробиравшиеся туда. И они здорово делали свое дело. От армейской дисциплины практически ничего не осталось.

А юность и горячность Линицкого отнюдь не являлись в данном случае его союзниками, скорее наоборот. Когда Леонид увидел сидевших за столом суровых, а то и вовсе злых офицеров-судей во главе с самим командиром полка, он понял, что добром этот суд не закончится. Так оно и случилось: за срыв митинга военного и морского министра по законам военного времени его приговорили к смертной казни. Леонид побледнел, задрожал всем телом. Но просить о снисхождении не стал. Впрочем, снисхождение к Линицкому проявил сам суд, когда зачитывался окончательный приговор:

– Принимая во внимание молодость унтер-офицера Линицкого и давая ему возможность загладить собственную вину служением Отечеству, суд решает заменить смертную казнь на службу в штрафном полку.

Линицкому повезло в том смысле, что к тому времени в русской армии были сформированы первые штрафные части (полки и батальоны), куда отправляли не только дезертиров, но и провинившихся в более серьезных нарушениях воинской дисциплины и воинского долга. При этом служба штрафников в штрафных частях того времени была ничуть не слаще, чем в штрафбатах Второй мировой: к примеру, некоторых штрафников приковывали цепями к пулеметам и оставляли прикрывать отход наших войск.

Услышав окончательный вердикт военного суда, Линицкий даже не смог облегченно выдохнуть – не было сил. Как не было сил и стоять на ногах. И если он не упал, то только благодаря необыкновенной силе воли.

В штрафном полку оказалось не так страшно, как поначалу казалось Линицкому. Керенскому таки не удалось возбудить солдат к наступлению на фронте. Соответственно, и штрафники никакого участия в боевых действиях не принимали. Зато их использовали на самых черных и грязных работах, которые изматывали не хуже боев: рыли окопы непонятно зачем, таскали мешки с песком, укрепляя брустверы, восстанавливали разрушенные вражеской артиллерией строения… Линицкий при этом еще и успевал читать. Он наладил контакты с большевистским советом солдатских депутатов и ему приносили брошюры Ленина, Троцкого и других большевистских вождей. По вечерам они с товарищами по штрафному полку обсуждали прочитанное, растолковывали непонятливым отдельные фразы и мысли…

А в это время в России события шли своим чередом: неудавшееся июльское выступление большевиков, после которого на их вождей начались гонения и вообще партия оказалась на грани закрытия, а Ленину с Зиновьевым пришлось тайно покинуть столицу и скрываться то ли в шалаше на станции Разлив, то ли на чердаке дома большевика Емельянова, то ли вообще перебраться в Финляндию; затем было не менее неудавшееся выступление генерала Лавра Корнилова, возжелавшего взять на себя во имя спасения России роль диктатора, однако его, боевого генерала, перехитрил опытный политик, председатель Временного правительства Александр Керенский, сумевший не допустить мятежные войска в Петроград.

В рядах войск, которые вел в конце августа 1917-го на Петроград генерал Корнилов, находились штабс-ротмистр лейб-гвардии Уланского Его Величества полка Александр Александрович Линицкий и корнет Михаил Александрович Линицкий, сыновья генерал-майора Александра Ивановича Линицкого, и двоюродные братья Леонида.

Затем наступила осень. Холодная с дождями и обильным листопадом. Линицкий уже несколько раз подавал рапорт на имя командира полка с просьбой предоставить ему отпуск. Помогла болезнь – простуда. В октябре месяце он-таки добился своего – получил отпуск и тут же отправился домой, в родную Ахтырку, к семейному очагу.

А потом случился вооруженный переворот, к власти пришли большевики во главе с их вождем – Владимиром Лениным. Разумеется, уже ни о каком возвращении ни в какой штрафной полк не могло быть и речи. Леня Линицкий и его мать, Надежда Петровна, облегченно вздохнули. Можно было подумать о том, что же делать дальше.

Впрочем, думать долго не пришлось: конечно, учиться. Леонид отправился в Харьков, где находился один из самых первых университетов в России, и записался на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета вольным слушателем.

Едва известие о свержении с престола императора Николая Второго достигло Киева, как тут же, 3 марта 1917 года, две партии – Общество украинских прогрессистов и Украинская социал-демократическая рабочая партия – в киевском клубе «Родина», что на Владимирской, 42, собрали более сотни представителей украинских политических партий, солдат, рабочих, духовенства, кооператоров, студенчества, общественных и культурных организаций. На этом собрании родилась идея создания организации для координации национального движения. Так, в жесткой полемике и острых дискуссиях, родилась Украинская Центральная рада – поначалу просто украинский представительный орган политических, общественных и культурных организаций, со временем, после апрельского Всеукраинского национального конгресса, превратившийся в революционный парламент Украинской народной республики.

Справедливости ради нужно отметить, что идея независимой УНР родилась не сразу. Рада разделилась на две партии – самостийников и автономистов. Первых возглавлял адвокат и общественный деятель Николай Михновский, выступавший за немедленное провозглашение независимости. Во главе вторых, ратовавших за автономию Украины в федеративном союзе с Россией, стояли писатель Владимир Винниченко и историк и публицист Дмитро Дорошенко. Впрочем, самостийники все же пошли на объединение с федералистами в надежде на то, что развитие революции приведет последних к признанию необходимости независимости Украины. Главой Украинской Центральной рады заочно избрали опального при царе, отбывавшего ссылку в Казани по обвинению в австрофильстве, украинского историка Михаила Грушевского.

И сразу после большевистского октябрьского переворота Украинская Центральная рада своим III Универсалом от 7 (20) ноября 1917 года провозгласила Украинскую народную республику с определенной территорией, но и с федеративными связями с Россией, а также утвердила закон о выборах в Украинское учредительное собрание. При этом по результатам выборов во Всероссийское Учредительное собрание на территории Украины большевики получили всего лишь десять процентов голосов, а все остальные партии социалистического направления – 75 %. Это, однако, не помешало пришедшим к власти большевикам 4 (17) декабря выдвинуть Украине ультиматум с требованием «оказывать содействие революционным войскам в деле их борьбы с контрреволюционным кадетско-калединским восстанием», который Центральная рада отвергла.

2 декабря 1917 года в газете «Сумской вестник» было опубликовано такое письмо-обращение начальника охраны города Сумы А. Линицкого:

«Покорнейше прошу в вашей уважаемой газете, господин редактор, напечатать следующие строки. Прилагая при этом выписку из приказа 5 ноября, сообщаю для сведения жителей города Сум и уезда, что вверенная им команда и я, являясь частью вышепоименованного полка, будем проводить в жизнь строго и определенно следующую резолюцию. Начальник охраны города прапорщик А. Линицкий. Резолюция 5-го зап. кав. полка. Выписка из приказа. В экстренном заседании исполнительного комитета Рады войсковых депутатов 5-го запасного кавалерийскаго полка и переменного его состава 27 ноября вынесена следующая резолюция.

Исполнительный комитет, обсудив резолюцию, вынесенную харьк. Советом рабочих и солдатских депутатов в заседании своем 27 ноября, на основании прежних постановлений Совета военных депутатов 5-го запасного кавалерийского полка и переменного состава, постановил:

1) Признать поход, начатый большевиками против Центральной рады, фактом явно недемократичным и не достойным имени истинных борцов за счастье и волю трудовых масс российской федерации республик.

2) Всеми силами протествовать против стремления большевиков передачи власти на территории Украины в руки Советов. Открыто заявить, что 5-й запасный кавалерийский полк со всем своим переменным составом, признающий власть Центральной рады и всецело подчиняющийся приказам войскового Секретариата Украины, будет бороться с тем, дабы власть и авторитет Центральной рады ни на йоту не были бы поколеблены или уменьшены, причем исполнительный комитет заявляет, что не дело большевикам заниматься государственным устройством Украины, сами знаем, что если Центральная рада не будет отвечать чаяниям и стремлениям украинского трудового народа, то она должна быть переизбрана.

С подлинным верно. Начальник охраны города и уезда прапорщик А. Леницкий. Сумы декабря 2 дня 1917 года».

После этого пробольшевистски настроенные депутаты Рады переехали в Харьков, где спустя восемь дней после ультиматума создали свое собственное правительство – Народный секретариат УНР, не подчиняющийся Центральной раде и Генеральному секретариату. Во всех крупных центрах власть правительства Центральной рады существовала к концу семнадцатого года лишь номинально. В Киеве это сознавали, но ничего уже поделать не могли.

Однако все равно не смирились с номинальной утерей и после разгона большевиками Учредительного собрания 6 января 1918 года Центральная рада 9 (22) января провозгласила IV универсал, согласно которому УНР провозглашалась независимой и суверенной страной, а Генеральный секретариат был преобразован в Совет народных министров УНР.

Но, как учил вождь большевиков: только та революция чего-либо стоит, если она умеет защищаться. И в УНР были созданы свои вооруженные силы.

Был брошен клич, на который довольно быстро откликнулись отряды «Вольного казачества», российские военнопленные-украинцы австро-венгерской армии, военнопленные-украинцы Германии и Австро-Венгрии, чьи войска в 1918 году оккупировали Украину. Но основную массу составили украинизированные дивизии Юго-Западного фронта еще царской армии. Ядром формирования регулярной Украинской армии был российский 34-й армейский корпус генерал-лейтенанта Павла Скоропадского, переименованный в августе 1917 года, после украинизации, в 1-й Украинский корпус. В сентябре на базе российского 6-го армейского корпуса сформирован 2-й Сечевой Запорожский корпус. В начале ноября 1917 года украинцы – офицеры, унтер-офицеры и солдаты Финляндского лейб-гвардии пехотного полка Российской императорской армии – сформировали Гайдамацкий курень под командованием сотника Пустовита. В декабре Симон Петлюра сформировал из добровольцев, преимущественно унтер-офицеров и солдат киевских военных школ, Гайдамацкий кош Слободской Украины. Зимой 1917/18 года некоторые из этих частей принимали участие в боях против большевистских войск на Левобережной Украине и во время обороны Киева, в то же время многие украинизированные части регулярной армии, поддержавшие Центральную раду в 1917 году, объявили о нейтралитете и отказались участвовать в возникшем военном конфликте между Украинской народной республикой и Российской советской республикой, в состав которой в то время входила провозглашенная большевиками в Харькове Украинская советская республика.

Таким образом, численность войск, подчинявшихся Центральной раде, достигала почти триста тысяч человек. Впрочем, к апрелю 1918 года в армии УНР оставалось приблизительно 15 тысяч человек, 60 пушек, 250 пулеметов. Однако особой дисциплиной эта армия не отличалась, не было никакой государственной организации украинской армии. Но немецких оккупантов не устраивала даже такая армия по соседству с собственной армией. И не без согласия германского кайзера Вильгельма на Украину был направлен георгиевский кавалер, генерал-лейтенант русской императорской армии, но уроженец Германии Павел Петрович Скоропадский, 29 апреля 1918 года совершивший государственный переворот и пришедший к власти.

В конце 1917 года Скоропадский возглавил сформированные Центральной радой национальные милицейские части, носившие название «Вольное казачество». 29 апреля 1918 года в Киеве на Всеукраинском съезде хлеборобов, куда съехались около семи тысяч помещиков и крупных крестьянских собственников, воспользовавшись затяжным кризисом Центральной рады УНР и опираясь на поддержку германских оккупационных войск, сочувствие офицерских кругов бывшей русской армии, зажиточного украинского крестьянства и казаков, Скоропадский был провозглашен гетманом Украины. После этого своей грамотой гетман Скоропадский распустил Центральную раду и Малую раду, а изданные ими законы отменил. Тем самым была упразднена Украинская народная республика и установлена Украинская держава. А сам Скоропадский принял официальный титул: «Его Светлость Ясновельможный Пан Гетман Всея Украины».

Ставший гетманом всея Украины, Скоропадский сначала занялся государственным строительством, а затем и строительством вооруженных сил, регулярной армии. К нему потянулись высшие офицеры и генералитет российской армии. Среди последних оказался и вернувшийся с Кавказского театра военных действий генерал-майор Александр Иванович Линицкий. Встреча с гетманом была недолгой, но конкретной. Два георгиевских кавалера, два боевых генерала понимали друг друга с полуслова. Хотя Линицкий и высказал свое недовольство германским покровительством Скоропадского.

– Дорогой мой Александр Иванович, куда деваться от этих немцев? – усмехнулся гетман. – Не они ли проплатили возвращение Ульянова в Россию? Не с ними ли большевики заключили мирный договор в Брест-Литовске? Поверьте мне на слово, генерал, наша разведка сообщает, что и у кайзера Вильгельма наступили непростые дни. Немецкая армия революционизируется. Австро-Венгрии более не существует. Так что максимум через полгода мы очистимся от немецких покровителей и от большевистской заразы. Мы построим независимую Украинскую державу, которую будут если не бояться в Европе, то уважать и принимать нас как равных.

Линицкий посмотрел в глаза Скоропадскому, тот выдержал взгляд, и Александр Иванович впитал в себя уверенность гетмана.

– Хорошо, Павел Петрович, я согласен. Но хотел бы прояснить, кем вы меня видите?

– Во-первых, вы будете переоформлены в генерал-хорунжии. И получите в командование Отдельную конную Екатеринославскую бригаду.

– Кто начштаба?

– Генерал Кислицын.

Линицкий немного помолчал, вспоминая, доводилось ли ему ранее пересекаться с Кислицыным, затем снова спросил:

– Снабжение, вооружение?

– Об этом даже не беспокойтесь, – успокоил его Скоропадский.

– Мои сыновья будут служить у меня.

– Разумеется, господин генерал-хорунжий!

Они одновременно встали.

– Слава Украине! – вытянувшись в струнку, четко произнес Линицкий.

– Слава Украине! И принимайте бригаду.

Они пожали друг другу руки. На следующий день генерал Линицкий выехал в Екатеринослав.

Армия гетмана Скоропадского состояла из 8 корпусов, 20 пехотных и 4 кавалерийских дивизий, 6 кавалерийских бригад, 16 легких и 8 тяжелых артбригад. Эти кадровые части состояли исключительно из подразделений российской Императорской армии (11, 12, 15, 31, 33, 42-й пехотных, 3-й и 4-й стрелковых, 7, 8, 9, 10, 11, 12-й кавалерийских, подразделений 4, 13, 14, 19, 20, 32, 34, 44-й пехотных, 3-й и 16-й кавалерийских дивизий) с прежним офицерским кадром. Собственно, все 64 пехотных (кроме полков 4-х особых дивизий) и 18 кавалерийских полков представляли собой переименованные полки русской армии, три четверти которых возглавлялись прежними командирами. Все должности в гетманской армии занимали русские офицеры, в абсолютном большинстве даже не украинцы по национальности. Избыток кадровых офицеров позволил военному министру в июне издать приказ об увольнении из армии всех офицеров военного времени с предоставлением им права доучиваться на положении юнкеров в военных училищах.

Гетман Скоропадский прекрасно понимал, что Украина обречена на войну с большевиками. Это вытекало просто по логике событий – лишившись Украины и Кубани, большевики остались без хлеба. И нужно отдать должное, украинские части воевали с большевиками не без успеха.

Часто жалуются, что гетманская армия была «армией без солдат». Особенно отличился в боях 2-й Запорожский полк на Черниговщине, вскоре превратившийся в корпус. Запорожский корпус по сути выгнал из Украины большевиков и поднял украинские флаги в Крыму. Правда, после этого гетман переформатировал корпус в трехтысячную дивизию.

Еще 9 февраля 1918 года в селе Гнативна под Киевом, куда стянулись все отряды и подразделения украинского войска, участвовавшие в киевских боях, по инициативе генерала Константина Присовского и подполковника Петра Болбочана состоялось большое совещание, на котором было принято решение объединить все имеющиеся силы в одно соединение под единым командованием. Новое подразделение получило название Отдельного Запорожского отряда. Командиром его стал генерал Присовский.

Положение отряда было неслыханно трудным. Запорожцам не хватало самого необходимого – продуктов, оружия и боеприпасов. К тому же отряд сражался фактически в окружении – с востока его давили красные части командарма Муравьева, с запада – отряд красного комдива Киквидзе, а с юго-запада – обольшевиченные полки 2-го гвардейского корпуса. Однако запорожцы блестяще вышли из затруднения. Стремительным ударом они заняли Коростень и захватили склады оружия и военного имущества. Ударом на Сарны они выбили из города большевиков Киквидзе и заставили эшелоны 2-го гвардейского корпуса (который сам рвался по домам) обходить позиции запорожцев стороной.

23 февраля 1918 года 2-й курень подполковника Болбочана приблизился к Житомиру. Позиции для наступления были выбраны настолько удачно, а секторы обстрела подобраны настолько умело, что 24 февраля большевики Киквидзе рванули из города после первой же атаки. Развивая успех, Запорожский отряд двинулся вперед. 1 марта от большевиков был освобожден Киев. 30 марта – Полтава, 6 апреля – Харьков. 24 апреля курени 2-го запорожского полка подполковника Болбочана маршировали по улицам освобожденного от красной власти Симферополя.

Однако накануне антигетманского восстания Запорожская дивизия снова начала пополняться, причем уже бойцами первого всеукраинского армейского призыва. Запорожцы отблагодарили за это гетмана – стали ударной силой восстания на Харьковщине. Вскоре Запорожская формация опять была развернута в корпус в две дивизии (около 16–20 тысяч штыков и сабель).

Славно повоевал с большевиками, да еще и вкупе с махновцами, генерал Линицкий. Правда, старший сын Александр уже в августе вступил в Добровольческую армию, где сначала служил ротмистром в Запасном кавалерийском полку, а затем был назначен Деникиным командиром эскадрона Сводно-гвардейского кавалерийского дивизиона.

Младший же сын генерала Линицкого, поручик Михаил Линицкий, погиб в бою 30 июля 1919 года.

К лету 1918 года на Украине находилось не менее трети всего русского офицерства: в Киеве до 50 тысяч, в Одессе – 20 тысяч, в Харькове – 12 тысяч, Екатеринославе – 8 тысяч. Как вспоминал генерал барон П.Н. Врангель: «Со всех сторон России пробивались теперь на Украину русские офицеры… ежеминутно рискуя жизнью, старались достигнуть они того единственного русского уголка, где надеялись поднять вновь трёхцветное русское знамя».

Но после случившейся в ноябре 1918 года революции в Германии, свергнувшей с престола кайзера Вильгельма, позиции Скоропадского значительно ухудшились, осенью – зимой 1918 года произошло антигетманское восстание, которое возглавил Симон Петлюра, и части, сформированные гетманом, массово перешли на сторону социалистов из Директории. Директория получила практически готовые государственные учреждения и воинские части. Но не удержала. Из примерно ста лиц высшего комсостава гетманской армии лишь менее четверти служили потом в украинской (петлюровской) армии, часть погибла в ходе петлюровского восстания или эмигрировала из объятой пламенем гражданской войны страны, а некоторые оказались в Красной армии. Но большинство офицеров впоследствии служило в белых армиях.

К генералу Антону Ивановичу Деникину в Вооруженные силы Юга России переходили целыми дивизиями. Правда, Деникин не брал на службу бывших гетманцев, которых считал предателями общерусского дела, и отправлял их в резерв. Более того, все офицеры, служившие в гетманской армии, должны были при поступлении во ВСЮР пройти специальные реабилитационные комиссии (это приравнивало их к офицерам, служившим у большевиков), что было несправедливо, поскольку эти офицеры в огромном большинстве не только относились с сочувствием к добровольцам, но и воевали с большевиками.

Да и то сказать: пополнение украинскими частями было больше на бумаге. Так, к Деникину присоединилась почти вся украинская кавалерия (кроме 2-й дивизии). Правда, здесь не обошлось без курьезов – в 1-й кавдивизии оказалось всего лишь пятьдесят сабель, а в 4-й и того меньше – только десять. 2-я кавалерийская дивизия генерала Барбовича, которая вышла из Харькова в количестве 350 сабель, по дороге к Деникину «усохла» до 74 сабель. Куда же делись все остальные? Вероятно, рванули по домам, не желая умирать ни за украинских социалистов, ни за «единую-неделимую».

Самой же крупной и наиболее дисциплинированной частью, присоединившейся к Добровольческой армии, оказался Екатеринославский корпус, включавший и Отдельную бригаду генерала Линицкого – около тысячи человек. Но и в этом случае Деникин отправил всех «гетманских» генералов в резерв чинов при штабе Главнокомандующего Вооруженными силами Юга Росссии. Так генерал Линицкий оказался в Белой гвардии.

Харьков последних лет десятых годов ХХ столетия напоминал потревоженный пчелиный улей. Все чаще и чаще на улицах города можно было встретить людей с растерянными лицами, по которым харьковчане безошибочно определяли беженца. Из-за наплыва беженцев свободного жилья в городе не осталось – все заняли перемещенные лица, благодаря которым взлетели цены. Если раньше комната стоила 50 рублей в день, то теперь хозяева брали и по двести – триста, а маленькие в 20–25 рублей стали стоить 70—100. В то время любое приграничное местечко промышляло перевозом беженцев через границу. Многие частные дома превращались в постоялые дворы. Хозяева брали с постояльцев большие деньги и рекомендовали возчиков, знавших, как провезти мимо большевиков. Зачастую такие переезды охранялись матросами, сопровождавшими подводы.

Среди обывателей ощущение страха и тревоги также нарастало с каждым днем. Одна пожилая женщина, плача, говорила: «Ох, что-то будет, говорят, приехали товарищи буржуев резать…» Солдаты успокаивали ее: «Не бойсь, тетка! Все это бабские выдумки. Не резать приехали, а порядок устанавливать».

В то время мостовые в Харькове были плохи, лишь на лучших улицах они были хорошо выложены гранитными кубиками, схваченными цементом. Окраинные же улицы не везде замощены. Тротуары в центре города асфальтовые или из цементных плиток; на второстепенных улицах – из плит песчаника и деревянные. Извозчики главным образом были одноконные, таких харьковчане называли «ванько». Лучшие извозчики шиковали на резиновых шинах, но у них и такса была дороже. Впрочем, все большей популярностью у горожан пользовались трамваи-конки, которые, во-первых, перевозили гораздо больше пассажиров, а, во-вторых, брали дешевле извозчиков (за пять копеек можно было проехать полгорода), количество которых постепенно снижалось до нескольких тысяч. На весь город было около трехсот автомобилей. Росту их популяции не способствовали плохие мостовые и такие же плохие шоссе и проселочные дороги за городом. Освещение в городе на окраинах керосиновое и электрическое, в центре газовое и на некоторых улицах электрическое. В последнее время большие уличные дуговые фонари заменялись большим числом калильных лампочек, чем достигалось несравненно более сильное и равномерное, хотя и не столь эффектное освещение улиц.

По вечерам окраины Харькова засыпали чутким сном. Улицы становились совершенно безлюдны. Сквозь редкие промежутки между порывами ветра хлопали то близкие, то далекие выстрелы из винтовок. После каждого близкого выстрела запоздалый пешеход бегом и без оглядки одолевает короткое расстояние до ближайшего внушительного предмета, чтобы спрятаться. Останавливается, переводит дух, а выждав момент, срывается и бежит дальше.

Харьков с начала 1918-го вплоть до конца 1919 года неоднократно переходил из рук в руки. Войска Центральной рады, немецкие оккупанты, большевики, гетманцы Скоропадского, петлюровцы, белогвардейцы, снова большевики… В 1918–1919 годах Харьков – столица Донецко-Криворожской Республики, а с 1919 года и вовсе столица Украины.

После начавшегося в мае 1919 года наступления армий Деникина красные отошли из Донской области, оставив Донбасс и Харьков, с тем, чтобы уже в августе начать контрнаступление против армий Деникина. От всех этих военных перипетий Харьков очень сильно пострадал.

Леня Линицкий после возвращения домой решил продолжить учебу. Он записался на физико-математический факультет Харьковского университета. Ему надоело воевать. И он полностью погрузился в атмосферу студенческого быта, которому не мешала даже продолжавшаяся война.

Зато преподавателям эта самая война и неустроенность быта доставляла огромные неудобства – тогда было не до образования, и преподавателям часто не платили зарплату за их труд. Отдельные учреждения отправляли своих ходоков не только к харьковским властям, но и в Киев, и наиболее расторопные возвращались с деньгами.

Впрочем, жизнь в учебных заведениях при этом не останавливалась. И некоторые студенты, гимназисты и профессора работали и учились с увлеченим. Так, известен случай, когда летом 1919 года профессор Харьковского университета, где возглавлял кафедру анатомии Владимир Петрович Воробьёв (который потом вместе с профессором Збарским бальзамировал Ленина), преподавал еще и в Художественном училище анатомию. Он был большим поклонником и ценителем обнаженного тела и чем-то вроде председателя клуба нудистов. Однажды на главной улице Харькова Сумской произошел такой случай. Из дверей гимназии Е.Н. Драшковской, из здания с большими стеклянными фонарями на крыше (нынешний «Дом физкультуры»), вышла великолепно сложенная обнаженная девушка, перешла улицу и скрылась за дверью дома. Извозчики остановили лошадей, вся публика на улице окаменела и прижималась к стенам, когда она проходила мимо. Говорили, что тут не обошлось без Воробьёва.

Да не только преподавателям было плохо и безденежно. Для властей разного толка в период 1917–1920 годов одной из самых острых проблем был дефицит денежной наличности. Так, при гетмане целая армия земских служащих осталась с пустым кошельком и с пустым желудком, и чтобы выжить, вынуждена была распродавать свой домашний скарб. Земская управа реагировала на это лишь обещаниями, ссылаясь на отсутствие денежных знаков. В последние дни нахождения у власти Директории Харьковская городская управа смогла выплатить жалованье работникам лишь за половину января, опять-таки исходя из наличности кассы. Да и у Советов достаточного количества денег не хватало, и сотрудники всех учебных заведений оставались без жалованья с января по май 1919 года.

Линицкий все-таки не выдержал всей этой неустроенности и после первого же курса университета ушел в Красную армию.

В мае – июне 1919 года Добровольческая армия генерал-лейтенанта Владимира Зеноновича Май-Маевского материализовалась совершенно неожиданным образом под Харьковом. Она появилась из тумана Каменноугольного района, где считалась большевиками вплоть до поздней весны 1919 года надежно зафиксированной и неопасной для продвижения идей Мировой революции. Так начинался выход армии Деникина на широкое оперативное пространство и московскую дорогу.

Ко второй половине июня 1919 года основные силы генерала Май-Маевского вплотную приблизились к Харькову, контролируемому Красной армией, и начали готовиться к штурму. Основное наступление на город развивалось силами 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова с юга и юго-востока. С 20 июня на подступах к городу завязались бои у железнодорожной станции Лосево, а затем в районе Паровозостроительного завода (нынешнего завода им. Малышева). В это же время силы красных заняли оборону у станции Основа, несколько атак белых на станцию были отбиты. Большие потери понес сводно-стрелковый полк Добровольческой армии.

Решающую роль в прорыве обороны Харькова сыграли Дроздовские части 1-го Армейского корпуса под командованием полковника Туркула, переброшенные под Харьков по железной дороге из района Изюма и Балаклеи. Высадившись 23 июня 1919 года из вагонов за несколько километров до крупной узловой станции Основа, дроздовцы 24 июня с утра атаковали позиции красных у станции, опрокинули их и, преследуя отступающих по железнодорожной ветке до станции Харьков – Левада, перешли реку Харьков по деревянному мосту у харьковской электрической станции. Перейдя мост, силы белых вошли в центральную часть города по улице Кузнечной.

Во время продвижения часть Дроздовского полка на улице Московской была обстреляна броневиком «Товарищ Артём» во главе с красным командиром Евгением Станкевичем, оказавшим наиболее ожесточённое сопротивление. Были убитые и раненые. Броневик белогвардейцы забросали гранатами и затем захватили, а его экипаж, состоявший из 4-х матросов, покинув машину, попытался скрыться в одном из домов на улице Рыбной, но был схвачен дроздовцами и тут же в присутствии народа расстрелян на Николаевской площади у стены Харьковской городской думы.

К 9 часам вечера город был взят, во время продвижения по городу единственное место, где большевики оказали значительное сопротивление, была Холодная гора, находящаяся в западной части города и с которой имелась возможность держать под огнем железнодорожный вокзал и центр города. Красные установили здесь орудия и пулеметы, стрелявшие по наступающим цепям. В скором времени белогвардейцам также были подвезены орудия, которыми и были подавлены батареи красноармейцев. Цепи быстро пошли вперед и под непрерывным пулеметным и ружейным огнем очистили гору. Остатки Красной армии отступили по Григоровскому шоссе, так как железная дорога была перекрыта еще утром. Этим объясняется и поспешность, с которой запоздавшие комиссары покидали днем в автомобилях Харьков.

Не получив поддержки со стороны других войск, отошедших от Харькова, отряд Александра Пархоменко, принявшего на себя командование красными войсками гарнизона, с отборным отрядом харьковских коммунистов, курсантов и моряков к утру 26 июня оставил город, прорвав кольцо окружения. При этом красные убитыми, ранеными и пленными потеряли больше 75 процентов защитников города, большие потери были и в 13-й армии.

Основные силы Добровольческой армии вступили в город на следующее утро, 25 июня 1919 года, по открытому дроздовцами пути и высадились на Южном вокзале, захватив попутно после короткой стычки оставленные красными на вокзале бронепоезда и бронеплощадки. Затем войска проследовали парадным маршем в сторону центра города по улице Екатеринославской (нынешний Полтавский Шлях). Во главе войск шел командир дроздовцев генерал В.К. Витковский.

В результате взятия Харькова Добровольческая армия уничтожила сильный узел сопротивления красных (названный Климом Ворошиловым «Красным Верденом» за его неприступность) на пути к Москве; захватила огромные трофеи: бронеавтомобили, бронепоезда, пулемёты, амуницию и боеприпасы; овладела важным промышленным центром. Таким образом, Вооруженные силы Юга России захватили не только важный в стратегическом отношении город, но также пополнили свои ресурсы и получили возможность использовать промышленный потенциал Харькова.

С огромным воодушевлением встретило Добровольческую армию население города. Вступающих засыпали цветами и встречали овациями. До поздней ночи на улицах толпился народ, обсуждая события.

Практически на следующий день в Харькове в гостинице «Метрополь» по приказу коменданта города полковника Гравицкого началась запись добровольцев в армию, и уже первый день записи дал 1500 человек добровольцев. Буквально за несколько дней их число возросло до 10 000 человек. При этом ряды Белой армии пополняли многие рабочие Харькова. Кроме них записывались юнкера, офицеры, студенты, представители буржуазии, интеллигенция. Был даже сформирован Харьковский студенческий боевой отряд. Белую армию поддержала и большая группа милиционеров Харькова (около 260 человек), которая присоединилась к ней в городе. Когда в город вошел 2-й Корниловский полк Добрармии, туда влилось столько офицеров, что взводы 1-й офицерской роты разбухли до 80 человек. Много офицеров было из народных учителей, землемеров Харьковской землеустроительной комиссии, артистов театра Корш, студентов, техников, служащих земских управ, учителей городских училищ и даже семинаристов. И если еще 18 мая во время боев в Каменноугольном бассейне (Донбассе) армия насчитывала 9600 бойцов, то к 3 июля, через неделю после взятия Харькова и пополнения армии горожанами и добровольцами, ее численность, несмотря на боевые потери и потери от болезней, возросла до 26 тысяч бойцов. Здесь же в Добровольческую армию вступил подростком великий писатель Гайто Газданов, автор романов «Золотой будда», «Вечер у Клэр» и других.

В начале июля 1919 года командир 1-го Армейского корпуса генерал Александр Кутепов объявил в Харьковской области приказ, согласно которому мобилизации подлежали: штаб-офицеры до 50-летнего возраста, обер-офицеры, юнкера, подпрапорщики, сверхсрочные, унтер-офицеры, вольноопределяющиеся 1-го и 2-го разрядов до 43 лет, занимавшиеся хлебопашеством до 24 лет, учащиеся, сверстники которых призваны на военную службу, и прочие граждане, в том числе преподаватели до 35-летнего возраста. Мобилизации подлежали также все пленные красноармейцы, не состоявшие в большевистской партии, и служившие в Красной армии бывшие офицеры, не являющиеся коммунистами.

Впрочем, приказ приказом, но жизнь рассудила несколько иначе. Прием добровольцев протекал без признаков какой-либо системы. Каждая часть образовывала свое вербовочное бюро, которое и принимало всех желающих без лишних формальностей. Выбор части зависел исключительно от желания поступающих, причем это желание являлось зачастую следствием чисто внешних впечатлений. Одних соблазняла нарядная форма дроздовцев, у других оказывались знакомые в артиллерии. А, к примеру, в Белозерский полк добровольцы записывались по той причине, что им понравились каски, которыми блистали белозерцы на параде в день приезда главнокомандующего Добрармии Антона Ивановича Деникина. Впрочем, офицеров привлекал Белозерский полк как полк прежней императорской армии.

Генерал-лейтенант Май-Маевский устроил свою штаб-квартиру в Доме дворянского собрания на Николаевской площади. Том самом, где разворачивались основные события фильма «Адъютант его превосходительства». И где действовал и советский контрразведчик, адъютант Май-Маевского штабс-капитан Марков, протопип киношного штабс-капитана Кольцова. При главноначальствующем находились советы представителей ведомств и помощник по гражданской части. На пост помощника был назначен генерал-майор М.М. Бутчик. В сквере перед гостиницей «Гранд-отель» на Сергиевской площади делегация русских промышленников во главе с Рябушинским вручила Май-Маевскому золотую шашку.

Все ждали прибытия в Харьков генерала Деникина. Антон Иванович не заставил себя долго ждать: прибыл сюда 28 июня. В честь него в городе был организован парад добровольческих частей, который состоялся на Соборной площади.

На Николаевской и Соборной площадях был молебен, который отслужил архиепископ Тихон, а епископ Феодор преподнес икону. Войска прошли маршем: полки 1-й Дроздовский, Терский, Белозерский, инженерный взвод, пулеметная команда, артиллерия и два броневика «Россия» и «Полковник Войналович». На вокзале для встречи выстроена в почетном карауле знаменная рота 2-го Дроздовского офицерского полка с оркестром духовой музыки.

– Здравствуйте, славные мои боевые товарищи Дроздовцы! – приветствовал свои войска генерал Деникин.

После парада Деникин присутствовал на торжественном молебне, посвященном освобождению города, на площади перед Никольским собором. Жители города и депутации городских общественных организаций преподнесли Главнокомандующему хлеб-соль на специальном блюде. Кроме того, фабриканты пожертвовали на нужды Добрармии 2,5 млн рублей.

А уже 3 июля Деникин обнародовал свою Московскую директиву и именно из Харькова начал свой поход на Москву.

Все эти события наблюдал Леонид Линицкий, облаченный в свою унтер-офицерскую форму, правда, без погон. Все замечал и подмечал, что-то записывал, вернувшись домой, но больше полагался на свою память. Общался с харьковчанами и бойцами Добрармии, незаметно для них выведывая нужные данные.

В середине июля 1919 года Линицкий уже воевал в составе 13-й Красной армии. Впрочем, долго воевать не пришлось.

К концу августа прорыв красных на Купянск и Волчанск был окончательно ликвидирован, и части Добровольческой армии получили возможность продолжать прерванное наступление. С другой стороны, неудача красных в широко задуманной ими операции, для которой были собраны значительные силы, больно отозвалась на моральном состоянии Красной армии, и без того сильно потрепанной на линии рек Сейм и Сеймица. Добровольческая армия не встретила поэтому того сопротивления, которое ожидалось при взятии укрепленного района города Курска. В одном из ожесточенных боев под Курском в августе Линицкий был тяжело ранен. Медицинская комиссия после выздоровления признала его негодным к воинской службе. Линицкий вернулся в Харьков и продолжил учебу в университете. При этом снова тренировал свою память и смекалку, замечая и запоминая все, что касалось Вооруженных сил Юга России.

Командарма 13-й армии из латышских стрелков Роберта Эйдемана сменил еврей Иероним Уборевич. Порядка стало несколько больше, Уборевич оказался более решительным военачальником и первым делом наладил дисциплину. Пора было перехватывать иницитиву у деникинцев.

Командование Южным фронтом влило 13-ю армию в состав группы войск Владимира Ивановича Селивачёва, генерал-лейтенанта царской армии, участника корниловского мятежа августа семнадцатого, после чего 9 сентября он был отстранен от должности «за причастность к мятежу» и заключен в Бердичевскую тюрьму. Спустя два дня, 11 сентября, «эвакуирован в Россию по состоянию здоровья», зачислен в резерв штаба Киевского военного округа. 29 января 1918 года ушел в отставку по состоянию здоровья. Но уже в декабре восемнадцатого года призван в Красную армию, в комиссию по исследованию и использованию опыта войны при Всеросглавштабе. В 1919 году несколько месяцев провел под арестом в тюрьме по обвинению в принадлежности к подпольной офицерской организации. В августе 1919 года командующий Южным фронтом Егорьев сделал Селивачёва своим помощником, одновременно назначив его командующим ударной группой войск с численностью группы около 40 тысяч штыков, 4,1 тысячи сабель, 235 орудий, 1236 пулеметов, и действовала она на участке фронта в 410 километров. Впрочем, недоверие к Селивачёву со стороны руководства Красной армии никуда не делось.

В этот момент и пришел в Красную армию бывший унтер-офицер российской императорской армии Леонид Линицкий.

Комполка Бирюков настороженно встретил юного новобранца.

– Как фамилия?

– Линицкий.

– Из дворян?

– Так точно! Но это не помешало мне сорвать выступление Керенского на фронте, в результате чего меня приговорили к смертной казни, замененной позже штрафным полком.

– Это совсем другое дело, товарищ Линицкий, – комполка уже более дружелюбно посмотрел на Линицкого. – Ротой сможешь командовать?

– Я старший унтер-офицер царской армии, командовать умею.

– Вот и отлично!

Группа Селивачёва начала наступление 15 августа 1919 года с нанесения удара в стык Донской и Добровольческой армий. Несмотря на действия в тылу группы конницы Мамонтова, наступление поначалу проходило успешно. К 25 августа были заняты Новый Оскол, Бирюч, Валуйки. Части группы продвинулись к Белгороду, были заняты Волчанск и Купянск, конные разъезды красных находились уже на подступах к Харькову.

В атаку пошла конница белогвардейцев. На полном скаку белая конница с гиком и криками приближалась к передовым окопам красных. Линицкий выжидал, приставив к глазам бинокль, бойцы из его роты напряглись. Винтовки были нацелены на врага, пулеметчики держали пальцы на гашетках.

– Пулеметчики, огонь! – наконец прозвучала команда.

И словно цепные псы, сорвавшиеся с цепи, посыпались пули из стволов моментально раскалившихся пулеметов. Первые жертвы падали под ноги своим и чужим коням, но пули не щадили и самих животных.

– Огонь! – снова скомандовал Линицкий.

И тут уже защелкали затворы мосинских винтовок.

И вдруг сверху послышался шум моторов. Красноармейцы подняли головы и увидели два довольно низко летящих биплана. Деникин, пожалуй, первым в Белой армии применил авиацию. Самолеты некоторое время кружили над красными окопами, затем с одного из самолетов вниз полетела со свистом бомба. Один из бойцов поднял винтовку и выстрелил вверх по самолету. Тот набрал высоту и улетел на очередной круг. Второй пилот полил землю пулеметной очередью и тоже, вслед за первым, улетел на разворот.

Тем временем конница врага уже почти достигла окопов, а там вдали, под ее прикрытием, бежали навстречу пехотинцы армии генерала Кутепова. Тут конница начала рассеиваться в разные стороны, и Линицкий понял, что предстоит настоящая рукопашная рубка.

– За мной, товарищи! Вперед, за власть Советов!

Линицкий, подняв вверх руку с маузером, выскочил из окопа. Тут же его примеру последовали и бойцы. А рядом, справа и слева, так же поднимался в атаку весь полк Бирюкова во главе со своим командиром.

Та атака завершилась для красного полка успешно, город Купянск был взят красными войсками, только вот Леонид Линицкий этого не узнал: он упал, сраженный сразу несколькими пулями – в грудь, в легкое, в плечо…

Леонид Линицкий перед выпиской из госпиталя был признан комиссией негодным к воинской службе. Для него это было ударом. Он тяжело его переживал. С другой стороны, как могло быть иначе, если врачам не удалось даже вытащить все пули из тела молодого человека: ему так и пришлось жить с кусочками свинца в организме.

Мать, Надежда Петровна, как могла, старалась отвлечь сына, а потом предложила ему вернуться в университет и продолжить учебу. К тому времени в Харькове уже окончательно установилась советская власть, стало тихо, налаживалась мирная жизнь.

– Пожалуй, вы правы, мама. Так будет лучше.

Тем не менее, даже продолжая учебу на естественном отделении физико-математического факультета Харьковского университета, Леонид, помимо учебников и конспектов, постоянно читал газеты со сводками с фронтов Гражданской войны. Он не мог оставаться безучастным от всего происходящего. И тренировал свое тело, укреплял организм.

Тем временем, к лету 1920 года на юге Украины, в Крыму и на Кубани активизировались Вооруженные силы Юга России, которые к тому времени уже возглавил генерал-лейтенант барон Петр Федорович Врангель, которого большевики окрестили «черным бароном» за его любимую черную бурку. Война притягивала к себе. И Линицкий не выдержал, снова рванул на фронт, добрался до противостоявшей врангелевцам 13-й армии Южного фронта. И вот уже командарм Иероним Петрович Уборевич подписывает приказ о зачислении красного командира Леонида Леонидовича Линицкого в разведотдел 13-й армии. Его начали готовить для заброски в тыл противника.

Так началась официальная служба Леонида Линицкого в советской разведке.

К августу 1920 года Красная армия уже полностью перехватила инициативу. Белая армия вынуждена была откатиться в окрестности Крымского полуострова. По всему чувствовалось, что Гражданская война шла к развязке. Однако же победа была хотя и желанна, но не так уж и близка и по-прежнему весьма кровава. На Южный фронт, на борьбу с Врангелем большевики перебрасывали лучших своих военачальников. Командовал фронтом Михаил Фрунзе, не проигравший в той войне ни одного сражения, хотя не служил в царской армии – и вообще не был кадровым военным. То же относилось и к Василию Блюхеру, с успехом завершившему боевой путь на Дальнем Востоке со своей 51-й стрелковой дивизией. 4 июля 1920 года Блюхер получил приказ о переброске дивизии на Южный фронт на борьбу с врангелевцами в Северной Таврии.

Начальник штаба 13-й армии вызвал к себе Леонида Линицкого. Только что штаб армии принял решение о направлении 51-й дивизии на Каховский плацдарм, и необходимо было направить туда гонца с этим секретным приказом. Выбор пал на Линицкого, уже проверенного бойца и, хоть и молодого, но опытного разведчика.

– Товарищ Линицкий, товарищ Уборевич считает тебя одним из лучших наших разведчиков. И дает тебе важное задание, – начштаба взял со стола пакет и протянул его Линицкому. – Тебе следует отправиться в штаб 51-й дивизии и вручить этот пакет лично начдиву Блюхеру. Идти нужно будет через тыл врангелевцев, а там, сам знаешь, всякое может случиться. В случае, если ты вдруг окажешься в руках белых, пакет необходимо любым способом уничтожить. Задание ясно, товарищ красноармеец?

– Так точно! Можете быть уверены, я не подведу.

– Выйти ты должен еще засветло. Значит, у тебя есть еще пара часов, товарищ Линицкий.

Линицкий ушел готовиться в дорогу. Ему вручили соответствующий документ, который должен был засвидетельствовать в штабе 51-й дивизии, кто он такой. Как его и научили в разведшколе, свидетельство он заделал в каблук сапога, а сам пакет он спрятал на груди. Путь и в самом деле был неблизкий и весьма опасный – он ведь мог попасть и в руки ничего о нем не знавших красных, а мог и на белых напороться. К тому же то там, то здесь раздавалась стрельба, а то громыхали и настоящие бои.

Вот и в расположении 51-й стрелковой дивизии Блюхера шел бой. В минуты опасности Василий Константинович был спокоен и, казалось, даже весел. Без колебаний отдавал он приказы. Интуиция подсказывала ему расстановку сил, талант полководца позволял предвидеть исход боя еще до его начала. Бойцы видели, что Блюхер никогда не ошибается, и верили в него. С этой верой нередко и гибли.

Когда Линицкий выходил из штаба армии, он знал, что штаб 51-й дивизии находился довольно далеко от передовой. Но, еще не дойдя до нужного села, за несколько верст, он услышал боевые раскаты: беспрерывно строчили пулеметы, стреляли из винтовок. Там шел жестокий бой. Линицкий ускорил шаг. Стрельба была все ближе. Зато теперь он понял, что произошло: в тылу дивизии оказался передовой отряд белого генерала Слащёва. Дабы самому не оказаться в кольце белогвардейцев, Линицкому пришлось свернуть с дороги и огородами и садами обойти их. Он успокоился лишь тогда, когда увидел впереди бойцов с красными звездами на фуражках. Ползком, короткими перебежками приблизился он к передовой линии. Совсем близко были речные плавни, пахло влагой, перемешанной с пороховыми газами.

– Братцы, штаб дивизии где? – спросил он у ближайшего красноармейца, по пояс стоявшего в одиночном окопчике, локтями облокотившись на земляной бруствер.

Тот на секунду отвлекся от созерцания вражеской цепи сквозь мушку винтовки, внимательно окинув взглядом незнакомца, и тут же, перезарядив ее, спросил:

– А ты кто таков будешь?

– Гонец из штаба армии. У меня пакет для товарища Блюхера от командарма.

Красноармеец нажал на спусковой крючок, выстрелил и посмотрел в сторону выстрела: попал или нет. Затем, не поворачивая головы, ответил:

– В полуверсте отсюда, держись южнее. Во-он та хата, видишь? – махнул он в указанном направлении и снова стал целиться во врага.

Линицкий кивнул и, глянув на хату, все так же ползком, а где можно, и бегом, двинулся к штабу. Пули свистели совсем рядом, пришлось прижиматься к земле. Рядом упал замертво красноармеец. Линицкий оглянулся и увидел почти прямо перед собой нескольких белогвардейцев. Он тут же поднял винтовку убитого бойца и скатился в окопчик. Перезарядил трехлинейку, проверил, есть ли патроны, и начал стрелять. Учеба в унтер-офицерской школе, а также уже в красной разведшколе дала себя знать: пули попадали в цель. Но и противник стрелять умел. Двоих Линицкий успел застрелить, а третий попал в него. Линицкий застонал, но ему на выручку пришли красноармейцы. Они отбили атаку и в короткую передышку стали искать раненых товарищей, чтобы оттащить их подальше и спрятать в плавнях, пока не подойдут основные силы. Двое бойцов оказались и рядом с Линицким.

– Глянь, Мыкола, кажись, не наш? – удивленно осматривал Линицкого один из подошедших, долговязый и худой красноармеец в перепачканной грязью гимнастерке.

– Как же не наш. Глянь-ка, двух беляков завалил, – ответил второй, ростом чуть пониже и с маленькой бородой.

– Братцы, я гонец из штаба армии, – слабым голосом заговорил Линицкий. – У меня вот здесь, – он показал на грудь, – под гимнастеркой, пакет для товарища Блюхера с приказом командарма, товарища Уборевича. Мне в штаб надобно.

– Так ты идти-то сможешь? – спросил Мыкола.

– Не знаю! Помогите встать.

Красноармейцы подхватили Линицкого под руки, помогли ему подняться, но слабость и дрожание ног не позволили Леониду сделать и двух шагов.

– Давай-ка мы тебя перевяжем, браток, и в плавнях спрячем, а там подмога нам придет…

– Не надо в плавни, братцы. У меня же пакет, – Линицкий вытащил из-за пазухи слегка окровавленный конверт, запечатанный сургучной печатью. – Он никак не должен попасть к белякам.

Бородатый Мыкола начал перевязывать рану – были прострелены нога и живот.

– Коли доверишь нам, мы доставим пакет в штаб, – предложил долговязый. – Ты теперь не ходок.

Он взял у Линицкого пакет. Мыкола закончил перевязку, и они потащили Линицкого к плавням.

– Главное, чтоб к белякам не попал, – постанывая, умолял Линицкий. – Лучше уничтожьте его.

– Знамо дело. Мы ж не дурни.

– Беляки! – закричал Мыкола.

Долговязый выпрямился, глядя вдаль: там снова показалась белая конница.

– Бросьте меня! Бегом в штаб с пакетом! – приказал Линицкий.

До плавней оставалось совсем немного, но рисковать и в самом деле не стоило. Оба красноармейца положили Линицкого на землю, тот снова застонал от боли, и уже через пару минут они исчезли в густых зарослях ивняка. Линицкий пополз в том же направлении, но силы его покидали, кровь тонкой струйкой сочилась сквозь гимнастерку.

В том бою силы были неравными: белая конница воспользовалась эффектом неожиданности и прорвала оборону красных. Тем пришлось отступить. И вот уже белые пехотинцы бодро вышагивали по полю боя, высматривая раненых противников, чтобы добить их. Пленных брать не было никакого смысла. Так двое белогвардейцев оказалось рядом с Линицким. Почувствовав их приближение, Леонид застыл, практически не дыша и распластавшись по земле. Белогвардейцы остановились рядом, пытаясь определить, живой человек перед ними или уже труп. Один из них сапогом резким движением перевернул тело и, видимо, задел рану. Линицкий застонал.

– А, красная сволочь, живой, значит! – обрадовался белогвардеец. – Ну, тогда получай!

Он размахнулся и прикладом винтовки раскроил Линицкому череп. И тут же потерял к нему всякий интерес. Оба товарища продолжили путь в поисках очередных жертв.

Казалось бы, никакого спасения уже не было. Леонид лежал без сознания, истекая кровью. Но ему в очередной раз повезло. Появился еще один, теперь уже санитарный белогвардейский разъезд. Увидев окровавленного человека, двое санитаров подошли к нему, склонились. По окровавленной безо всяких знаков различия одежде сложно было определить, кто это – свой или враг. Пошарив по карманам, обыскав его и ничего не найдя, один из них разорвал гимнастерку, прислушавшись, не прикасаясь к израненному телу.

– Кажется, дышит.

– Давай его в госпиталь, там разберутся.

Второй жестом руки подозвал ехавшего следом на телеге товарища. Вдвоем они осторожно подняли и положили Линицкого рядом с еще двумя постанывающими ранеными на телегу. Не прошло и часа, как Линицкий уже оказался в полевом госпитале на операционном столе. Пришлось сделать трепанацию черепа, вынимать пули и зашивать простреленные живот и ногу. Через день он пришел в себя.

– Где я? – слегка повертев головой, спросил Леонид.

– В полевом госпитале армии его превосходительства генерала барона Петра Федоровича Врангеля, батенька, – обрадовался пришедшему в себя незнакомцу полноватый средних лет в очках в золотой оправе доктор. – Как ваша фамилия, голубчик?

– Линицкий!

И тут до Леонида дошло, что он в самом логове врангелевцев. Пошевелив ногами, он слабым голосом спросил:

– Где мои сапоги, доктор?

– Не волнуйтесь! Ваши сапоги ждут вас в палате. Это, кстати, единственные ваши вещи, которые у вас остались. Все остальное настолько пропиталось кровью, что мы их сожгли.

Линицкий кивнул. Его больше всего волновали сапоги. Ведь там, в одном из каблуков были спрятаны его документы, подтверждающие его статус красного лазутчика.

Между тем фамилия Линицкий, которую назвал Леонид, сыграла свою решающую роль. Доктор доложил главврачу.

– Уж не генерала ли Линицкого родственник? – предположил последний. – Вот что, дорогой Сергей Юльевич, отправляйте его с первой же партией в лазарет в Севастополь.

– Слушаюсь, Федор Николаевич.

Севастополь снова, как и шесть десятков лет тому назад, превратился в аорту целой страны, живущей под страхом закупорки тромбом этой жизненно важной артерии. Вся страшная сила противостояния единого еще всего пару-тройку лет назад народа сконцентрировалась в этом относительно небольшом, но героическом городе на берегу Черного моря. 1920-й год – решающий год советской власти, новой России. Выстоит или не выстоит?

Еще в начале октября 1919 года Вооруженные силы Юга России занимали территорию 16–18 губерний и областей с пространством 810 тысяч квадратных верст и населением 42 миллиона человек. Страны Антанты сделали Крым перевалочной базой военных поставок. Франция, требуя компенсации (военное имущество в обмен на пшеницу), превращала помощь в торговлю, военно-политические и экономические отношения с Белым движением из-за этого налаживались с трудом. Однако три обстоятельства объективно подталкивали Францию к более активным действиям в России: угроза большевизма; опасения русско-германского сближения; заинтересованность в уплате долгов российских правительств.

Англичане компенсаций не требовали. Их содействие было всесторонним – материальным, финансовым, политическим, отчасти сугубо военным (инструкторы). Однако неудачи белых, с одной стороны, давление собственных левых и профсоюзов – с другой, наконец, боязнь восстановления «единой и неделимой» России как возможной угрозы британским интересам приводят осенью 1919 года правительство Ллойд Джорджа к уменьшению масштабов помощи и поискам перемирия с большевиками. В конце декабря Антанта, по настоянию Англии, снимает блокаду Советской России.

Помощь Деникину оказывали также США, Италия, Греция и даже бывший противник – Болгария. В начале 1920 года в Севастополе высадились два эшелона болгарских войск. Но, несмотря на столь солидную поддержку извне, Красная армия при неоценимой помощи Повстанческой армии Нестора Махно, наносит во второй половине октября 1919 года ряд серьезных поражений деникинцам, и они начинают стремительно откатываться назад.

21 ноября Южный фронт красных получил приказ об общем наступлении. Ноябрь – декабрь – время отступления Белой армии, численность которой, примерно 50 тысяч человек, равнялась численности войск красного Южного фронта, на всех направлениях. Восток – донцы и кубанцы, а главное – добровольцы генерал-майора В.З. Май-Маевского, западнее – войска Киевского главноначальствующего А.М. Драгомирова и Новороссийского – Н.Н. Шиллинга. Против Махно сражался 3-й армейский корпус Якова Александровича Слащёва.

26 декабря Слащёв получил приказ главнокомандующего – прорываться на юг, организовать оборону Северной Таврии и Крыма. 7 января 1920 года он отдает приказ, согласно которому генералу Шиллингу поручено объединить командование и всю власть в Крыму и Таврии. Силы 3-го корпуса Слащёва составляли: около 2200 штыков, 12 тысяч шашек и 32 орудия. Для обороны Северной Таврии этого было ничтожно мало. Поэтому, нарушив требования Ставки, Слащёв отводит свой корпус за Перекоп. Если главнокомандование смотрело на Крым, как на что-то обреченное, то Слащёв принял решение: оборонять полуостров до последней возможности.

Полуостров, до начала 1920 года, стал глубоким тылом Вооруженных сил Юга России. Теперь Крыму предстояло испытать военную диктатуру деникинских властей. Сразу же были отменены все законы, приказы и распоряжения советской власти, украинского и крымского краевого правительств. Восстановлена Таврическая губерния. Бердянский, Мелитопольский и Днепровский уезды 25 июня включены в ее состав. 23 июля приказом главнокомандующего генерал-лейтенант Николай Николаевич Шиллинг был назначен главноначальствующим Таврической губернии. Позже – и Херсонской, а после успешного десанта в Одессу и захвата ее – главноначальствующим Новороссийской области в составе Одесской, Херсонской и Таврической губерний. Был восстановлен Правительствующий сенат. Деникин распустил городские думы и земства, назначив новые выборы. Возрастной ценз повышался до 25 лет, вводились двухлетний ценз оседлости и двухстепенность выборов.

Впрочем, население отнеслось к выборам почти индифферентно. Так, в Симферополе голосовало 4 тысячи человек – 10 % избирателей, в Ялте – 3 тысячи из 10 тысяч, в Евпатории – 1703 из 12 168, Балаклаве – 384 из 11 340… В городских думах большинство получили правые партии. В Симферополе победу одержали кадеты, в Ялте – домовладельцы, в Севастополе – социалисты. Национальные списки, особенно татарский, потерпели поражение.

Однако при всем своем афишируемом либерализме Деникин оставался убежденным сторонником диктатуры. В Крыму был введен паспортный режим и учет населения. Создаются паспортно-пропускные пункты. 2/3 декабря запрещается свободный въезд в Севастополь.

13 августа свет увидело постановление, которым всякая критика, распространение путем печати или в речах, произносимых в публичных местах, каких-либо сведений, имеющих целью вызвать раздражение или неудовольствие населения ВСЮР, армий Колчака, военных сил союзников, наконец, военных и гражданских властей, запрещалась. Виновные подвергались шестимесячному заключению или штрафу до 20 тысяч рублей. Севастопольским градоначальником предписывалось, под угрозой строгой ответственности, сдать всю литературу большевистского характера в трехдневный срок.

Начались репресии. Расстрелян за службу у большевиков офицер царской армии И.С. Статковский. Приговорены военно-полевым судом бывшие матросы Я. Карнаухов, Л. Каплин и другие. Расстреляно несколько советских работников. На 2 сентября отбывали срок 201 человек политзаключенных, под следствием находились 314; на 1 октября соответственно – 279 и 508. Большевики и сочувствующие им были объектом беспредельной ненависти деникинцев. Но репрессии не миновали и легальные как будто организации меньшевиков и эсеров.

8 августа арестован мировой судья 4-го участка Севастопольского судебно-мирового округа, бывший председатель Центрофлота эсер С.С. Кнорус. При обыске у Кноруса обнаружена корреспонденция, из которой, по словам начальника контрразведки, усматривается, что он вел непосредственные сношения с центральной советской властью. В ночь на 1 сентября по обвинению ни более ни менее как в государственной измене арестован городской голова Севастополя В.А. Могилевский. 2 сентября состоялось экстренное заседание Крымпрофа, исполкома Севастопольского совета профсоюзов и делегатов ряда союзов. Оно было несанкционированным, поэтому председательствующего Н.Л. Канторовича приговорили к шестимесячному заключению. Таким образом, в считаные дни меньшевики лишились почти всех своих вождей. Пострадали и эсеры.

Так Гражданская война, принимавшая всевозможные обличья, делала из человека все более совершенную машину для истребления соотечественников.

Уровень жизни неминуемо катился вниз. Жить стало хуже, чем при большевиках. Закономерно растет смертность, распространяются эпидемии: в 1919 году холера, инфлюэнца, тиф, в 1920-м – то же самое плюс случаи чумы. Все попытки рабочих, крестьян, служащих хоть как-то улучшить свое положение караются беспощадно. В деревнях опять появляется наводящий страх и ужас своими наездами отряд Шнейдера, которого не так давно открыто требовали отдать под суд. В Ак-Мечетской волости крестьяне, не желающие отдавать неподъемную для них арендную плату, оказывают карательному отряду первое в Крыму массовое вооруженное сопротивление. Последовала неизбежная расправа.

Авторитарный жесточайший режим, установленный Деникиным, был обречен. Он не имел никакой полноценной идейной, политической и экономической программы. Он не имел массовой опоры и существовал исключительно приказами, насилием, арестами и казнями. И никакая английская помощь спасти его не могла. 17 марта 1920 года Деникин переносит Ставку в Крым. Остаются считаные дни до его ухода с политической сцены.

13—14 марта агония Вооруженных сил Юга России завершилась новороссийским исходом. Рухнуло государственное образование юга, и осколки его, разбросанные далеко, катились от Каспия до Черного моря, увлекая людские волны. Утром 22 марта барон Петр Николаевич Врангель был в Севастополе. Совет ВСЮР единогласно высказался за Врангеля как преемника главнокомандующего.

Все смешалось в Крыму в разгар весны. На полуостров с Северного Кавказа хлынули остатки деникинских войск. К местному населению, беженцам, тыловым службам прибавилось 25 тысяч добровольцев, 10 тысяч донцов и кубанцев, и число их росло. Состояние войск, прибывших в Крым из Новороссии, было поистине ужасно, это была не армия, а банда. Орудия и обозы были брошены. Ружья и часть пулеметов сохранил еще Добровольческий корпус, в который была сведена Добровольческая армия под командованием Кутепова. Донцы и кубанцы в большинстве и этого не имели.

С утроенной энергией заработали в Крыму контрразведывательные органы обеих противоборствующих сторон, создав сильную агентурную сеть. Красные подпольщики подозревали в связи с контрразведкой Барона-Марсельзе, расстрелянного в партизанском отряде П. Макарова; Мигачева, Хижняченко и Круглова, расстрелянных в 20-е годы по приговору советского суда. Агентом контрразведки был член подпольного обкома РКП(б) А. Ахтырский. О существовании агентурной сети говорят целенаправленные аресты руководства подполья в городах Крыма и немногочисленные отчеты контрразведки и сводки.

Материалы на подпольщиков контрразведка получала во время обысков, некоторые подпольщики не выдерживали пыток и выдавали товарищей. По показаниям арестованной в Симферополе С.Я. Клейман было арестовано 5 человек в Симферополе и 2 человека в Евпатории. Арестованный в августе один из руководителей севастопольского подполья М.Д. Акодис выдал члена обкома РКП(б) Н.А. Глагмана, у которого на квартире были найдены печати областного комитета и партийные документы и т. д. Выявить агентуру было сложно, поскольку контрразведчики строго руководствовались «Инструкцией для ведения агентурного делопроизводства контрразведывательными органами», утвержденной в августе 1919 года, согласно которой сведения агентурно-розыскного характера получал узкий круг сотрудников, телеграммы отправлялись только шифрованные, и содержание их могло быть известно только начальнику пункта и лицу, ответственному за шифрование документа. Пункт 6 Инструкции гласил: «Все секретные сотрудники, работающие по заданиям контрразведывательных органов, могут быть записанными исключительно только в личную записную книжку начальника контрразведывательного органа, которую он должен всегда иметь при себе и при малейшей опасности ее уничтожить. Вся запись должна состоять в помещении трех слов: имени, отчества и фамилии сотрудника, без упоминания каких бы то ни было слов, касающихся агентуры, ее места жительства и занятий. Запись сотрудников должна быть зашифрована лично продуманным шифром начальника контрразведывательного органа». Для текущих дел в каждом пункте заводилась «Алфавитная книжка секретных сотрудников» с указанием только кличек. Эта книжка также подлежала немедленному уничтожению при малейшей опасности.

С другой стороны, не дремало и руководство Южного фронта. В апреле – мае 1920 года регистрационное (разведывательное) отделение 13-й армии Южного фронта Советской республики успешно внедрило резидентуру в органы Морского управления в Севастополе, которая передавала квалифицированные разведывательные данные о составе и передвижении белого флота, артиллерии и запасах топлива на судах, составе команд. Белой контрразведке не удалось раскрыть резидентуру, которая успешно работала до прихода в Севастополь частей Красной армии.

Вконец разложившиеся контрразведчики, осваговцы и тому подобные, предельно избалованные безнаказанностью типы нашли себе кумиров в лице генерала Покровского, а также начальника штаба генерала К.К. Мамонтова генерала Постовского. В конце концов генерал Врангель выдворил всех троих за границу. Работа по наведению порядка предстояла огромная. Врангель взялся за нее с решимостью, энергией, знанием дела. И начал он с самого себя.

Барон работал по 10–12 часов в сутки, требуя того же от подчиненных, с семи утра до полуночи. В восемь открывался прием – начштаба, комфлотом, начальника военного управления, просителей и прочих. С часу до двух – обед, с двух до пяти – опять доклады, вечером – опять приемы, работа за столом, изредка – прогулки, часто посещения воинских частей, лазаретов. Постоянно – выезды на фронт, непосредственное управление войсками.

Врангель совмещает посты главнокомандующего и правителя, то есть военную и гражданскую власти. После соглашения с казачьими атаманами его полный титул звучал так – Главнокомандующий Русской армией и Правитель Юга России. Эвакуированные в Ялту сенаторы и местные правые подали Врангелю записку, суть которой сводилась к тому, что другого устройства власти, кроме военной диктатуры, при настоящих условиях мы не можем принять – иначе это было бы сознательно идти на окончательную гибель того святого дела, во главе которого вы стоите. Само собой подразумевавшаяся диктатура выдвигалась не как временное необходимое зло, а как универсальное средство для спасения Родины. При диктаторе предполагался Совет из пяти начальников управления. Нечто типа деникинского Особого совещания, но не столь громоздкое. Врангель, однако, и без подсказок, сразу открыто провозгласил себя диктатором, то есть вождем, не обремененным законодательством и обладающим неограниченными полномочиями, и никогда не скрывал своей антипатии к демократической форме правления.

Репрессивная машина при Врангеле, как бы приняв эстафету от прежних администраций, работала, не сбавляя оборотов, перемалывая и правых и виноватых. Можно ли было в таких условиях говорить о безопасности населения и защите его прав? Но Врангель все-таки сумел сразу же внести в крымскую жизнь новые ноты, как бы они, приятно или раздражающе, ни звучали. Постепенно, но последовательно, устанавливается дисциплина: замолкают или удаляются из Крыма интриганы, успокаиваются войска, преследуются уголовники.

Фрондировало казачество, не скрывавшее своих чувств к добровольцам после Новороссийска, когда последние захватили корабли, бросив казаков на произвол судьбы. Главнокомандующему, несмотря на жесткие меры по отношению к автономистам, удалось, следуя заявленному курсу на консолидацию всех антибольшевистских сил, подписать 22 июля соглашение с атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани. Суть его сводилась к следующему: казачество получает полную независимость во внутреннем устройстве и управлении, главнокомандующий – полноту власти над всеми вооруженными силами, во внешней политике, в управлении железными дорогами и телеграфом. Исключительное внимание Врангель, как и его предшественники, уделял идеологии. Барон, будучи глубоко верующим человеком, не уставал пропагандировать и насаждать православие как духовную опору будущей возрожденной России. Земельный закон вернул церкви ее владения. Было создано Церковное военное управление во главе с епископом Вениамином, осуществлявшее руководство священниками во всех воинских частях. Врангель, полагаясь отныне на духовенство, ликвидировал армейские политотделы. Крымско-татарский вопрос при Врангеле стушевался, ушел вглубь. Татары неохотно шли в войска, всячески уклонялись от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось.

Режим Врангеля мог продержаться только за счет иностранной помощи. Армия целиком зависела от нее. Приходилось брать взаймы товарами под высокие проценты или расплачиваться золотом, валютой, сырьем. Весной армия снабжалась за счет остатков кредита в 14,5 миллиона фунтов, предоставленных англичанами Деникину. Великобритания настаивала на замкнутости Врангеля в Крыму. Врангель обращается к Франции.

Французская республика всецело поддерживала Польшу, ведущую войну с Советской Россией. Завязывался сложный дипломатический узел: Польша, которой Петлюра подарил Галицию и Волынь, желала видеть Украину своим вассалом, но Врангеля это ни в коей степени устроить не могло. Франция настаивала, чтобы Врангель пришел на помощь полякам и ударил в тыл Юго-Западному фронту красных.

Позиция Великобритании была такова: скорейшее прекращение Гражданской войны и установление нормальных торговых отношений с Советами. Поэтому, с одной стороны, британское правительство стало свертывать материальную помощь Врангелю, с другой – связалось с Наркоматом иностранных дел Советской России, имея целью перемирие и в то же время сохранение в Крыму врангелевской армии. 17 апреля министр иностранных дел Великобритании Дж. Керзон обратился к наркоминдел Г.В. Чичерину с телеграммой, в которой угрожал вмешательством британского флота в случае наступления советских войск на юге, и предлагал посредничество в переговорах. 28 апреля Врангель провозгласил создание Русской армии. Армии – не добровольческой, а общенациональной. Врангель не питал иллюзий по поводу своих возможностей за пределами Крыма. Эта психология врангелевской армии, связанная с верой не в свои победы, а лишь в прочность своей организации, которая должна пережить большевиков, психология, создавшаяся еще в Крыму, сохранилась и в изгнании. Всего Русская армия насчитывала до 25 тысяч боевого состава. 25 мая началось общее наступление. Днем ранее, в районе деревни Кирилловка на северном побережье Азовского моря был высажен десант войск Слащёва. Используя внезапность и превосходство в силах, белые развернули наступление. Это было началом затяжных и ожесточенных боев в Северной Таврии с апреля по октябрь.

4 августа подал в отставку Слащёв. Врангель ее принял, а 6 августа удостоил Слащёва приставкой к фамилии – Крымский. 20 августа он был восторженно встречен в Ялте, где городская дума единогласно постановила поднести генералу Слащёву-Крымскому звание почетного гражданина города Ялты.

Италия, Бельгия, США, Япония благожелательно относились к режиму Врангеля, но признавать его не спешили. На это решилась союзница Польши – Франция, выдвинув, однако, ряд условий: признание долговых обязательств предыдущих русских правительств, перехода земли в руки крестьян и создание народного представительства на демократических основах. В начале сентября главнокомандующий принимает делегацию от армии одного из повстанческих украинских генералов Омельяновича-Павленко, приехавшую для информации и выяснения условий возможного соглашения.

Тогда же генерал для поручений по делам Украины при начштаба В.Ф. Кирей, поддерживавший контакты с украинскими повстанцами, набросал контуры отношения правительства Юга России к Украине. Это волеизъявление народа, назначение высшей гражданской администрации только из уроженцев Украины и выборы низшей самим народом, формирование украинских воинских частей. Создается специальная комиссия по украинским делам.

Средоточием украинской политической жизни в Крыму стал в это время Севастополь, где можно было встретить представителей чуть ли не всех направлений, за исключением крайних левых. 2 октября в 7 часов вечера в помещении украинской гимназии им. Т.Г. Шевченко в Севастополе открылся первый и последний съезд блока, получившего название национально-демократического, принявший, по сути, единственную резолюцию об украинской армии.

Немалую роль в крушении врангелевского режима сыграли «зеленые». Массовость этого явления была следствием ненависти к мобилизациям, к войне, желания выжить. Население устало от не имеющей, казалось, конца бойни. Характерной особенностью зеленоармейского движения в Крыму было желание отдохнуть, уйти от какой бы то ни было войны. Именно этот, чисто народный исход проявления стихийного пацифизма подтверждает, что Гражданская война была Крыму навязана, что воинственность и агрессивность чужеродны менталитету его жителей. Бороться с процессом повсеместного уклонения от воинской службы оказалось невозможным. Что только не предпринимали власти – конфискацию имущества, систему заложничества, тюрьмы и расстрелы – все напрасно: количество дезертиров – «зеленых» росло с каждым днем, чему очень благоприятствовал крымский ландшафт – леса и горы. «Зеленые» вызывали всеобщую симпатию, им помогали и многие стражники. С января 1920 года отряды «зеленых» начинают стремительно «краснеть», чему причинами были: усиление репрессий, влекущее жажду мести; бегство в горы большевиков и пленных красноармейцев и коммунистическая пропаганда; наконец, стремление появившихся «красно-зеленых» втянуть в свои ряды как можно больше людей. Так «зеленые», промышлявшие до этого грабежами и набегами, становятся повстанцами.

С августа по ноябрь повстанцы провели до 80 крупных операций. Заметно возросла численность полков. Когда красные войска вступили в Крым, повстанцы, насчитывавшие, по сводным данным, до двух тысяч штыков, оказали им непосредственную помощь, отрезав белым путь на Феодосию и разбив несколько частей.

С сентября у Южного фронта появился новый командир – Михаил Фрунзе. Теперь целью номер один стало освобождение Крыма. В октябре войска Врангеля потерпели поражение в Северной Таврии. Повстанческими частями Нестора Махно был прорван Турецкий вал и было осуществлено продвижение на Крым. Во второй декаде ноября ими были освобождены города Симферополь и Севастополь.

В ноябре отряды Повстанческой армии были влиты в состав армии Красной. 10 ноября в Симферополе власть взял в свои руки ревком во главе с членом ОК В.С. Васильевым. Ревкомы возникают и в других городах Крыма. 11 ноября Михаил Васильевич Фрунзе отправил Врангелю радиограмму с предложением о сдаче белогвардейцев в 24-часовой срок (сдавшимся в плен обеспечивалась жизнь, желающим – свободный выезд за границу; в случае отказа вся вина за пролитую кровь возлагалась на офицеров Белой армии). Врангель на радиограмму не ответил и, со своей стороны, приказал закрыть все радиостанции, за исключением одной, обслуживаемой офицерами. Тем самым главком Русской армии решает защищать Крым до конца.

13 ноября части 2-й конной армии Федора Миронова вошли в Симферополь. 14 ноября войска 4-й армии вступили в Феодосию, 16 ноября 3-й конный корпус – в Керчь. За время боевых действий – 28 октября – 16 ноября – войска Южного фронта взяли в плен 52,1 тысячи солдат и офицеров. Начинался «пир победителей». Фрунзе обещал амнистию, но Троцкий разрешил своим войскам в течение четырнадцати дней расправляться с «врагами народа» и грабить их жилища. Венгерский коммунист Бела Кун зверствовал так, что сам Троцкий сместил его.

Справедливости ради надо заметить, что и врангелевцы не были пушистыми ангелами: главнокомандующий разрешал командиру Добровольческого корпуса своей армии генералу Кутепову «украсить виселицами для противника весь Крым». По словам очевидцев тех событий, только в Симферополе, в центре города, на трамвайных столбах висело обычно 10–15 полуобнаженных трупов с устрашающей надписью на деревянных досках: «Коммунист». Даже известный идеолог Белого движения В.В. Шульгин отмечал, что «Врангель позволил своим подчиненным карать, грабить и убивать людей, не согласных с ним не во имя тяжелого долга, а, собственно, ради садистского, извращенного, грязно-кровавого удовольствия».

В Севастополе тревога росла с каждым часом. Кавалерия не могла долго сдерживать наступление красных. Город нельзя было узнать. К центру Севастополя нескончаемым потоком тянулись автомобили, телеги, повозки. Этот поток начинался где-то далеко за городом. Ехали в основном тыловики и беженцы, многие с семьями. Иногда в потоке оказывалось несколько подвод, в которых вповалку на сене лежали военные, или проезжали несколько тачанок, запряженных четверкой замечательных лошадей, с пулеметами, укрепленными на заднем сиденье. Это были, по-видимому, остатки какой-нибудь разбитой или разбежавшейся военной части. За подводы платили миллионы… В городе начались погромы, пожары. Горел грандиозный склад Американского Красного Креста на мельнице Радоконаки и склад интендантского имущества. Ночью зарево страшного пожара озаряло город… Власть в городе переходила в руки городского самоуправления. Ввиду начавшихся грабежей и погромов, к Врангелю в гостиницу Киста явилась 13 ноября думская делегация, указывая на необходимость образования городской самообороны.

– Я не допущу этого ни в коем случае, – ответил Врангель, – так как этим могут воспользоваться большевики, чтобы помешать эвакуации.

С утра следующего дня стали проходить на погрузку воинские части. Следовали они в образцовом порядке, не останавливаясь и не растягиваясь. Их встречали специально выделенные офицеры и провожали прямиком к пристани на погрузку. Большинство магазинов были закрыты, а двери покинутых домов раскрыты настежь. Город пустел. Много беженцев скопилось на дорогах, ведущих к Севастополю. Группа учеников Морского корпуса, находившихся в отпуске, пришла пешком из Симферополя.

В Севастополе улицы патрулировали чины комендатуры, казаки и юнкера. Случаи мародерства немедленно пресекались. На улицах, примыкавших к порту, было поставлено оцепление, пройти через которое можно было, только имея при себе специальные пропуска.

Чтобы позволить всем погрузиться, еще 1 ноября армия защищала окрестности города по линии фортификаций 1855 года: генерал Скалон – северную часть, от моря до линии железной дороги; генерал Кутепов – от железной дороги до вокзала и дальше к морю. Флоту был отдан приказ погрузить эти последние заставы в 12 и выйти на рейд в 13 часов.

Эвакуация госпиталей являлась особенно тяжелой задачей. Транспорт «Ялта», предназначенный для раненых, был перегружен, но их оставалось еще много.

Генерал Шатилов пришел к Врангелю с рапортом:

– Англичане обещали взять пятьдесят раненых, но это капля в море. Во всяком случае, невозможно увезти всех…

Барон нетерпеливо его прервал:

– Раненые должны быть вывезены все, и они будут вывезены… и пока они не будут вывезены, я не уеду.

Врангелевцы отступали в полном порядке, почти без контакта с противником. Сорвать эвакуацию не удалось. 11 ноября началась погрузка на корабли. Де Мартель выразил согласие принять всех оставляющих Крым под покровительство Франции. Для покрытия расходов французское правительство брало в залог российские корабли. Утром 14 ноября барон Врангель объехал на катере суда. Сошел на берег. В 2 часа 40 минут, видя, что погрузились все, Врангель взошел на катер и направился к крейсеру «Генерал Корнилов». В Евпатории эвакуация прошла нормально. Врангель объехал Ялту, Феодосию, Керчь, чтобы лично проследить за погрузкой. Прощаясь с людьми, барон честно предупреждал:

– Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда. В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности. По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и тех отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага. Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье!

Все вокруг было в движении. Никогда, вероятно, не видел севастопольский порт такого скопления судов и людей. Перегруженные войсками транспорты, глубоко осев в воду, направлялись к внешнему рейду. Помосты у пристани дрожали под тяжелыми шагами грузившихся полков. Казаки расставались со своими лошадьми.

Погрузка раненых, а также тыловых частей и учреждений во всех портах полуострова началась заблаговременно, по мере готовности судов, и уже тогда стало ясно, что эвакуируемых будет не 72 тысячи человек, как предполагалось, а как минимум в два раза больше. Решили задействовать наряду с транспортными и боевые корабли Черноморского флота, а по согласованию с союзным командованием использовать еще иностранные суда: американский пароход «Фараби», греческие «Сфинос» и «Кенкен», французский «Текла-Болен», итальянский «Глория», польский «Полония», а также семь английских, американских и французских миноносцев и французский крейсер «Вальдек Руссо».

Предвидя возможное нападение красных на иностранные суда, принимающие войска Врангеля и беженцев, французский адмирал Дюмениль направил советским властям и верховному командованию советских войск телеграмму следующего содержания: «По приказу Главнокомандующего все войска Русской армии на юге России и гражданское население, желающие уехать вместе с ним из Крыма, могут уезжать… Я дал указание всем судам, находящимся под моей властью, оказать помощь в эвакуации и предлагаю вам дать немедленный приказ вашим войскам, чтобы они не мешали вооруженной силой проведению погрузки на суда. Я сам не имею никакого намерения разрушать какое бы то ни было русское заведение, однако информирую вас, что если хотя бы один из моих кораблей подвергнется нападению, я оставляю за собой право использовать репрессивные меры и подвергнуть бомбардировке либо Севастополь, либо другой населенный пункт на Черном море». Разумеется, большевики не стали мешать эвакуации.

13 ноября Врангель удостоверился, что все войска погружены, что сейчас грузятся последние заставы. Тогда только появилась на Графской пристани его высокая фигура в серой офицерской шинели и фуражке корниловского полка. Он приказал снять с охраны города юнкеров, построил их на площади у Главного штаба, поблагодарил за службу и сказал:

– Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга.

Почти у самого берега он повернулся к северу, в направлении к Москве, и, сняв фуражку, перекрестился и низко поклонился Родине в последний раз.

В 14 часов 40 минут катер отчалил от пристани и, медленно обогнув с носа крейсер «Корнилов», приблизился к правому борту. У Андреевского флага виднелась высокая фигура в серой шинели. Похудевшее, осунувшееся лицо, образ железного рыцаря средневековой легенды.

Эвакуация Севастополя закончена.

Находясь в постоянной связи с французским адмиралом Дюменилем, Врангель удостоверился, что эвакуация Ялты, Керчи и Феодосии также прошла благополучно. Только тогда отдал он приказ № 4771:

«Эвакуация из Крыма прошла в образцовом порядке. Ушло 120 судов, вывезено около 150 000 человек. Сохранена грозная русская военная сила. От лица службы приношу глубокую благодарность за выдающуюся работу по эвакуации командующему флотом вице-адмиралу Кедрову, генералам Кутепову, Абрамову, Скалону, Стогову, Барбовичу, Драценко и всем чинам доблестного флота и армии, честно выполнявшим работу в тяжелые дни эвакуации».

Эти 120 судов составляли армаду, в которую, кроме военных кораблей Черноморского флота, входили транспорты, пассажирские и торговые корабли, яхты, баржи и даже плавучий маяк на буксире. Спасать население пришли также суда из Варны, Константинополя, Батуми и даже, по счастливой случайности, из Архангельска и Владивостока.

Но Врангель видел и знал не все, что творилось в гавани при посадке на пароходы. Даже имея необходимые удостоверения, где указывалось на «обязательную эвакуацию», многим жаждавшим эмиграции приходилось по шесть часов стоять в толпе и быть свидетелем душу раздирающих сцен у трапа.

Не видел он, как мать артиллериста-марковца подпоручика де Тиллота прибежала на пристань, когда уже отчалил последний пароход «Дооб», и стала умолять сына не уезжать. Тот сначала не соглашался, но потом все же внял мольбам матери и вплавь вернулся на берег. Впрочем, спустя всего пять лет он все же эмигрировал из России при почти детективных обстоятельствах. В мае 1925 года группа заговорщиков, в которую входил и де Тиллот, захватила идущий из Севастополя в Одессу пароход «Утриш» и ушла на нем в Болгарию.

Не видел Врангель и страшных трагедий, разыгрывавшихся прямо на пристани. Во время погрузки, когда у пристани уже не оставалось кораблей, а к ней подходили все новые группы, собралась огромная толпа в тысячи человек. Многие из них не знали, чего ждать? Что будет? Как и всегда в России, надеялись на «авось»: «авось» кто-нибудь возьмет, «авось» что-нибудь подвернется. Но находились и такие, которые не выдерживали «игры нервов»: с проклятиями уходили от пристани. Были и другие, решившие окончательно расстаться со всем – они стрелялись. Был момент, когда отовсюду раздавались выстрелы один за другим. Начался массовый психоз. Только крики более стойких: «Господа! Что вы делаете? Не стреляйтесь! Пароходы еще будут. Все сможем погрузиться и уехать!» – смогли остановить малодушных. Один офицер застрелил сперва своего коня, а затем пустил и себе пулю в лоб. Один безоружный поручик стал просить у капитана дать ему свой револьвер, на что капитан отвечал:

– Обожди еще. Стреляться рано. Подожди прихода красных, тогда я и тебе, и себе пущу пулю в лоб.

Не знал барон и того, что на пароход «Рион» сначала грузили свиней для питания тыловых превосходительств и ящики с увозимым казенным добром, а затем, уже под вечер, вспомнили о «штатских»: журналистах, врачах, сестрах милосердия, профессорах и прокурорах. Генерал Петров распоряжался порядком эвакуации, уцепившись обеими руками в загривки двух своих ординарцев и брыкая ногами в лицо запоздавшим женщинам. Когда какая-нибудь унылая фигура не повиновалась его окрикам, тогда появлялись рослые молодцы с винтовками с примкнутыми штыками, и пожитки несчастного летели в море. Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать (как потом выяснилось, кто-то шепнул генералу Петрову, что большевики готовят нападение на пароход), и доступ на пароход был прекращен. Полурастерзанные, оглушенные тумаками и площадной бранью, счастливчики наконец взбирались на палубу «Риона».

Но это были еще цветочки. На пароходе оказалось еще хуже: вся палуба – как сплошной военный лагерь, напоминающий пир Батыя после битвы при Калке. Публика чертыхается, чавкает, храпит, справляет естественные потребности, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами. То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из-за кружки кипятку или передвинутого чемодана. Ходят друг другу по ногам, обливают борщом и кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.

А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены Гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость, вплоть до убийства беззащитного, – всё это пьянствует, поедает консервы, неуклюже перекатываясь немытым телом и скручивая корявыми пальцами бесчисленные «собачьи ножки».

Более того, по пути к Босфору выяснилось, что на «Рионе» недостаточно воды и пищи. Тем не менее до Стамбула-таки пароход добрался. Спасибо подоспевшим американцам, взявшим «Рион» на буксир и немного подкормившим оголодавших пассажиров.

Французский адмирал Дюмениль на судне «Вальдек Руссо» с миноносцами и буксирами сразу же покинул Стамбул, спеша на помощь Крыму. Он получил от Жоржа Лейга, председателя Совета министров и министра иностранных дел Франции, следующую телеграмму: «Я одобряю принятые Вами меры. Французское правительство не может оставить без помощи правительство Юга России, находящееся в критическом положении. Позиция полного нейтралитета, принятая Англией, не позволяет русским рассчитывать ни на кого другого, кроме нас! Франция не может бросить на верную смерть тысячи людей, ничего не предприняв для их спасения».

А Врангель в это время думал о возможности перевести вооруженные русские силы на Западный фронт и писал об этом де Мартелю; писал и о возможности сотрудничества русских сил с Международной комиссией по контролю проливов. Врангель знал, что делал: покидая Крымский полуостров, белогвардейцы вывезли с собой около 7 тысяч тонн различного продовольствия (только зерна – 5 тысяч тонн, сахара – 233 тонны, чая – 283 тонны) и огромное количество предметов вещевого довольствия. Эти запасы были так велики, что он мог бы полгода содержать на них армию, если бы все это не было отнято впоследствии французами. Но 1 ноября Врангель получил ответ представителя Франции: «Де Мартель предполагает пока, как единственно возможное, русским офицерам, преимущественно специалистам, перейти на французскую службу, для чего придется принять и… французское подданство».

Мог ли Врангель сообщить об этом предложении людям, против своей воли покидавшим страну, которую они любили; морякам, чей бело-синий Андреевский стяг покидал навсегда колыбель Черноморского флота под бронзовым взглядом Нахимова, Корнилова и Лазарева?!

Около четырех часов последний транспорт – «Россия» – покинул Керчь. На 126 судах было вывезено 145 693 человека, не считая команд. За исключением погибшего миноносца «Живой», потерянного в Черном море и, несмотря на поиски, так никогда и не найденного, все корабли прибыли в Константинополь.

С началом плавания к унынию и страху перед неизвестностью у тех, кто покинул родину, прибавились и физические страдания: голод, жажда, болезни, нашествие вшей, которые потом донимали их все время и в лагерях. И трудно сказать, что в этом перечне было ужаснее. Разместились все в страшной тесноте, попавшие в трюмы задыхались от духоты, а те, кому досталась палуба, мерзли от холода. Из-за неравномерности загрузки некоторые суда шли с большим креном, грозя перевернуться в любой момент. Так, на «Херсоне» периодически раздавались команды, по которым все должны были перебегать то на правый, то на левый борт, чтобы как-то выровнять судно. В этом переходе особенно тяжело пришлось женщинам, детям и пожилым людям. Несколько стариков и младенцев умерло.

Не хватало продуктов. На том же «Херсоне», например, в день на человека выдавалось по стакану жидкого супа и по нескольку галет. Буханку хлеба там, где он был, делили на 50 человек. Через четыре дня такого питания те, кто не имел с собой никаких съестных припасов, уже не могли подниматься на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Выручали мучные лепешки. В трюмах добывали муку, размачивали ее в воде и полученным тестом облепляли трубы, по которым шел пар.

Однако не все находились в одинаковых условиях. Некоторые успели перед погрузкой пограбить склады и неплохо обеспечить себя, а эвакуировавшиеся из Ялты так и вообще запаслись вином, которым пытались заглушить горечь поражения и страх перед будущим. Продовольствие расхищалось и непосредственно из тех небольших запасов, которые были на кораблях. В кают-компаниях, где, как правило, размещались штабники, были и пьянство, и карточные игры, и даже танцы под фортепьяно. В пьяном виде скандалили, заставляли играть оркестры в то время, как сидевшие в трюмах испражнялись под себя. Устраивали на кораблях военно-полевые суды и даже приводили смертные приговоры в исполнение. На транспорте «Саратов» для высших чинов корпуса подавались обеды из трех блюд, готовились бифштексы и торты. На броненосце «Алексеев» видели даму, выгуливавшую собачку. В рядовой беженской массе можно было услышать такие слова: «В конце концов, как ни относиться к большевикам, а нужно прийти к заключению, что они оказали русскому народу огромную услугу: выбросили, выперли за границу весь этот сор, всю эту гниль…»

Пароходы с русскими изгнанниками подходили к Константинополю, начиная с 15 ноября, и к 23 числу их основная масса сосредоточилась на внешнем рейде. На всех кораблях, кроме позывных, подняли сигналы: «Терпим голод» и «Терпим жажду». Это были не просто сигналы, это был крик десятков тысяч людей о помощи.

Переход через Черное море продлился менее недели, хотя многим казалось, что суда месяцами боролись с бурями. И вот, наконец, Константинополь-Стамбул – сказочный, яркий, цветистый! После бурных ночей Черного моря бухта Мода при входе в Мраморное море представилась неожиданной картиной спокойных глубоких вод, залитых солнцем. Это скопище кораблей всех размеров, от броненосцев до моторных катеров, от больших пассажирских кораблей до барж, было настоящим плавучим городом. Оживленный, многонациональный восточный город, блестящие военные мундиры, элегантные туалеты на террасах Перы и Галаты, все посольства, эскадры французская, английская, американская – всесильные в водах Босфора – и рядом столько нищеты!..

Еще до эвакуации, 6 ноября 1920 года, французский морской министр предупреждал адмирала де Бона, командующего французскими морскими силами в Константинополе: «Поскольку вы не располагаете достаточными средствами, договоритесь с адмиралом де Робеком о британском содействии». 12 ноября главный комиссар Франции в Константинополе Дефранс дал знать своему правительству, что Лондон предписал адмиралу де Робеку… полную нейтральность. Он это подтвердил немного позже: «По словам английского главного комиссара, представительство Его Величества не хочет принять никакую ответственность в этом деле. Что касается судьбы беженцев, он заявил, что вся ответственность ложится на Францию, которая признала правительство Врангеля».

Франция не отказалась от своих обязательств. Переговоры с представителями Балканских стран позволили высадить на берег армию и штатских. Вскоре стало известно, что добровольцы будут интернированы в Галлиполи, донские казаки – в Чатальджу около Константинополя, кубанцы – на Лемнос.

Турция, Сербия, Болгария, Румыния и Греция соглашались принять гражданское население. Оставался флот. Адмиралы Дюмениль и де Бон предлагали послать флот в Бизерту (Тунис), но, по мнению министра иностранных дел Жоржа Лейга, «отправка русских в Тунис или же на какую другую часть французской территории сопряжена с непреодолимыми трудностями».

На одном из пароходов покидал Россию и еще слабый после ранения Леонид Линицкий. Он стоял на палубе и долго смотрел на удаляющийся берег Родины. Вернется ли он когда-нибудь сюда? Увидит ли когда-нибудь снова мать, сестер, братьев? Мог ли он каким-либо образом отказаться от эвакуации, укрыться где-нибудь, смешаться с толпой? Вряд ли! Ведь раненых эвакуировали под особым контролем и любой неверный шаг мог спровоцировать скандал, вплоть до расстрела по закону военного времени.

Придется начинать жить по новым правилам! Поначалу Линицкого это пугало. Но, едва ступив на турецкий берег, он взял себя в руки: теперь надеяться он мог только на самого себя.

Конечно, каждого из прибывших волновал вопрос: что будет дальше? Поползли слухи. Говорили о том, что все генералы, штаб-офицеры, не получившие должностей непосредственно перед эвакуацией и на кораблях, могут быть причислены к беженцам и освобождены от дальнейшей службы, что из армии будут уволены все, кто не пожелает больше находиться в ее рядах, а остальные вольются во французскую армию отдельным корпусом. Назывались даже суммы будущего солдатского и офицерского денежного содержания.

Неопределенность положения усугубляла задержка с высадкой, а тут еще к кораблям стали наведываться те, кто эвакуировался самостоятельно. Они подплывали на лодках к судам, разыскивали родственников, друзей и сослуживцев, распространяли разные слухи. Как правило, это были люди состоятельные, обеспечившие себе безбедную жизнь за границей. Их появление вызывало глухое раздражение оказавшихся на чужбине безо всяких средств к существованию.

Обстановку разрядил генерал Кутепов, предприняв жесткие меры. Он отдал приказ никого из посторонних к кораблям не подпускать, эвакуируемым к бортам судов не подходить. Допустившего послабления в дисциплине среди подчиненных командира корпуса генерала Писарева тут же снял с должности, а его начальника штаба арестовал. Нарядам на палубах было приказано по нарушителям открывать огонь.

Вскоре с пароходов стали снимать раненых, тяжело больных и гражданских беженцев, а затем и некоторые казачьи части. В это время поступила команда сдать оружие. Все знали, что на чужой земле придется разоружиться, так требовали международные правила. К кораблям подъезжали иностранные военные миссии с требованием сдачи оружия. Казалось – требование законное, но как не хотелось выполнять его. И не выполнили: сняли сотни две испорченных винтовок, с других кораблей тоже понемногу. А 1-я батарея так и вовсе отказалась выдать оружие зуавам, и те вернулись ни с чем.

В этих условиях решение проблемы опять взял на себя генерал Кутепов. 18 ноября 1920 года он подписал приказ № 1:

«§ 1. <…> в каждой дивизии распоряжением командиров корпусов всем чинам за исключением офицеров собрать в определенное место оружие, которое хранить под караулом.

§ 2. В каждой дивизии сформировать вооруженный винтовками батальон в составе 600 штыков с офицерами, которому придать одну пулеметную команду в составе 60 пулеметов».

Впоследствии по соглашению с французами воинским частям официально оставили одну двадцатую часть стрелкового оружия. В итоге французы все же изъяли 45 тысяч винтовок и 350 пулеметов, 12 миллионов ружейных патронов, 330 снарядов и 60 тысяч ручных гранат. Неплохо они поживились и другими запасами – с кораблей сгрузили 300 тысяч пудов чая и более 50 тысяч пудов других продуктов. Кроме того, французы изъяли сотни тысяч единиц обмундирования, 592 тонны кожи, почти миллион метров мануфактуры. Общая цена всего этого составила около 70 миллионов франков. Если к этому прибавить артиллерийские грузы на 35 миллионов франков, уголь на 6,5 миллиона, то станет ясно, что французская помощь войскам Врангеля была далеко не бескорыстной. Всего около 110 миллионов франков составила их выручка за труды по спасению врангелевских войск.

Безусловно, вопрос – что будет с армией дальше – волновал Врангеля в первую очередь. Чтобы спасти остатки войск, барон принял решение – освободиться от беженцев, определить в госпитали раненых и больных, а боеспособную часть офицеров и солдат перегруппировать, придав ей вид управляемых воинских частей, способных к решению боевых задач.

Однако такое решение не устраивало французов, у которых уже был печальный опыт работы с русскими особыми пехотными бригадами, воевавшими против немцев в Первую мировую войну в составе французской армии. В сформированных тогда четырех бригадах насчитывалось сорок тысяч человек. По окончании войны французское правительство решило отправить их на укрепление войск Деникина, но это не совпало с планами русских солдат и некоторых офицеров. Когда один из первых эшелонов был направлен к белым в Новороссийск, среди солдат, уставших от четырехлетней войны, начались волнения, в результате чего 150 человек было арестовано. В первом же бою заколов часть своих офицеров, они попытались перейти к красным, но были перехвачены казаками, и те вместе с офицерской ротой почти всех дезертировавших зарубили. С большим трудом французам все же удалось избавиться от русских бригад. К осени двадцатого года общее число возвратившихся на родину достигло 15 тысяч человек. Две трети из них прибыли в Советскую Россию, треть к Деникину, потом – к Врангелю. Многие же так и не захотели вернуться на родину и стали беженцами.

И вот теперь новая обуза. Поначалу французское руководство планировало за счет войск Врангеля слегка пополнить свой иностранный легион, а остальным как можно быстрее предоставить статус беженцев. Первая часть этого плана была реализована без особых затруднений. Вербовщики из иностранного легиона приступили к записи желающих уже с первых дней по прибытии войск Врангеля. Из русских легионеров, а их набралось около трех тысяч, впоследствии было сформировано несколько частей, и главным образом кавалерийский полк, который потом сражался за интересы Франции в Тунисе, Марокко и других местах. Тысячи русских офицеров, солдат и казаков провели долгие годы военной страды под знаменами пяти полков легиона. На их долю выпала вся тяжесть борьбы с рифанцами, шлеухами, туарегами, друзами. В раскаленных песках Марокко и Сахары, на каменистых кряжах Сирии и Ливана, в душных ущельях Индокитая рассеяны кости безвестных русских легионеров, дравшихся за честь французских знамен. Что же касается перевода остальных войск на положение беженцев, то здесь французы сильно просчитались. Врангель твердо желал сохранить армию и добиться ее признания главными державами.

Но все оказалось гораздо сложнее, чем предполагалось. Совершенно отказали в приеме русских итальянцы и другие католические страны. Они, наоборот, воспользовались случаем и принялись буквально вылавливать детей русских беженцев, устраивая их в приюты и окатоличивая их там. Но не оказали гостеприимства и союзники – румыны, и бывшие враги – немцы, и даже единоверцы – греки.

Как только все корабли сосредоточились у берегов Турции, последовал приказ Врангеля: сняться с якорей и следовать к Галлиполийскому полуострову, завершить там перегруппировку и разместиться в лагерях.

Под проливным осенним дождем высадились в большинстве своем сломленные морально и физически люди, беженская масса, ничего уже не видевшая для себя впереди. Люди, входившие в состав полков, батарей и прочих частей, после высадки невольно жались друг к другу. Они были бесприютны и беспризорны, выброшены на пустые и дикие берега, полуодетые и лишенные средств к существованию. Большинство не имело ничего впереди, не знало ни языков, ни ремесел.

Выбор именно этого места был не случаен. После сокрушительного поражения Турции на Кавказском фронте в 1915 году по Мудросскому соглашению, а затем и по Севрскому договору европейская часть Турции, включая и Стамбул, становилась сферой безраздельного господства Франции и Англии. Пролив Дарданеллы, отделяющий полуостров Галлиполи от азиатской части Турции, перешел под контроль специально созданной особой комиссии. Решающее влияние в ней опять же имели Франция и Англия. На комиссию возлагалась задача по контролю за демилитаризацией черноморских проливов. Босфор и Дарданеллы объявлялись открытыми для мореплавания всех торговых и военных кораблей всех стран. Все это обеспечивало безопасность и правовую основу для выбора мест размещения войск Врангеля.

Было решено устроить основной лагерь на Галлиполийском полуострове в районе одноименного города. Здесь высаживались и после переформирования размещались все пехотные и артиллерийские части, конница, штаб корпуса, военно-учебные заведения и тыловые учреждения. Примерно в 200 километрах, если считать по прямой, вблизи населенного пункта Чаталджа, были отведены места для лагерей, где размещались донские казачьи части. Примерно на таком же расстоянии от Галлиполи, на греческом острове Лемнос уже существовал лагерь для кубанцев, и туда направлялась часть Кубанского казачьего корпуса. Греция в это время еще продолжала вести изнурительную войну против Турции и не возражала против размещения врангелевских войск на своей территории.

1-й армейский корпус генерала Кутепова, расквартированный в Галлиполи, насчитывал к 1 января 1921 года 9540 офицеров, 15 617 солдат, 569 военных чиновников и 142 человека медицинского персонала – всего 25 868 человек. Среди них было 1444 женщины и 244 ребенка. Кроме того, в составе воинских частей числилось около 90 воспитанников – мальчиков 10–12 лет.

Для размещения войск корпуса французским командованием была назначена долина пересыхающей каменистой речки Бююк-Дере в шести километрах западнее Галлиполи – унылое место, по весне кишащее змеями. В 1919 году здесь располагался английский лагерь, обитатели которого из-за обилия змей и зарослей шиповника называли это место «Долиной роз и смерти». Русские же, сменившие здесь англичан, за пустынность и созвучие с Галлиполи назвали его «Голым полем».

В самом городе должны были разместиться штаб корпуса, военные учебные заведения и Технический полк.

Общее руководство всеми соединениями и частями оставалось за Врангелем. Свой штаб он разместил на яхте «Лукулл», бросившей якорь на рейде Константинополя.

Галлиполийский полуостров представлял из себя довольно унылое зрелище: почти от самого порта тянулись унылые постройки казарменного типа, за которыми возвышался старый маяк, а за ним потянулись серые развалины небольшого городка с редкой чахлой зеленью, неказистыми домиками на набережной.

Вообще Галлиполийский полуостров тянется узкой полосой с северо-востока на юго-запад на 85–90 километров вдоль Дарданелльского пролива. Его ширина юго-западнее города Галлиполи составляет всего около 27 километров, а наиболее узкое место по перешейку, соединяющему его с материком у селения Булаир, – чуть более четырех километров. Северо-восточная часть полуострова более низменная, почти равнинная у перешейка, а юго-западная – гористая. Местное население, несмотря на благоприятный климат и плодородные почвы, почти не занималось сельским хозяйством, не было даже садов и огородов. Выращивали лишь бахчевые и бобовые культуры, да плохого качества пшеницу. Турки там жили вперемешку с греками, да еще немного вечных скитальцев – евреев с армянами. На полуострове было довольно много сел и деревушек и только один город – Галлиполи. Излучина берега закрывала его рейд от восточной зыби из Мраморного моря и образовывала удобную якорную стоянку для крупных кораблей, а старинная маленькая гавань обеспечивала безопасность для мелких судов.

Само название города объяснялось по-разному. Греки считали, что на их языке это – «красивый город». Другие связывали его с именем галлов, отряд которых проживал здесь некоторое время в 278 г. до н. э., а потом переправился в Азию. В черте города и за его пределами было немало разрушенных фундаментов больших домов, культовых сооружений, дворцов, фонтанов. Все это говорило о том, что город знавал и другие, более счастливые времена.

Свой след здесь оставили и события более позднего времени. Во время Крымской войны, в 1854 году, французы устроили на полуострове промежуточную базу и возвели для этого сильные укрепления на Булаирском перешейке. Тогда же в Галлиполи пригнали крупную партию русских пленных, часть из которых после смерти погребли на участке, отведенном потом для кладбища 1-го армейского корпуса.

А восемь лет назад, в ночь с 23 на 24 июня 1912 года, на полуострове произошло сильное землетрясение, от которого в Галлиполи пострадали почти все строения, а в округе погибло несколько тысяч жителей. Ситуация усугублялась еще тем, что в то время в этих местах громыхала Балканская война. Тогда на полуострове скопилось до двухсот тысяч мусульман, бежавших от сербов и болгар, угрожавших Константинополю. Эти беженцы грабили местных христиан, уничтожали сады на топливо. В войну 1914–1918 годов часть христиан была выселена с полуострова, их дома тоже грабились и разрушались. От корабельной артиллерии в эту войну город пострадал не сильно, но налеты и бомбардировки авиации уничтожили много крупных зданий. Вот такое место предстояло осваивать русским изгнанникам.

Генерал Александр Павлович Кутепов встретился с командованием французского гарнизона, осмотрел полуразрушенный городок и понял, что даже треть корпуса в нем разместить не удастся. Он высказал эти свои опасения французскому офицеру.

– Неподалеку есть место, где можно разместить остальные соединения и части.

Верхом на лошадях Кутепов и сопровождавший его французский офицер отправились для осмотра лагеря. С возвышенного берега им открылась долина «роз и смерти», названная так потому, что вдоль протекающей в долине речонки было много кустов роз и водились змеи двух пород, из них одна ядовитая, а другая род маленького удава. Земля эта принадлежала какому-то турецкому полковнику.

– Это все? – невольно вырвалось у Кутепова.

– Все, – пожал плечами француз.

Кутепову ничего не оставалось делать, как согласиться. Спустя сутки коренастый чернобородый моложавый генерал Кутепов стоял на небольшом возвышении со всем своим штабом и в бинокль разглядывал располагавшихся то там, то там в разных местах и с разными возможностями и удобствами тысячи и тысячи своих соотечественников – военных и гражданских, и даже женщин и детей. Дожди хоть и прекратились, но унылая, серая, промозглая погода в этом голом поле (как метко передали солдаты на русский лад непонятное название Галлиполи) не способствовала оптимизму и хорошему настроению. Наконец, генерал опустил бинокль и повернулся к штабным.

– Господа! – решительно произнес он. – Только строжайшая дисциплина спасет корпус от разложения и гибели. Посему приказываю!

Адъютанты тут же раскрыли свои планшеты.

– Первое! Встать лагерем по всем правилам Полевого устава. Разбить палатки по ротным линейкам. Второе! Построить знаменные площадки и ружейные парки. Наметить строевой плац и стрельбище. Третье! Воздвигнуть шатер походной церкви и соорудить гимнастический городок. Четвертое. Открыть учебные классы для юнкеров.

Он замолчал, что-то еще обдумывая. Но тут решился вставить слово молодой 27-летний генерал Николай Скоблин, любимец Врангеля и Кутепова.

– Александр Павлович, неплохо было бы еще и театральные подмостки сколотить.

– Николай Владимирович не может не подмазать Плевицкой, – генерал Барбович едва слышно хмыкнул, обращаясь к стоявшему рядом полковнику Ряснянскому.

– Генерал Плевицкий, что вы хотите, – развел тот руками.

– Да, да, – согласился Кутепов. – Развлечения в таком месте – не самое последнее дело. Но, господа, не надо забывать и про лазарет и гауптвахту.

Решено было по левому берегу речки разместить пешие части и артиллерию, а по правому – кавалеристов. У устья реки, ближе к морю, было оставлено место для беженского батальона. Непосредственно в городе планировали разместить штаб корпуса, офицерское собрание, военные училища, сведенные в один полк технические части, артиллерийскую школу, комендатуру, гауптвахту, интендантские и другие учреждения. На самом берегу моря был выделен домик для генерала Кутепова. Неподалеку, в небольшом двухэтажном доме разместились: конвой генерала Кутепова, радиотелеграфное отделение, штаб какой-то артиллерийской бригады и командный состав технического полка.

И работа закипела. Однако далеко не все были согласны с этим.

– Мы кто? Беженцы! Зачем нам здесь работать?! Нас кормят французы, с голоду не подохнем, – заросший недельной щетиной прапорщик сплевывал себе под ноги.

Его сторону сразу приняло несколько человек, побросавших кирки и лопаты.

– Русской армии больше нет! Мы просто – беженская пыль.

Когда Кутепову доложили об этих брожениях и разговорах, он понял, что наступил психологический момент. Он немедленно верхом на лошади прибыл к частям, ему указали на прапорщика. Генерал брезгливо посмотрел на него сверху вниз, спросил:

– Почему не бриты? Не по форме одеты, прапорщик! Как фамилия?

Тот непроизвольно вытянулся в струнку, застегнул китель и шинель на все пуговицы и хорошо поставленным голосом кадрового военного ответил:

– Прапорщик Дерюгин, ваше превосходительство!

– За слова, недостойные звания русского офицера, вы пойдете под полевой суд, прапорщик! Вот тогда и узнаете, жива ли еще русская армия!

Прапорщик тут же сник, опустил глаза, но все еще стоял по стойке «смирно».

– Господа, есть ли еще среди вас те, кто сомневается в жизнеспособности нашей армии, кто не верит, что мы все еще организованная сила, хотя почти не вооруженная, но все же могущая постоять за себя? И наступит тот час, когда мы вернемся на нашу Родину, вернемся в Россию победителями, мы освободим Россию от тех, кто прятался за штыками и спинами красноармейских полков. Господа офицеры! Солдаты! Запомните – мы с вами вооруженная сила, живущая исстари установленными традициями и уставами прежней армии!

Тут же все подтянулись, встрепенулись. Молодежь подняла голову.

– Только жесточайшие требования воинской дисциплины и строевой подтянутости спасут нас в этом гиблом месте.

После этого случая в городе и в лагере была налажена гарнизонная служба, к которой на первых порах привлекались лишь военные училища, как наиболее сохранившие воинский вид. Передвижение по городу разрешалось только с семи утра до семи вечера. Принимались меры по охране города, сначала системой караулов, а потом дозоров от дежурных рот военных училищ. Каждый военнослужащий, прибывающий в город из палаточного лагеря, обязан был иметь увольнительную записку. Караулы и патрули поддерживали порядок не только среди военнослужащих, но, с согласия местных властей, и среди гражданского населения. Были созданы три гауптвахты: дисциплинарная, передаточный пункт задержанных комендатурой, а также для подследственных и отбывающих наказание по приговорам судов.

Вскоре по корпусу был издан приказ о зачете «галлиполийского сидения» во фронтовой стаж и о продолжении производства в очередные воинские звания. Не лишенные юмора галлиполийцы по-своему отреагировали на это. Кто-то нарисовал карикатуру, которая ходила по рукам, пока ее не изъяли. На ней был изображен строй галлиполийцев из одних только генералов. В отдалении единственный оставшийся полковник готовит на всех кашу. Врангель, с большой седой бородой, опираясь на палочку, вместе с престарелыми Витковским и Кутеповым проводит смотр построившимся генералам. Надпись внизу сообщала, что это происходит в 1951 году, и приводила слова обращения Врангеля: «Держитесь, орлы. Пройдет еще два месяца, и нас признают как армию».

Тем не менее противников голодного сидения в Галлиполи не убывало. Уже в первые месяцы от голода и болезней там умерло свыше 400 человек. Но любая попытка побега каралась расстрелом. Несколько офицеров пытались бежать в армию Мустафы Кемаля. Их поймали. Генерал Кутепов лично зверски избил каждого, а затем приказал расстрелять.

45-летний полковник Петр Николаевич Щеглов до революции служил в Собственном Его Величества железнодорожном полку. В Добрармии он неоднократно отличился в боях, был ранен. В Галлиполи полковник Щеглов заболел москитной лихорадкой. Находясь в лазарете эвакопункта, уставший от голода, болезней, не видя никаких радужных перспектив в будущем, он стал излагать молодым офицерам, лечившимся в том же лазарете, о том, что истинно народной русской армией является не та, что находится сейчас в Галлиполи, а та, что в России – советская армия. Впрочем, молодежь не смогла долго слушать сбрендившего на почве голода и болезни заслуженного полковника. Они подали коллективное заявление – протест против речей полковника Щеглова. А поскольку за Щегловым подобная агитация наблюдалась и в его батальоне, это заявление стало последним поводом к преданию его военно-полевому суду. Суд был скорый, больного полковника вытащили из лазарета и расстреляли. Это вызвало протесты даже со стороны кадровых офицеров.

Только в 1-м корпусе генерала Кутепова военно-полевому суду были преданы (по официальным данным) 75 солдат и офицеров, а 178 осуждены корпусным судом. Карательные органы действовали по тем же правилам, которые в свое время применялись в Крыму. Приговаривали к смертной казни, к каторжным работам и арестантским отделениям, около сорока офицеров были разжалованы в рядовые.

Каждый должен был знать, что его ждет за неподчинение. В галлиполийском лагере об этом напоминала выложенная камнями надпись: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга».

В декабре группа из двадцати трех человек одного из полков, в отчаянии от казавшейся им безнадежности своего положения, решила самостоятельно пробиться в славянские страны. С оружием они тайно покинули лагерь и, направившись на север, пришли в местечко Булаир, где натолкнулись на небольшой пограничный пост греческих жандармов. Понимая, что они не в силах противостоять русским, греки успели сообщить в Галлиполи своему префекту. Между тем русские, располагая небольшой суммой денег, обрадовались полученной свободе и загуляли в местных кабачках. Получив это сообщение, префект мог поступить по-разному. Скажем, обратиться к французам или послать свою усиленную военно-полицейскую команду. В обоих случаях дело бы закончилось жестоким кровопролитием, что сильно подорвало бы авторитет русских в Галлиполи. Но префект избрал третий путь: он обратился к командиру русского корпуса генералу Кутепову. Тот немедленно отправил в Булаир патруль, и беглецы вскоре благополучно были возвращены в свою часть, где их собственноручно отхлестал по щекам генерал Кутепов. Впрочем, такой жест греков по достоинству был оценен русским командованием.

И было от чего прийти в отчаяние невольным эмигрантам: мелководье не давало крупным транспортам подойти прямо к пристани, поэтому людей и грузы свозили на берег на лодках, фелюгах и других мелких судах. Небольшое расстояние до города и лагеря обессилевшие люди не могли преодолеть за один раз и делали по две-три остановки для отдыха. К тому же на себе нужно было переносить и различную поклажу. Правда, французское командование в помощь русским выделило 50 повозок и 100 мулов, и они потом стали основой корпусного обоза. Но это не решало полностью проблемы. Был конец ноября, дули резкие холодные ветры, шел дождь. Дорога, особенно к лагерю, превратилась в сплошную грязь, и это сильно затрудняло выгрузку и обустройство войск на новом месте. Поэтому уже с самого начала возникла идея построить узкоколейку, которую стали потом называть «декавильки» – в честь французского инженера Поля Декавиля, первым построившим подобную узкоколейку. А это девять километров железного пути из лагеря в город Галлиполи, на которой было устроено пять станций, а по линии курсировало 62 вагонетки для грузов и пассажиров. Линия была необходима для снабжения большого лагеря продовольствием и жизненно важными материалами. При этом французское командование настаивало на том, чтобы узкоколейку вели прямо от бухты, минуя город. Союзники трижды заставляли русских начинать строительство – и три раза приходилось его прекращать. Французы предложили подвозить грузы с кораблей в лагерь сначала на фелюгах до бухты, которая была на полпути к нему, а далее – по узкоколейной железной дороге, которую нужно было построить. Корпусной инженер был против такого плана, считая его нерациональным. Во-первых, фелюги не могли работать при волнении на море, а во-вторых, приходилось дважды перегружать строительные материалы. Но французы были непреклонны, и уже 28 ноября работы были начаты. В городе разобрали старую пристань, а ее составные части на руках перенесли на новое место. Когда же за две недели новую пристань почти построили, французы решили ее снова перенести – теперь уже в бухту Кисмет. Опять пришлось разбирать пристань и строить заново. Одновременно 17 декабря от этой бухты стали прокладывать железную дорогу. Маршрут ее тоже был составлен французскими инженерами и включал чрезвычайно тяжелые подъемы. Трудности, возникавшие во время строительства узкоколейки, порою казались просто непреодолимыми. Весь укладочный материал (рельсы, шпалы, их крепления и т. п.) французы насобирали в тех местах, где проходили их Дарданелльский и Салоникский фронты, и из того, что бросили немцы. Естественно, все это имущество было разукомплектовано, значительная его часть – вообще непригодна для повторного использования. Долго не могли научиться гнуть рельсы для укладки их на поворотах. Пришлось изобрести самодельный пресс. Своими силами пришлось переделывать вагонетки, не приспособленные для перевозки людей и негабаритных грузов.

На третий раз русским все-таки удалось реализовать собственный проект: офицеры железнодорожного батальона выбрали трассу, которая давала возможность в обе стороны поднимать вагонетки лишь до перевала, откуда они до конца спускались самокатом. Поднимать вагонетки должны были мулы, даваемые корпусным обозом. Впрочем, и ездить по такой декавильке тоже было удовольствие не из самых приятных, особенно вначале: до станции Перевал вагонетки вытягивали мулы, причем вагонетки несколько раз сходили с рельсов, откуда под уклон с незначительными подъемами, берущимися по инерции, все-таки достигали Галлиполи. Скорость подчас развивалась приличная. Крушений, особенно поначалу, было немало, а за «производство» крушения вагоновожатому полагалось 30 суток ареста.

Перед Рождеством французы решили проверить, что происходит в лагере русских беженцев. Но, когда увидели вместо беженского стана – образцовый войсковой лагерь, полки, батальоны, дивизионы, эскадроны, батареи, – французские генералы ахнули. Пред их глазами предстала настоящая армия, сохранившая знамена и полковые печати, пулеметы и трубы духовых оркестров… В довершение инспекции был парад. Перед Кутеповым и его штабом, перед французскими генералами шли, вскинув винтовки «на руку», батальоны в шеренгах по восемь. Шли в белых – скобелевских – гимнастерках и в фуражках: марковцы в черно-красных, алексеевцы в бело-голубых, дроздовцы в красноверхих…

После этого, наконец, удалось выяснить у французов дневной рацион. На 27 декабря 1920 года в нем значилось:

«1. Хлеб обыкновенный или бисквит – 500 г (слово «бисквит» осталось невыясненным).

Муки, каши или однородных продуктов – 150 г.

2. Мясо свежее или мороженое – 300 г или мясо консервированное – 250 г.

3. Сухие овощи или равнозначные продукты, как то: картофель, свежие овощи и тесто (кубики) – 100 г.

4. Соль – 20 г.

5. Жиры – 20 г.

6. Чай – 7 г.

7. Сахар – 20 г».

Дракины в дореволюционном Бердянске были довольно известной фамилией. Фёдор Ардальонович Дракин был выходцем из семьи инженера и сам пошел по инженерной части. Но, когда началась германская война, его призвали в армию и он уже в качестве инженера железнодорожных войск занимался тем, что следил за сохранностью стальных магистралей, помогал укреплять бронепоезда и делал по венному ведомству любую другую работу, которую от него в тот или иной момент требовало военное начальство. С началом Гражданской войны он даже не колебался, чью сторону принять – он живо откликнулся на призыв Антона Ивановича Деникина и стал военным чиновником, которому поручалась любая работа, – и ни разу он не подвел.

У него была семья: жена, Мария Николаевна, в девичестве Трусовская-Майер, полька по национальности, жившая с ними сестра Федора Ардальоновича Александра и дочь Катя, родившаяся в 1907 году. С Марией Николаевной вообще произошла занятная история. В раннем детстве ее усыновил друг семьи, директор гимназии, в которой она училась, Николай Федорович Майер, и она очень долго считала его своим отцом. И только уже будучи взрослой узнала, что никакая она не Майер, а Трусовская, но тем не менее теплые чувства к воспитавшему ее Николаю Федоровичу у нее остались до конца дней.

Дракин служил сначала в Вооруженных силах Юга России, затем в Русской армии барона Врангеля. Когда Белое движение пошло на спад, семья Дракиных оказалась в Крыму. Федор Ардальонович оказался весьма дальновидным человеком и еще летом 1920 года, когда генерал Врангель пытался перехватить инициативу у красных и закрепить за собой Крым, спокойно, до начала всеобщего умопомешательства погрузил всю семью с вещами и кое-какими накоплениями на турецкий пароход «Кизил Ермак», который и доставил все семейство на греческий остров Проти в Ионическом море. Затем оттуда перебрался в Галлиполи, к своим сослуживцам по Русской армии.

Природная хватка не дала пропасть Федору Ардальоновичу и после переезда в Сербию. Он же был первоклассным специалистом, инженером-путейцем, и прекрасно понимал, что с такой профессией он не пропадет даже на чужбине. Сложнее было с дочерью – пятнадцатилетней Кате нужно было дать образование. Но здесь ему помог случай.

Сербия, которая тогда входила в состав Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев, став одним из самых гостеприимных государств Европы и приняв в период с 1919 по 1923 год на своей земле до 50 тысяч российских беженцев (гражданские и военные эшелоны российских граждан, эвакуировавшихся из портов Черного моря, а позднее и из беженских лагерей в Турции, Греции, Египте, на Мальте), не могла разместить всех в одном лишь Белграде. Расселение русской эмиграции шло по всей стране, в том числе и в Воеводине, где в русских колониях часто встречались такие громкие фамилии, как Шереметьевы, Гагарины, Апраксины, Мусины-Пушкины, Волконские, Долгоруковы и многие другие.

Дракины прибыли в Белград. Долго искали комнаты, которые можно было бы снять незадорого. Нужно было считать каждую копейку – ведь неизвестно, как быстро ему удастся найти работу. Нашли такую в тогдашнем предместье Белграда – Земуне.

Затем Федор Ардальонович направился к русскому военному агенту, генералу Потоцкому, проживавшему в Белграде. Дракин, хоть и служил при военном ведомстве, но военным не был. Зато его «галлиполийское» прошлое вполне могло ему помочь в поиске работы, чем собственно и занимались военные агенты Врангеля помимо обычного учета кадров.

Сорокаоднолетний генерал-майор Дмитрий Николаевич Потоцкий, выпускник Пажеского корпуса и Николаевской академии Генерального штаба, в германскую войну командовал сначала 25-м Донским казачьим полком, а затем бригадой 4-й Донской казачьей дивизии. В Гражданской войне почти не участвовал по причине собственного невезения (или рока, как кому больше нравится). Боевой генерал, Георгиевский кавалер дважды попадал в плен к большевикам. Первый раз, когда, будучи командующим Ростовским округом Войска Донского, в конце ноября 1917 года четверо суток сопротивлялся в осажденном Ростовском вокзале красногвардейцам, пока не сдался Военно-революционному комитету, после чего был отвезен на вспомогательный крейсер «Колхида» в распоряжение матросского отряда, прибывшего из Севастополя. Его быстро обменяли на пленных матросов и освободили. А второй раз, когда в январе 1918 года, возглавляя белый партизанский отряд, был разбит отрядом Донского военно-революционного комитета Подтёлкова (того самого персонажа из шолоховского «Тихого Дона»), взят в плен и доставлен в Петроград, где был заключен в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Но уже весной бежал из заключения и добрался до занятого немцами Киева, где вскоре командование Добровольческой армии назначило его председателем Комиссии по вопросу о военнопленных. В этом качестве он выехал из Киева в Берлин вместе с германскими оккупационными войсками в конце 1918 года и был назначен уполномоченным Общества Красного Креста в Германии. В 1920 году по рекомендации начальника штаба Русской армии генерала Шатилова Потоцкий был назначен военным агентом и представителем главнокомандующего Русской армии генерала Врангеля в Королевстве СХС. Заместителем у него был полковник Генерального штаба Владимир Иосифович Базаревич.

Дракин, дождавшись в приемной своей очереди, вошел в небольшой, заставленный шкафами с книгами с большим дубовым столом посередине и приставленным к нему столом поменьше кабинет. Генерал Потоцкий сидел на стуле и внимательно листал одну из папок, которых у него на столе было множество.

– Разрешите, ваше превосходительство? – Дракин в нерешительности остановился почти у самой двери.

– Да, да, проходите! Прошу! – Потоцкий жестом указал на один из стульев у приставного столика.

Пока Дракин подходил и усаживался, Потоцкий успел дочитать какую-то бумагу в папке, закрыл ее и положил слева от себя в стопку поменьше. После этого поднял глаза на Дракина. Федор Ардальонович поймал его взгляд и по этому томному взгляду понял, насколько этот человек устал.

– Я вас слушаю самым внимательным образом! – голос у генерала был не очень громкий и слегка хрипловатый, Федор Ардальонович даже подумал, как Потоцкий мог таким негромким голосом отдавать команды.

– Покорнейше прошу простить, что позволил себе отнять у вас время, но нужда заставила обратиться именно к вам. Позвольте для начала представиться, – Дракин слегка приподнялся на стуле. – Дракин Федор Ардальонович, служил по военной части сначала во ВСЮР, затем в Русской армии его превосходительства генерала барона Петра Николаевича Врангеля. Месяц назад прибыл в Сербию из Галлиполи…

– Галлиполиец? – несколько оживился Потоцкий.

– Так точно! Служил по инженерной части в Гвардейском кавалерийском полку полковника Апухтина.

– Так вы инженер? – еще более заинтересовался Потоцкий.

– Так точно! Инженер-путеец из Бердянска с пятнадцатилетним опытом.

– Ежели я вас правильно понимаю, вы хотите трудоустроиться?

– Совершенно верно, ваше превосходительство. У меня ведь здесь семья: жена, сестра, дочь. Сами понимаете, в Галлиполи я не мог их обеспечить. Вот, – Дракин полез во внутренний карман своего сюртука и вынул оттуда сложенный вчетверо исписанный красивым почерком лист бумаги, – здесь вся моя биография.

Потоцкий взял бумагу, быстро пробежал ее глазами, кивнул.

– Очень хорошо! Вы знаете, некоторое время назад генерал Шатилов Павел Николаевич встречался с премьер-министром Николой Пашичем по поводу трудоустройства наших соотечественников. Наше счастье, что королевство молодое, экономический кризис, инфляция, своих, местных кадров не хватает. Премьер-министр заверил, что и он, и его величество король Петр дали согласие на признание российских дипломов. А кроме того, легко согласился на прием пяти тысяч русских воинских чинов на службу в Пограничную стражу королевства, для охраны границ от недружественных действий соседей и перспективного участия в охране общественного порядка. Такое же число лиц предполагается привлечь на строительство шоссейных магистралей. Но для вас, Федор Ардальонович, я думаю, более интересна другая цифра – около двух тысяч наших военных может быть принято на железнодорожную службу.

Дракин тут же выпрямился и улыбнулся. Между тем Потоцкий продолжал:

– Я лично передал господину Пашичу данные по количеству наших специалистов, одних только инженеров различных специальностей в Галлиполи насчитывалось пятьдесят. Вы, разумеется, в их числе, господин Дракин.

Федор Ардальонович благодарственно кивнул.

Дмитрий Николаевич на той встрече с Николой Пашичем убеждал сербского премьер-министра, что среди русских переселенцев из Галлиполи, инженеров с хорошей технической подготовкой, готовых приступить к работе в королевстве, было 1090 человек.

– Они представляют исключительно подготовленный технический персонал, годный для службы по эксплуатации железных дорог, по изысканиям и ремонту путей и постройке новых линий.

А присутствовавший там же генерал Шатилов выдвинул предложение о создании из имевшихся в Галлиполи инженерных частей артели рабочих, техников и механиков, снабженных кухнями и палатками, под руководством инженеров в группах числом не менее трехсот человек в каждой, а сербам заготовить для них продукты и хлеб по расчету солдатского рациона. Премьер-министр охотно согласился с этим предложением и, со своей стороны, обещал сделать соответствующие поручения всем заинтересованным министерствам.

– Давайте мы с вами поступим следующим образом, господин Дракин. Я попрошу своего помощника полковника Базаревича найти ваше дело, передам ему вашу бумагу со своей визой: «Прошу рассмотреть и помочь с трудоустройством». И как только что-то прояснится, Владимир Иосифович свяжется с вами.

– Премного вам благодарен, Дмитрий Николаевич, – Дракин поднялся, понимая, что аудиенция окончена, и со счастливым видом покинул кабинет.

Не прошло и двух недель, как к Дракиным явился вестовой от полковника Базаревича, приглашавшего к себе Федора Ардальоновича.

Базаревич, в отличие от своего шефа, был человеком более грубым (по-солдафонски), но и более простым в общении. Когда Дракин вошел в его кабинет, он стоял у окна, смотрел на улицу и курил. Невысокий, поджарый полковник, увидев посетителя, тут же нахмурился, подошел к столу, потушил окурок о дно фарфоровой пепельницы, сел сам за стол и тут же жестом указал Дракину на стул, стоявший у приставного столика. Папок на столе у Базаревича было поменьше, чем у Потоцкого, зато все они уже находились на исполнении.

– Дракин Федор Ардальонович? – открывая одну из верхних папок, поднял глаза Базаревич.

– Так точно!

Базаревич несколько минут перелистывал листы в папке, затем отстегнул от скорошивателя один из листов, положил перед собой, а папку отодвинул немного в сторону. Дракин догадался, что в той стороне у полковника были отложены папки тех людей, которые уже либо трудоустроены, либо в трудоустройстве отказано по причине невозможности найти для них работу. Сердце у Федора Ардальоновича забилось учащенней – он понимал, что вся его дальнейшая судьба находится сейчас в руках этого полковника, точнее даже в том листе, который тот держал в руках. На лбу и висках Дракина выступили капельки пота, но, боясь спугнуть удачу, он даже не шелохнулся.

– Из Министерства путей сообщения нам прислали заявку на инженера-путейца в два места – в город Зренянин и в город Велика Кикинда. В первом оклад предлагается больше, но во втором – есть перспектива роста. Выбирать вам самому.

Базаревич протянул Дракину лист, который держал в руках. Текст был напечатан на пишущей машинке на официальном бланке Министерства путей сообщения, с оригинальной подписью заместителя министра и печатью. Дракин облегченно выдохнул: никакого подвоха здесь быть не могло. Он пробежал глазами текст, написанный русскими буквами, но по-сербски. Впрочем, слова инженер, Зренянин и Велика Кикинда он, безусловно, понял.

– Вы представляете, где это находится? – спросил Базаревич.

– Если честно, то не очень, – оторвал глаза от бумаги Дракин.

– Это бывшие венгерские города, соответственно, находятся они недалеко от венгерской границы, – полковник поднялся и направился к висевшей на полстены карте королевства СХС. – Прошу вас, подойдите.

Дракин подошел к карте и посмотрел на две точки, по которым водил карандашом полковник.

– Верст тридцать – пятьдесят между ними, – произнес Дракин.

– Совершенно верно. Правда, от Белграда по сербским меркам далековато.

– Это не то препятствие, которое способно меня остановить.

– Ну, тогда удачи вам. И двое суток на размышление, – полковник протянул Дракину руку на прощание.

Федор Ардальонович летел домой на крыльях счастья. Он спасен! Семья спасена! У него будет работа, а значит, будут деньги. И Катенька сможет получить образование. По дороге купил в лавке бутылку итальянского вина, немного яблок, хлеба и сыра.

– Машенька, Сашенька! – закричал он с порога. – Принимайте продукты.

На его зов откликнулись обе женщины. Но, увидев полную сумку, обе удивленно подняли брови.

– Боже мой! Федя, в честь чего праздник? – поинтересовалась жена, а сестра Александра лишь всплеснула руками.

– Мне предложили работу. В Министерстве путей сообщения! Дали двое суток на размышление.

Дракин, освободившись от поклажи, улыбался и довольно потирал руки. Женщины сразу же разобрали продукты и стали накрывать на стол.

– Ну и что же тут думать? – удивилась сестра. – У тебя что, есть другой выбор?

– В том-то и дело, что выбор есть! Задали две неизвестные величины, из которых предстоит выбрать одну: Зренянин или Кикинда.

– Боже ты мой, названия какие, – покачала головой Мария Николаевна, нарезая на тарелку тоненькие кусочки сыра.

– А где Катя?

– У нее здесь подружка появилась, тоже из наших, только на два года постарше, – ответила Мария Николаевна. – Вот они с ней целыми днями теперь и пропадают.

– Тогда нужно ее дождаться. Как же без нее за стол садиться?

– Думаю, скоро придет, – предположила Александра Ардальоновна. – Уже часа четыре, как ушла.

Приготовив стол, Дракины сели вокруг него в ожидании дочери. Мария Николаевна попросила:

– Расскажи, Федя, как это было.

Федор Ардальонович вынул из кармана пиджака министерский бланк с приглашением на работу и потряс им перед лицами обеих женщин.

– Что рассказывать! Вот, смотрите.

Он положил бумагу на стол, и женщины с любопытством, беззвучно шевеля губами, пытались читать. Тем временем Дракин говорил:

– Я узнал про эти городки. Оба невелики, но обоим почти по полтысячи лет. До войны там жили почти сплошь венгры да немцы, и названия у них венгерские: Зренянин – бывший Бечкерек, и Надь-Кикинда. Сейчас туда сербы понаехали и им, соответственно, рабочая сила нужна, специалисты вроде меня.

– А разница в чем, Федя?

– Пока не совсем понял. Зренянин – город покрупнее, там и плату больше предлагают, а в Кикинде зато, как мне сказал господин полковник Базаревич, есть перспектива на вырост.

– Нам пока деньги нужны, Федя, – вздохнула жена. – Будут деньги, появится и перспектива.

– Я тоже так думаю, – поддержала ее золовка.

– Однако же торопиться я бы не стал. Ну где же Катя? Есть уже хочется. Да и от вина слюнки потекли.

В этот момент, будто услышав призыв отца, в коридоре раздался голос дочери. Через мгновение она влетела в комнату.

– Мама, тетя, представляете… – Увидев отца, она остановилась. – Ой, папа, не ожидала вас увидеть так рано, – она поцеловала отца в щеку и тут же продолжила: – Представляете, Вера мне сказала, что прочитала в газете о том, что в Ки… – она наморщила лоб, припоминая не совсем обычное название города, – Киканда, кажется. В общем, в газете было объявление, что в этом городе открывается Первая русско-сербская девичья гимназия с общежитием…

Катя замолчала, удивленно посмотрев на вмиг заулыбавшихся родителей. Более того, Федор Ардальонович тут же встал и начал разливать в бокалы вино.

– Ой, а в честь чего у нас застолье? – Катя только теперь обратила внимание на накрытый стол.

– А вот в честь твоей Киканды, Катюша, которая Кикинда, и гуляем. Ну что, дамы, я думаю, выбор сделан? За Кикинду! – Федор Ардальонович поднял свой бокал.

– За Кикинду! – хором ответили женщины.

– Катенька, в честь такого события тебе сегодня тоже можно пригубить, – Федор Ардальонович кивнул в сторону четвертого бокала, наполовину заполненного рубинового цвета жидкостью.

– Так вы мне расскажите хоть, что за событие.

Катя взяла в руку бокал, но ей в тот момент никто не ответил – все дружно и с большим удовольствием пили вино.

Велика Кикинда встретила семейство Дракиных теплом и солнцем. Старинный маленький городок впервые упоминается еще в 1423 году как поселение в собственности венгерского короля и императора Священной Римской империи Сигизмунда. Однако затем на несколько веков оно исчезло из всяческих хроник после того, как в 1594 году во время Банатского восстания сербов оно было полностью опустошено. Но сербы же его и возродили в середине XVIII века, заселившись сюда для защиты границы габсбургских владений от нападений Османской империи.

Во время революции 1848–1849 годов была провозглашена автономия Воеводины в составе Австрийской империи, которая, однако, не была признана венгерским революционным правительством. Во время революционных войн Кикинда многократно переходила из рук сербов к венграм и обратно. В 1849–1860 годах Кикинда стала частью княжества Сербии и Тамишского Баната, отдельной коронной земли империи. 20 ноября 1918 года в город вошли сербские войска, и Кикинда вскоре стала частью Королевства сербов, хорватов и словенцев.

В описываемый нами период в Кикинде проживало около тридцати тысяч жителей, из которых больше половины были сербы, пятая часть населения были немцами, чуть меньше – венграми, и совсем немного, всего пять процентов, составляли румыны. Но именно эта пестрота народов, менталитетов и обычаев, вполне уживавшаяся на маленькой территории, и составляла ту провинциальную прелесть и умиротворенность, о которой можно было только мечтать в крупных городах.

Железная дорога, проходившая через Кикинду, была построена еще более шестидесяти лет назад, в 1857 году, – и это одна из старейших железных дорог Сербии. На ней держался и ею кормился весь город вплоть до Первой мировой войны. Но после войны она представляла из себя довольно жалкое зрелище. Теперь ее предстояло восстановить, возродить и снова запустить не только стальные рельсы, но и все сопутствующее этому хозяйство. Для этой цели и прибыл сюда русский эмигрант, инженер Федор Ардальоноввич Дракин.

Но пока он занимался трудоустройством, разбирался с председателем Скупщины и мэром, выбивая себе не только контракт получше, но и жилье, соответствовавшее бы его нынешнему положению и обеспечивавшее бы его семью постоянной крышей над головой, пока Александра Ардальоновна благоустраивала и обживала выделенный им небольшой, но уютный домик с собственным садом, Мария Николаевна пристраивала пятнадцатилетнюю Катю в ту самую Первую русско-сербскую девичью гимназию, располагавшуюся недалеко от площади короля Петра.

Кикинда оказалась весьма доброй мачехой для покинувших родину детей России. Здесь довольно быстро организовался небольшой русский церковный приход, различные кружки по интересам и филиалы разных российских организаций, а в 1929 году и вовсе открылся приют для престарелого Российского общества Красного Креста. Около двадцати тысяч русских людей нашли в этом городе свое прибежище – генералы, адмиралы, простые казаки, крестьяне, чиновники, мещане, весь срез Российской империи.

И все же главной жемчужиной и отрадой для русских беженцев в начале двадцатых годов стала именно эта гимназия, вскоре получившая заслуженную в народе славу «второго Смольного института», поскольку весь его персонал и воспитанницы старались соблюдать традиции привилегированного девичьего института императорского времени.

Основала Первую русско-сербскую девичью гимназию и стала ее первой начальницей Наталия Корнелиевна Эрдели, в 1905 году окончившая Смольный институт благородных девиц в Петербурге, а затем стала актрисой Александринского театра. Она была дочерью известного русского писателя Корнелия Владиславовича Тхоржевского. С началом Первой мировой войны вместе со своей сестрой Тамарой работала сестрой милосердия, и за проявленное старание обе в 1916 году были награждены Георгиевской медалью.

В 1920 году Наталия Корнелиевна вместе с мужем, учителем физики и математики Борисом Николаевичем Эрдели, и другими русскими товарищами по несчастью оказалась в Великой Кикинде. С ними приехал и сын Бориса Николаевича от первого брака Дмитрий. Взрослая дочь Бориса Николаевича Нина Борисовна Баранова проживала в другом городе со своим мужем, но временами наведывалась и к отцу в Кикинду. Отец Бориса Николаевича – видный земский деятель Херсона, страстный библиофил и коллекционер антиквариата. В их родовом имении Мостовое хранилась библиотека, собранная несколькими поколениями рода, которая заключала в себе около 40 000 томов. Среди рукописей были неизданные записки А.С. Пушкина, отдельные рукописные документы Петра Великого, Екатерины и др. Кроме библиотеки, в доме хранились картинная галерея, коллекции гравюр, автографов, японского оружия, японских фигурок из слоновой кости, писанок и древней утвари, а также часть старинной мебели, принадлежавшей последнему графу Разумовскому. К сожалению, все это осталось в России.

Супруги Эрдели с мыслью об открытии Смольного института благородных девиц в Кикинде отправились в Белград искать поддержки. В Министерстве просвещения, во избежание препятствий со стороны чиновников, им предложили назвать будущее учебное заведение Первой русско-сербской девичьей гимназией, отдав, таким образом, пальму первенства в организации Наталии Корнелиевне. Но фактически за все время существования гимназии в ней учились не более десяти сербок. Там же, в Министерстве просвещения, были отпущены скромные средства на открытие и содержание гимназии и интерната. Первой же гимназисткой стала крохотная Женечка Воронец, которую ее отец, русский офицер, передал прямо на вокзале в Белграде в приготовительный класс.

Гимназия открылась 28 октября 1921 года. Начальницей гимназии стала Наталия Корнелиевна Эрдели, инспектировал классы Борис Николаевич. Педагоги были подобраны из семей русских эмигрантов: русский язык преподавал Владимир Викторович Топор-Ропчинский, математику – Борис Алексеевич Велихов, музыку – Борис Николаевич Эрдели, географию – Георгий Андреевич Бендеман, историю – Дмитрий Николаевич Сергиевский, французский язык – Анна Константиновна Висковская, немецкий язык – Нина Константиновна Скубачевская, английский язык – Елена Александровна Петровская. В гимназии работала сестра Наталии Корнелиевны – Тамара Корнелиевна Измайлова с мужем Николаем Александровичем. Преподавание Закона Божьего и организация служб были возложены на епископа Гавриила. При гимназии был интернат на 60 воспитанниц с небольшой церковью. Высочайшей покровительницей гимназии, как и в свое время Смольного института, почиталась вдовствующая императрица Мария Федоровна. Ежегодно в день рождения императрицы в гимназии проводился торжественный молебен.

Помимо начальницы и правительницы были и другие должностные лица, которые назначались уже ими самими. Каждый класс в воспитательном заведении должен был находиться под наблюдением классной дамы – надзирательницы. Ее обязанности заключались в руководстве воспитанием девиц и содействии учительницам в деле обучения. Надзирательницы должны были непрестанно быть при воспитанницах, заботиться о «воспитании их характера», об их успехах, поведении, чистоте и учтивости, об одежде и белье воспитанниц, а также о том, «с благородной ли и приличной осанкой и опрятно ли кушают». Они по уставу должны были во всем поступать со своими воспитанницами с «крайним благоразумием, кротостью и веселостью, чтобы таким образом отвращать все то, что называется скукой, грустью и задумчивостью». Для этого им запрещалось показывать детям собственные домашние огорчения, предписывалось избегать наказаний, допуская лишь увещевания провинившимся, и в большинстве случаев наедине. Правда, были случаи, когда нераскаявшихся ставили на колени во время обеда, но редко.

Кроме надзирательниц по уставу полагалось двенадцать учительниц. Они также с утра до ночи, неотлучно находясь при девицах, занимались помимо обучения еще и воспитанием учениц. Если же учительница не была компетентна в каких-либо науках, то для их преподавания определялись специальные мастера, в обязанности которых входило только лишь преподавание. Учителей иногда приглашали из-за границы, но императрица желала, чтобы воспитание и преподавание сосредоточивались в руках русских учительниц и наставниц, а не «иностранок, видевших в своем труде лишь средство для наживы». Характер преподавания не должен был быть сухим и педантичным, «который мог бы удручающе действовать на настроение девиц». Уроки скорее должны были быть беседами между учительницами и ученицами. Учительницы должны были следить, чтобы воспитанницы «не привыкли излишне важничать и унылый вид проявлять». Им также предписывалось в преподавании учитывать особенности характера и способности каждой ученицы. И потому совершенно не случайно это учебное заведение русские негласно называли «вторым Смольным институтом», так как и начальница, и персонал старались соблюдать традиции привилегированного девичьего института императорского времени.

Форма гимназисток была скопирована с формы смолянок – длинное платье, стянутое в талии, поверх которого надевалась черная пелеринка с белым воротничком (по праздникам надевали белые). Поэтому смолянок иногда называли «черные пелеринки». В каждом классе были две классные дамы. Один день «француженка», на следующий день «немка», и воспитанницы должны были обращаться к ним на соответствующем языке. Поэтому окончившие Кикиндский институт владели четырьмя языками – русским, сербским, французским и немецким.

Как и в собственно Смольном институте, все воспитанницы распределялись на три возрастные группы: 9—12 лет, 12–15 и 15–18 лет.

Мария Николаевна вместе с Катей не без внутреннего трепета вошли в небольшой кабинет начальницы гимназии. Тон интерьеру ее кабинета задавало коричневое, со стертым в некоторых местах лаком фортепиано. Строгое, но усталое лицо Эрдели, ее большие черные глаза внимательно изучали вошедших дам. Она отложила в сторону заявление и биографическую справку Екатерины Дракиной.

– Сколько лет вашей дочери, сударыня?

– Пятнадцать, Наталия Корнелиевна.

– Училась ли где до большевистского переворота?

– Да… – начала было отвечать Мария Николаевна, но Эрдели ее бесцеременно перебила.

– Я бы хотела, чтобы на мои вопросы отвечала барышня. От этого зависит, станет ли она воспитанницей моего заведения, или нет.

Катя внутренне задрожала, напряглась, но внешне, усилием воли, ничем не выдала своего большого волнения.

– Три класса женской гимназии в Бердянске, мадам.

– Какие языки учили?

– Немецкий.

– Каковы были успехи в предметах?

– В большинстве своем хорошие. Неудовлетворительных не было вообще.

Эрдели что-то пометила в своей толстой пролинованной тетради и снова подняла глаза на Катю.

– Как вы относитесь к дисциплине?

Мария Николаевна снова хотела было ответить, но Эрдели так на нее посмотрела, что она больше не произнесла ни звука за все оставшееся время.

– Мой папа, Федор Ардальонович, и сам человек строгих правил и пунктуаций, и меня воспитывал в этом же духе.

Эрдели удовлетворенно кивнула.

– Пожалуй, я зачислю вас в число воспитанниц, но… – Наталия Корнелиевна подняла вверх указательный палец правой руки в тот самый момент, когда мать с дочерью счастливо переглянулись. – Но хочу предупредить сразу и вас, Екатерина, и вас, мадам. В моем институте весьма строгий режим. Жить будете в общежитии вместе с остальными воспитанницами, из стен института выходить запрещено. В случае приезда к вам родителей встречаться будете в салоне. В город выходить на прогулку можно только попарно. На занятия воспитанницы также ходят попарно в местную гимназию – до обеда там занимаются сербские дети, после обеда мы. Надеюсь, со следующего года мне удастся выхлопотать у Министерства просвещения разрешения вывозить воспитанниц летом на дачу на море.

Последние слова начальницы гимназии скорее предназначались для матери, нежели для дочери, и Мария Николаевна это поняла и благодарственно кивнула, а затем решилась спросить:

– Когда Катя может приступить к занятиям?

– Да вот с завтрашнего дня пусть и приступает. Я определила ее в старшие классы. Если у нее обнаружатся какие-то пробелы в знаниях, надеюсь, с помощью классных наставниц и собственным усердием она эти пробелы быстро устранит.

А вот эти слова уже относились к Екатерине. Та скромно опустила глаза и сделала легкий книксен.

Аудиенция была окончена, и Дракины облегченно вздохнули, покидая здание гимназии.

В пару Кате Дракиной досталась такая же невысокая, темноволосая девушка Ксения Бунина. Когда Катя села за парту рядом с ней, она улыбнулась и представилась:

– Ася! Я из Москвы, а ты откуда?

– Катя Дракина, из Бердянска.

– Бердянск? Это где? – глаза Буниной от удивления округлились.

– Это на юге. Екатеринославская губерния. Азовское море.

– А-а! – тихо засмеялась Бунина. – Морячка.

– Я не морячка. Мой папа инженер-путеец. И в Кикинду его направило Министерство путей сообщения, – надула губы Катя.

– Ну, прости, не хотела тебя обидеть.

– Бунина, Дракина – сегодня вы будете наказаны, – сердито одернула их учительница.

Тут же обе девушки замолчали, уткнувшись в книги.

Первые месяцы существования института в Кикинде были особенно тяжелыми. Финансирование было ровно таким, чтобы институт существовал, но не пировал. Приходилось на всем экономить: на зарплате учителям, которые порой по четыре месяца не получали жалованье. Особенно много денег требовалось на отопление и содержание интерната. С этой целью по настоянию начальницы на преподавательской конференции (педсовете) было принято решение зарабатывать деньги силами учащихся где только можно. Так родились многочисленные концерты и выступления воспитанниц в местном городском театре, выезды в другие сербские города. Чтобы заработать на приготовительный класс, гимназия выезжала с собственными спектаклями в Белград и Нови Сад. Помимо коммерческих мероприятий были и чисто ученические, в которых неизменно принимали участие гимназистки, например, выставки рукоделия в Белграде.

Да и супруги Эрдели были не подарок – они люди недюжинные, к которым никто равнодушно не относился: их либо обожали, либо же ненавидели, середины не было. Оба они, и Наталия Корнелиевна, и Борис Николаевич, были людьми переменчивыми, где мрачные настроения преобладали над светлыми жизненными установками. Борис Николаевич был человеком мрачным, усталым, больным, грустным. Наталию Корнелиевну и вовсе считали бессердечной, несмотря на все то, что она сделала для института и для его воспитанниц.

Впрочем, все это оправдывалось вздохами Бориса Николаевича:

– О господи, вернусь ли я в Россию, будет ли время, когда я не буду чувствовать себя загнанным в чужой край беглецом?

Самим же воспитанницам приходилось у крестьян чистить кукурузу, в награду получив сухие листья, они набивали ими матрасы, на которых первое время спали на полу. Не смущали их ни белье и форма из грубейшего материала, ни ботинки на мужской покрой: с боков резинки, впереди и сзади ушки, часто смешно торчащие, ни простая, но здоровая пища, ни жестяная столовая посуда, а ложки из чистого железа, начищенные дежурными, покрывались ржавчиной после первого же глотка супа, ни тазы вместо душей или ванн с небольшим котлом горячей воды, которой наслаждались лишь первые попавшие в баню, а остальных… холодная вода приятно освежала!.. Все это были незначительные мелочи по сравнению с целью – получить образование и сделать после этого карьеру.

Собственно образовательный процесс в Кикиндском институте благородных девиц был построен по аналогии Смольного института – здесь были и правила доброго воспитания, благонравия, светского обхождения и учтивости, и некоторые части экономии или домостроительства, и русский язык, и иностранные, рисование, танцевание, арифметика, шитье и вязание, география и история, даже часть архитектуры и геральдики. Но главным предметом в гимназии была музыка, музыка вокальная и инструментальная, причем исключительно классическая. Инспектор классов, Борис Николаевич Эрдели, был замечательным пианистом и всем особо способным сам давал уроки, остальным – преподавательницы. Наталия же Корнелиевна благоволила всем талантливым девочкам, стимулировала раскрытие способностей учениц в той или иной области. Особое внимание обращалось на искусство, танцы, рисование, рукоделие.

Наталия Корнелиевна таки добилась того, чтобы вывозить на лето воспитанниц и педагогов на море. В июле – августе 1923 года гимназия вместе с преподавателями почти в полном составе отправилась в город Сплит на Адриатическом море, а в июле следующего года гимназия в теплушках отбыла к морю (80 воспитанниц и человек 15 персонала) в Будву – на самый юг Далматинского побережья, в те времена маленький приморский поселок. Это было настоящее счастье – целый месяц отдыхать на море, ни о чем не думая: просто лежать на берегу, смотреть в такое же лазурное небо, каким были и воды Адриатики, а когда надоедало смотреть, можно было окунуться в жаркие воды спокойного моря.

Утром 14 ноября 1924 года Борис Николаевич Эрдели на машине вернулся из Белграда, где в типографии А.С. Суворина, перебазировавшейся после революции из Петрограда в Белград, был отпечатан второй (первый вышел ровно год назад) и последний выпуск гимназического журнала «Черные пелеринки». Журнал по задумке Наталии Корнелиевны приурочивался ко дню рождения императрицы Марии Федоровны, правительницы и попечительницы Смольного института благородных девиц. Хотя изначально Наталия Корнелиевна планировала выпускать журнал, по крайней мере, один раз в два месяца. Все, однако же, уперлось в деньги, вернее, в их отсутствие.

Воспитанницы помогали переносить экземпляры еще пахнущего типографской краской издания в кабинет Эрдели. Некоторые – с трепетным волнением, иные с любопытством. К первым относилась и Катя Дракина – ведь в этом номере должен быть напечатан ее рассказ.

Взяв экземпляр журнала, прижав его к груди, высоко вздымавшейся от волнения, Катя прибежала в общежитие, вбежала в свою комнату, села на край кровати и стала листать. К ней тут же присоединилась Ася Бунина, соседка по комнате.

– Борис Николаевич обещал, что в этом номере будет напечатан мой рассказ, – радостно улыбаясь, сообщила она подруге.

– Да у тебя руки дрожат, – засмеялась Ася, заметив, что Катя с трудом перелистывает страницы.

– Это от волнения, – смутилась Катя.

– Дай-ка мне, я думаю, у меня это лучше получится.

Бунина взяла журнал, стала листать и вдруг остановилась на одной странице. Катя, бегло окинув страницу, увидела там стихи.

– У меня же рассказ, а не стихи, Ася.

– Погоди, Дракина! Послушай.

Ася, слегка откинувшись на кровати, перекинув косу за спину, стала читать с выражением и чувством:

– Как страшно! – вдруг сказала Катя.

– Что страшно? – не поняла Бунина. – По-моему, это чудесно! Это написала Лида Павленко.

– Нет, я не о том! Стихотворение и в самом деле чудесное. Я о том, что, возможно, мы и в самом деле больше никогда не увидим России, не вернемся на родину. И вот это страшно. Ты знаешь, спасибо, что ты его прочитала. Я только теперь все поняла.

Они немного помолчали, затем Ася продолжила листать журнал, уже даже забыв, с какой целью. Но ей об этом напомнила сама Катя.

– А про мой рассказ ты не забыла?

– Ой! Да! Сейчас… А вот и он. Посмотри, он?

Катя пробежала первые строчки глазами, перелистнула страницу, увидела подпись: «Летописательница» – и кивнула подруге.

– Читай!

Бунина снова стала читать вслух:

– «…Больно и радостно! Больно потому, что все с этим днем связанное – далеко. Радостно потому, что это наше русское, хотя и в прошлом, но нам дорогом прошлом, отблесками которого и сейчас озаряется наша девичья жизнь.

Мы – эмигранты, русские беженцы. Братская страна приютила нас в дни наши бездомные и дала возможность работать, учиться не только на свою радость, но и на благо ей – стране этой, доброй и щедрой. Этот день здесь, в Сербии, ни с историей, ни с традициями, ни с чем не связан и, естественно, его не празднуют. Все же день этот, 14-е ноября, не похож на другие! Для нас, русских девушек, он был особенный и не мог не остаться особенным.

Настроение наше еще с кануна, с вечера, было какое-то иное, ощущалось ожидание чего-то торжественного, необычного. С вечера мы убрали большой портрет Императрицы зеленью и национальными лентами. С утра мы одели самые парадные формы: сменили наш обычный теперь траур по Родине и надели все белое. После общей утренней молитвы всем составом мы поздравили Начальницу. Начальница поздравила нас, сказала нам о значении этого дня в России и о том, как праздновали его в прежней России воспитанницы. После кофе – молебен в походной нашей церкви в присутствии всех старших. Прочувствованная речь Владыки Гавриила, нашего законоучителя и духовного пастыря.

Утренние уроки. Обед со сладким. Классы в первый раз увидели нас в белом. Классные комнаты казались светлей и шире. Уроки прошли в какой-то особенной атмосфере, в совершенно особом настроении. Среди всего, что мы пережили, переживаем и еще будем переживать, есть ясное прошлое лучших традиций, объединявших русскую женщину-институтку в ее стремлении к свету образования и воспитания со светлым образом Императрицы Марии, лучезарно сияющим и в нынешние наши дни…»

В журнале помещены были еще стихи, рассказы, рисунки и шарады воспитанниц, а также воспоминания старых смолянок о посещении императрицей Марией Федоровной Смольного института.

А вечером был по этому случаю концерт и бал. Сначала были показательные гимнастические упражнения воспитанниц, затем выступление сводного духового оркестра, оркестра балалаечников, танцевальных коллективов, сольное пение. Но настоящей примой концерта была преподавательница музыки Нина Сергеевна Зволянская, в свое время окончившая Петербургскую консерваторию при Глазунове по классу вокала и дополнительно получавшая уроки у знаменитой певицы Медеи Ивановны Фигнер.

Но воспитанницы ждали последнего номера программы – бал. Это была единственная возможность получить глоток свободы, когда можно смело общаться с молодыми людьми, представителями высшего света Российской империи еще в такие недалекие времена десятилетней давности, не боясь, что их одернут наставники, не боясь наказания. Молодые люди съехались в Кикинду из разных мест: из Белграда, из Загреба, из Любляны, из Белой Церкви и других городов, куда закинула их эмигрантская юдоль.

Старшие девушки стояли кучкой у одной стены: Катя Дракина, Ксения Бунина, Лидия Павленко, Инна Калинина, Ариадна Саликова… Они с нетерпением ждали появления молодых людей в танцевальном зале. Но вот и они.

– Девочки, идут! – вскрикнула одна из воспитанниц.

– Ася, смотри, вон Володька Толстой, – слегка тронула Бунину за локоть Ариадна.

– Ты уверена?

– Ну да! Мы с ним уже встречались прежде.

– Познакомишь?

– Попробую.

– Ой, девочки, а это кто?

Катя Дракина кивнула в сторону высокого, стройного, с небольшими, слегка пробивавшимися на верхней губе усиками, одетого в офицерский мундир Русской армии молодого человека. Подруги пожали плечами. Кто же его знает.

Впрочем, увидев прибывших кадет из Загреба, молодые люди из Белграда и самой Кикинды первым делом ринулись к ним. Уже по всей Югославии пролетел слух о том, что в Крымском кадетском училище в Загребе среди воспитанников существует некий клуб самоубийц. Поэтому и хотелось всем либо убедиться в этом из первых уст, либо услышать из тех же уст опровержение. Заводилой был как раз внук графа Льва Николаевича, сын Ильи Львовича, двадцатитрехлетний Владимир Толстой. В Кикинду он приехал из Вршаца, где тогда нашли приют некоторые прямые потомки писателя графа Л.Н. Толстого.

В апреле прошлого года, когда солнце обогрело землю и пробудившаяся природа приобрела особо чарующую прелесть, более остро почувствовалась тоска по Родине. Чужбина, несмотря на всю ее внешнюю щедрость, была бедна надеждами и вместо естественного прилива жизнерадостности на многих навеяла щемящую, подсознательную грусть. Заметно захандрили кадеты, но если другие как-то справлялись с этим чувством, кадет Женя Беляков, добрый и скромный малый, георгиевский кавалер, кончил тем, что бросился под поезд. Этот трагический случай, конечно, всколыхнул умы, о нем было много толков – просто как о печальном факте. Но когда две недели спустя застрелился кадет шестого класса Ильяшевич, это уже взволновало всех, и начальство почему-то решило, что в первой роте организован клуб самоубийц, члены которого будут стреляться по жребию, через определенные промежутки времени.

Поднялся страшный переполох. Заседали педагоги, собираясь кучками, о чем-то таинственно шушукались воспитатели. За многими кадетами, которые казались начальству подозрительными, началась довольно неуклюжая слежка – офицеры пытливо вглядывались в физиономии воспитанников и подслушивали разговоры. Старшие кадеты, не зная, в какой мере правдивы все эти слухи, тоже расспрашивали друг друга, судачили и наблюдали, стараясь обнаружить какие-нибудь реальные признаки существования «клуба». Но все говорило за то, что он является плодом чьей-то досужей фантазии или чрезмерной «проницательности» начальства. В частности, было совершенно очевидно, что между двумя самоубийцами не существовало никакой связи: Беляков был кадетом Полтавского корпуса, а Ильяшевич – Владикавказского, вместе они никогда не служили, учились в разных классах, спали в противоположных концах барака и едва ли когда-нибудь перемолвились хоть словом. Всех по очереди вызывали на допрос к начальнику училища генерал-лейтенанту Римскому-Корсакову, которого воспитанники с любовью называли Дедом.

Дело дошло до югославской жандармерии, начались обыски и аресты наиболее подозрительных кадетов. Некоторых даже поместили в психлечебницу. Было доложено военному агенту генералу Потоцкому, тот приказал всех подозреваемых кадетов под охраной доставить к нему в Белград. Когда же все более-менее утряслось, некоторых кадетов отправили на море отдохнуть и набраться сил. После морских ванн кто-то сразу вернулся в Загреб, а кто-то задержался на несколько месяцев в Белграде и, таким образом, оказался в Кикинде на балу в русской женской гимназии.

И вот представители высшего света русской эмиграции во главе с графом Толстым подошли к державшимся вместе кадетам.

– Господа! Позвольте представиться – граф Владимир Толстой, – по-военному щелкнул каблуками и кивнул головой Толстой. – До нас дошли слухи о некоем клубе самоубийц, – заговорил он. – Мы вас просим подтвердить либо опровергнуть это.

Кадеты переглянулись и улыбнулись. Первым заговорил тот самый кадет, на которого обратила внимание Катя Дракина. Это был Лонгин Лазаревич.

– Очень приятно, граф, – Лазаревич также щелкнул каблуками и протянул руку для знакомства. – Лонгин Лазаревич, кадет Полтавской роты. Честью своей клянусь вам, граф: никакого клуба вообще нет, есть дураки, которые стреляются каждый сам по себе. Ну а деду, прошу прощения, директору корпуса его превосходительству Римскому-Корсакову, конечно, что-то предпринять было надо, вот он и намудрил с переляку.

– Слава богу! – хором выдохнули белградцы.

– Да нам уже доложил помощник Потоцкого полковник Гиацинтов, который нас и встретил в Белграде, – заговорил второй кадет, Константин Петров, – что относительно пресловутого клуба самоубийц в Крымском кадетском корпусе по Белграду ходят самые фантастические слухи. То, что на месте было раздуто Римским-Корсаковым, тут, на основании приходящих из Стерника писем, раздули еще в десятки раз.

– Ну да! В нашей русской колонии говорили, что, кроме двух официально объявленных самоубийств, произошла еще целая серия других, которые ваше начальство скрывает от югославских властей из боязни, что они закроют корпус. Ваш мифический «клуб» тут возвели в степень зловещей и грозной организации, которая терроризировала весь стернищенский лагерь.

Девушки-смолянки незаметно приблизились к молодым людям и молча, но с нескрываемым любопытством слушали весь этот разговор. Неизвестно, сколько бы он еще продолжался, если бы позади всей этой толпы молодежи не раздался строгий голос Наталии Корнелиевны Эрдели:

– Господа! Мы пригласили вас сюда не беседы беседовать, а поучаствовать на балу с нашими воспитанницами. Оркестр, пожалуйста, музыку.

Когда заиграл оркестр духовых инструментов, тут же все разговоры смолкли, и кавалеры стали приглашать дам. Катя Дракина, будто бы случайно оказалась рядом с Лонгином Лазаревичем и тот, разумеется, пригласил ее на танец.

Спустя год Константин Петров также застрелился от безысходности своего прозябания.

Леониду Линицкому пришлось гораздо хуже, нежели Дракиным. У него не было не то что никакого диплома, но даже институт он не успел закончить. Посему и рассчитывать ему было не на кого, кроме самого себя.

Генерал Линицкий звал его с собой, в Белую Церковь, но Леонид отказался. Ему претили воспоминания о Гражданской войне, о боях Добровольческой, а затем Русской армии. Ему надоела белогвардейская среда, даже несмотря на то что это семья родственная. Он мечтал о возвращении в Россию, в Советскую Россию. Непонятная многим в этом русском зарубежье тоска по Советам, которые, по сути, Леонид так и не успел узнать, глодала его сердце, в нем навсегда остались мысли о всеобщем равенстве, о братстве, революционной идее. Он пытался каким-то образом найти в Югославии своих единомышленников, чтобы не в одиночку, а совместно искать возможности связаться с родиной. Но его откровения могли лишь навредить ему.

Приехав в Белград, он не стал являться к военному агенту Врангеля генералу Потоцкому. Решил самостоятельно искать работу. Тогда в Белграде была Державная комиссия по русским беженцам. Помимо того, что эта комиссия выплачивала пособия русским беженцам – от 240 до 360 динаров (последняя сумма предназначалась для инвалидов и детей, которые не могли иметь другого заработка), она же и трудоустраивала молодежь. Да еще направляла на бесплатные курсы сербского языка. Но что он умеет? Недоучившийся студент, не имеющий никакой специальности? Только чернорабочим. Вскоре ему удалось устроиться чернорабочим на стройку. Таскал кирпичи и мешки, размешивал цемент, вбивал сваи в землю. Национальный состав на стройке был пестрым: и русские, и венгры, и сербы, и даже цыгане.

Условия работы были тяжелейшие, никакая техника безопасности не соблюдалась, но хозяина строительной компании Ненада Тадича это абсолютно не волновало. Ему важно было быстрее освоить полученные деньги, возвести один объект и тут же приняться за следующий. Если же кто из рабочих не справлялся или решался на перекур в неположенное время, Тадич самолично мог такому пересчитать зубы, предупредив, что если это еще раз повторится, он просто выгонит этого недотепу. К тому же Тадич напридумывал разные виды денежных штрафов за малейшие провинности. А зарплаты и так были небольшие, да и обеды не слишком шикарные. С юношеских лет склонного к социальной справедливости Леонида Линицкого это бесило, он втайне сжимал кулаки, но до поры до времени сдерживался. Пока не произошел несчастный случай на стройке: стропы на лебедке оборвались и на головы строителям посыпались кирпичи и мешки с цементом. Двух рабочих убило, еще троих ранило. Взбешенный Тадич примчался на стройку и, с сигарой в зубах, стал орать, что он всех уволит и наберет новых рабочих, если эти не умеют или не хотят работать.

– Товарищи, почему мы позволяем директору относиться к себе, как к рабам, – не выдержал Линицкий. – У нас перед глазами есть прекрасный пример, когда сами рабочие могут снять директора. Это происходит в первой стране, строящей социализм, самый прогрессивный строй. Советская Россия заботится о нашем брате, рабочем.

– А что ты предлагаешь? – спросили его строители.

– Я предлагаю начать забастовку. И не прекращать ее, пока Тадич не выполнит наши условия: обеспечить технику безопасности, повысить заработную плату, сократить рабочий день до 8 часов…

К сожалению, в страхе потерять работу Линицкого на стройке никто не поддержал. Когда же до Тадича донесли призывы русского к забастовке, тот вызвал Линицкого к себе.

– Послушай, Линицкий, я уважаю и люблю русских братьев. Вы дали нам образование, помогли обрести свободу. Не зря же наш народ говорит: нас и русских двести миллионов, нас без русских полгрузовика. Я принял близко к сердцу трагедию, которая привела вас сюда, к нам, в Сербию. Дал тебе работу, наконец. Но что тебя здесь не устраивает?

– Несчастный случай на стройке уже не первый. Люди измотаны, устали, работают без выходных, за мизерную зарплату, да еще и по двенадцать часов в день. Так нельзя. Мы же не скоты и не рабы.

– У меня есть сроки. Если я их не выдержу, с меня возьмут неустойку, а это скажется на вашей зарплате, потому что я сумму этой неустойки вычту из вашей зарплаты. Видишь, замкнутый круг получается, – усмехнулся Тадич. – Но я, с другой стороны, никого насильно работать на себя не заставляю. Если тебе не нравится у меня, можешь уходить и искать себе другую работу.

– Что же, мне придется так и сделать, – Линицкий в упор посмотрел на хозяина.

– Иди в кассу, я скажу, чтобы тебя рассчитали. И немедленно освободи общежитие, – грубо произнес Тадич, давая понять, что разговор окончен.

Линицкий снова оказался на улице. Денег же, которые ему заплатил при расчете Тадич, не могло хватить надолго. Леонид стал судорожно искать работу. Ходил по городу, читал объявления в газетах. Он довольно быстро освоил сербский язык, да и алфавит немногим отличался от русского.

И вскоре наткнулся на объявление: требуется кочегар на суконную фабрику. Фабрика располагалась почти в самом центре Белграда. Оттуда были хорошо видны развалины старой турецкой, некогда мощной крепости Калемегдан, куда в последнее время любил захаживать Линицкий и с высоты осматривать город, а также любоваться протекающей снизу красавицей Савой, чуть поодаль дарящей свои воды Дунаю. Особенно любил приходить сюда по вечерам, когда огненно-красное заходящее солнце нависало над самой Савой, ее мутные воды смешивались с темной синькой Дуная, чуть тронутой золотом у правого берега. Любил наблюдать, как все медленно блекнет, чтобы наконец слиться с наступающими с востока сумерками. Далеко за излучиной Дуная краснели черепичные крыши Земуна.

Недолго думая, Леонид направился на эту фабрику.

Еще в 1897 году немцы на паях с местным промышленником Александром Обрадовичем открыли в Белграде полотняную фабрику, а год спустя немец Михель в сербской столице открыл уже суконную фабрику. Однако война внесла свои коррективы – немецких фабрикантов здесь не очень-то жаловали, и они вынуждены были распродавать свои активы. В Белград хлынули богатые промышленники из богатого южного города Лесковца, и, таким образом, суконная фабрика оказалась выкупленной Костой Иличем.

Илич знал, что владельцы суконного завода в Парачине, братья Владо и Славко Теокаревичи, охотно принимали на работу русских, доверяя им даже ответственные посты – электрическую станцию, счетоводство, заведовать складами. А группа казаков даже охраняла заводской комплекс. Потому и никаких проблем в том, чтобы взять кочегаром молодого русского парня, он не видел. И вот уже Леонид Линицкий оказался на большом предприятии, где работало несколько сот человек.

Некоторое время Линицкий присматривался. К работе, к людям, к директору. Поначалу уставал, постепенно привык. К тому же пока его устраивало то, что здесь ему платили больше, чем на стройке – до полутора тысяч динар. На эти деньги можно не только снять недорогое жилье, но и что-то еще откладывать, хотя сербы на этой работе получали больше. Однако мысль о социальной несправедливости и здесь не покидала его, но до поры до времени он себя не выпячивал, искал профсоюзных вожаков. Узнал, что на фабрике даже работало несколько членов компартии. Это его обрадовало: наверняка через них можно каким-нибудь образом переправить письма в Россию. Желание установить контакты с родиной и быть ей полезным хоть в чем-то не покидало с момента отплытия из Крыма. Но до сих пор Москва с ним ни на какие контакты не шла.

В одном из цехов прорвало котел отопления. Мастер котельной чертыхнулся и толкнул в бок Линицкого.

– Пошли, проверим, что там случилось.

Леонид отряхнул от угольной пыли комбинезон, вытер ветошью руки, бросил ее в кучу других тряпок, надел на голову фуражку и отправился вслед за мастером в пострадавший цех. Он впервые попал в это огромное, с высокими потолками помещение. Не столько шел, сколько разглядывал его. А там уже суетились ткачихи и суконщицы, на кого-то в углу цеха кричал мастер смены. Линицкий даже не заметил, как едва не столкнулся с невысокой, светловолосой, стройной девушкой.

– О, простите!

– Вы – русский? – вместо извинения спросила девушка.

– Увы! Но вы, судя по всему, тоже из матушки России?

– Ну да! Из Галлиполи мы переехали в Велику Кикинду…

– Как! Вы тоже галлиполийка! – радостно воскликнул Леонид, но его порыв остудил мастер своим грозным окликом.

– Линицкий! Майку теби… – по-сербски выругался мастер. – Где ты пропал?

– Еще увидимся? – уже на бегу спросил Леонид.

– Надеюсь! – вдогонку бросила ему девушка.

С котлом отопления пришлось возиться почти целый день, даже перерыва на обед не было, потому что цех не мог долго простаивать – фабрикант терял на этом большие деньги, а часть из этих денег, между прочим, шла и на оплату труда рабочих. И как же удивился Линицкий, когда, выходя вечером из помещения цеха, он снова столкнулся с той самой девушкой. Суконщицам также пришлось задержаться из-за этой самой аварии. А может быть, она задержалась специально из-за него?

«Это судьба!» – пронеслось в голове у Линицкого.

– Барышня, вот мы и снова с вами увиделись, – сказал он, подходя к ней.

– Видимо, это судьба, – улыбнулась она в ответ, словно прочитав его мысли.

Они не спеша пошли рядом, не обращая внимания на других людей, конные экипажи и автомобили. Так и шли по центру Белграда, пока не оказались на Кнез-Михайловой улице.

– Меня зовут Леонидом. Я из харьковских дворян Линицких. А вы?

– А я Катя Дракина, из Бердянска. Мой папа сейчас работает здесь в Белграде в Министерстве путей сообщения королевства, а до этого я жила в Кикинде и училась в Смольном институте.

– В Смольном? – удивился Линицкий.

– Ну да, здесь в Кикинде госпожа Эрдели, сама воспитанница Смольного, открыла Первую русско-сербскую гимназию, а устав скопировала с Устава Смольного института благородных девиц. Может быть, слышали?

– Нет, к сожалению, ничего не слышал. Как я вам завидую. У вас теперь есть специальность. А мне ведь в Харькове так и не удалось закончить университет. Вот и работаю кем придется.

– Но это ведь временно.

– И я на это надеюсь. Вот скоплю денег и пойду учиться в Белградский университет. Я уже решил.

– А кем вы хотите быть?

– В Харькове я учился на математическом факультете, но, полагаю, сейчас для математиков совсем не время. Сейчас больший спрос на медиков. Да и частную практику доктору легче открыть.

– Вы правы, доктора и инженеры сейчас нужны.

– Скажите, Катя, вы сказали, что вы были в Галлиполи. Это правда?

– Да, мой папа там был по военной части в кавалерийском полку, хотя и не является военным. Он и в Бердянске по инженерной части на железной дороге работал. А вы? Вы тоже галлиполиец?

– Увы, да! – горестно вздохнул Линицкий.

– Почему увы?

– Потому что я попал туда и сюда – не по своей воле. Я не собирался покидать Россию, но поскольку находился в госпитале по причине тяжелого ранения, то и был вывезен на судах вместе со всем госпиталем.

– Вы воевали?

– Да, в Красной армии, – решительно произнес он и в упор посмотрел на девушку – хотел понять ее реакцию, но она то ли не придала этому значения, то ли просто не поняла и задала новый вопрос:

– И хотели остаться в России?

– А вас это удивляет? Это все-таки моя родина. Я сейчас пытаюсь установить хоть какие-то контакты с Москвой…

– И получается? – вдруг заинтересовалась Катя.

– Пока, к сожалению, нет. Но я не теряю надежды.

Они незаметно прошли Кнез-Михайлову улицу, небольшую, но одну из самых уютных и старых улочек Белграда, прошли центральную площадь Теразие и по улице князя Милоша вышли на холмистый Ташмайдан и на улицу Таковску. Пред их взором оказалась маленькая церквушка с двумя голубыми куполами. Еще совсем новенькая, пахнущая краской церковь Святой Троицы была построена в 1924 году на средства русских эмигрантов и на собранные пожертвования и помощь, оказанную правительством, по проекту и под руководством инженера-полковника Валерия Сташевского в традициях псковско-новгородского зодчества. Освящение храма состоялось 24 декабря 1924 года, а на Рождество 1925 года был установлен колокол – личный дар премьер-министра Королевства СХС Николы Пашича, бывшего посланника Королевства Сербии в Петербурге. Ее до сих пор в Белграде так и называют – Русская церковь.

Они остановились. Катя трижды перекрестилась и преклонила голову. Линицкий с удовольствием разглядывал церковь.

– Зайдем? – предложила Катя. – Здесь настоятелем наш брат, русский, донской казак отец Петр Беловидов.

Линицкий слегка поморщился.

– Давайте в следующий раз как-нибудь. Сегодня день был весьма насыщенный, и, если честно, я слишком устал.

Из церкви вышло несколько человек, повернувшись лицом к зданию, они перекрестились и пошли дальше. И Линицкий с Катей продолжили путь. Они прошли почти всю улицу Таковску и остановились у дома номер 50.

– Ну, вот вы меня и проводили. Спасибо вам.

– Вы здесь живете? – Линицкий разглядывал большой трехэтажный дом старой постройки.

– Да, здесь на втором этаже мы и снимаем квартиру.

– А вы с кем живете?

– С папой, мамой и тетей, папиной сестрой. А давайте зайдем к нам, я вас заодно с ними и познакомлю. И заодно поужинаем. Вы же ведь проголодались, не так ли?

– Неудобно как-то. В первый же день знакомства.

– Удобно, удобно! – засмеялась Катя и, схватив Леонида за руку, потащила его в парадный подъезд.

– Мама, тетя, я гостя привела! – с порога закричала Катя, закрывая за Леонидом дверь.

Квартира была большая, состоявшая, по сути, из двух частей, которые соединялись одной дверью. Линицкий даже позавидовал такому шикарному житью таких же эмигрантов, как и он сам. Впрочем, Катя же сказала, что ее отец – чиновник Министерства путей сообщения, а министерство о своих служащих и обязано заботиться.

В коридор из разных комнат вышли две невысокие, худые, но вполне жизнерадостные женщины, которым было не более сорока. Увидев незнакомого молодого человека, чуть выше среднего роста, они обе удивленно посмотрели на Екатерину.

– Здравствуйте! – несколько смущенно произнес Линицкий. – Меня Леонидом зовут. Мы с Катей, оказывается, на одной фабрике работаем, и она меня пригласила в гости. Вот! Я хотел отказаться…

– Ну, зачем же, молодой человек, отказываться, когда вас приглашает на ужин благородная барышня, – улыбнулась Мария Николаевна. – Давайте знакомиться. Я – Катина мама, Мария Николаевна.

– А я Катина тетя, Александра Ардальоновна.

Линицкий подошел к обеим и поцеловал им руки.

– Мама, тетя! Леня, оказывается, тоже галлиполиец!

– Правда? Ну, впрочем, это уже и не такая невидаль, – произнесла Мария Николаевна. – Пожалуй, реже встретишь того, кто не был в Галлиполи.

– Давайте мыть руки – и за стол! – предложила Александра Ардальоновна.

– А где папа?

– Папа прислал записку, что, вероятно, придет поздно и что можно ужинать без него.

– Жалко! А я хотела Леню и с ним познакомить.

– Надеюсь, Леонид… как вас по отчеству? – Мария Николаевна посмотрела на Линицкого.

– Леонидович. Можно просто Леонид, – все так же смущенно ответил Линицкий.

– Надеюсь, Леонид Леонидович не откажет в любезности посетить нас еще не один раз, – Дракина сделала небольшую паузу, во время которой Линицкий согласно кивнул. – Так что у него будет еще возможность познакомиться и с Федором Ардальоновичем.

И тут Линицкому показалось знакомым это имя-отчество – ведь такое отчество встречалось довольно редко. Где-то он его уже слышал. И, кстати, у тети Катерины тоже отчество Ардальоновна. Обе женщины заметили удивление на лице молодого человека, но отнесли это к его смущению. Линицкий им понравился. Да еще и, судя по фамилии, корни у него явно дворянские (или польские).

Они прошли в столовую, но едва успели приступить к ужину, кто-то позвонил в дверь. Александра Ардальоновна поспешила в коридор. Вернулся Дракин.

Поцеловав сестру в щеку, разуваясь, он произнес:

– Совещание закончилось быстрее, чем я предполагал. Так что, надеюсь, я не очень опоздал к ужину?

– В самый раз! К тому же Катя привела к нам гостя.

В этот момент вышла в коридор и жена, оставив на пару минут молодых наедине.

– Что за гость?

– Из наших. Галлиполиец. Работает с Катей на суконной фабрике.

Умывшись и причесавшись, Дракин вошел в столовую. При его виде Линицкий поднялся.

– Папа, познакомься, – улыбнулась Катя. – Это Леонид.

– Линицкий, – представился Леонид.

– А мы, кажется, с вами знакомы, господин Линицкий, – Дракин сразу узнал гостя, улыбнулся и протянул Линицкому руку для приветствия.

– Так точно, Федор Ардальонович, знакомы, – пожимая руку, в ответ улыбнулся и Леонид. – Хотя и бегло.

На лицах женщин выросло удивление.

– И знаете, где мы познакомились с господином Линицким? – обратился он к своим дамам. – В приемной у генерала Кутепова. Насколько я помню, вы племянник генерала Линицкого?

– Совершенно верно.

Лица у женщин еще более вытянулись.

– А на суконной фабрике вы кем работаете?

– Кочегаром, – ничуть не смутившись, ответил Линицкий.

– Зато всегда в тепле, – тут же парировал Дракин. – А это после галлиполийской зимы не самое последнее дело. Верно, господин Линицкий?

– Абсолютно!

– Зато Леня собирается поступать на медицинский факультет, – вступилась за своего знакомца Катя.

– Ну что же, по такому случаю, я думаю, бутылка вина нам не помешает.

– Лишней не будет, это точно! – Мария Федоровна поднялась и подошла к бару.

Леонид Линицкий добился своей цели – в 1925 году он поступил на медицинский факультет Белградского университета.

Белградская высшая школа была основана в 1808 году, а спустя чуть менее сто лет, 27 февраля 1905 года, королевским указом высшая школа была преобразована в университет. Медицинский же факультет Белградского университета и вовсе был открыт указом наследника королевского престола Александра I Карагеоргиевича лишь в год основания Королевста СХС – в сентябре 1919 года, правда, обучение и преподавание на факультете началось лишь в декабре следующего года. Первым преподавателем и фактическим основателем факультета был доктор Нико Милянич, хирург и выпускник парижской Сорбонны. Среди же преподавателей было несколько десятков эмигрировавших из России выпускников медицинского факультета Московского госуниверситета и Военно-медицинской академии Петрограда. Так что Линицкий, можно сказать, оказался практически в родной российской среде. Возможно, поэтому обучение ему давалось довольно легко. Однако же за обучение пришлось платить. К тому же встречи и вспыхнувшая любовь между ним и Екатериной Дракиной тоже требовали определенных финансов.

И Линицкий продолжал работать все на той же суконной фабрике. Там же, где и Катя. Только вот, в отличие от Кати, беспокойная натура Леонида искала справедливости, вызывая тем самым недовольство руководства и особенно хозяина фабрики. Когда же усилилась пропаганда Линицким социализма и коммунистических идей, участились рассказы о том, что в России рабочие сами строят свое государство, и когда все это в конце концов вылилось в крупную забастовку, терпение Илича лопнуло – он уволил Линицкого, да еще и пообещав включить его в черный список бунтовщиков и коммунистов, которым заказана дорога на любое другое предприятие.

Леонид убедился в том, что Илич слов на ветер не бросал: долго не удавалось никуда устроиться. Пока наконец не нашел работу по своей будущей специальности – сначала стал работать санитаром в больничной кассе социального страхования рабочих, а затем еще и лаборантом Белградского физиологического института. Он почувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее. После этого можно было и просить руки Екатерины.

Федор Ардальонович, разумеется, не возражал против этого брака – как-никак Линицкий русский и из благородных, а здесь, на чужбине, для русских эмигрантов это играло не последнюю роль. К тому же Дракину могли когда-нибудь пригодиться и родственные связи Линицкого – у него тоже были свои планы на будущее. С радостью дала свое благословение дочери и мать, Мария Николаевна. Конечно, жить молодые будут здесь же, на Таковской, 50. Только вот придется немножко потесниться – некоторое время назад Дракин половину занимаемых его семьей покоев уступил семье генерала Барбовича, своего бывшего командира дивизии в Галлиполи. Барбович же помогал генералам Врангелю и Кутепову организовывать Российский общевоинский союз, и потому практически сразу квартира Барбовича стала одновременно и местом, где иногда собирались руководители РОВСа.

Пышной свадьбы не играли, однако никто не остался в обиде. Гостей было не так много, и то в основном свои, галлиполийцы. Из Белой Церкви приехал и кузен – Александр Линицкий-младший. Генерала Линицкого, к сожалению, начальство не отпустило на свадьбу племянника. По доброй русской традиции кричали «горько!» и разбивали фужеры. Александр привез с собой белоцерковское вино – одно из лучших вин во всем королевстве, легкое и приятное на вкус. А невесте – шелка. Белая Церковь славилась своим виноделием, шелкопрядством, хлебом и… карнавалами.

– Да, веселая у вас там жизнь, как я посмотрю, – усмехнулся Леонид.

– Не все же дисциплина, рапорты, доклады… Порою так хочется отдохнуть и расслабиться.

Потом начались семейные будни. Первым делом Леонид добился, чтобы Катя ушла с работы – негоже жене работать при живом, здоровом муже. Федору Ардальоновичу такая решительность зятя весьма пришлась по вкусу.

В декабре, в последние дни 1936 года у Линицких родилась дочь, которую решили назвать Галей. Крестили ее, разумеется, в русской церкви, обряд проводил самолично настоятель отец Петр Беловидов. Вот только запись о рождении в церковной книге Леонид настоятельно просил сделать уже январем следующего года.

– Но ведь так нельзя! – удивлялась Екатерина. – Ты хочешь украсть у девочки несколько дней жизни.

– Нет, дорогая, я хочу, чтобы наша дочь выглядела на целый год моложе, – улыбался Леонид. – У меня ведь мама родилась 24 декабря, и папа всегда над ней по этому поводу подшучивал, называя ее «моя старушка».

– Катенька, а ведь Леня прав, – поддержала зятя Мария Николаевна. – Для девочки лучше будет, если записать день ее рождения не в декабре, а в январе.

– Ну, хорошо! Раз вы оба настаиваете, я согласна.

Федор Ардальонович вместе с Леонидом отправились в церковь договариваться по поводу Гали. Свято-Троицкая церковь уже была изрядно расписана и украшена великолепным иконостасом – над росписью сорока восьми икон иконостаса в стиле новгородского письма XV века по предварительно разработанным эскизам трудилось несколько художников. Были здесь также киоты, созданные в память адмирала Александра Колчака (икона Св. Александра Невского), Патриарха Сербского Варнавы (преданного защитника русских беженцев, икона Св. Апостола Варнавы, – работа художника В.Я. Предаевича), протоиерея Петра Беловидова (основателя прихода и первого настоятеля храма, икона Св. Петра Московского).

Уроженец Ставропольского края, бывший законоучителем и настоятелем соборов в Карсе и Новороссийске, отец Петр отличался не только благолепным совершением служб, без какой-либо излишней вычурности, но и с первых же лет жизни своего прихода в Белграде ввел строгую уставность богослужений. Еще весной 1920 года, находясь в беженском поезде на юге Сербии (близ города Парачин), где он познакомился с выдающимся педагогом, будущим основателем и директором русской гимназии в Белграде Владимиром Плетневым, отец Петр пообещал ему принять участие в составлении программы для русских школ и принять на себя преподавание Закона Божия. Благодаря покровительству королевского дома и усилиям многих друзей России (прежде всего профессора, академика Александра Белича, главного «опекуна» и защитника русских беженцев в Сербии), удалось сравнительно быстро преодолеть многие препятствия и уже осенью того же года основать в Белграде русскую гимназию.

– Не беспокойтесь, господа! Все будет совершено по высшему разряду, – заверил мужчин настоятель. – И запись о рождении сделаю январем. Надеюсь, всевышний простит мне этот маленький грех, – улыбнулся он.

В июне 1930 года Леонид Линицкий получил диплом и стал дипломированным врачом. Дело оставалось за малым – найти работу и набраться опыта, чтобы затем заняться частной практикой.

Русские медики-эмигранты, по сути, подняли югославскую систему здравоохранения на подобающий уровень. В городах и селах молодого королевства в 1920—1930-е годы работало около 350 русских медиков. Благодаря им, получили развитие многие отрасли югославской медицины, были созданы клиники и больницы. В Белграде пятидесятипятилетний профессор Александр Иосифович Игнатовский организовал и долгое время руководил терапевтической клиникой при Медицинском факультете Белградского университета. Разве он, декан медицинского факультета, отказал бы в приеме на работу русскому выпускнику своего факультета? Именно там начал свою трудовую деятельность в качестве врача-ассистента Леонид Линицкий.

В том же 1930 году случилось в семье Линицких еще одно радостное событие – родился второй ребенок, на сей раз мальчик, которого назвали Борисом.

Генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель стремился объединить под своей властью всю русскую военную эмиграцию, рассыпавшуюся по всему миру. И в 1924 году был основан Русский общевоинский союз (РОВС) со штаб-квартирой в Болгарии, где в то время квартировал и сам Врангель. Затем штаб переехал в Париж, а его отделы и отделения находились в странах Европы, Южной Америки, США и Китае. Основным принципом Русского общевоинского союза являлось беззаветное служение Родине, непримиримая борьба против коммунизма и всех тех, кто работает на расчленение России. Русский общевоинский союз стремился к сохранению основ и лучших традиций и заветов Русской императорской армии и армий белых фронтов Гражданской войны в России. Верховным главнокомандующим Русской армии был назначен великий князь Николай Николаевич-младший.

С другой стороны, в некотором роде предшественницей РОВСа явилась созданная в 1922 году для разведывательной и диверсионной деятельности на территории СССР Боевая организация, она насчитывала несколько десятков человек. В основном это были молодые русские офицеры (как правило, произведенные в Белой армии из юнкеров) и выпускники русских кадетских корпусов, во множестве возродившихся в зарубежье. До апреля 1927 года эта тайная организация делала ставку в основном на закрепление своей агентуры в СССР и осведомительную работу.

Однако после того как в мае 1927 года стало известно о том, что подпольная организация «Трест», с которой, как с антисоветской подпольной организацией монархистов, налаживал связь РОВС, является не чем иным, как провокацией ГПУ, а также ввиду обострения конфликта с Великобританией летом того же года, РОВС решается на активизацию подрывной работы на территории СССР и на проведение террористических акций против органов ГПУ и коммунистической партии, проведение которых и было поручено Боевой организации.

Но гораздо более засекреченной была в составе РОВСа еще одна тайная организация – так называемая Внутренняя линия (контрразведка РОВСа), созданная в 1927 году по указанию генерала от инфантерии Кутепова из тайной организации «Долг Родине», организованной бывшим капитаном Дроздовской артиллерийской бригады Русской армии Врангеля Клавдием Александровичем Фоссом, который и стал командующим Внутренней линии. Хотя сам Фосс официально являлся начальником канцелярии начальника 3-го отдела РОВС в Болгарии, одного из идеологов Внутренней линии – генерала Фёдора Фёдоровича Абрамова. Еще два идеолога Внутренней линии обосновались во Франции – начальник 1-го отдела РОВС генерал Павел Николаевич Шатилов и штабс-капитан Николай Дмитриевич Закржевский (скрывавшийся под псевдонимом Дмитриев).

К 1927 году кутеповская контрразведка имела филиалы более чем в семнадцати странах мира. При этом формально организация подчинялась РОВС, но руководители последнего не были осведомлены о ее конспиративной деятельности и о ее связях с разведками СССР и Германии. Членство в организации было только по личному приглашению – и однажды вступивший уже не мог выйти из организации. Предложения для вступления в нее делались лицам, которые вели активную работу против большевизма и имели авторитет среди членов РОВС. Организация не была массовой, предпочтение отдавалось качеству кандидатов, так, согласно трофейным фондам гестапо Берлина, представителем Внутренней линии в Финляндии был генерал-лейтенант Русской императорской армии Карл Густав Эмиль Маннергейм – будущий президент Финляндии. Капитан Фосс установил тесный контакт с болгарским Генеральным штабом и политической полицией.

Порядок привлечения во Внутреннюю линию новых членов, их цели, обязанности и образ действий определяли инструкции.

Каждый вступивший был обязан:

«1) Хранить в абсолютной тайне от друзей, родственников, знакомых, равно как и врагов, самый факт своего пребывания в Организации, имена чинов Организации, с которыми он связан, задания Организации, как выполненные, так и выполняемые, и вообще все, что имеет хоть малейшее, хотя бы и косвенное отношение к Организации и ее работе.

2) Быть точным и аккуратным в соблюдении часов и дней явок, дисциплинированным и исполнительным в работе, ему порученной.

3) Не иметь никаких тайн от своего начальника по связи, который для него является представителем Центра.

4) Аккуратно и точно давать донесения об исполнении данных ему поручений, избегая тщательно неверного и тенденциозного освещения фактов, им сообщаемых. Все должно соответствовать действительности, хотя бы и неприятной как для Организации, так и для него лично.

5) Помнить, что Организация и ее работа является для него главной осью его политической жизни, и его состояние и работа в других политических, экономических, культурных и т. д. организациях должна быть известна Центру и подчинена его указаниям.

6) Не пытаться узнавать больше того, что ему сообщается по работе и с чем он знакомится в порядке работы. Избегать всяких вопросов, не имеющих непосредственного отношения к данным ему поручениям. В этом отношении необходимо подавлять всякое проявление любопытства.

7) Помнить прежде всего, что Организация оставляет за собой право проверки КАЖДОГО чина в видах возможно большей страховки своей работы и излишних потерь и провалов. Каждый удобный случай проверки чина немедленно используется Организацией, хотя бы поведение такового ранее не давало поводов к сомнениям. Это необходимо для Центра как средство детально ознакомиться с качествами своих членов.

8) Избегать хранения при себе важных документов. <…> Все распоряжения в письменной форме, получаемые по связи, по миновании надобности, аккуратно возвращать обратно тем же путем.

9) Немедленно сообщать в Центр обо всех упущениях, промахах, предосудительном или подозрительном поведении чинов Организации, которых чин знает, давая, однако, беспристрастное освещение фактов и руководствуясь исключительно пользой дела. Дальнейшие меры принадлежат лишь Центру. <… >

10) Взаимоотношения между чинами Организации очерчиваются исключительно работой последней. Этот принцип положен в основу отношения Центра к чинам Организации. <… >

11) Работа каждого чина протекает под руководством Центра Организации. Распоряжения последнего обязательны и не подлежат никакой критике со стороны данного чина или группы таковых. <…>

16) Работа чина Организации не подлежит абсолютно никакой оплате, ибо она является следствием его бескорыстной готовности включиться в ряды бойцов за освобождение Родины.

Средства Организации отпускаются лишь для исполнения конкретных заданий и в размере, соответственном условиям самого задания, т. е. в размере тех расходов, которые должны сделать чины Организации для успешного выполнения порученной им работы».

Основной целью «Внутренней линии» являлась борьба против III Интернационала (Коминтерна) и Советской России. Большее внимание уделялось также работе в эмигрантской среде. Эта работа состояла:

«а) В проникновении в чужие организации с целью внутреннего наблюдения за жизнью и работой таковых. Чины, работающие в чужих организациях, кроме дачи Центру вышеупомянутых сведений, проводят линии поведения в них сообразно директивам Центра, т. е. или укрепляют своей работой таковые, если работа чуждой организации полезна национальному делу, или, наоборот, разрушает ее, в случае вредной работы таковой.

б) В наружном наблюдении за отдельными лицами, организациями или учреждениями, интересующими почему-либо Центр, в целях выяснения их работы, связей, мест явок и т. п.

в) Во вхождении в связь с отдельными лицами, организациями или учреждениями, интересующими почему-либо Центр, с целью их освещения, дачи сведений об их работе, связях, образе жизни и т. п.

г) В информации Центра обо всех фактах, имеющих какое-либо отношение к работе Организации.

д) В создании легенд с целью уловления в сферу влияния Организации лиц, враждебных Национальному движению, или же с целью помешать развитию организаций и союзов и т. п., деятельность которых и рост вредно отражаются на настроениях эмигрантских масс в смысле отрыва их от активных национальных образований.

е) В исполнении различных задач Центра осведомительно-разведывательного характера».

Главным же идеологом РОВС считается ярый антикоммунист, философ и публицист Иван Александрович Ильин, с 1923 по 1934 год работавший профессором в Русском научном институте в Берлине, содержавшемся на средства Министерства иностранных дел Германии.

В списке стран, где была развернута деятельность РОВС, Югославия занимала третье место по численности членов этого союза – более двадцати тысяч человек. В Белграде югославское отделение РОВС размещалось прямо напротив старого королевского дворца, перед воротами которого стояла будка с часовым-гвардейцем. Напротив дворца в сером одноэтажном, обшарпанном здании с высокими темными окнами живет бывший царский посол Штрандман и нынешний военный агент полковник Базаревич, сменивший к этому времени смещенного Врангелем генерала Потоцкого. Над старинным парадным крыльцом на флагштоке полощется трехцветный флаг русской империи, которой уже нет. За высокими решетчатыми воротами, среди мрачного сада, спускающегося вниз, виднеется небольшой флигелек. В этом флигеле и располагается резиденция четвертого отдела РОВСа, начальником которого был генерал Иван Гаврилович Барбович, а секретарем – ротмистр 10-го Ингерманландского полка Альбин Комаровский. Помимо адъютанта-секретаря Комаровского, в число особо доверенных лиц входили у Барбовича все тот же полковник Базаревич, выполнявший в РОВСе работу кадровика – его особая задача заключалась в устройстве в королевскую югославскую армию офицеров и специалистов, дабы они имели материальное содержание и были в курсе современных военных достижений; полковник Генерального штаба Василий Михайлович Пронин, отвечавший за обучение и подготовку молодежи для пополнения офицерского корпуса РОВС – основал в Белграде газету «Русский голос»; Евгений Эдуардович Месснер являлся шефом разведки РОВС в Югославии. Вероятно, поэтому постоянного места жительства в Белграде у него не было, он все время снимал жилье и часто менял адреса.

– Господа, только полное взаимодействие с нашими немецкими друзьями поможет нам справиться с усиливающей деятельностью спецструктур Коминтерна и ИНО-ГПУ, – Иван Гаврилович Барбович проводил очередное собрание штаба IV отдела РОВС. – И здесь, я думаю, нам весьма поможет господин Дурново. Петр Петрович в свое время служил в войсках Рюдигера фон дер Гольца в Прибалтике и его связи с немцами не прерываются и по сей день.

– Но как мог Александр Павлович попасться на удочку большевиков, господа? – удивлялся Месснер. – Я понимаю, уж больно хитро была разработана операция «Трест», но ведь для этого же и существует контрразведка, чтобы все перепроверить.

– Это было сделать сложно – сам Савинков, уж на что хитер и изворотлив, и то поверил в эту организацию, – ответил Барбович.

– Кончено, все кончено! Все разрушено в прах! То был чудовищный обман, блёфф, мыльный пузырь. Чекисты обманули всех – и нас, и эстонцев, и англичан, и поляков. Скандал на весь мир! «Трест» – провокация, затмившая Азефа… – запричитал Пронин.

– Вы еще в «Русском голосе» об этом напишите, Василий Михайлович, – одернул его Барбович.

Секретарь Барбовича, Альбин Комаровский, все тщательно протоколировал (а затем, на всякий случай, делал копии с протоколов).

– Но мы тоже не лыком шиты, Иван Гаврилович, – подал голос Фосс. – Мы уже забросили к Советам несколько наших диверсионных групп. И еще две забросим в ближайшее время. Как вам взрывы в Петрограде?

– Это было хорошо, но не все продумано. Двое ведь погибло, – ответил Месснер.

– Так ведь война, господа! À la guerre comme à la guerre! – возразил Фосс. Он понимал, что в Месснере верх взяла обычная ревность.

Да, война контрразведок разгорелась нешуточная – и снова белые против красных. Но красным было легче и проще: у них были официальные ячейки во многих странах. И ячейки эти находились под крылом Коминтерна, Коммунистического интернационала, а еще точнее – спецструктур Коминтерна под руководством Пятницкого, которые вкупе с иностранным отделом ГПУ основную свою деятельность направили как раз на разложение изнутри вооруженных сил белой эмиграции, организацию военной работы компартий в нелегальных условиях, подготовку вооруженных восстаний, обучение национальных партийных кадров в военно-специальных областях знаний. Стоит заметить при этом, что значительная часть резидентов и разведчиков, работавших на ИНО ГПУ – ОГПУ и РУ РККА в 1920—1930-х годах, начинала карьеру разведчиков именно по линии Коминтерна – Р. Зорге, Л. Треппер, Ш. Радо, А. Дейч, И. Григулевич (Григулевичус), В. Фишер (Абель), А. Шнеэ и многие другие убежденные сторонники коммунизма стали разведчиками по идеологическим соображениям. Резидентам ИНО предоставлялось право вербовать агентуру самостоятельно, не запрашивая Центр. Для связи с Москвой резидент использовал собственный шифр. Один раз в три месяца он отчитывался о расходовании валютных средств.

Координатором специальной закордонной работы от Политбюро ЦК РКП(б) и Исполкома Коминтерна являлся заместитель председателя ОГПУ И.С. Уншлихт.

Со стороны ИККИ контакты с разведками ГПУ – ОГПУ и РККА осуществлялись по линии Оргбюро И.А. Пятницким.

– Но зато какой эффект был, господа! – все-таки согласился с Фоссом Месснер. – Двум нашим героям удалось бросить бомбу в общежитие работников ОГПУ в Москве на Малой Лубянке и при этом удачно скрыться. Да и взрыв на Мойке в Петрограде – из той же серии.

10 июня 1927 года советские газеты опубликовали первое правительственное сообщение о провале попытки дивераснтов РОВСа Захарченко-Шульц, Опперпута и Вознесенского (Юрия Петерса) взорвать жилой дом № 3/6 по Малой Лубянке.

6 июля в «Правде» была опубликована беседа заместителя председателя ОГПУ Генриха Григорьевича Ягоды с сотрудниками московских газет. Ягода подробно рассказал о неудачном покушении:

«…Организаторы взрыва сделали все от них зависящее, чтобы придать взрыву максимальную разрушительную силу. Ими был установлен чрезвычайно мощный мелинитовый снаряд. На некотором расстоянии от него были расставлены в большом количестве зажигательные бомбы. Наконец, пол в доме по М. Лубянке был обильно полит керосином. Если вся эта система пришла бы в действие, можно не сомневаться в том, что здание дома по М. Лубянке было бы разрушено. Взрыв был предотвращен в последний момент сотрудниками ОГПУ».

Следует заметить, что тридцатидвухлетний Александр Оттович Опперпут, латыш по национальности – настоящее имя Александр Упениньш или Упенинц (также известен как Павел Иванович Селянинов, Касаткин, Эдуард Стауниц) являлся участником Первой мировой войны, дослужившимся до чина штабс-капитана. В 1918 году, оказавшись в тюрьме, в качестве «подсадной утки» сумел разговорить сокамерника профессора В.Н. Таганцева, в результате чего было расстреляно около ста человек, включая и поэта Николая Гумилёва. А в Гражданскую войну служил в Красной армии. К 1920 году стал помощником начальника штаба войск внутренней службы Западного фронта. Тогда же он вступил в организацию «Народный союз защиты Родины и свободы», созданную Борисом Савинковым, с которым и познакомился лично. Однако вскоре его жертвами стали как раз члены этого самого савинковского «Народного союза…». Свой заметный след оставил Опперпут и в чекисткой операции «Трест». А в начале 1927 года бежал в Финляндию, где сдался полиции, заявив, что он является советским шпионом.

Перед началом заброски в Россию Опперпут собрал всех диверсантов вместе, спокойно и внимательно следил за их приготовлениями. На его лице нельзя было прочесть истинных чувств и намерений. Когда нужно, поддакивал, а то и авторитетно советовал. Обратившись к боевикам с краткой речью, он заклинал их ни при каких обстоятельствах не сдаваться властям живыми:

– Все равно сдача не спасет, шлепнут в подвале в затылок, а до этого будут жечь свечкой, бить, издеваться, применять страшные моральные пытки. В каменном мешке долгими месяцами с живыми мертвецами по соседству каждую ночь, каждый день, каждый час вы будете ждать жутких слов: «выходи с вещами» и чувствовать всем своим существом, что вас никто и ничто не спасет, с этой мыслью засыпать и встречать безнадежное утро.

С Опперпутом было условлено, что ленинградская тройка начнет боевые действия только после опубликования в газетах сообщения о взрыве в Москве.

ОГПУ, разумеется, узнало о прибытии в Москву трех кутеповских диверсантов. А знало по одной простой причине – одним из трех был тот самый Опперпут, сотрудник ОГПУ. Понадеявшись на него, чекисты предполагали сделать очередной финт ушами, как то и было с той же самой операцией «Трест», то бишь создать иллюзию у кутеповцев, что в Советской России появилась еще одна антисоветская организация. Но получилось все иначе. Казалось, все было предусмотрено: подготовили фиктивных руководителей организации, конспиративные квартиры, явки и прочее – и вдруг крах! Приехавшие заграничные гости скрылись вместе с Опперпутом. Их искали по Москве целых два дня, а они как сквозь землю провалились. И вот в ночь на 10 июня 1927 года случайно обнаружилось в общежитии сотрудников ГПУ, на Малой Лубянке, что весь пол у входа залит керосином, а в углу стоят два бидона и ящик динамита. Там же нашли подожженный, но потухший шнур. Видимо, все было подготовлено для взрыва, но фитиль потух раньше времени. При этом стало ясно, что адрес общежития чекистов мог засветить только Опперпут, ибо из всей троицы его знал только он, неоднократно бывая там. Что это: простая случайная болтливость агента или его предательство?

На следующий день в ИНО ОГПУ поступил из Контрразведывательного отдела циркуляр, гласивший:

Линицкий перешел на собственные хлеба – открыл свой медицинский кабинет, снял в центре Белграда помещение с двумя выходами и стал заниматься частной практикой. Он не без гордости размахивал перед лицом сначала жены, а затем и тестя с тещей предписанием, отпечатнном на официальном бланке Министерства социальной политики и народного здравоохранения за подписью начальника общего отдела министерства Учмановича:

Сразу после ареста родителей детей Линицких, Галочку и Борисика, забрала к себе Мария Николаевна, муж которой, Федор Ардальонович, также оказался в тюрьме. Теперь уже за дело взялась Москва. Была проведена целая спецоперация. Из ИНО ГПУ поступил приказ резиденту внешней разведки в Болгарии Василию Ивановичу Пудину озаботиться переправкой детей и тещи Линицкого во Францию. Одновременно для подстраховки был задействован иностранный отдел Коминтерна. Дабы не дразнить гусей (в Югославии ведь компартия была запрещена, и неизвестно, как отнеслись бы к хлопотам французских коммунистов по вывозу из страны детей русского шпиона), связались с Леоном Блюмом, лидером Французской социалистической партии, одним из организаторов антифашистского Народного фронта, победившего на недавних парламентских выборах, в результате чего Блюм стал премьер-министром Франции. Блюм, хотя и осудил Октябрьскую революцию в России, но принял живое участие в этом деле. Будучи с визитом в Югославии, он, возвращаясь во Францию, в своем дипломатическом поезде вывез в Париж юных Линицких вместе с бабушкой.

За этой операцией следили все родственники Леонида Линицкого, оповещенные заранее. И когда дети пересекли границу Франции, двоюродная сестра Леонида Леонидовича Ольга Арцыбашева (родная сестра Сергея Арцыбашева, с которым Леонид во время Первой мировой пакостил немцам в родной Ахтырке), вышедшая замуж за известного польского математика Ежи Неймана и жившая с ним в Оксфорде, где он преподавал, отбила из Лондона в Харьков своей тете, матери Леонида, Надежде Петровне телеграмму: «OPERATION REUSSIE» (операция удалась).

Из Франции уже не было никаких проблем переправить троицу в Советский Союз, а там в Харькове их уже встречала другая бабушка – Надежда Петровна, впервые познакомившаяся, таким образом, не только с внуками, но и с матерью своей невестки, сватьей.

Екатерину Федоровну вместе с тремя другими женщинами, включая и жену Ивана Шклярова, доставили на границу с Австрией и фактически выбросили на австрийскую территорию. Но вдруг раздались выстрелы, женщинам пришлось в страхе лечь на землю. Выяснив, в чем дело, австрийские пограничники прогнали их обратно в Югославию. А югославы повторили трюк.

Такая бесчеловечная «игра» продолжалась много раз, пока женщины совсем не потеряли силы.

– Я больше не могу! – разрыдалась одна из женщин. – Пусть хоть расстреляют, я не сдвинусь с места.

Села прямо на землю и закрыла лицо руками. Остальные последовали ее примеру. Но тут к ним снова подошел югославский офицер пограничной стражи.

– Дамы, вставайте! У нас приказ выдворить вас из страны. Не заставляйте нас применять силу.

Но женщины сидели и даже не думали подниматься. Тогда офицер жестом подозвал солдат и приказал:

– Поднимайте их и выдворите за пограничную полосу!

Трое солдат подошли к женщинам, но лишь только прикоснулись к ним, как те завизжали и зарыдали еще громче. И тут осенило Екатерину Федоровну. Она поднялась и, глянув на офицера, подозвала его к себе.

– Господин капитан…

– Я лейтенант, госпожа!

– Ну, значит, скоро станете капитаном.

Офицер в ответ лишь улыбнулся, и Екатерина Федоровна поняла, что он готов ее выслушать.

– Вы женаты?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Самое прямое, – Екатерина Федоровна скосила глаза на чемодан, и офицер проследил за ее взглядом. – Я бы хотела сделать подарок вашей жене. В моем чемодане есть несколько платьев и других дамских вещей. Думаю, вашей жене они понравятся и будут в самый раз.

Она присела, открыла чемодан и стала перебирать вещи. Офицер следил за ее руками и несколько раз удовлетворенно кивнул головой.

– И что вы за это хотите? – спросил он.

– У вас же наверняка есть какая-то тропа, по которой мы могли бы пройти на австрийскую территорию незамеченными.

Лейтенант пару минут стоял, задумавшись, почесывая подбородок. Не только Екатерина Федоровна, но и остальные женщины умоляюще смотрели на него. Одна из женщин также пододвинула свой чемодан к стоявшему рядом уже не слишком молодому капралу.

– Хорошо! Следуйте за мной!

Офицер взял чемодан и пошел к казарме. Капрал тоже схватил чемодан, пока женщина не передумала, и последовал в том же направлении. Женщины поспешили за ними, а замыкали шествие два солдата, ворчавшие себе под нос ругательства, что они остались ни с чем. Дойдя до казармы, лейтенант поставил чемодан и приказал капралу:

– Отнеси его в караульню, Суботич, да смотри, чтобы из него ничего не пропало. Приду – проверю!

– Слушаюсь, господин лейтенант! – вытянулся в струнку капрал, предварительно поставив свой чемодан на землю.

– Оставайтесь здесь! – обратился он к солдатам, затем повернулся к женщинам. – Пойдемте!

Они вернулись в город, лейтенант посадил всех женщин в машину и отвез в горы. Провел их известными ему тропами контрабандистов, затем показал рукой вперед.

– Идите по этой дороге. Вон за той вершиной уже Австрия. Пограничников там нет.

– Спасибо, родной. Дай бог тебе здоровья! – едва ли не хором стали благодарить его женщины.

Через несколько часов группа вышла к небольшому австрийскому населенному пункту, затем добралась до железнодорожной станции и на поезде прибыла в Вену, где ее встретили сотрудники советского посольства. Через некоторое время высланные были отправлены на Родину.

Наконец-то Линицкая, отчитавшаяся перед руководством внешней разведки, воссоединилась в Харькове, на улице Балашовской, со своими детьми. Слезы радости лились рекой.

«Теперь, – думала она, – дождемся возвращения Леонида Леонидовича и будем жить спокойно, только вспоминая пережитое».

К Линицкому, как к руководителю «разоблаченной русской сети разведчиков», были применены суровые меры воздействия – в течение трех месяцев его жестоко пытали. Однако никаких сведений о своей работе и о своих товарищах советский резидент полиции не сообщил. В ходе следствия и на суде он вел себя исключительно стойко, использовал процесс для разоблачения истинной роли РОВС и НТСНП, которые с территории Югославии вели свою террористическую деятельность. В ходе судебного разбирательства Линицкий и его товарищи не связывали себя с советской разведкой, а выступали якобы от имени самостоятельной политической организации, боровшейся из патриотических побуждений против экстремистских устремлений отдельных руководителей белой эмиграции. В своих показаниях они подтверждали, что работали против РОВС и НСНП по идейным соображениям, что никаких противозаконных действий против Югославии не совершали. Это соответствовало действительности, и следствие, как ни старалось, не смогло инкриминировать им шпионаж.

Проводившая официальное следствие югославская тайная полиция пыталась исключить утечку сведений об истинных делах белой эмиграции. Тем не менее информация о террористической деятельности РОВС и НТСНП дошла до Лиги Наций. В европейских средствах массовой информации печатались репортажи с судебного процесса, излагавшие показания Линицкого, и содержались призывы привлечь к суду и белогвардейские организации.

Материалы следствия были направлены не в суд, а в Министерство юстиции, затем в Министерство иностранных дел, а после этого их рассматривал Совет министров. В результате было принято решение о передаче материалов в суд только на четырех человек, в числе которых оказался и ротмистр Комаровский.

Дата начала суда несколько раз переносилась.

Наконец, 3 ноября 1936 года при закрытых дверях начался процесс над Леонидом Линицким в Суде защиты государства. Зацепиться югославской полиции было не за что. Линицкому было предъявлено обвинение в том, что он собирал сведения о стратегических железных дорогах, которые строятся в Югославии, о поставке военных материалов из Германии, в фотографировании моста, в получении данных о численности русских офицеров, находящихся на службе в югославской армии, в копировании секретных актов Югославии. Леонид Леонидович признал, что собирал сведения о русской эмиграции и получал за это деньги от Феликса, советского агента в Праге. Но не более и не менее. Что же касается обвинений Линицкого в отношении Комаровского, то, благодаря сербскому адвокату ротмистра Велимиру Вукичу, они были полностью опровергнуты.

– Наконец, ваша честь, – заканчивал свою речь Вукич, – надеюсь, вам понятны мои аргументы в пользу того, что списки засылаемых в Россию членов РОВС обвиняемый Линицкий составлял сам, фотографии же имеются в свободной продаже во всех русских киосках, а информацию, которую якобы обвиняемый Линицкий получал от моего подзащитного, не только может, но и обязан читать каждый рядовой чин РОВСа. Более того, могу утверждать, что у обвиняемого Линицкого и всей его группы было задание от коммунистического центра – физическое устранение или провоцирование моего подзащитного, господина Комаровского, и полное его обезврежение, как антикоммунистического деятеля. Второй же задачей группы большевистских агентов-провокаторов, очевидно, являлось углубление розни между национальными русскими организациями, минирование их, взрыв в IV отделе РОВСа, который должен был последовать неизбежно за арестом моего подзащитного. Сюда же можно отнести, как следствие психологического порядка – разочарование в борьбе, естественное ее ослабление или даже усталый отказ от нее со стороны «испуганной» части зарубежья.

Всего состоялось двенадцать судебных заседаний. 12 ноября был последний день заседания суда.

Пока судья готовил решение, четверых арестантов – Линицкого, Шклярова, Уншлихта и Комаровского – временно перевели на Аду Циганлию – большой остров на Дунае, в черте Белграда. Им разрешили целый день вместе гулять на свежем воздухе, чем они с удовольствием и занимались. Впрочем, трое действительно гуляли вместе, а четвертый, Комаровский, естественно, от такого предложения отказался.

Они много говорили: о делах, о будущей своей жизни в Советском Союзе, но чаще, конечно же, о семьях и своих любимых. Шкляров был поражен: насколько Леонид Леонидович скрывал свои чувства, когда они были на свободе, настолько сейчас он раскрылся.

– Если бы ты знал, Ваня, как я скучаю по своей Катеньке, по Галочке и Борисику. Я ведь не видел их уже почти год. Как они там?

– Я тоже скучаю по Наде. Вчера получил от нее письмо. Она в Москве, неплохо устроилась.

– А мои в Харькове. Маме, правда, легче стало… Иван Андреевич! – Линицкий повернулся к Шклярову и взял его за петлицы пальто. – Ты явно получишь меньший срок, чем я… Дай мне слово… Нет, дай мне честное слово, что если ты каким-либо случайным образом доберешься до Харькова раньше меня, то сообщи Катюше, лично или письменно, что в случае, если она не сможет ждать моего возвращения и вздумает выйти замуж, или что-либо в этом роде, то я не смогу больше жить, так как жизнь для меня без Кати бесцельна. И если я, узнав об этом, потом приеду как-нибудь, то лишь для того, чтобы убить ее, а потом себя.

– Я, конечно, ничего такого передавать не буду, даже если и случайно окажусь в Харькове, потому что уверен, что Екатерина Федоровна верна тебе и будет ждать тебя, сколько бы ни понадобилось.

Линицкий немного успокоился, не спеша пошел вперед. Шкляров молча следовал за ним.

– Скорей бы уж суд! – вздохнул Леонид Леонидович.

16 ноября 1936 года Суд защиты государства, заседавший девять дней, вынес решение по этому делу. В итоге суд признал Линицкого виновным лишь в «проведении коммунистической пропаганды в полицейской тюрьме в ходе следствия», в нарушении закона о защите общественной безопасности и порядка в государстве и в «нанесении ущерба белоэмигрантской организации, связанного с кражей документов из сейфа». Линицкий был приговорен к двум годам и восьми месяцам каторжных работ в тюрьме для политических преступников, двум с половиной годам лишения прав и высылке из Югославии навсегда. Иван Андреевич Шкляров, укравший сумочку Марии Дмитриевны Пепескул, был осужден на 10 месяцев тюремного заключения и к изгнанию из Югославии навсегда. Иншлихт – к трем годам строгого тюремного заключения, трем годам лишения прав и к изгнанию из Югославии за принадлежность к шпионской организации. Федор Ардальонович Дракин – на шесть месяцев. Наказание все отбывали в тюрьме города Сремска Митровица.

Ротмистр Альбин Комаровский, не подпавший под статьи уголовного уложения, был выслан в административном порядке в Болгарию на основаніи § 280 закона Уголовно-процессуального кодекса, который гласил: «Если Суд получит убеждение в полной невиновности обвиняемого, или если обнаружит обстоятельства, исключающие вину, или если найдет основания для обвинения недостаточными – он освобождает подсудимого тотчас же, руководствуясь принципом свободного убеждения судей».

Югославские власти оценили по достоинству скользкую личность Комаровского. Высылая его из страны, они не дали ему нансеновского паспорта. Шеф русского отдела тайной полиции Николай Губарев перед его высылкой вызвал Околовича и, назвав точную дату, когда «красный ротмистр» будет в отдельном купе подъезжать к границе, намекнул, что никто не усомнится в его самоубийстве…

Но все обошлось. Околович не стал идти на убийство соратника. В Софии Комаровского встретили с распростертыми объятиями Фосс и его помощники. Изгнанному из Югославии Комаровскому они поручили работу среди русской молодежи в Болгарии, уже подмятой незримыми руководителями.

Решение суда усилило распри в среде руководителей и разброд среди рядовых членов. У руководителей террористических организаций и групп стали возникать подозрения в отношении друг друга, «красная агентура» мерещилась им повсюду. Даже сенатор Трегубов вынужден был заключить: «…кроме раскрытой шпионской линии Линицкого должна существовать другая, более конспиративная разведывательная организация большевиков, на обязанности которой лежит освещение заметных лиц местной русской эмиграции. Поэтому надлежит рекомендовать организациям РОВС не убаюкивать себя тем, что ликвидирована шпионская группа Линицкого, и удвоить свое внимание и осторожность, памятуя, что враг не дремлет, и его разведывательные щупальца незаметно проникают в нашу среду и цепко ее опутывают».

Процесс серьезно поколебал устои белоэмигрантских организаций, занимавшихся террористической деятельностью, и фактически парализовал их активность.

Освободившись из тюрьмы раньше всех, Фёдор Ардальонович Дракин сразу стал хлопотать о визе, чтобы покинуть Югославию, вернуться в Россию и воссоединиться с семьей. Но не все оказалось гладко. Ему стали чинить препятствия. Югославские власти не могли ему простить, что он, будучи на хорошем счету в Министерстве путей сообщения, оказался советским шпионом. А тут еще и безденежье началось. Он написал письмо жене, объясняя сложившуюся ситуацию. Мария Николаевна показала письмо дочери и стала с ней советоваться, что же делать. А потом села писать мужу ответ:

«Дорогой Федичка!

Сегодня получила твое письмо и спешу тебе ответить. На визу не возлагай надежды и предпринимай немедленно хлопотать о визе в Любляне, как ты писал, возьми адвоката, заплати ему и может, бог даст, тебе удастся получить визу на несколько дней и уезжай немедленно. Деньги я тебе послала, ты должен их сегодня получить – 3000 дин. Я думаю, тебе хватит выбраться из этой милой страны. Во всяком случае, выбирайся какими-нибудь путями, лишь бы быть вне досягаемости, ты знаешь кого. Я здесь сижу тоже, как на иголках, от всяких волнений, нет покоя ни одной минуты. Ты, как только уедешь, немедленно мне телеграфируй, чтобы я не волновалась, даже телеграфируй, когда получишь визу или вообще сможешь уехать, чтобы я знала, что с тобой и где ты. Вообще не теряй со мной связи и сообщай о себе почаще. Письма твои я получаю. Катя сильно беспокоится о тебе, телеграфировала в Вену и спрашивала, где ты…»

В этот момент в комнату забежала Галочка, бросилась к Марии Николаевне на колени.

– Бабушка, тебя мама зовет!

Мария Николаевна поцеловала внучку в щечку, прижала к себе на пару минут, затем отстранилась.

– Радость моя, скажи маме, что я сейчас допишу письмо дедушке и приду.

Внучка убежала, а Мария Николаевна вновь обмакнула перо в чернильницу.

Совсем недавно Катя с матерью и детьми переехала на новую квартиру в Харькове на улице Свет Шахтера, дом 6/2, предоставленную им руководством ИНО ГПУ, хотя женщинам и жалко было расставаться с Надеждой Петровной. Они уже вполне сдружились. Тем более что у них у всех был общий объект переживания – Леонид.

Помогал Фёдору Ардальоновичу Дракину покинуть Югославию и заместитель резидента советской разведки в Болгарии, коллега Леонида Леонидовича, Василий Иванович Пудин, добившийся в Болгарии блестящего результата – завербовал крупного японского дипломата, от которого за вознаграждение получил шифры его МИДа. Это позволило в первые годы войны читать секретную переписку между Токио и Берлином, быть в курсе их планов в отношении СССР.

9 ноября 1936 года, когда в Белграде еще шел процесс над Линицким, Пудин, вернувшись на некоторое время в Москву, отправил в Харьков письмо Линицкой:

Впрочем, Родина оказалась не такой приветливой, как Леониду Линицкому казалось из его эмигрантского далека.

С момента начала работы Леонида Линицкого на советскую разведку и до момента его освобождения из тюрьмы в Сремских Карловцах в Москве многое поменялось. Самое главное, сменилось руководство ОГПУ (был репрессирован и затерялся в гулаговских островах бывший начальник разведотдела 13-й армии, который и рекомендовал Леонида Леонидовича для работы на Советский Союз), да и само ОГПУ кануло в Лету: с 10 июля 1934 года на базе ОГПУ было создано Главное управление государственной безопасности – структурное подразделение НКВД СССР, основными задачами которого были: борьба с государственными преступлениями, в том числе с изменой Родине, шпионажем, контрреволюцией, терроризмом, диверсиями, вредительством; охрана государственной тайны; пресечение государственных преступлений; выполнение спецзаданий правительства СССР по обеспечению государственной безопасности и общественного порядка. В 1936–1937 годах «в целях усиления борьбы с подрывными действиями империалистических разведок и более интенсивного использования оперативной техники для решения контрразведывательных задач» в ГУГБ были образованы оперативно-технический и контрразведывательный отделы. За внешнюю разведку отвечал 7-й (Особый) отдел ГУГБ.

К моменту прибытия Линицкого в Москву Особый отдел возглавлял Сергей Михайлович Шпигельглас (оперативный псевдоним Дуглас) – та еще штучка. Во второй половине тридцатых годов он отвечал за особые, так называемые «литерные операции», среди которых, в частности: убийство во Франции бывшего резидента ИНО ГПУ в Стамбуле, перебежчика Георгия Агабекова в 1937 году, неудачная попытка убийства Льва Троцкого в том же году, похищение в Париже при содействии Николая Скоблина председателя РОВС генерала Евгения Карловича Миллера; наконец, убийство в Испании самого Скоблина, труп которого так и не был никогда найден, а известные версии убийства противоречат одна другой. Да и убийство в Роттердаме в мае 1938 года лидера Организации украинских националистов (ОУН) Евгения Коновальца также на его совести.

Впрочем, и сам Шпигельглас в том же 1938 году попал под каток сталинских чисток – осенью он был арестован по обвинению в «сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в НКВД» и 29 января 1941 года расстрелян на печально знаменитом полигоне «Коммунарка» в Подмосковье.

Но пока Шпигельглас был на коне, он лично и допрашивал Линицкого.

– Как получилось, что вы оказались в эмиграции?

– Я уже объяснял это и подробно все описал в автобиографии. Меня, тяжело раненного, с раскроенным черепом отправили в госпиталь в Севастополь. При этом мне удалось незаметно уничтожить секретный документ, который предназначался для товарища Блюхера и был спрятан в подошве моих сапог. Когда же выяснили мою фамилию, сомнений в том, что я свой, белогвардеец, ни у кого не оставалось. Таким образом, я оказался на одном из кораблей, отплывавших в Турцию. Когда же я перебрался в Югославию, тотчас же пытался установить связь с Родиной, с Москвой, но удалось это лишь спустя десять лет.

– Какие наставления вам давал ваш дядя, белогвардейский генерал, перед тем как вы стали резидентом советской разведки? – Шпигельгласу показалось, что он нащупал ниточку, благодаря которой он может раскрутить весь клубок.

– Товарищ Шпигельглас, благодаря моему дяде мне было легче войти в доверие к верхушке РОВС и НСНП. К тому же мы с ним в последние годы практически не виделись. Если честно, я даже не знаю, чем он занимался в последние годы перед моим арестом.

– Как получилось, что вы провалились на таком пустяке? Зачем нужно было вскрывать сейф Пепескул?

– Во-первых, она была казначеем НСНП, у нее в сейфе могли быть бумаги с ценной информацией. Во-вторых, как вам известно, операцию затеял мой помощник Шкляров, не поставив меня в известность, а среди исполнителей операции оказался один из осведомителей тайной полиции.

Шпигельглас что-то помечал в своем блокноте, задал еще несколько вопросов, наконец, закрыл блокнот, прихлопнув по нему ладонью.

– Хорошо! На сегодня достаточно. Возвращайтесь в гостиницу, когда нужно будет, я вас вызову снова.

Линицкий жил в гостинице «Якорь», находившейся на улице Горького, 125, где в то время жили в основном иностранцы, сотрудники Профинтерна и Коминтерна. В это время как раз расширяли улицу Горького, что создавало некоторые неудобства для граждан, но на это особо не пеняли, понимая, что все делалось во благо города.

Линицкого проверяли целый месяц.

Но в то время ситуация в стране менялась довольно быстро. И вот уже Шпигельгласа на посту начальника внешней разведки сменил некто Зальман Исаевич Пассов, старший майор государственной безопасности, уже 23 октября 1938 года арестованный по обвинению в антисоветском заговоре. А заместителем у него стал Павел Анатольевич Судоплатов. Тот самый Судоплатов, которому в 1935 году удалось внедриться в ближайшее окружение руководителей Организации украинских националистов (ОУН) в Берлине с тем, чтобы по личному приказу Сталина ликвидировать лидера ОУН Евгения Коновальца, что и было сделано 23 мая 1938 года весьма оригинальным способом: было известно, что Коновалец – большой любитель сладостей, эта слабость его и погубила – Судоплатов передал ему в ресторане роттердамской гостиницы «Атланта» замаскированную под коробку конфет бомбу. А в 1940 году Судоплатов вместе с Наумом Эйтингоном (тем самым, который нередко выручал деньгами семейство Скоблина-Плевицкой) возглавил операцию «Утка», в результате которой был убит в Мексике Лев Троцкий.

Именно Судоплатов в основном и общался с Линицким. Именно Судоплатов в начале августа 1938 года при очередной встрече сообщил Леониду Леонидовичу:

– Проверка завершена. Ваше поведение признано безупречным. Поздравляю с блестяще выполненным долгом перед страной.

– Служу Советскому Союзу! – Линицкий в первый раз произнес эту фразу и почувствовал, как по его телу разлилась теплота от ощущения, что вся его жизнь на чужбине прошла небесцельно.

Они пожали друг другу руки, при этом Судоплатов по лицу Линицкого понял, что того мучает какой-то вопрос.

– Вы о чем-то хотели спросить, Леонид Леонидович?

– Так точно, Павел Анатольевич.

– Спрашивайте.

– Меня интересует судьба моей мамы. Что с ней? Где она?

Судоплатов тяжело вздохнул. Он понимал, что рано или поздно придется отвечать на этот вопрос, и был готов к нему.

– Надежда Петровна Линицкая была арестована в прошлом году и тройкой ОСО приговорена к расстрелу как несознавшаяся польская шпионка. Приговор приведен в исполнение в двадцать четыре часа.

– Но мне была обещана забота о ней, а не…

– Леонид Леонидович, товарищ Берия не может отвечать за поступки врага народа Ежова. И давайте закроем эту тему.

– Но я могу хотя бы добиваться ее реабилитации?

– Разумеется!

– Спасибо и на этом! И еще один вопрос.

– Пожалуйста!

– Каковы планы руководства в отношении меня?

– Вам будет предоставлен отдых для реабилитации. Поезжайте в санаторий в Сочи…

– Я без жены не поеду!

– Разумеется, вы поедете туда с Екатериной Федоровной, – улыбнулся Судоплатов. – Руководство санатория уже поставлено в известность.

– Благодарю! А что потом?

Судоплатов снова вздохнул.

– О вас было доложено товарищу Берии, нарком же доложил самому, – Судоплатов глазами показал вверх. – И там было решено зачислить вас в резерв внешней разведки.

По лицу Линицкого пробежала тень недовольства, но Судоплатов попытался его успокоить.

– Временно! Но вы же дипломированный врач?

– Так точно!

– После отдыха возвращайтесь в родной Харьков, к семье, и работайте по своей основной специальности. Если вы нам понадобитесь, мы вас всегда найдем.

Судоплатов снова протянул руку Линицкому, и Леонид Леонидович понял, что на сей раз разговор окончен.

При этом никакой – ни материальной, ни моральной – поддержки ему не было оказано. Да оно и понятно, в центральном аппарате внешней разведки не оказалось ни одного сотрудника, кто мог знать о его работе в Югославии. Многие из них также оказались «шпионами» и были ликвидированы.

Буквально на следующий день, 14 августа 1938 года, из Москвы в Харьков, на улицу Свет Шахтера, 6/2, где в 19-й квартире жила Екатерина Федоровна с детьми и матерью (организм Фёдора Ардальоновича Дракина не выдержал испытаний и треволнений последних эмигрантских лет – и спустя два года после возвращения в Россию он умер), Линицкий отправил открытку:

«Милая и родная моя Катенька, немедленно же пойди в какую-нибудь клинику и возьми врачебное свидетельство о том, что тебе не противопоказана поездка в Сочи на “Ривьеру”. Около 10 сентября мы туда с тобой вместе двинемся. Завтра, вероятно, вылечу к тебе самолетом. Да, свидетельство пошли в адрес Зинаиды Семеновны. Поторопись. Целую тебя, детишек и всех крепко. Твой Леонид».

Впрочем, самолет пришлось отложить. Линицкого задержали в Москве еще на два дня. И лишь 16 августа он наконец выехал в Харьков поездом. На следующий день на вокзале его встречало все семейство: жена, дочь, сын, повзрослевшие за время его отсутствия, и теща Мария Николаевна, сильно сдавшая после смерти мужа.

Сочи встретил Линицких жарой и синим морем. Тогда город только становился всесоюзным курортом и здравницей, потому отдыхающих было еще не так много.

Линицкие приятно улыбались и щурились от солнца, вдыхая свежий, пропитанный морской солью и йодом воздух. Большой чемодан с вещами Леонид Леонидович переложил с одной руки на другую и, слегка оттопырив локоть левой руки, взглянул на жену:

– Ну, Катенька, вот мы и в Сочи. Пойдем?

– Пойдем, – кивнула Екатерина Федоровна и забросила на плечо средних размеров дамскую сумочку, тоже заполненную вещами. – А ты говорил, что нас должны встретить.

– Ну, вот и проверим, каково слово Судоплатова.

Они прошли по перрону, вошли в здание вокзала и вышли на привокзальную площадь. Толчея и шумиха там были не меньшие, нежели в Харькове. Начавшаяся календарная осень еще никак не отразилась на желании людей погреться на субтропическом солнце. Разве что почти не было видно школьников – для них уже начались очередные школьные будни.

Линицкий вертел головой по сторонам, рассматривая немногочисленные, стоявшие на привокзальной площади машины – какая-то из них должна была дожидаться их. Но невысокий, с аккуратно подстриженными усиками, с зачесанными назад черными волосами кавказец появился с совершенно другой стороны. Когда он заговорил, Екатерина Фёдоровна, тоже смотревшая по сторонам, но скорее рассматривая саму площадь, чем машины, даже вздрогнула от неожиданности.

– Товарищ Линицкий?

– Да! – Леонид Леонидович повернулся к подошедшему и поставил чемодан на землю.

– Очень приятно! Меня зовут Вахтанг. Мне поручено вас с супругой встретить, – он в этот момент повернул голову в сторону Екатерины Федоровны, слегка склонив голову и улыбнувшись, обнажив два ряда ровных белых зубов, – и сопроводить к месту вашего отдыха.

– Очень приятно, Вахтанг, – Линицкий пожал ему руку, тот легко похватил тяжелый чемодан и пошел вперед.

Леонид Леонидович торжествующе посмотрел на жену, улыбнулся и снова предложил ей взять его под руку. Они прошли через площадь, вышли на соседнюю улицу, и Линицкому сразу же бросилась в глаза отполированная до блеска черная «эмка» (знаменитый ГАЗ-М1»). Именно к этой машине и подошел Вахтанг. Водительская дверца отворилась, из машины вышел высокий худой молодой человек, взял у Вахтанга чемодан Линицкого, положил его в багажник и снова, не говоря ни слова, сел на водительское место.

– Прошу! – открыл заднюю дверцу Вахтанг, приглашая Линицких садиться.

Леонид Леонидович помог сесть жене, затем сел сам, Вахтанг захлопнул дверцу и тут же сел на переднее пассажирское сиденье.

– Поехали! – приказал он.

Водитель повернул ключ зажигания, и машина мягко тронулась с места.

До дома отдыха «Кавказская ривьера» по полупустынным улицам Сочи долетели довольно быстро. И вот уже Линицкие стояли перед стойкой администрации, где их встретила улыбающаяся миловидная женщина лет сорока:

– Добро пожаловать, товарищи! Ваш номер уже готов. Поднимайтесь на второй этаж.

Она вручила Линицкому ключ от номера. Леонид Леонидович с Екатериной Федоровной тепло попрощались с сопровождавшим их Вахтангом. Тот, пожимая руку Линицкому, вручил ему вырванный из записной книжки листок с написанным на нем номером телефона:

– Если вам что-нибудь понадобится или возникнут какие-то трудности, звоните. Всегда буду рад вам помочь.

– Спасибо, Вахтанг. Надеюсь, ваша помощь нам здесь не понадобится. А вот когда будем уезжать, обязательно позвоню, чтобы попрощаться.

Вахтанг кивнул и тут же удалился, а Линицкие поднялись в номер и начали устраиваться.

Дом отдыха «Кавказская ривьера» имел уже тогда довольно долгую и интересную историю.

Еще в 1904 году министр земледелия и государственных имуществ Российской империи Алексей Ермолов пригласил на переговоры потомственного дворянина и московского коммерсанта Антона Тарнопольского. Алексей Сергеевич предложил Антону Витальевичу лучшую местность на берегу моря, примыкающую с севера к Сочи, под постройку на его средства фешенебельного курорта. Коммерсант согласился. Сооружение грандиозного курортного комплекса началось летом 1906 года. Руководил процессом архитектор-художник Василий Августович Ион. Он же изготовил для «Ривьеры» всю мебель. К моменту открытия курорта были готовы две четырехэтажные гостиницы, театр на 600 мест, кафе с рестораном, собственный водопровод с водой из горного источника, канализация и автономное электрическое освещение!

Так 14 июня 1909 года в посаде Сочи открылось самое комфортабельное в царской России курортное заведение – «Кавказская Ривьера».

Но на следующий год стало ясно, что курорт не может удовлетворить спроса на комнаты, и в 1910 году Антон Витальевич построил еще один трехэтажный корпус, а также водосветоэлектролечебницу со всевозможными аппаратами и приспособлениями. Но и трех зданий оказалось недостаточно, поэтому спустя два года пришлось открывать четвертую по счету гостиницу на 90 номеров. А к 1913 году «Кавказская Ривьера» состояла уже из четырех гостиниц, вмещавших свыше 250 номеров.

Кроме вышеперечисленных заведений и удобств, содержала штат врачей по всем специальностям, располагала прекрасным парком, ваннами, купальнями, читальней, бильярдной, казино, гаражом автомобилей, конюшней, лодочной станцией со всем снаряжением для любителей подводной охоты и рыбалки. В распоряжение постояльцев предоставлялись темные комнаты для любителей фотографии и газеты на пяти языках – русском, французском, польском, немецком и английском. В ресторане во время завтраков и обедов играл оркестр, метрдотель владел английским, немецким и французским языками.

При этом гостиницы были построены так, что на север не выходило ни одной комнаты. Драпировки всюду с красивыми рисунками в стиле модерн, но сделаны они из шелковых оческов или парусины, почему моются и не могут сохранять в себе пыли. Столы письменные (и чайные под скатертью) покрыты особого рода линолеумом, благодаря чему поверхность их моется и потому не может быть загрязнена.

После революции и декретов правительства «О лечебных местностях общегосударственного значения» (апрель 1919 года) и «О домах отдыха» (май 1921 года) на базе национализированного курорта «Кавказская Ривьера» открывается один из первых санаториев в Сочи с тем же названием. Побывал в ней знаменитый нарком здравоохранения Николай Семашко, убедивший правительство тех лет в необходимости развития курортного дела. С 1932 по 1938 год санаторий реорганизовали в гостиницу. В ней отдыхали многие знаменитости тех лет: писатели Исаак Бабель, Михаил Зощенко, Илья Ильф и Евгений Петров, Евгений Шварц.

Здесь же случился и знаменитый скандал с Владимиром Маяковским, который очень поздно вернулся с собственного выступления в Гаграх и обнаружил входную дверь запертой. Пролетарский поэт с такой силой колотил в дверь, что на шум приехал конный милиционер с Ривьерского моста. Вдвоем они так и не смогли разбудить служителей гостиницы, и Маяковский полез в свой номер… через окно.

Вот в таком заведении чета Линицких провела целый месяц, приводя себя в чувство после всех превратностей жизни.

Возвращение в Харьков, знакомый ему с раннего детства, вызвал у Линицкого двойное чувство: с одной стороны, сердце защемило, когда он ходил по знакомым улицам, узнавал и не узнавал город; с другой стороны, здесь была арестована и расстреляна его мать. Да и перспектива поиска работы также его не особо радовала.

К счастью, Харьков был одним из крупнейших медицинских центров Украины. Еще в далеком уже 1874 году Главный Военно-госпитальный комитет России принял решение: «Найдено необходимым построить в Харькове барачный лазарет на 200 мест с тем, чтобы впоследствии он мог быть расширен до госпиталя 2-го класса». Для того времени возведение такого учреждения было целым событием, ведь военных госпиталей на необозримых просторах Российской империи было тогда всего-то одиннадцать. И в 1875–1876 годах на окраине города Харькова на отведенном участке были построены первые основные строения будущего госпиталя – девять лазаретных кирпичных бараков, cохранившихся до наших дней, который тогда именовался Харьковский городской военный лазарет. Новое лечебное заведение было обнесено деревянным рубленым забором. Образовавшаяся таким образом улица была названа Лазаретной. Но в октябре 1925 года решением Харьковского городского совета она была переименована в улицу Н.П. Тринклера – выдающегося хирурга, заслуженного профессора Украинской ССР, пользовавшегося огромным уважением жителей города, незадолго до того скончавшегося. Кстати, профессор Николай Петрович Тринклер в сложных случаях приглашался на консультацию в госпиталь и также оперировал там.

В 1877 году размещенный в новых помещениях лазарет был переименован во временный Харьковский военный госпиталь 1-го класса. А ровно через десять лет при госпитале были основаны три клиники Медицинского факультета Харьковского императорского университета: хирургическая, терапевтическая и кожно-венерологическая, а также два кабинета – патолого-анатомический и гигиенический. Позднее, в 90-х годах XIX века, в госпитале впервые был создан операционный блок – в одноэтажном здании, где сейчас расположен клуб госпиталя; сама операционная располагалась в полуподвальном помещении, занятом сейчас под библиотеку.

В 1916 году в Харьковский военный госпиталь с фронта для лечения тяжелой контузии был доставлен унтер-офицер Георгий Жуков. Впоследствии Маршал Советского Союза Жуков вспоминал:

«В октябре 1916 года мне не повезло: находясь вместе с товарищами в разведке на подступах к Сайе-Реген в головном дозоре, мы напоролись на мину и подорвались. Двоих тяжело ранило, а меня выбросило из седла взрывной волной. Очнулся я только через сутки в госпитале. Вследствие тяжелой контузии меня эвакуировали в Харьков…»

В 1900 году по указанию царя Николая II была построена больница для гражданских лиц на сто коек. Названа она была по имени императора – Николаевской. После революции 1917 года переименована во Вторую городскую больницу.

В тридцатые годы XX века клиническая больница пользуется всеми новейшими методами лечения, вооружена лабораториями, рентгеновскими, электросветолечебными, электро-кардиографическими установками. Создана солидная база патолого-анатомического изучения каждого смертного случая – прозектура. Вложены большие средства в дело реконструкции и ремонта клиник, широко внедряются электричество, газ. В 1932 году управление клиниками перешло в ведение Областного отдела здравоохранения, клингородок стал называться Областной клинической больницей, директором которой был профессор Владимир Николаевич Шамов.

В это фундаментальное двухэтажное здание с пристроенной больничной церковью на Московском проспекте и направился Леонид Леонидович Линицкий после разговора в харьковском горздраве. Ему сказали, что профессор Шамов найдет там для него подобающее место.

Владимир Николаевич встретил Линицкого не очень приветливо, несмотря на то что ему предварительно позвонили по поводу визитера (и не только из горздрава). И на диплом Белградского университета он посмотрел весьма скептически: чему могут научить югославские преподаватели-медики? Однако, узнав, у кого учился Линицкий и под крылом у кого начинал свою самостоятельную деятельность в качестве медика, Шамов тут же смягчился. И опытный разведчик Линицкий, разумеется, тут же уловил перемену в настроении профессора.

– Так вы говорите, у вас была частная практика в Белграде? – уточнил Шамов.

– Совершенно верно! Почти три года я держал свой кабинет и вылечил немало пациентов.

– Увы! В нашей стране частную практику иметь невозможно, – с сожалением произнес профессор.

– Поэтому я и пришел к вам, Владимир Николаевич.

– Хорошо! Есть у меня место во втором терапевтическом. Идите в кадры, позвоню, скажу им, чтобы вас быстро оформили.

– Благодарствую!

Впрочем, в этой больнице Линицкий проработал недолго. Когда освободилось место в военном госпитале, он перешел туда. Одновременно «бомбил» Москву просьбами по поводу реабилитации матери, требуя повторного рассмотрения ее дела. Наконец, в середине 1940 года ему сообщили, что его мать была репрессирована по ложному доносу и полностью реабилитирована. Для всей семьи разведчика это стало настоящим праздником.

С тех пор как Линицкий покинул Харьков почти двадцать лет назад, город сильно изменился.

В 1920—1930-е годы Харьков стал настоящей кузницей новых архитектурных идей. Город «захватили» конструктивисты. В промышленной зоне Харьковского тракторного завода, что в бывшем селе Лосево, был построен соцгород «Новый Харьков» на 120 тысяч жителей, ставший известным всей стране. Из монолитного железобетона был построен конструктивистами огромный, монументальный, серого цвета Дом Госпромышленности (знаменитый на весь мир Госпром, который в Великую Отечественную войну немцы не смогли подорвать ни сверху, ни снизу, несмотря на все усилия). К этому же типу относятся здания гостиницы «Интернационал» и Домпроектстроя и почтамта.

Леонид Леонидович бродил по улицам родного города и удивлялся: он стал красивее, монументальнее, серьезнее. Дети, Галя и Борисик, и Екатерина Федоровна, уже освоившиеся здесь, шли рядом и с улыбкой наблюдали, как на лице Линицкого удивление сменялось восторгом, восторг – недоумением.

– Ну вот, я хотел вам показать мой Харьков, а получилось, что я его не знаю, – извинялся перед родными Леонид Леонидович.

– Ладно, папочка, привыкнешь. Мы же уже привыкли, – успокоила отца дочь.

Они остановились у газетного киоска.

– Мне, пожалуйста, «Правду» и «Известия», – попросил Линицкий.

Расплатившись за газеты, он хотел было уже уходить, но Борисик стоял как завороженный, глядя на выставленные в витрине марки.

– Он у нас стал марки собирать, – шепнула на ухо мужу Екатерина Федоровна, Линицкий понимающе кивнул.

– Вы идите с Галей, мы вас догоним.

Жена с дочерью не спеша пошли вперед, а Линицкий подошел к сыну.

– Ну что, Борисик, выбрал себе марки?

– Хочу вот эту серию, про полярников, – мальчик ткнул пальцем в витрину. – В нашем классе ни у кого таких нет. Вот ребята обзавидуются.

– Ну что же, хотя зависть и не очень хорошее чувство, но в данном случае я тебя понимаю. Дайте мне весь блок марок про полярников.

– Ты хочешь купить весь блок, пап? – мальчик зашелся от восторга.

– Ну да! А что, не надо?

– Надо! Просто я не ожидал.

– На, держи! Только сейчас, чур, не смотреть. Придем домой, разложишь и посмотришь. Кстати, а кляссер у тебя есть?

– А что это?

– Специальный альбом для марок.

– А-а, есть. Это мне мама купила.

– Ну, вот и отлично. А теперь пойдем догонять маму с сестрой.

1 сентября 1939 года после устроенной немцами провокации на границе с Польшей началась Вторая мировая война. И если Сталин собирался воевать на чужой территории (а именно к этому и готовил Красную армию ее Верховный главнокомандующий), то грех было не воспользоваться такой возможностью.

Буквально накануне, 23 августа, министры иностранных дел Германии и Советского Союза Йоахим фон Риббентроп и Вячеслав Молотов подписали «Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом», а в нем, как выяснилось гораздо позже, был некий тайный протокол о разделе сфер влияния.

При этом идея подписания секретного протокола была высказана Сталиным в самом начале переговоров с Риббентропом 23 августа 1939 года. Сталин понимал, что Гитлер, дабы отложить войну на Востоке, будет согласен на любые уступки, и с хитрецой в голосе вдруг заявил:

– К этому договору необходимы дополнительные соглашения, о которых мы ничего нигде публиковать не будем.

Риббентроп поначалу опешил. Сталин был доволен этим обстоятельством и продолжил гнуть свою линию. Он не стал даже обсуждать возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в духе пакта Бриана-Келлога, а сразу заявил:

– Если я не получу половину Польши и Прибалтийские страны с портом Либава, то вы можете тотчас же вылетать обратно в Берлин.

Разумеется, Риббентропу ничего другого не оставалось, как согласиться.

Тут же, в кабинете Сталина, был составлен текст протокола, который отредактировали, напечатали и подписали. Сталин несколько раз подчеркнул, что это сугубо секретное соглашение никем и никогда не должно быть разглашено. Впрочем, информация об этом просочилась в дипломатические круги практически сразу. Уже утром 24 августа немецкий дипломат Ганс фон Херварт сообщил своему американскому коллеге Чарльзу Болену полное содержание секретного протокола.

Согласно этому протоколу, северная граница Литвы становилась границей сфер интересов Германии и СССР в Прибалтике. При этом Литва получала Вильнюс (на тот момент польский), а граница интересов в Польше проходила по рекам Нарве, Висле и Сану. Вопрос о независимости Польши, опять же, согласно протоколу, мог «быть окончательно выяснен» позже, по согласию сторон. И это согласие сторон, судя по всему, наступило 22 сентября в Бресте, где проходил советско-германский парад (таким образом, неприступная, казалось бы, Брестская крепость за неполные два года бралась германской армией дважды – в сентябре 1939-го и в июне 1941-го; только в первом случае ее защищали польские солдаты, во втором – советские).

Но, как говорится, аппетит приходит во время еды.

Если с Польшей, несколько столетий пребывавшей в составе Российской империи, удалось сделать финт ушами, то почему не попробовать провести такую же операцию на северо-западе, в Финляндии, также некогда, как герцогство Финляндское, являвшейся составной частью все той же Российской империи?

Но, поскольку с Финляндией, как союзницей Германии, пришлось действовать в одиночку, без помощи Третьего рейха, то дело двигалось гораздо тяжелее. Немецкие конструкторы спроектировали для финнов подлодки. Финляндия поставляла Берлину никель и медь, получая 20-мм зенитки, планировали покупку боевых самолетов. В 1939 году на территории Финляндии был создан немецкий разведывательный и контрразведывательный центр, его главной задачей была разведывательная работа против Советского Союза. Центр собирал сведения о Балтийском флоте, Ленинградском военном округе, ленинградской промышленности. Финская разведка тесно сотрудничала с абвером. К началу 1939 года с помощью немецких специалистов в Финляндии была построена сеть военных аэродромов, которая могла принять в 10 раз больше самолетов, чем было у финских ВВС. К тому же предусмотрительные финны заранее соорудили вдоль границы с Советским Союзом почти непроходимую линию Маннергейма, названную так в честь главнокомандующего финской армией и бывшего генерала царской российской армии, а ныне фельдмаршала финской армии барона Карла Густава Эмиля Маннергейма. Причем линия Маннергейма стала настоящим шоком для советских командиров, потому что «разведка доложила точно» – у финнов «оборона слабая, укреплений нет».

Хотя тот же Карл Маннергейм понимал стратегическую необходимость требований Москвы, а потому предлагал отодвинуть границу от Ленинграда и получить хорошую компенсацию, а затем предложить остров Юссарё под советскую военно-морскую базу. Но в итоге возобладала позиция не идти на компромисс.

Сталин для начала войны с Финляндией использовал ту же тактику, что и Гитлер перед войной с Польшей – провокацию.

31 августа 1939 года пресса Германии сообщила: «…в четверг приблизительно в 20 часов помещение радиостанции в Глейвице было захвачено поляками». На самом же деле это были переодетые в польскую форму эсэсовцы во главе с Альфредом Науйоксом.

Для начала правительства СССР и Финляндии обменялись нотами.

Вечером 26 ноября 1939 года, в день, когда и произошел пограничный инцидент, народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов принял посланника Финляндии господина Ирие-Коскинена и вручил ему ноту правительства СССР по поводу провокационного обстрела советских подразделений:

Во время Второй мировой войны в Югославии ситуация была, пожалуй, наиболее сложной после Советского Союза. Во-первых, двойная оккупация – Италией и Германией. Во-вторых, королевство было разделено на несколько частей: в Хорватии и, частично, в Боснии, Словении и Сербии было создано так называемое Независимое государство Хорватия, фашистское по своей идеологии, во главе которого встал близкий приятель итальянского дуче Муссолини Анте Павелич, несколько раз встречавшийся и с Адольфом Гитлером, в котором тон задавали усташи, если проводить какие-то аналогии, то, пожалуй, можно их назвать хорватскими эсэсовцами; в Сербии, частично в той же Боснии и Словении заправляли четники, во главе которых стоял сторонник эмигрировавшего в Лондон 17-летнего Петра II из династии Карагеоргиевичей и его правительства Драже Михайлович. Наконец, и в силу вышесказанного, ситуацию в Югославии можно охарактеризовать как одновременно и гражданскую, и народно-освободительную войну.

В начале 1941 года Гитлер, собираясь напасть на Грецию, хотел обеспечить вермахту надежный тыл и заставил регента югославского короля Павла примкнуть к «оси» Берлин – Рим – Токио. Правда, Павел выторговал у фюрера обещание, что Югославия не будет участвовать в этой войне, а после поражения Греции ей достанется город Салоники.

Договор Югославии с Германией был подписан 25 марта и вызвал в Белграде массовые демонстрации протеста – сначала студенческие. В ходу был лозунг «Лучше война, чем пакт!». За ними стояли советская военная разведка и НКВД, которые через свои резидентуры активно поддержали заговор против прогерманского правительства в Белграде. Тем самым Сталин надеялся укрепить стратегические позиции СССР на Балканах. Новое антигерманское правительство, по его мнению, могло бы затянуть итальянскую и германскую операции в Греции… Генерал-майор Мильштейн, заместитель начальника военной разведки, был срочно послан в Белград, чтобы оказать помощь в военном свержении прогерманского правительства. Со стороны внешней разведки НКВД в этой акции участвовал Михаил Аллахвердов. И через два дня, 27 марта, в результате военного переворота князь Павел и его правительство были свергнуты.

Новое правительство расторгает заключенный принцем Павлом договор о присоединении Югославии к Тройственному пакту, а 5 апреля подписывает пакт о дружбе и ненападении с СССР.

Гитлер был взбешен таким поворотом и отдал приказ о немедленном вторжении в Югославию и Грецию, и уже 6 апреля немецкие самолеты засыпали столицу Югославии бомбами. Погибли сотни людей. Белград горел, его радио молчало, мародеры грабили магазины. Через границу двинулись немецкие дивизии. Хорваты, составлявшие значительную часть армии Югославии, не собирались умирать за сербского короля. Оборона разваливалась. Германские ВВС в течение десяти дней проводили демонстрацию силы в юго-западных районах Румынии и Болгарии, приграничных Югославии и Греции. Германские силы вторжения составляли 12-я армия маршала Листа и 1-я танковая бригада Клейста. С севера Югославию атаковала германская 2-я армия. Ее поддерживали 2-я и 3-я итальянские армии.

10 апреля немецкие танки вошли в Загреб. В день появления фашистских войск в Загребе ставленник Германии Анте Павелич и объявил о создании независимого государства хорватов. Формально Независимое государство Хорватия было королевством, на трон которого в мае 1941 года под именем Томислава II был возведен итальянец герцог Сполетский Аймоне, ни разу, впрочем, Хорватию не посетивший. Павелич фактически вел себя как диктатор, без оглядки на заморского короля.

11 апреля на Югославию напали венгры, затем к ним присоединились и другие союзники фюрера – итальянцы и болгары.

12 апреля танки вермахта вошли в Белград, король Петр бежал из страны. 17 апреля югославская королевская армия капитулировала. Германские потери составили 558 человек, у югославов – более 300 тысяч взяты в плен, около 100 тысяч убито и ранено.

Далмацию, Черногорию и центральное Косово получил Муссолини. Словению дуче и фюрер поделили. Куски югославской территории достались также Венгрии и Болгарии, верным союзникам рейха. А остаток Сербии с центром в Белграде был объявлен германским протекторатом. Оккупанты создали там марионеточное правительство во главе с Миланом Недичем, бывшим министром обороны (его прозвали «югославским Петеном»).

Для сербов, евреев и цыган настали страшные времена. По сравнению с тем, что творили в своих концлагерях хорватские усташи, меркнут даже ужасы Майданека и Дахау. С первых месяцев существования НГХ католики-хорваты развернули чудовищный геноцид сербов. Доходило до того, что настоящие оккупанты – немцы и итальянцы – спасали население сербских деревень (а итальянцы не давали в обиду и местных евреев). О деяниях «добрых католиков» (усташей), конечно же, знали в Ватикане, но осторожный папа Пий XII и не подумал их осудить.

Павелич вскоре радостно отрапортовал в Берлин о ликвидации 40 тысяч евреев и 30 тысяч цыган. А «сербский вопрос» усташи «решали» с особенным рвением. Хорватских сербов обязали носить нарукавную синюю повязку с буквой Р (Pravoslavak, т. е. православный). Они должны были жить в специально отведенных районах, за пределами которых не имели права ходить по тротуарам и посещать общественные места. На дверях магазинов появились таблички: «Сербам и собакам вход воспрещен».

Уже в апреле 1941 года сербов по любому поводу и без повода стали заключать в концлагеря. Там их жестоко убивали, а «плоты» из связанных трупов сплавляли по реке Сава с напутствием: «Привет Белграду!»

В крупнейшем концлагере Ясеновац убийства стали своеобразным «видом спорта». В нем широко применялись «серборезы» – кожаные перчатки без пальцев с приклёпанным к ладони кривым ножом. Павелич не только прекрасно знал, что происходит в лагерях, но даже объявил конкурс на лучшую конструкцию «сербореза». Она оказалась такой удачной, что в Ясеноваце один из палачей, Петер Брзица, зарезал в течение ночи 1360 сербов. За этот рекорд он получил от лагерного начальства серебряный сервиз, а от коллег-усташей – вино и жареного поросенка…

Известному итальянскому журналисту Курцио Малапарте навсегда запомнилась встреча с Павеличем: «Во время нашей беседы я смотрел на плетеную хлебницу, стоявшую на письменном столе поглавника. Крышка была поднята, и мне показалось, что она полна моллюсков. “Это далматинские устрицы?” – спросил я. Анте Павелич ответил с усталой улыбкой: “Это подарок моих преданных усташей. Здесь двадцать килограммов человеческих глаз”…

Сербам, живущим в Хорватии, нечего было терять, – они тысячами бежали в леса и горы. Кровавый террор хорватов вызвал ответную народную войну – борьбу против усташей на первых порах начали сторонники изгнанного короля – четники (от сербского «чета» – отряд) – во главе с сербским полковником Драголюбом (Дражей) Михайловичем и его помощником майором Алексой Дуджовичем. Приказ югославского верховного командования обязывал Михайловича сдаться ближайшей немецкой части. Он отказался его выполнять и призвал своих бойцов начать партизанскую войну:

– Англия нам поможет, когда узнает о нашей борьбе!

Он дал обет отрастить бороду и не сбривать ее до полной победы. Почти месяц его отряд пробирался на юго-запад Сербии, к горному массиву Равна Гора. Там в середине мая Михайлович устроил свой штаб.

Полковник Драголюб Михайлович был одним из лучших сербских офицеров. В Первой мировой войне он командовал пулеметным взводом и получил золотую медаль за храбрость. Накануне войны он становится доктором военных наук и начальником штаба Королевской гвардии.

Правительство Югославии, найдя убежище в Лондоне, назначило Драголюба Михайловича министром обороны. Его отряды получили название «Королевские войска на Родине».

А вот коммунисты оказались в растерянности. Следовало сопротивляться захватчикам, но Коминтерн не давал «добро»: ведь Гитлер формально оставался «другом» Сталина. В мае Йосип Броз-Тито все еще ждал директиву из Москвы, живя в Белграде под именем инженера фирмы «Шкода» Бабича и держа под подушкой гранаты и парабеллум… И лишь 22 июня в день нападения Германии на СССР из Москвы пришла радиограмма с требованием «не теряя ни минуты» начать партизанскую войну.

После вторжения в Югославию германских и итальянских войск генеральный секретарь компартии Югославии Йосип Броз-Тито принял на себя командование коммунистическими партизанскими отрядами. Поначалу он хотел разместить свой штаб на востоке страны – ведь коммунисты были уверены, что день прихода Красной армии близок. Думали даже досрочно скосить зерно на полях, чтобы советским парашютистам было удобно приземляться… К этому дню Тито и готовил восстание, которое должно было перерасти в революцию. Но печальные известия с Восточного фронта рассеяли эти иллюзии.

О восстании речь уже не шла – надо было партизанить. И Тито изначально сопутствовала удача: в сентябре сорок первого года партизаны очистили от немцев город Ужице в Черногории и большую территорию вокруг. Так, на карте полностью оккупированной Европы, включая и территорию Советского Союза, появилась свободная от фашистов Ужицкая республика. Там была установлена власть коммунистов со всеми административными и государственными институтами.

Тито сразу же возобновил радиосвязь с Коминтерном и просил помочь оружием, утверждая, что может собрать армию в сто тысяч человек. Димитров поговорил со Сталиным. Ответ был неутешительным: Красной армии самой остро не хватало винтовок. Зато Тито получил из Кремля «совет» объединиться с четниками Михайловича: тогда, мол, и с оружием будет полегче…

То есть Сталин открыто подталкивал коммуниста к союзу с монархистом! Но Тито хорошо понимал, что за этим стоит. Правительство Югославии, найдя убежище в Лондоне, назначило Драголюба (Драже) Михайловича министром обороны. Его отряды получили название «Королевские войска на Родине». Черчилль, соответственно, видел в нем вождя всего югославского Сопротивления. А Сталин не возражал. Он старался не раздражать британского премьера, от которого во многом зависело открытие Второго фронта.

Тито, раздраженный поведением Сталина и нежеланием того помогать его армии, отправил ему весьма дерзкую телеграмму: «Если вы не в состоянии помочь, то, по крайней мере, не мешайте нам». Телеграмма привела в бешенство вождя мирового пролетариата.

Тито и Михайлович встретились в деревне близ Равна Горы. Оба приехали на машинах с эскортом, не выпускавшим из рук автоматы. Все четники были бородатыми по примеру своего командира Дражи. Они настороженно смотрели на титовских партизан, а те на них. Враги-то вроде общие, но доверие друг к другу отсутствовало…

Михайлович развернул военную карту и попросил Тито показать, откуда могут наступать немцы. Все увидели, что Йосип не умеет читать такие карты. Это был жестокий удар по его самолюбию. А тут еще Дража прочел ему небольшую лекцию по тактике обороны в горах (не зря он преподавал в военной академии). Стало ясно, что в случае объединения верховным командующим будет Михайлович.

Впрочем, о распределении ролей речь пока не шла – для начала решили совместно провести несколько операций. Общими усилиями захватили три города и несколько дней их удерживали. Главной наградой для партизан стало трофейное оружие и продовольствие. Немцы потеряли немало солдат и в ответ расстреляли по сто местных жителей за каждого убитого и по пятьдесят за раненого.

Михайлович был в трауре. Его отряды, в отличие от титовских, базировались и действовали в своих родных местах, многие из его сторонников были люди хорошо известные, имевшие родственников и друзей в Белграде, имущество и связи в разных местах. Это давало ряд преимуществ, начиная со знания местности. Но расстрелянные были для четников не просто соотечественниками, а родственниками, друзьями, знакомыми… Под давлением этого Михайлович постепенно занял такую позицию, что некоторые из его командиров договаривались с германскими и итальянскими войсками, что те оставят их в покое в тех или иных горных районах, они же, в свою очередь, почти ничего или вообще ничего не будут предпринимать против врага.

Тито учел этот нюанс. На второй встрече с Михайловичем он предложил ему стать верховным командующим, – но с условием, что подобные операции будут частыми. Дража отказался: четники бы его, мягко говоря, не поняли. Он сказал, что нельзя подставлять мирное население – надо накапливать силы к приходу англичан, а пока бороться с усташами и итальянцами, стараясь не трогать немцев.

Тито ждал подобного ответа. Он мог гордиться собой: и «совету» Сталина последовал, и в подчинение к Михайловичу не попал…

А вскоре отряд четников под покровом ночи напал на Ужице. Зачем и почему – осталось тайной. Возможно, четники рассчитывали на половину денег ужицкого банка, но получили от титовцев лишь малую часть. Как бы там ни было, после этого инцидента зыбкий альянс двух сил Сопротивления распался, уступив место вражде.

Ужицкая республика, как называли партизаны Тито свою «территорию свободы», существовала 67 дней. 7 ноября 1941 года в Ужице состоялся парад в честь годовщины Октябрьской революции. Потом были концерты и народное гулянье.

Тем временем Гитлер, осознав свою ошибку, возвращал части вермахта в Югославию: полк, дивизию, еще дивизию… В конце ноября немецкая пехота при поддержке танков начала наступление на Ужице. Партизаны приняли бой, но долго сопротивляться не могли. Пришлось отдельными группами уходить в Восточную Боснию, в зону итальянской оккупации.

Следующей партизанской столицей стал маленький город Фоча в боснийских горах. Здесь Тито сформировал первую «пролетарскую бригаду» – 1200 бойцов с автоматами. Это был первый шаг к созданию регулярной армии.

Тито не мог похвастаться, как Михайлович, знанием военной теории, но был несравненно сильнее в другом. Его отряды несли большие потери и, по идее, должны были таять, а они росли! В них постоянно вливались новые люди.

Почему же они шли к Тито, а не к Михайловичу? В чем его главный секрет? Вполне логично ответил на эти вопросы аналитик политической разведки Третьего рейха Вильгельм Хёттль: «Среди четников доминировал шовинизм, и они смотрели свысока на другие народности, населявшие бывшее югославское государство. Тито был намного умнее. Подготовка, полученная им в Советском Союзе, сыграла положительную роль. В своих действиях он исходил из наднациональных целей, стремясь привлечь на свою сторону и хорватов, и словенцев»…

Фочинская республика просуществовала даже больше Ужицкой – целых 110 дней. В мае 1942 года пришлось под натиском оккупантов уйти с боями на северо-запад. Но уже через полгода, в ноябре 1942-го, у Тито было 35 бригад – около 150 тысяч бойцов. В это время штаб партизанской армии Тито располагался в западнобоснийском городе Бихач. Здесь же в конце ноября 1942 года было провозглашено Антифашистское вече народного освобождения Югославии (АВНОЮ), зародыш будущего правительства.

Действуя в Боснии, Хорватии, Словении, они освободили пятую часть Югославии. Кстати, самая крупная, 16-я бригада, состояла из мусульман-боснийцев. У четников, враждовавших с мусульманами, такого не могло быть в принципе.

На базе бригад Тито формировал дивизии. Это была уже настоящая Народно-освободительная армия Югославии (НОАЮ) с военной дисциплиной и Верховным штабом. Бойцы носили старую югославскую форму и пилотки с красной пятиконечной звездой. А вот оружия, боеприпасов и медикаментов им остро не хватало: шла Сталинградская битва, и на помощь Москвы по-прежнему нельзя было рассчитывать. Четникам же английская авиация щедро сбрасывала все необходимое. В Лондоне не верили, что они борются в основном не с оккупантами, а с усташами, мусульманами и партизанами Тито.

Михайлович наладил тесные контакты с правительством Недича в Белграде, – оно виделось ему меньшим злом, чем коммунисты. Но тот, кто сотрудничает с марионеткой, попадает в сети ее хозяина. Уже в 1943 году четники вместе с немцами стали участвовать в операциях против НОАЮ…

Кроме освобождения городов и больших территорий армия Тито вела чисто партизанскую войну: по ночам они устанавливали мины для повреждения транспортных средств и линий связи; обстреливали отдельных солдат или маленькие группы противников; нападали на фашистские госпитали и медицинские конвои ради захвата вечно не хватавших медикаментов…

Особенно болезненными были для немцев диверсии на железных дорогах, нарушающие сообщение с Грецией, Болгарией и вывоз в Германию сербской медной руды. Гитлер требовал ответа у генерала Лёра, ответственного за Балканы:

– Почему с партизанами до сих пор не покончено?!

– Там дикая местность, мой фюрер, – оправдывался тот. – Горы с ущельями и карстовыми пещерами, непроходимые леса… Но мы прилагаем все усилия!

Несколько раз на штаб-квартиру Тито одновременно наступали с разных сторон немцы, итальянцы, усташи и четники, но он со своими бойцами прорывал кольцо (обычно его итальянскую часть) и уходил в горы. А вскоре появлялась новая «партизанская столица». Безусловно, ему везло. Но ведь фортуна любит сильных духом, а Тито не терял уверенности в себе и умел передавать ее соратникам. Никто никогда не видел его в неподобающей позе и не слышал от него нецензурных выражений, он всегда был выбритым и чистым, несмотря на тяготы войны.

В июле 1943 года английские и американские войска высадились на Сицилии, а вскоре и в самой Италии. 8 сентября она капитулировала. Итальянские солдаты в Югославии тоже стали бросать оружие (если не удавалось его продать):

– Finita la guerra – война окончена!

За счет этого Тито вооружил 80 тысяч своих бойцов.

Черчилль захотел наконец разобраться, что представляет собой этот Тито. Йосип Броз-Тито был великолепным мастером конспирации, и только самое близкое окружение знало его в лицо. Из-за этого рождалось много самых разнообразных слухов и историй. Хотя югославским коммунистам это имя стало известно еще в 1934 году, когда Йосип Броз впервые подписал им свою статью. В Англии о нем ходили слухи один нелепее другого. Один американский журналист заявил, что Тито – не мужчина, а женщина. Известный писатель Ивлин Во, прибывший в Югославию в составе британской военной миссии, готов был этому поверить. Первая встреча Ивлина Во с маршалом Тито состоялась на острове Вис, на партизанской базе. Маршал только что искупался в море и подошел к англичанину в мокрых плавках.

– Капитан Во, вы и теперь думаете, что я женщина? – улыбнулся он после рукопожатия. Британцу ничего не оставалось другого, как смущенно развести руками.

Свою версию имени ТИТО давали и четники. По всей Сербии они разбрасывали листовки, в которых убеждали сербов, что никакого Тито не существует, что это сплошной коммунистический обман, что под этим именем действует Тайная Интернациональная Террористическая Организация, которая хочет продать страну коммунистам. Впрочем, тут же, в конце этого послания, объявлялось, что тот, кто совершит поимку этого самого ТИТО, получит солидный куш. Третья версия расшифровки партийного псевдонима Йосипа Броз-Тито – иностранец, плохо говорит по сербо-хорватски, и, когда отдает приказы своим подчиненным, говорит: ТИ – сделай то, а ти – ТО.

17 сентября 1943 года в Югославию прибыли по воздуху два британских генерала: Армстронг – к Михайловичу, Маклин – к Тито. Черчилль придавал огромное значение их информации: ведь он отстаивал идею открытия Второго фронта не во Франции, а на Балканах. Адриатическое побережье Югославии – очень подходящее место для этого!

Доклад Армстронга был неутешительным. Зато Маклин порадовал Черчилля: в армии Тито 220 тысяч бойцов, она контролирует очень значительную территорию, отвлекая на себя, в среднем, 14 дивизий вермахта. Налицо свобода вероисповедания, классовая борьба не наблюдается…

– Правда, Тито и его команда, – добавил Маклин при встрече с премьером, – наверняка будут строить в Югославии после войны систему советского типа.

– Но мы ведь с вами не собираемся там жить? – усмехнулся Черчилль. – Поэтому для нас сегодня главное, кто в Югославии наносит немцам основной урон.

Оставалось дело за малым – уговорить правительство отправить представителя в штаб Тито.

– Член парламента Фицрой Маклин – человек смелый, обладающий парламентским статусом и опытом работы в министерстве иностранных дел. Он поедет в Югославию и будет работать с Тито. Мы посылаем его в звании бригадира. По-моему, мы должны остановиться на кандидатуре Маклина и поставить его во главе любой миссии, которую сейчас предполагается создать, дав в помощь ему хорошего штабного офицера. Мы хотим иметь смелого посла-руководителя при этих отважных и преследуемых партизанах.

В общем, уговорил. В состав английской миссии в качестве офицера связи входил и сын премьер-министра Великобритании – Рэндольф Черчилль.

А в октябре 1943 года разведка предоставила Черчиллю расшифрованное сообщение. Фельдмаршал фон Вейхс, командующий группой армий F на Балканах, писал Гитлеру: «Тито сейчас наш самый опасный враг».

Уже в ноябре английские самолеты начали активно сбрасывать дивизиям Тито оружие и боеприпасы. А через полгода, в мае 1944-го, Лондон перестал помогать четникам, и король Петр II отправил Михайловича в отставку.

И тут в ведомстве Гиммлера возник интересный план: тайно вывезти из Англии молодого короля Петра II. По договоренности с немцами он призовет всех сербов под свои знамена, и это сразу ослабит Тито. При этом, по плану, четники с отрядами Тито покончили бы в Сербии, а в Хорватии с ними разберутся немцы с хорватами. Генрих Гиммлер отдавал должное маршалу Тито. Как-то в весенние дни 1944 года на собрании военного руководства в Растенбурге он заявил:

– Я хотел бы привести вам еще один пример упорства – упорства маршала Тито. Должен признать, что этот старый коммунист, господин Йосип Броз, крепкий человек. Он действительно заслужил звание маршала. Если нам удастся его схватить, мы его тут же убьем. В этом вы можете быть уверены. К сожалению, он наш враг. Но мне хотелось бы, чтобы у нас в Германии была хотя бы дюжина таких Тито, то есть людей, которые были бы настоящими вождями и которые имели бы такую решительность и такие крепкие нервы, чтобы не сдаваться никогда. Его всегда окружали, но ему всегда удавалось выскользнуть из окружения. Он никогда не сдавался…

Впрочем, доложить Гитлеру о своем плане Гиммлер не рискнул: знал, что мысль о всяком сотрудничестве с партизанами, пусть даже бывшими, фюреру глубоко противна. В итоге было принято решение – напасть на Верховный штаб Тито, который в это время находился в боснийском городке Дрвар, не по земле, как шесть предыдущих раз, а с воздуха.

В июне 1944-го Павел Судоплатов вызвал Леонида Линицкого в Москву. Не без внутреннего трепета вошел Леонид Леонидович в кабинет руководителя контрразведки. Чувствовал, что наконец-то наступил его час. Накануне в рапорте на имя руководства разведки Линицкий подчеркивал:

«В отношении даваемых мне заданий хочу предупредить начальство, что с моей стороны оно не услышит отказа даже в том случае, если задание будет связано с неминуемой гибелью. С моей стороны могут быть те или иные возражения, та или иная борьба мнений, но там, где кончается обсуждение и начинается боевой приказ, – отказа не будет. Порукой в этом собственная моя жизненная философия, дело, которому я служу беззаветно.

…Имел случай испытать себя под пытками в условиях фашистского застенка и убедиться в том, что в состоянии через пытки пронести незапятнанными честь и достоинство гражданина и глубоко убежденного большевика».

– Вы, вероятно, знаете, товарищ майор, что по приказу Верховного главнокомандующего товарища Сталина при штабе югославских партизан маршала Тито открыта наша военная миссия во главе с генерал-лейтенантом Корнеевым.

– Так точно!

– Разумеется, при этой миссии есть и наши люди.

Судоплатов посмотрел на Линицкого. Тот молча стоял и ждал продолжения.

– Руководством принято решение забросить вас в тыл врага к югославским партизанам. Естественно, у вас там будет особая миссия. Готовы ли вы к выполнению ответственного задания?

– Так точно, готов! Когда прикажете отправляться?

– Сегодня вы получите инструкции, завтра вылет. Вас самолетом доставят в заданный квадрат Динарских гор.

Волнение охватило Линицкого, когда он смотрел через иллюминатор вниз, узнавая и не узнавая места, в которых он провел более двадцати лет своей жизни, с которыми сроднился, где у него осталось немало знакомых и друзей. Небо было ясным, без единого облачка, однако где-то там внизу то и дело вспыхивали огни от выстрелов из пушек, оставляя за собой следы дыма. Там шел бой. А чуть дальше – снова горы и лес.

Пилот повернул голову к Линицкому.

– Приготовьтесь, товарищ майор. Приближаемся к заданному квадрату. Дальше лететь опасно.

– Хорошо!

Линицкий проверил парашют, поправил шлем. Дверцу открыли, Линицкий прыгнул. Легкий ветерок подхватил купол его раскрывшегося парашюта. Ему казалось, он летел слишком долго. Внимательно смотрел вниз, стараясь определить, есть ли там немцы. Приземление оказалось не очень удачным – парашют зацепился за ветви широкого, разлапистого бука. Он пытался высвободиться, но безуспешно. Пришлось резать стропы, но при этом Линицкий резко полетел вниз и едва не вскрикнул от пронзившей ногу боли. Падая, он то ли вывихнул, то ли даже сломал правую ногу. Невзирая на дикую боль, он пытался стащить вниз парашют, понимая, что, если парашют так и останется висеть на дереве, немцы устроят облаву в окрестных лесах и горах и будут искать диверсанта, а ему с такой ногой далеко не уйти. Не сразу, но ему все же удалось справиться с парашютом. Затем он, подпрыгивая, на одной ноге, нашел хорошую ветку и отрезал ее своим острым ножом, приспосабливая в качестве костыля.

Вдруг он услышал совсем рядом звук хрустнувшей ветки. Линицкий вздрогнул и тут же резко вытащил пистолет: живым, разумеется, он не сдастся. Но вскоре он увидел неподалеку невысокую и немолодую уже женщину с повязанным на голове платком и с лукошком в руке. Женщина тоже его заметила. Сначала остановилась в нерешительности, затем, видимо, сообразив, что немцам ни к чему сбрасывать сюда парашютистов, решительно направилась к Линицкому. И все же голос ее звучал настороженно.

– Вы кто будете? – спросила она.

Линицкий не имел права выдавать себя, хотя и понимал, что женщина, скорее всего, видела, как он спускался на парашюте, поэтому ответил неопределенно по-сербски. Впрочем, если выяснится, что она служит немцам, ему ничего не останется, как пристрелить ее.

– Вот, неудачно приземлился, – ткнул он рукой в ногу, попытавшись улыбнуться.

– Я вижу! Вы кто будете? – она снова повторила свой вопрос, подойдя к Линицкому и трогая его больную ногу.

Он, сцепив зубы, лишь слегка дернулся, но женщина и так все поняла.

– Вы к четникам или к коммунистам? – Она поняла, что на прямой вопрос незнакомец не ответит, и решила задать наводящий.

– Немцы поблизости есть?

– Да нет! Они боятся сюда заходить. Если только во время облав, с собаками.

– А вы кто? – теперь уже поинтересовался Линицкий.

– Здесь наше село недалеко, Толишница. Я оттуда.

Линицкий понял, что летчик высадил его точно в заданном квадрате. Толишница находится в истоке реки Лопатницы на высоте около 700 метров. С южной стороны село окружает горный массив Чемерно, а с восточной – гора Триглав, красивейшая трехголовая гора Юлийских Альп. Это была Словения.

Село Толишница свое нынешнее название получило в честь некоего Толиши (Толи), который был охотником и погиб в этих местах. Северная же часть села (заселок) называется Пропленица, от первобытного названия Пролупленица. Как говорят в народе, сербские гайдуки по ночам лупили палками по деревьям, пугая турок, – отсюда и название.

Именно в Пропленице и жила женщина.

– Давайте, я вам помогу идти, – предложила она. – Вас как зовут?

– Нет, надо сначала парашют закопать. А зовут меня Леон. А вас как?

– Катица.

Линицкий удивленно двинул бровями: совсем как его жену. Затем улыбнулся и сказал словами известной народной песни:

– Айде, Като, айде, злато! – что означало: «пойдем, Катя, пойдем, золотце».

Женщина улыбнулась, подставила ему плечо. Линицкий, одной рукой напирая на палку, другой на плечо женщины, медленно побрел вперед.

Идти приходилось осторожно, с оглядкой. Хотя и лес вокруг, однако же и в лесу бывают чужие глаза и уши. А темнеет в эту пору довольно поздно. Впрочем, добрели они до села как раз таки в самые сумерки. На опушке леса перед открытой местностью Линицкий остановился, внимательно посмотрел вперед, затем по сторонам.

– В селе точно нет немцев или усташей?

– Вот ей-богу, говорю же вам.

– А вы уверены, что там нет и их тайных агентов или осведомителей?

Здесь уже женщина задумалась.

– В общем, Катица, давайте сделаем так. Я останусь здесь до полной темноты, а ночью вы за мной придете…

– Вы ж голодный, небось? – перебила она его, но Линицкий решительно махнул рукой.

– Голод в моем случае – не самое страшное… Да, и вот еще что. Никому не сообщайте обо мне. А я немного у вас отлежусь, нога пройдет, и я уйду. Мне в Белград нужно.

– Белград?! Там же немцы, – всплеснула руками Катица.

– А где их сейчас нет? Вся Европа под немцами. И потом, Белград – не Толишница, там укрыться можно.

На том они и расстались. До ночи. А утром оказалось, что Линицкому придется задержаться здесь надолго – нога опухла настолько, что даже прикоснуться к ней было больно, не говоря уж о том, чтобы наступить на нее. У него началась горячка, стал бредить, и в бреду сербские слова перемежались с русскими.

Тогда Катица подозвала к себе тринадцатилетнюю дочку, девочку с удивительно большими синими глазами и почти черными волосами чуть ниже плеч, заплетенными в небольшую, но толстую косу.

– Даринка, девочка моя, нашему парашютисту совсем плохо. Беги в лес, к нашим, скажи им, что мамка подобрала в горах парашютиста. То ли серб, а может, и русский. Ему нужно в Белград, но идти он совсем не в состоянии – при падении сломал ногу. Пусть пришлют доктора. Но только, золотце мое, будь осторожна.

– Не беспокойся, мама. Это же не первый раз. Ты же меня знаешь.

– Знаю, радость моя, – глаза у матери повлажнели, когда она поцеловала дочь в лоб. – А Андрияну от меня пирога передай. И скажи, пусть бережет себя. После гибели отца и Марка он единственный мужчина в нашей семье.

Поздно вечером того же дня в окно дома Катицы тихо постучали. Женщина пригасила керосиновую лампу, подошла к окну, осторожно из-за занавески выглянула.

– Мама, это я! – отозвалась Даринка.

Катица облегченно выдохнула. Но пришедший в это время в себя Линицкий, сорвав с головы мокрое полотенце, которым хозяйка обмотала ему голову, приподнявшись на локтях, встревоженно спросил:

– Это кто?

– Очнулся, родимый? Не волнуйся, это дочка моя, Даринка, вернулась. Я ее за доктором посылала. Ты-то уж совсем плох.

– За каким доктором? – спросил Линицкий, пытаясь нащупать под подушкой пистолет или хотя бы нож.

Но Катица его уже не слышала, она в это время открывала дверь. В дом первой вбежала Даринка, за ней вошел высокий, широкоплечий, черноволосый мужчина лет тридцати пяти в военной форме и пилотке-триглавке на голове (такую пилотку носили все словенские партизаны, сообразуясь со своей знаменитой горой Триглав) и с немецким шмайсером через плечо. Катица узнала его – это был Боян, сам командир отряда. За ним с саквояжем в руке, одетый в штатское, с бородой и широкими бровями, худой, но костистый вошел доктор. Катица уже хотела было закрыть дверь, но снаружи кто-то ее придерживал. Она еще раз потянула за ручку, при этом сердце ее тревожно забилось. И в этот миг на пороге появился Андриян – ее семнадцатилетний сын в такой же защитного цвета пилотке-триглавке. Она хотела было вскрикнуть от радости, но сын успел приложить к ее губам свою огрубевшую за время войны ладонь.

– Здравствуй, мама! – зашептал он, закрывая за собой дверь.

– Андриян, мальчик мой! Как я рада тебя видеть живым и невредимым.

– Когда Даринка рассказала Бояну о твоем парашютисте, я попросился сопровождать его с доктором. Он не возражал.

– Вот и ладно! Боян хороший, ты его слушайся.

– Попробуй его не послушаться, – хмыкнул Андриян. – Сразу ощутишь на себе силу его кулачища.

Мать улыбнулась и, держа сына под руку, вернулась в комнату. А там уже доктор осматривал ногу Линицкого, а Боян, представившись, расспрашивал его о ситуации на Восточном и на Западном фронтах, о его дальнейших планах.

Закончив осмотр, доктор, сняв очки, неутешительно покачал головой.

– Что, так плохо?

– У вас, товарищ, закрытый перелом. Необходимо срочно наложить гипс, иначе кости могут неправильно срастись.

– Придется забрать его в отряд, – предложил Боян.

Но доктор снова покачал головой.

– В таком виде он нетраспортабельный. Если, разве что, шину наложить.

– Но придется это отложить до завтра, – заключил Боян. – Потерпите, товарищ?

– Придется.

– Я ему сейчас укол сделаю обезболивающий. Часов на пять хватит, – доктор разбил ампулу, набрал лекарство в шприц и смазал ягодицу Леонида Линицкого смоченной спиртом ваткой. Укол он сделал быстро да так, что Линицкий практически ничего не почувствовал.

– Оставь мне также ампулу и шприц, Мирослав, я могу сама ему потом еще один укол сделать, – предложила Катица.

– Вот и великолепно! Значит, дождется нашего прихода. А теперь, товарищ Леон, для вас главное – хорошо выспаться, организму вашему нужно спокойствие.

Впрочем, для немцев не осталось секретом, что в районе Толишницы был сброшен парашютист. И, когда следующим вечером в дом Катицы снова пришел доктор Мирослав, чтобы наложить на сломанную ногу Линицкого шину, в карауле во дворе остался Андриян. Было условлено так: русскому накладывают шину, а потом доктор с Андрияном и самой Катицей помогают ему добраться до леса, где его уже будет ждать телега с двумя партизанами, которые и доставят русского в отряд. Но все пошло не по плану, придуманному Бояном.

Едва доктор успел ощупать ногу Линицкого, чтобы окончательно определить место, где произошел разрыв, и уже, с помощью Катицы, приложил шину, чтобы стянуть ее бинтом, в дом вбежал раскрасневшийся от волнения Андриян.

– Немцы! Облава! – громким шепотом провозгласил он, будто боясь, что его выкрик будет услышан снаружи.

У Катицы едва сердце не оборвалось. Что делать? Если немцы найдут у нее русского парашютиста, никто из ее семьи не спасется. Андриян испуганно смотрел на доктора и Линицкого, как на старших товарщей в надежде, что им удастся найти какой-нибудь выход. Доктор продолжал соблюдать спокойствие, однако лоб его покрылся испариной, и он то и дело вытирал его салфеткой.

– Далеко ли немцы? – Линицкий понял, что пора ему брать инициативу на себя. Тем более что вся эта ситуация случилась именно из-за него.

– Начали зачистку с другого конца села.

– Тогда у нас есть еще некоторое время. Вы уверены, что меня никто не видел, когда мы шли сюда? – посмотрел он на Катицу. – Это я к тому, что не даст ли кто-нибудь из односельчан наводку на ваш дом?

– Тогда бы немцы были здесь намного раньше.

– Отлично! Тогда сделаем так. Андриян, быстро переоденься, чтобы никаких партизанских знаков на тебе не было, оружие также придется оставить. По твоему лицу ты вполне сойдешь за подростка. Бери козу и отгони ее куда-нибудь подальше, к лесу. Когда немцы подойдут ближе, начинай звать ее, будто бы она сбежала и ты ее ищешь. Даринка тебе будет помогать. Кричите погромче. Заодно и партизан предупредите. Когда же немцы будут совсем близко, возвращайтесь с козой домой, при этом ругайтесь, кричите друг на друга, вините один другого в том, что коза убежала. Загоните козу во двор, а сами продолжайте ругаться.

Линицкий, как настоящий русский, в данном случае поступил вполне авантюрно, понадеявшись на русский авось. Конечно, они с доктором укрылись в стоге сена за сараем, но вероятность того, что немцы окажутся здесь во дворе и будут шарить по всем углам и постройкам, была довольно велика. Однако Андриян с Даринкой оказались хорошими артистами: они так вошли в раж препирательства друг с другом, что даже начали махать руками и отвешивать друг другу подзатыльники. Катица, обливаясь потом, дрожа всем телом, смотрела на все это из окна дома. Немцы тоже остановились, сначала в недоумении, затем, похохатывая, стали подзадоривать брата с сестрой к еще большей ссоре под заливистый и злой лай немецких овчарок. А потом они прошли, миновав дом Катицы. Та облегченно вздохнула, Даринка от нервного перенапряжения зарыдала, Андриян в изнеможении сначала упал на кровать, а затем, чтобы успокоиться, попросил у матери стакан ракии.

Линицкого удалось переправить в лес, где ему наложили на сломанную ногу гипс. Но долго засиживаться в этом районе Леонид Леонидович не мог – ему нужно было пробираться в Белград, где его ждала встреча с агентами. И вот, едва ему сняли гипс, он тут же отправился в путь на выделенном ему партизанами коне.

Впрочем, почти сразу же на его след напали усташи, сообщившие немцам о появлении исчезнувшего было русского парашютиста. И началась погоня. Линицкий передвигался только по ночам, днем скрываясь либо в лесу или в горах, либо в домах крестьян, адресами которых его заблаговременно снабдили партизаны. Так, на лошадях, пешком, на мотоцикле, иногда завывая от боли в только что зажившей, но еще не до конца поправившейся ноге, Линицкий упрямо двигался по направлению к югославской столице городу Белграду.

Линицкий наконец-то добрался до Белграда. Полуразрушенный, наполовину опустевший город ничем не напоминал тот Белград, который Линицкий покинул почти девять лет назад. Он шел на заранее назначенную встречу со своим агентом на явочной квартире на Кнез Михайловой улице. Шел осторожно, не привлекая к себе внимания. Нога все еще побаливала, когда уставал, приходилось даже хромать. Но это и лучше – инвалид никому не интересен. Несколько раз едва не натыкался на немецкий патруль, но, заранее заметив его, благоразумно заходил либо в подъезд ближайшего дома, либо сворачивал за угол и переходил на другую улицу.

Вот и нужный адрес. Остановился, осмотрелся, вертя головой по сторонам. На всякий случай прошелся взад-вперед. Было чисто. Посмотрел в третье справа окно на втором этаже – никаких предупредительных знаков не было. По телу пробежала мелкая дрожь от скорой встречи со своим старым товарищем. Кто точно будет на явочной квартире, Линицкий не знал, но от этого встреча была только интересней. Он был доволен тем, что даже после его ареста и выезда из страны наработанные им связи не совсем порвались, его агенты залегли на дно и ждали его команды. И вот этот момент наступил.

На условный стук и вопрос-пароль дверь тут же отворилась – на пороге стояла… Мария Дараган. Сердце запрыгало от радости, как у восемнадцатилетнего мальчишки, который влюбился в красивую девчонку. Но проявление радости было возможно только после того, как дверь квартиры закрылась и они углубились в комнату. Мария прямо повисла у него на шее, по нескольку раз одарив жарким женским поцелуем каждую его щеку, а затем и губы.

– Леонид Леонидович!.. Лёня! Как я рада вас видеть живым и здоровым.

– Ну, не совсем здоровым, Мария! Ты бы не очень висела на мне, у меня гипс с ноги только неделю как сняли.

– Ой, простите, не знала. Ранены?

– Не совсем. Неудачно приземлился с парашютом.

Они прошли на кухню. Она разлила по чашкам специально только что заваренный и еще дымившийся кофе, поставила на стол сахарницу с колотым сахаром.

– Откуда такое богатство? – удивился Линицкий.

– Секрет фирмы, – в свою очередь улыбнулась и Мария.

– Хорошо, перейдем к новостям. Сначала расскажи о себе. Как мама, Николай?

– Мама, слава богу, жива. А вот Коля… В прошлом году его гестаповцы выследили и арестовали. Тогда почти все наше подполье арестовали… Я сама лишь чудом выскочила из облавы.

Глаза у Марии повлажнели. Линицкий глянул на нее, указательными пальцами обеих рук поймал слезинки, выкатившиеся из ее глаз, провел их к самому подбородку, затем кончиками пальцев приподнял ее подбородок и заглянул в глаза.

– Где же наша выдержка, товарищ Дараган? На войне всегда люди гибнут, даже близкие и родные. Но мы должны при этом оставаться твердыми, чтобы отплатить убийцам сполна.

Он смотрел на нее еще пару минут и, лишь убедившись, что она успокоилась, опустил руки.

– Что с Урошем? – интересовался он дальше.

– О, Урош! – тут же оживилась Мария. – Он теперь капитан Народно-освободительной армии, командует отрядом. Сейчас где-то в районе Копаоника.

– Связь с ним поддерживаешь?

– Конечно! У нас есть связной.

– Отлично! Сообщи ему о моем прибытии. Он мне будет нужен.

– Хорошо!

– Рация у тебя где?

– Спрятана в надежном месте. На связь выхожу лишь по необходимости, немцы едва нас не запеленговали. Весь квадрат прошерстили, побоялись лишь заглянуть в полуподвал одного разрушенного сарая.

Они долго разговаривали – весь вечер и всю ночь. Мария делилась новостями и разведданными, добытыми белградскими подпольщиками, он их анализировал, оценивал, сравнивал с тем, что уже было известно ему.

– С нами сейчас работают даже некоторые энтээсовцы из оборонцев. Они оказались настоящими патриотами России. Они создали группу Союз советских патриотов и связались с Сопротивлением. До недавнего времени один из отрядов возглавлял Илья Одишелидзе, но где-то месяц назад он погиб в бою. Вместо него отряд возглавил Саша Липский. Да вы, наверное, их знаете, помните?

– Одишелидзе не помню, Липского не знаю.

– Ну, немудрено. Им лишь едва по тридцать исполнилось… Зато доктора Владимира Лебедева вы наверняка должны помнить. Он заканчивал тот же медицинский факультет, что и вы, Леонид Леонидович.

– Он какое-то отношение к Союзу имеет? – уточнил Линицкий, припоминая фамилию.

– Самое прямое. Он – один из основателей ССП… Да-а! – вдруг оживилась Мария. – Знаете, как война преобразила нашего брата, эмигранта? Даже граф Илья Толстой бросил работу, как только фирма, где он трудился, перешла в немецкие руки. Оставшись без средств к существованию, он стал сапожничать сначала в Белграде, потом в Новом Бечее.

– Надо же! Граф Толстой тачает сапоги! – усмехнулся Линицкий. – Впрочем, и дед его на старости лет не чурался простой работы.

Линицкому предстояло вплотную познакомиться с организацией Союза советских патриотов, узнать подробнее об ее членах. Тем более что возглавлял ее его старый знакомый. Впрочем, в годы учебы они с Лебедевым мало общались. Зато сейчас есть повод возобновить знакомство. Эту информацию нужно было передать в Центр.

В 1941 году в Белграде был создан из представителей русской эмиграции «Союз советских патриотов». Численность его, правда, была невелика – всего около восьмидесяти человек, поскольку большинство русских ушло в леса и горы партизанить, некоторые попали в немецкие и усташские концлагеря, а иных и вовсе угнали на работы в Германию. Тем не менее члены Союза бесстрашно делали свое дело: прослушивали по радио новости из Лондона и Москвы, затем распечатывали эти новости и расклеивали их в самых видных местах, печатали прокламации, собирали санитарные материалы, оружие, создавали конспиративные квартиры, отправляли желающих в партизаны. Особое внимание уделялось работе молодых членов Союза, служивших в немецкой военно-строительной организации Тодта. В районе Пожаревца работали Борис Заболоцкий, Борис Рябов и Лев Петров. Такая деятельность в провинции под прикрытием организации Тодта давала возможность получать немецкие документы для рабочих, которые якобы ездили куда-то на работу. Это было особенно полезно для красноармейцев, которых члены ССП освобождали и перебрасывали в партизанские отряды. Вырвавшихся из плена советских бойцов снабжали гражданской одеждой, иногда даже оружием и кое-какими документами. После чего два члена ССП, Сергей Марков и шофёр Константин Синельников, работавшие в немецкой автослужбе «Фарберайтшафт», на своих грузовиках с аусвайсами рабочих организации Тодта красноармейцев и остальных перевозили по всей Сербии. Переброска осуществлялась в Пожаревац, Бор и Срем через Земунский мост…

Немудрено, что за ними охотились оккупанты. И к июлю 1944 года на свободе осталась лишь горстка людей почти без руководителей, ибо кого-то из них убили, кого-то заключили в тюрьму, кого-то отправили в концлагерь.

В конце августа Линицкий наконец оказался среди партизан. Командир отряда Урош Груич был предупрежден из штаба югославского Сопротивления о том, что в отряд прикомандировывается русский разведчик. Он отнесся к этому как-то обыденно, как к само собой разумеющемуся событию. Однако, когда этот русский появился, удивлению и радости Уроша не было предела. Впрочем, Линицкий не сразу его узнал. В густых черных волосах молодого человека появилось несколько прядей из седых паутинок, а некогда открытое и загорелое лицо укрывала густая черная борода и такие же усы. Рядом стоял ординарец Уроша, молодой, но явно уже не раз бывавший в боях.

– Товарищ Линицкий, вы меня не узнаете?

– Урош, ты что ли? – вглядевшись в серба, уточнил Линицкий.

– Он самый!

Они бросились в объятия, долго хлопали друг друга по спине, отстранялись, затем снова обнимались. Наконец, Линицкий зашептал Урошу на ухо:

– Я здесь никакой не Линицкий. Просто Леон.

– Понял! Но в своем ординарце я уверен, как в самом себе.

Они уединились в одной из небольших избушек, задней стеной упиравшейся в выступавшую на полметра от основания горы скалу. Эта избушка выполняла и функции штаба, и комнаты отдыха для командира. Долго вспоминали прошлое, говорили о товарищах, погибших и живых. Урош докладывал о боевых успехах своих соколов, как он их называл, об операциях, которые вскоре предстоят его отряду. В конце спросил:

– Я так понимаю, вы должны координировать наши действия с советской военной миссией?

– Ты правильно понимаешь, Урош. Однако у меня есть и другие задания от Центра. И в данном случае ты должен мне помочь.

– Я готов!

– Ты группу Драгана знаешь?

– Они воюют недалеко отсюда.

– Отлично! Мне нужен их связной Миша. Милош Божович.

– Что-то срочное?

– Весьма. Есть вероятность того, что мне удастся спасти группу русских патриотов.

– Я немедленно отправлю к Драгану своего связного.

– Хорошо! А потом было бы неплохо перекусить. С утра ничего не ел.

Урош тут же вышел наружу, подозвал ординарца и четко начал отдавать ему приказы. Тот, выслушав, козырнул и помчался выполнять задания.

Линицкий, к сожалению, не успел.

Один из вожаков белградского Союза советских патриотов Владимир Лебедев, сразу после своего освобождения из белградской спецтюрьмы, вышел на группу Драгана через связного Мишу с тем, чтобы присоединиться к этой группе. Группа Лебедева состояла из бывших учеников 1-й русско-сербской гимназии в Белграде. Вместе со своим другом Николаем Висторопским они создали группу еще в 1942 году и сразу же попытались установить контакты с партизанами Тито, однако неудачно. И только к середине 1943 года началось их (КПЮ и ССП) сотрудничество. Фёдор Висторопский до войны работал библиотекарем в югославском представительстве Объединения земских и городских деятелей за границей (Земгор), которое возглавлял полковник Федор Евдокимович Махин, сочувствовавший СССР, еще до войны завербованный представителем НКВД Роландом Абиа («Правдиным»), в 1939 году вступивший в компартию Югославии, а во время войны состоявший советником при Верховном штабе Тито.

Висторопский был известен еще и тем, что до войны написал вместе с бывшим профессором русско-сербской гимназии Николаем Чернышёвым книгу «Учите русский» – один из первых учебников русского языка, составленных в левом духе – полный новых советских текстов.

Владимир же Лебедев, врач общей практики, окончивший так же, как и Леонид Линицкий, медицинский факультет Белградского университета, поручик резерва медицинской службы, в 1937–1944 годах являлся шефом и врачом-инструктором социально-медицинского отделения Центрального управления Союза.

Крупнейший провал членов Союза советских патриотов произошел в результате предательства летом 1944 года.

Один из членов Союза, Константин Синельников, помог сбежать из лагеря некоему Анатолию Петроцкому, бывшему недолго в партизанах в 1942 году. Петроцкий два дня скрывался у Висторопского, а затем был тайно переброшен потайными каналами в провинцию к Борису Заболоцкому. Там он отказался перейти в отряд и повёл себя так, что местное отделение КПЮ собиралось его ликвидировать. Петроцкий вернулся в Белград. И вскоре пошли аресты членов ССП, схвачен был и Висторопский. Висторопский и Синельников, против которых существовали неопровержимые улики, полученные при аресте, были убиты в Маутхаузене. Однако благодаря их стойкости остальные члены ССП смогли уцелеть и были отпущены. Оставшиеся на свободе члены ССП, опасаясь дальнейших арестов, решили перебраться в партизанские отряды.

Однако некоторым русским патриотам не повезло. Особенно трагичной оказалась судьба Одишелидзе, Липского и Ефимовского, попытавшихся перебраться к партизанам в июле 1944 года. Из-за болезни супруги Анны Илья Одишелидзе не успел уйти вместе с остальными, а начавшаяся противопартизанская операция немцев прервала все их старые связи. Пришлось обращаться к знакомым Липского из южной Сербии, он работал в 1943-м на строительстве дороги. Выяснилось, что эту тройку перебросил на юг Сербии их соратник по ССП Владимир Кудревич. Трое молодых людей были доставлены им в село Греяч, откуда их перебросили на гору Мали Ястребац, где скрывались от четников местные партизанские вожаки. Партизаны отнеслись к пришельцам настороженно, ничего о них не зная, и, так как ситуация была неясной, «на всякий случай их расстреляли», потом ограбили и бросили в овраг. Трупы закопали проходившие поблизости пастухи.

Туда-то и спешил Линицкий. Но опоздал на несколько дней. Впрочем, и расстрелявшие русских югославские партизаны ненамного их пережили – они были вскоре убиты четниками, которым достались и трофеи – деньги и одежда расстрелянных членов ССП.

Леонид Леонидович докладывал в Центр:

«После оккупации Югославии появились и такие русские, которые не соглашались с психозом, обуявшим большинство русских эмигрантов, – в поддержку немцев. Эти русские не были связаны друг с другом, и их объединение шло довольно медленно, на основании предыдущего знакомства и личного доверия. Начало формирования группы советских патриотов из русских эмигрантов можно отнести к осени 1941—зиме 1942 года. Тогда была начата первичная деятельность – пропаганда, отбор подходящих кадров и сочувствующих, формирование крепкого ядра. Во главе организации стояла верховная тройка, каждый имел свой номер: № 1 – доктор Владимир Лебедев (“Левицкий”), № 2 – Фёдор Висторопский (“Федя”), № 3 – инженер Илья Одишелидзе (“Алико”). Каждый член тройки также имел свою группу, членам которой он присваивал номера 11–19, 21–29, 31–39. Члены этих групп второго уровня также создавали собственные группы, давая их членам номера, где первые два числа соответствовали номеру основателя, а третье число – порядковому номеру в группе. Например, у входившего в группу Висторопского, члена организации под номером 29, в группе было несколько соратников под номерами 291–299. Общее число членов организации в период ее расцвета, к концу 1943 года, составляло около 150 человек. Они проводили агитацию, готовили побеги пленных из лагерей и переброску людей в партизанские отряды, а также выполняли другие задания, полученные от КПЮ. Рядовые члены ССП знали только главу своего десятка. Глава десятка знал только того члена верховной тройки, с которым был связан.

Исключения случались лишь тогда, когда задание требовало участия большего числа людей. Так, Шепченко состоял в группе Висторопского, но поскольку у последнего группа была уже заполнена, а у Лебедева еще нет, то Шепченко получил номер 19, хотя и работал под руководством “Феди”. Членами группы Шепченко были № 191–193 (семья Фемилиди – механик Михаил, его жена и дочь), № 194 (Василий Антонюк, который в 1942 году был отправлен в лагерь и скончался в 1943-м), № 195–196 (Степан и Валентина Розовы, работавшие в библиотеке Русского дома), № 197 (шофер Константин Синельников, погибший в Маутхаузене вместе с Висторопским), № 198–199 (электрик инфекционной больницы Петров и его жена) …»

Согласно меморандуму ССП от 27 ноября 1944 года, в партизанских отрядах за годы войны погибли 6 членов Союза, а по состоянию на ноябрь 1944-го сражались в частях НОАЮ 17 членов ССП. К моменту освобождения Сербии от оккупантов в Белграде оставались в живых и продолжали деятельность в рамках ССП всего 58 членов этой организации. Сразу же после прибытия советских войск отдельные члены ССП влились в части Красной армии как переводчики и технический персонал при штабах.

В одном из боев, в которых в составе партизанского отряда участвовал Линицкий, он был ранен.

С началом Второй мировой войны руководство Народно-трудового союза (так к тому времени стало именоваться НСНП) и вся русская белая эмиграция раскололись на две группы – оборонцев и пораженцев. Одни ратовали за победу Гитлера, который один только способен был победить Сталина, другие желали победы русскому народу в борьбе с оккупантами. Вторых в Югославии оказалось больше, и они при выборе между внутренним врагом России, советской властью, и внешним, нацистской Германией и ее союзниками, меньшим из двух зол считали последнее и надеялись, что они покончат с большевистским режимом. «Оборонцы», напротив, решительно поддерживали родину в борьбе против любого внешнего врага. Они воспринимали идеи социализма, записывались в рабочие синдикаты, читали советскую литературу без предубеждения. Все чувствовали, что надвигаются грозные события. Следовало заранее решить, на чьей стороне ты будешь, когда разразится война. На политических и литературных собраниях эмигрантов стали выступать молодые люди, заявлявшие, что они будут защищать Россию с оружием в руках. При этом в числе «оборонцев» многие заканчивали 1-ю Русско-сербскую гимназию.

Но Виктор Михайлович Байдалаков пошел третьим путем – он выдвинул лозунг: «Ни со Сталиным, ни с иноземными завоевателями, а со всем русским народом!» Что, впрочем, не помешало Байдалакову осенью 1941 года переехать из Белграда в Берлин, где продолжал руководить работой НТС в эмиграции и на оккупированных немцами территориях СССР.

Руководство НТС было в достаточной мере осведомлено о том, что Гитлер будет проводить в отношении России колониальную и расчленительную политику, не представляя себе, естественно, что в политику государства в ХХ веке может входить поголовное уничтожение целых народов только за их «расовую принадлежность» или превращение целых народов в рабов, поскольку они «унтерменши». Впрочем, не представляли себе этого и правительства великих держав, которые, казалось, должны были обладать точной информацией. Справедливости ради надо добавить, что об этих диких и кровавых планах не знало и большинство немецкого населения.

В своих прогнозах НТС переоценил мудрость и гибкость западных союзников. Предполагали, что в борьбе против Гитлера США, Великобритания и Франция окажутся в одном лагере с Советским Союзом, однако считали, что они будут хорошо знать, с кем имеют дело, и что союз этот будет весьма краткосрочным.

В августе 1941 года часть Исполнительного бюро совета НТС – председатель Союза В.М. Байдалаков и К.Д. Вергун – по приглашению редактора берлинской газеты «Новое Слово» В.М. Деспотули и с ведома тайной немецкой оппозиции переехала в Берлин с целью организации «третьей силы» на занятых немцами территориях России. В Берлин устремились и многие члены Союза из Югославии, Чехословакии, Франции и Бельгии. Часть из них «по зеленой дорожке» нелегально перебралась в Россию для организации групп Союза на родной земле. Другая часть образовала берлинское подполье, занявшееся разработкой подробной программы нового строя после свержения коммунистической власти.

Перед руководством организации встала трудноразрешимая задача. В предстоящей войне надо будет перебрасывать в Россию кадры организации, а по возможности и ее руководство. Но туда в обход Германии никак не попасть. Следовательно, придется проводить сложные и небезопасные операции, используя немецкие возможности, но не допуская использования себя во вред России.

Одновременно необходимо было отправить на Запад полномочное представительство, которое должно было говорить от имени организации, а в случае ареста или гибели членов Исполнительного бюро – не оставить Союз без руководства. Причем все это надо было провести в глубокой тайне, чтобы не проведало гестапо. Основные места скопления русской эмиграции в Европе – Париж, Прага, Белград, Брюссель – были в зонах немецкой оккупации (не говоря уже о Берлине). По распоряжению военных властей все русские политические и общественно-патриотические организации прекратили свою работу.

Группу, предназначенную для представительства Союза на Западе, должен был возглавить М.А. Георгиевский. Он, во-первых, был решительным противником каких бы то ни было контактов с немцами, заявив: «Нам не нужны немцы побеждающие. Труден будет наш путь». А иной раз в узком кругу высказывался против Гитлера и его национал-социализма. К тому же после переговоров в немецком Генеральном штабе в 1938 году он от имени НТС отказался от сотрудничества и был благожелательными офицерами предупрежден, что в случае войны между Германией и СССР ему следует опасаться ареста. По намеченному до вторжения немцев в Югославию плану, Георгиевский с группой членов должен был переехать в Лондон и действовать в сотрудничестве с польским правительством в изгнании.

Но вторжение немцев в Югославию крайне осложнило положение Георгиевского. Каким-то образом, вероятно, от немецкого агента в среде русских белградцев, гестапо узнало о его враждебных гитлеровщине взглядах. После занятия Белграда немецкими войсками Георгиевский был вынужден скрываться у друзей в Сремской Митровице. Вернулся он в Земун после учреждения самостийной Хорватии, вассала Италии. Гестапо уважало эту самостийность, но посещать Белград он не мог, его арестовали бы и отправили в немецкий концлагерь.

Однако события обогнали планы, и вторжение немцев в Югославию отрезало Георгиевскому путь на Запад. Впрочем, живя у себя в Земуне, Георгиевский поддерживал устную связь с Байдалаковым через членов Союза, ездивших в отпуск или по делам из Германии в Белград.

Положение Михаила Александровича еще больше осложнилось летом 1944 года после ареста гестаповцами Байдалакова и многих членов НТС в Берлине и других местах. Связи Георгиевского с Союзом оборвались.

Более полугода Байдалаков провел в заключении в берлинских тюрьмах и концлагере Заксенхаузен, пока в апреле 1945 года не был освобожден по ходатайству Андрея Власова. После войны проживал в Германии, затем выехал в США.

А вот Георгиевскому в этом смысле повезло гораздо меньше. К Белграду в октябре 1944 года приближалась Красная армия, и над ним нависла грозная опасность. Да и дома у него не было все благополучно – болела теща. Михаил Александрович, не имевший возможности воспользоваться проводившейся немцами эвакуацией Белграда в силу опасности ареста агентами гестапо, слишком поздно вышел из своего домика в Земуне. Он надеялся найти убежище у друзей в Венгрии, но в пути был захвачен югославскими партизанами, передавшими его в руки СМЕРШа. Его и арестованного в Белграде члена Союза Никиту Дурново привезли в занятый Красной армией венгерский город Дебрецен, а оттуда самолетом доставили в Москву и заключили в тюрьму на Лубянке.

Никиту Дурново, как югославского гражданина, вскоре выпустили из СССР. Он поселился в Вене, где и умер от последствий продолжительного заключения в советских концлагерях.

Георгиевского же 25 июля 1950 года приговорили к смертной казни и расстреляли 12 сентября того же года.

В перерывах между боями и боевыми походами и переходами Линицкий брал в руки химический карандаш и бумагу и, уединившись где-нибудь, садился писать письма родным. К концу 1944 года почта уже работала нормально, и Леонид Леонидович не сомневался, что все его письма доставят по назначению. А там, в далекой и об эту пору года холодной России, так ждут от него вестей. Им важно знать, что муж, зять и отец жив и здоров.

К тому времени семья Линицких уже переехала в Москву и жила на летней даче в Измайлове.

«25-XII-1944. № 2

Милая, родная моя Катенька!

Предоставляется возможность переслать тебе второе письмо. Вкладываю в него и свои партизанские фотокарточки. Сохрани их, т. к. они напечатаны по одному экземпляру, а негативы разбиты. Из них ты сможешь составить себе впечатление о нашей жизни здесь летом и осенью. На зиму я устроился в сарайчике, который как раз сегодня оборудуется, т. е. замазываются все щели и дырки и даже белится.

Очень озабочен, как вы устроились на зиму? Оборудовано ли ваше помещение? Как отапливаетесь?

До сегодня получил от вас всего два письма, № 1 и № 2. Твоей самой первой записки не получил. Если тебе снова предоставится возможность прислать мне письмо, напиши побольше о вашей жизни. Напиши: как здоровье Борисика? Как успехи Галочки? И все-все о Горданочке. Приехала ли Мария Николаевна и как ее самочувствие? Наконец, как живешь Ты, моя родная, и в чем Твои заботы?

Уверен, что в 1945 году мы с тобой увидимся. Или гора к Магомету, или Магомет к горе. Устроим как-нибудь и мое свидание с ребятами. Не первый раз мы так надолго расстаемся, но, надеюсь, последний. Разлука – вещь тяжелая, но имеет и свои положительные стороны: начинаешь больше ценить и даже крепче любить, а о дне свидания мечтаешь, как о большом, большом счастье.

Когда я первый раз расстался с вами на три года, я с трудом узнал выросших ребят. Сейчас я встречу Галочку и Борисика совсем взрослыми. Но вот жаль, что мне не удалось проследить, как растет и развивается крошка Горданочка. Ну, да ничего не поделаешь, сейчас, т. е. на этот раз многие наши отцы в таком же положении.

Сейчас уже войну кончаем, Катенька, и кончаем победоносно. Одно это уже будет иметь огромное значение в нашей жизни, как и в жизни всего нашего народа. Подумай только – победа, победоносный мир, это большое дело. Но еще придется напрячь силы, еще немного потерпеть, а это уже не так страшно.

У меня лично работы хватает. Никак всего не переделаешь. Приходится много разъезжать: верхом, на мотоцикле, в машине. Вообще же пришлось за это время прибегать ко всем и всяческим средствам сообщения. Будет о чем вспомнить, а настанет время – и внучатам порассказать. Сейчас уж дело прошлое, враг уже истощен и не так уж активен, а пришлось всего посмотреть, да и пережить кое-чего. Пришлось и ногу сломать, а затем, только-только высвободив ее из гипса, пуститься в многодневный поход по лесам и горам по полному бездорожью. Хорошо, что немцы подгоняли, а то бы не дошел. Пришлось и оглохнуть на одно ухо, и, по-видимому, крепко после одного из визитов немецкой авиации. Но осталось еще одно ухо, через которое сможешь со мной сообщаться. Я за руку буду тебя водить с правой стороны, таким образом, сможем разговаривать. Теперь нога прочно заросла, ухо продолжаю носить для красоты, и тебе не стыдно будет меня людям показать. Но, конечно же, это пустяки. Сколько людей и помоложе меня, и головы сложили, и толпами инвалидами остались, и уж, конечно, не стыдятся этого.

Понятно, я шучу. Хотелось поделиться с тобой переживаниями. Сейчас уже новых таких переживаний трудно ждать. Немцы не знают, как ноги отсюда убрать. Подумай только, как все изменилось с 1941–1942 гг. Помнишь Ворошиловград и наше с тобой отступление в разные стороны? Все пережили, переживем и то, что еще осталось.

Будем жить, работать, радоваться за ребят. Бодрись, Катенька. Ты у меня молодец. Ну а ребята, конечно, не унывают. Перед ними большая и счастливая жизнь. Только чтобы М.Н. не подкачала. Но, думаю, что ей может недоставать? Женщина она еще не старая, ведь ей не больше 60-ти? Жить ей еще, да поживать, да добра наживать.

Как подвигаются у ребят их учебные дела? Ведь в этом году Галочка оканчивает среднюю школу. Выбрала ли она себе специальность? Только с замужеством пусть не торопится. Рассчитываю, что Галя без совета со мной не будет решать этого вопроса. Думаю, что я заслуживаю, чтобы она считалась с моим мнением. Мне было бы неприятно и обидно, если бы такие важные вопросы Вы там решали без меня.

Целую тебя и ребят горячо и крепко. Пишите при первой возможности. Передай мой горячий привет Марии Николаевне.

Еще раз целую. Ваш муж, отец и зять.

Если увидишь Василия Ивановича, Зинаиду Семеновну, Елену Ивановну и других знакомых, передай им мой привет».

«20-II-1945. № 3

Милая и родная моя Катенька! Предоставляется случай отправить Тебе письмо и поздравить Тебя и ребяток с наступающим праздником 27-й годовщины нашей Красной армии.

Очень озабочен тем, как Вы устроились на зиму в Вашем летнем помещении. Здесь уже зима пошла на убыль, а у Вас-то она в разгаре. Как здоровье твое и ребят? Как с питанием? Одеты ли?

У нас здесь много нового, интересного и животрепещущего, но рассказывать буду лет так через 10, вечером внучатам. Когда увижусь с Вами – не знаю, надеюсь все же, что в этом году. По всем данным войну кончаем в этом году. Ну а там – или гора к Магомету, или Магомет к горе. Пока же расти ребят. Галочка уже взрослая, пусть тебе поможет, а в решении ее дальнейшей судьбы пусть не спешит. Хотел бы помочь ей своим советом. Пока ей нужно учиться и быть образцовой комсомолкой. Да у нас она в этом отношении молодец. В выборе профессии затрудняюсь ей дать совет. У Вас там виднее.

Что касается Борисика, то ему нужно еще много, много учиться и крепить свое здоровье. Парень он способный и имеет все данные для того, чтобы стать хорошим, крепким, хорошо подкованным советским человеком. Мы с тобой постараемся свой долг выполнить, а они будут продолжать родное нам всем и великое дело.

Ну а куколка Горданочка пока пусть будет только здорова и весела – нам с тобой на радость и утешение. Помню, как она своим лепетом заставляла меня забывать все заботы. Как она растет и развивается? Привила ли ты ей дифтерию?

Для Борисика я собрал много трофейных почтовых марок. Не знаю, как это выглядит с точки зрения коллекционеров, но мне лично и смотреть на них противно.

Если суровый долг заставит меня еще и после войны оставаться вдали от Родины, будем исходить из этого в устройстве нашей семейной жизни. Если обстоятельства позволят, вызову тебя к себе еще этим летом с детьми. На зиму все же придется их вернуть в Москву для продолжения образования в будущем учебном году. А ты бы с Горданочкой остались со мной. Ну да об этом еще рановато говорить. Поживем – увидим.

Знайте только все, что я очень много о Вас думаю и крепко Вас люблю. Расцелуй за меня всех ребят по старшинству. Целую тебя, моя родная, от всей души.

Твой муж Леонид».

Впрочем, мечтам о летнем отдыхе с семьей в Югославии не суждено было сбыться.

В марте 1945 года Линицкого вызвали в штаб югославской Народно-освободительной армии, где его лично принял маршал Тито. Они обнялись, как старые друзья, долго и мирно беседовали о жизни после войны в Югославии и в Советском Союзе. Тито выразил надежду, что окончание войны не станет для них двоих окончанием их дружбы и сотрудничества.

– Я тоже на это надеюсь, товарищ маршал.

– Генерал Корнеев сообщил мне, что тебе присвоено звание подполковника и о награждении очередным орденом, – сказал Тито.

– Да, мне уже сообщили об этом.

– А я тебе сообщу другую новость, Леонид. Я подписал указ о награждении тебя за большой вклад в дело борьбы с нашими общими врагами орденом Партизанской звезды III степени.

Линицкий тут же поднялся и встал по стойке «смирно».

– Служу югославскому народу!

Тито протянул Линицкому руку для крепкого рукопожатия. Они так же горячо обнялись, будто предчувствуя, что эта встреча станет для них последней.

В конце апреля, за две недели до капитуляции Германии Леонида Линицкого отозвали на родину, в Москву.

На него нахлынули такие теплые чувства, поднялось такое лирическое настроение, что он не удержался и в его голове родились стихи:

В конце апреля 1945 года Линицкий вернулся в Москву. Здесь уже его ждали Екатерина Фёдоровна, Мария Николаевна и трое детей. Им выделили квартиру на 7-й улице Текстильщиков. Теща за эти годы сильно сдала, осунулась, похудела, стала часто болеть. Жена же, наоборот, располнела и из-за ее маленького роста напоминала Линицкому известного героя одной русской народной сказки. И всякий раз, глядя на жену, он улыбался.

Порадовали его и дети. Галина стала уже совсем взрослой и характером явно пошла в отца. 15-летний Борис сильно вырос, возмужал, голос стал ломаться. А крошка Гордана в первые дни не слезала с рук отца. Правда, поначалу дочка испугалась его и плакала, когда он пытался взять ее на руки. Матери с трудом удалось ее успокоить, а затем заново знакомить с родным отцом.

Галина первым делом сообщила отцу, что учится на 1-м курсе Военного института.

– В прошлом году как раз открыли новый факультет военных переводчиков. И я попала в первый набор.

– Надеюсь, это был твой осознанный выбор.

– А куда мне было деваться, если у меня папа с мамой – оба разведчики, – засмеялась дочь.

Леонид Леонидович с Екатериной Федоровной также не смогли удержаться от смеха. И тут подал голос Борис:

– А я после школы тоже пойду учиться в Военный институт.

– Ты, Борисик, сначала школу закончи, – перестав смеяться, Екатерина Федоровна потрепала сына по вихрам.

– Ты что, мама, сомневаешься во мне?

– Ну что ты, сынок! Ни в коем разе.

– Ну а как у тебя дела на личном фронте? – поинтересовался Линицкий. – Женихается к тебе кто-нибудь или пока еще раздумывают?

Теперь уже Борис прыснул в кулак, а когда поднял глаза и посмотрел на сестру, увидел перед собой ее кулак, который она, стоя к нему спиной, показала незаметно для родителей. Борис слегка насупился, но промолчал.

Екатерина Фёдоровна, со своей стороны, с улыбкой смотрела на Галину.

– Я так понимаю, Галочка, мама и брат твои что-то знают, – опытным взглядом разведчика Линицкий мгновенно оценил обстановку. – Может быть, ты и мне расскажешь? У нас в семье никогда не было тайн друг от друга.

Галина немного покраснела, но решительно подошла к отцу, села рядом с ним на диван, прижалась, положив голову ему на плечо.

– Конечно, папочка, я тебе все собиралась рассказать. Просто, хотела не просто так, а пригласить в гости своего хорошего товарища.

– Ну, так приглашай! С удовольствием познакомимся с ним. Правда, Катенька?

– Конечно! – согласилась Екатерина Фёдоровна.

– Это мой однокурсник. Он тоже будет военным переводчиком. Просто мы изучаем с ним разные языки – у него китайский…

– Так скажи отцу, хоть как его зовут, – перебила ее мать.

– А я разве еще не сказала?

– Не-ет! – одновременно воскликнули мать с отцом.

– Его зовут Володя Виноградов. Хороший парень, просто стеснительный очень, поэтому с ним почти никто не дружит.

– Ну, стеснительность – не самое плохое качество у человека, – заметил Линицкий. – Разведчику, конечно, это мешает чрезмерно, а военному переводчику – ничуть. Вот в ближайшее воскресенье и пригласи своего Володю, посмотрим на него, поговорим с ним.

– Спасибо, папочка, – улыбнулась Галина и, поцеловав отца в щеку, встала, убежав к себе в комнату.

– Им бы, конечно, лучше характерами поменяться, – вздохнула Екатерина Фёдоровна. – А то, боюсь, как бы из этого Володи подкаблучника не получилось.

– Ничего, Катенька! Наша с тобой дочь даже подкаблучника плохому не научит.

Линицкого вызвали на Лубянку с отчетом о проделанной работе. Отчет и общая оценка его разведывательной деятельности признаны, как и в тридцатые годы, блестящими.

При личной встрече руководитель внешней разведки, комиссар госбезопасности 3-го ранга Павел Михайлович Фитин предложил ему отдохнуть и подлечиться, но Линицкий категорически отказался:

– Работа во славу моей великой Родины мне никогда в тягость не была, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга. Она мне доставляет лишь большую радость. Готов по вашему приказу хоть завтра отправиться на новое задание.

– Другого ответа я от вас и не ожидал, Леонид Леонидович. И все же отдохнуть мы вам дадим время. А после вы получите очередное задание государственной важности.

– Разрешите идти?

– Идите, подполковник!

Осенью Галина с Владимиром сыграли свадьбу. Линицкие не хотели никаких пышных празднований: в условиях, когда страна еще находилась в полнейшей послевоенной разрухе, да еще и при гибельном неурожае этого лета, это было бы слишком. Но все-таки по линии наркомата Леонид Леонидович получил некоторые деликатесы, вроде черной икры и красной рыбы. Были приглашены только родственники со стороны Линицких и Виноградовых, да ближайшие друзья родителей и молодых. Разумеется, не были забыты и «харьковские старики», как их называл Леонид Леонидович. Из Харькова были вызваны дядя Линицкого – Владимир Иванович Линицкий, и тетки – сестры Арцыбашевы.

Чуть менее чем через год у семейства Виноградовых родилась дочка, которую назвали Аллой. К сожалению, отец с матерью не смогли не только поздравить Галину, но даже своевременно узнать о том, что они стали дедушкой и бабушкой – в 1946 году Леонид Леонидович, Екатерина Фёдоровна и их младшая дочь Гордана вылетели в Югославию – для работы с нелегальных позиций.

Международная обстановка после окончания войны ничуть не улучшилась. Формально страны-союзники по антигитлеровской коалиции еще соблюдали приличия, однако противоречия между СССР и Западом все более углублялись. Сталин решил, что он, как главный победитель фашизма и как главный пострадавший от него, имеет полное право на некое превосходство над остальными. Передел мира (не только в Европе, но и в Азии) входил в свою наиболее активную фазу. Влияние коммунистов в Европе и Юго-Восточной Азии становилось все более мощным. В Греции шла гражданская война между коммунистами и антикоммунистическими силами. СССР предъявил территориальные претензии Турции и не спешил выводить войска из Ирана.

Разумеется, такое не нравилось ни президенту США Гарри Трумэну, сменившему умершего в 1945 году Франклина Рузвельта, ни новому премьер-министру Великобритании Клементу Ричарду Эттли, в том же сорок пятом году сменившему Уинстона Черчилля. Президент Трумэн даже грозился применить против СССР атомное оружие, а в штабе генерала Эйзенхауэра был даже подготовлен план «Totality» – первый из американских планов войны с СССР (в Англии подобные разработки начались по инициативе Черчилля еще весной 1945 года).

Впрочем, старина Черчилль тоже не думал уходить с политической сцены. Он еще не сказал своего последнего слова. И он четко заявил об этом в своем знаменитом выступлении в американском городке Фултон в Вестминстерском колледже 5 марта 1946 года, где он находился не с официальным визитом, а как частное лицо, на правах отдыхающего. «Фултонскую речь» в Советском Союзе небезосновательно соотносили с началом так называемой холодной войны.

В начале фултонской речи Черчилль констатировал, что отныне «Соединенные Штаты находятся на вершине мировой силы». «Это – торжественный момент американской демократии», но и крайне ответственное положение. Противостоят им два главных врага – «война и тирания». Объединённые Нации не смогли защитить мир, и поэтому было бы «преступным безумием» поделиться с ними секретом ядерной бомбы, которым пока владеют США, Англия и Канада. Чтобы стать реальным гарантом мира, Объединённые Нации должны иметь собственные вооруженные силы – в первую очередь воздушные, – сформированные на международной основе. «Я, – сказал Черчилль, – хотел видеть эту идею реализованной после Первой мировой войны и считаю, что это нужно осуществить немедленно».

Черчилль, как и всегда, говорил ярко, сочно, образно: «Мы не можем закрыть глаза на то, что свободы, которые имеют граждане в США, в Британской империи, не существуют в значительном числе стран, некоторые из которых очень сильны. В этих странах контроль над простыми людьми навязан сверху через разного рода полицейские правительства до такой степени, что это противоречит всем принципам демократии. Единственным инструментом, способным в данный исторический момент предотвратить войну и оказать сопротивление тирании, является “братская ассоциация англоговорящих народов”. Это означает особые отношения между Британским содружеством и Империей и Соединенными Штатами Америки…

Тень упала на сцену, еще недавно освещенную победой Альянса. Никто не знает, что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намерены делать в ближайшем будущем и есть ли какие-то границы их экспансии. Я очень уважаю и восхищаюсь доблестными русскими людьми и моим военным товарищем маршалом Сталиным… Мы понимаем, что России нужно обезопасить свои западные границы и ликвидировать все возможности германской агрессии. Мы приглашаем Россию с полным правом занять место среди ведущих наций мира. Более того, мы приветствуем или приветствовали бы постоянные, частые, растущие контакты между русскими людьми и нашими людьми на обеих сторонах Атлантики. Тем не менее моя обязанность, и я уверен, что и вы этого хотите, изложить факты так, как я их вижу сам».

И вот как Черчилль эти факты увидел: «От Щецина на Балтике до Триеста на Адриатике, через весь континент, был опущен “железный занавес”. За этой линией располагаются все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы: Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София, все эти знаменитые города с населением вокруг них находятся в том, что я должен назвать советской сферой, и все они, в той или иной форме, объекты не только советского влияния, но и очень высокого, а в некоторых случаях и растущего контроля со стороны Москвы… Коммунистические партии, которые были очень маленькими во всех этих восточноевропейских государствах, были выращены до положения и силы, значительно превосходящих их численность, и они стараются достичь во всем тоталитарного контроля».

Вспоминая конец Первой мировой войны, Черчилль напомнил, что в те дни были уверенность и большие надежды, что время войн навсегда прошло. Но сейчас он не чувствует такой уверенности и таких надежд. Однако, сказал Черчилль, «я отвергаю идею, что новая война неотвратима… Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет плодов войны и неограниченного расширения своей власти и идеологии». И далее: «Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость. Поэтому старая доктрина баланса сил ныне неосновательна».

Сталину немедленно доложили об этом выступлении. Несколько дней с характерной для него осторожностью Сталин ожидал реакции за рубежом. Наконец, 14 марта в интервью газете «Правда» Сталин однозначно поставил Черчилля в один ряд с Гитлером и заявил, что в своей речи тот призвал Запад к войне с СССР, а также обвинил его в расизме:

– Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственно полноценная нация, должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит господина Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира.

В связи с началом холодной войны и разворачивавшейся гонкой вооружений задача по добыванию разведывательной информации о планах и практической деятельности предполагаемого противника стояла весьма остро. Для этих целей в Югославию и прибыло семейство Линицких (разумеется, не только они) – им нужно было там легализоваться, проживя энное количество лет, чтобы уже оттуда перебраться на вполне законных основаниях в другую европейскую, недружественную Советскому Союзу страну. И семейная пара, имеющая богатый опыт работы в контрразведке, была как нельзя более подходящей для этого. А маленький ребенок в данном случае был для них большим плюсом.

Накануне вечером перед отбытием Леонида Леонидовича с Екатериной Федоровной пригласили на конспиративную квартиру в одном из окраинных тогда еще районов Москвы. Приглашение их несколько удивило. Тогда, в сорок шестом, еще только зарождался ритуал проводов разведчиков-нелегалов на задание – тихое и скромное застолье с коньяком и хорошими закусками. И, разумеется, не без внутреннего волнения появились Линицкие в этой квартире – уже не раз их командировки срывались в последний момент по тем или иным причинам.

Но там их ждал сюрприз: сам Павел Михайлович Фитин, начальник внешней разведки, встречал их у порога.

– Товарищ генерал? Вот так честь! – Линицкий вытянулся в струнку.

– Здравствуйте, товарищи, – улыбнулся Фитин, здороваясь за руку сначала с Леонидом Леонидовичем, затем с Екатериной Федоровной. – Вот, решил накануне вашего отъезда разделить с вами вечер. А заодно и пришло время познакомиться лично с вашей замечательной супругой, Леонид Леонидович. – Екатерина Федоровна в ответ искренне улыбнулась. – Проходите, товарищи, располагайтесь за столом. Коньячок, икорка, рыбка.

Фитин умел запросто общаться с людьми. Причем с разными. Мог вести любой диалог, будто барьера никакого между собеседниками быть не могло в принципе. А уж со своими – и подавно. В тот вечер он был в ударе. Хотя ни Леонид Линицкий, ни Екатерина Федоровна даже предположить не могли, что всего лишь через несколько дней нарком госбезопасности Лаврентий Берия снимет Фитина с должности начальника внешней разведки. И Линицкие были последними, кого лично Фитин отправлял в зарубежную командировку. Главный разведчик советской эпохи даже военную пенсию не заработал, до которой ему оставалось всего два года.

Павел Михайлович Фитин – человек-загадка!

Никто не мог понять, как молодой человек, едва отпраздновавший тридцатилетие, в 1936 году назначенный на должность заместителя главного редактора газеты «Сельхозгиз», смог сделать в НКВД такую головокружительную карьеру. В 1938-м он стал стажером в НКВД, а уже в 1939-м – начальником всей внешней разведки. При этом, как тогда говорили, – «расстрельной разведки». Ранее уже говорилось, что с 1934 года, и особенно в 1937-м, советских разведчиков расстреливали «пачками» как шпионов ионстранных государств.

Павел Михайлович Фитин родился 28 декабря 1907 года в селе Ожогино Ялуторовского уезда Тобольской губернии в семье крестьянина. Позднее его село отошло к Курганской области. После окончания начальной школы в 1920 году он в неполные тринадцать лет пошел работать в созданную в родном селе сельхозкоммуну. Там же был принят в комсомол. Стране нужны были грамотные кадры, и вскоре Павла направляют на учебу в среднюю школу. После получения среднего образования Павел поступил на инженерный факультет Сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева. Окончив академию в 1932 году, Фитин до 1934 года работал заведующим редакцией Сельскохозяйственного государственного издательства. В 1934–1935 годах служил в Красной армии. После демобилизации вновь работал до 1938 года в том же издательстве заместителем главного редактора, занимался выпуском книг по сельскому хозяйству и агротехнике.

В марте 1938 года Павел Фитин по партийному набору был направлен на учебу в Центральную школу НКВД. После окончания специальных ускоренных курсов в Школе особого назначения (ШОН) НКВД, готовившей кадры для внешней разведки, в октябре того же года он был назначен стажером в 5-й (разведывательный) отдел ГУГБ НКВД СССР. Уже через месяц Фитин становится оперативным уполномоченным отделения по разработке троцкистов и «правых» за рубежом. В связи с острой нехваткой разведывательных кадров, когда в отделениях 5-го отдела порой не было ни одного сотрудника, в декабре 1938 года начинающий чекист назначается заместителем начальника этого отдела. А уже в мае 1939 года последовало новое назначение: Павел Михайлович Фитин становится начальником внешней разведки.

– Надеюсь, вы не забыли, Леонид Леонидович, как держать в руках скальпель и куда прикладывать трубку стетоскопа?

Линицкий улыбнулся.

– Обижаете, Павел Михайлович. Это у меня на всю жизнь.

– Вот и великолепно! Значит, врачебная практика в Югославии вам обеспечена.

Они некоторое время молчали, работая вилками и ножами. Наконец, Фитин отодвинул от себя опустевшую тарелку, вытер губы салфеткой и глянул на супругов.

– Друзья мои, давайте выпьем за успех нашего с вами дела, за то, чтобы при выполнении задания у вас не было никаких срывов!

Фитин взял в руку бокал и встал. Вслед за ним поднялись Линицкие. Чокнулись, выпили.

– Товарищ Сталин весьма пристально следит за ситуацией в Югославии, – Фитин медленно пережевывал бутерброд с черной икрой. – Ему весьма не нравится своенравное поведение Тито. И было бы неплохо, товарищи, если бы вам удалось завербовать кого-нибудь из приближенных Тито. Нам важно знать не только его слова, но и влезать в его мысли.

– Надеюсь, мне удастся восстановить связи не только военные, но и довоенные, – ответил Линицкий. – Я знаю нескольких товарищей, которые ныне входят в политбюро КПЮ.

– Да, удача в нашем с вами деле играет едва ли не главную роль. Вот давайте за нее и выпьем!

Линицкий наполнил три бокала коньяком, и снова выпили.

Белград все еще лежал в разрухе. Радовало лишь то, что повсюду работали строительные краны и многочисленные бригады рабочих, убиравшие улицы и возводившие новые здания. Прошло чуть более года после окончания войны, страна едва-едва приходила в себя.

Линицкие неспешно прогуливались по центру Белграда, вспоминая улицы и закоулки, по которым еще десяток лет назад они ходили, встречались с друзьями, знакомыми, идеологическими противниками. Маленькая Гордана немного испуганно оглядывалась по сторонам, впервые попав в незнакомый город. Перед поездкой на задание Линицких проинструктировали по поводу дочери. Девочка не должна ничего знать, где она до этого жила и где будет жить теперь, чтобы ни в коем случае чего-нибудь не сказать в присутствии посторонних. Справедливости ради нужно сказать, что Гордана с честью выдержала свой экзамен.

К удивлению, обнаружили, что старинная кафешка «Три шешира» на Кнез Михайловой улице работала, как и прежде, до войны.

– Зайдем? – спросил Линицкий.

– Зайдем! – согласилась Екатерина Фёдоровна. – Гордана хочет есть?

– Хочет! – кивнула девочка.

– Ну, тогда пойдемте, – улыбнулся Леонид Леонидович.

Линицкие сняли квартиру недалеко от центра, в том же доме, на первом этаже Леонид Леонидович открыл частный медицинский кабинет, у входной двери он вывесил копию диплома медицинского факультета Белградского университета, дал рекламу в газетах. Екатерина Федоровна была за секретаря. Для Горданы наняли няню. Впрочем, Екатерина Фёдоровна и сама несколько раз в день поднималась наверх, проверить, как там дочка.

Первого пациента ждать долго не пришлось. Мало-помалу дело налаживалось. Когда же Линицкому приходилось отлучаться по делам службы, прием у врача просто переносили на другой день.

Однажды у подъезда дома остановилась черная правительственная «эмка». Из передней дверцы вышел элегантно одетый в синий в широкую серую полоску костюм, чуть седоватый мужчина с аккуратными усиками. Он тут же подошел к правой задней дверце, открыл ее, помог выйти молодой женщине в красивом, красного цвета платье до самой щиколотки, с широким декольте, в такого же цвета туфлях на маленьком каблуке. Парочка явно направлялась к ним. Наблюдавшая было за этим в окно Екатерина Фёдоровна, едва мужчина взялся за ручку двери, повернулась к мужу и сказала:

– Леня, глянь-ка! Не иначе, какая-то важная шишка решила нас посетить.

Линицкий заполнял карту предыдущего пациента и едва приподнял голову, глянув в окно, но уже ничего не увидел. Зато буквально через минуту дверь кабинета отворилась и та самая парочка вошла внутрь.

– К вам можно, доктор?

Мужчина, улыбаясь, смотрел на Линицкого, а тот, закрыв карту больного, поднялся, чтобы приветствовать очередного пациента, так и застыл в недоумении. Наконец, пришел в себя.

– Андрия? – Линицкий широко улыбался и, расставив руки, пошел навстречу нежданному гостю.

– Наконец-то! Думал, не признаешь своего почти сокамерника.

Мужчины крепко обнялись, трижды приложились щеками друг к другу, дружески похлопали друг друга по спине. Женщины в это время, улыбаясь, смотрели то на радующихся мужей, то друг на дружку, понимая, что и им теперь придется общаться друг с другом.

– Катенька! – Линицкий наконец высвободился из объятий старого друга. – Познакомься. Это Андрия Хебранг! Мы с ним в свое время в тюрьме Сремских Карловцах прекрасно скрашивали свое одиночество. Вот, Андрия, познакомься – моя жена Катя.

Хебранг приложился губами к тыльной стороне протянутой Екатериной Фёдоровной ладони, а затем, сделав похожий жест, представил и свою половинку.

– Познакомься и ты, Леонид, с моей женой.

– Ольга! – представилась женщина.

– Очень приятно! – Линицкий сначала пожал руку Ольге, а затем тоже поцеловал ее.

– Так на что жалуетесь, товарищи? – после церемонии знакомства вполне серьезно спросил Линицкий.

– На отсутствие времени, которое не дает встретиться старым друзьям.

– Ну, тут, увы, медицина бессильна! – улыбнулся Линицкий.

– Я еще пару недель назад, просматривая газеты, вдруг наткнулся на объявление: «Доктор Линицкий! Частный прием, семейный врач». Думаю, неужели Леонид вернулся в Белград. Сказал жене, а она: «Давай проверим!», – Ольга Хебранг в этот момент кокетливо поправила прическу. – Сегодня у меня никаких заседаний ни в министерстве, ни в правительстве, ни в скупщине – вот и решил проверить, ты это или не ты. Мы можем где-нибудь уединиться?

– Давайте поднимемся к нам наверх.

– Так ты здесь же и живешь?

– Ну да! Квартира на втором этаже. По черной лестнице. Даже на улицу выходить не надо. Катенька, повесь табличку «Приема нет» и закрой дверь. А мы пока наверх поднимемся.

– Погоди! Минутку!

Хебранг подошел к двери, махнул рукой, тут же из машины вышел водитель.

– Милорад, давай-ка сюда сумку.

Шофер понимающе кивнул, открыл багажник, достал довольно объемную сумку, поднес ее шефу. Хебранг легко взял ее.

– Все, Милорад. Можешь быть свободен. До завтра!

– А как же вы домой доберетесь, товарищ министр?

– Доберемся, не волнуйся.

Водитель вернулся в машину, Екатерина Федоровна вешала табличку и закрывала дверь, а супруги Хебранг в это время в сопровождении Леонида Леонидовича поднимались на второй этаж, где обитали супруги Линицкие.

– Это лишнее, Андрия, – кивнул на сумку Линицкий.

– Ничего не лишнее! Мы же не могли себе позволить явиться в гости с пустыми руками.

Линицкий сразу завел гостей в столовую.

– Вы пока тут с продуктами хозяйничайте. Сейчас Катя поднимется, поможет, а я пока отпущу няню.

– Няню? – удивился Хебранг.

– Ну да! Мы же тут с дочкой.

В этот момент из гостиной вышла няня, держа за руку Гордану.

– Зорка, вы можете быть свободны. Иди ко мне, Горданочка!

Линицкий присел, готовясь обнять дочь, но девочка, увидев незнакомых людей, растерялась и даже готова была расплакаться.

– До свидания, доктор! – попрощалась няня, взяла свою сумочку и ушла.

– Ой, какая красавица! – улыбнулась Ольга, подходя к девочке. – Тебя как зовут?

– Голдана!

– Гордана! А у нас с дядей Андрией недавно сын родился, Андрия его зовут. Хочешь как-нибудь его увидеть?

– А он не делется?

– Не-ет! – засмеялась Ольга. – Он еще маленький, меньше, чем ты.

В это время появилась и Екатерина Фёдоровна, услышав такой диалог, тоже засмеялась.

– Сколько ей? – спросил Хебранг.

– Три годика.

Женщины пошли на кухню разбирать привезенное Хебрангами и готовить ужин, а мужчины уединились в небольшую комнату с маленьким окном, занавешенным до середины темно-красными занавесками, служившую рабочим кабинетом Леонида Леонидовича.

Разумеется, Линицкий знал, что Андрия Хебранг вместе со Сретеном Жуйовичем возглавляли сталинистскую оппозицию Тито в политбюро и правительстве. А Хебранг пока еще являлся министром промышленности, председателем Экономического совета и Союзной плановой комиссии. Правда, в апреле 1946 года его вывели из состава политбюро ЦК КПЮ из-за разногласий по поводу концепции экономического развития страны. Лучшего кандидата для вербовки и найти было трудно. Да его даже и вербовать не нужно было – он готов был идти до конца, отстаивая интересы сталинской линии и плановой экономики советского образца.

Когда же двое мужчин уединяются для каких-то разговоров, то они обязательно скатываются к политике. Тем более, когда оба в этом заинтересованы.

– Ты вернулся к нам сам по себе или по заданию? – на правах старого друга сразу взял быка за рога Хебранг.

Линицкий слегка задумался: сразу открыться или чуть повременить. Паузу, однако, затягивать было нельзя, и Линицкий, улыбаясь, произнес:

– Знаешь, Андрия, я думал, что рассказы про ностальгию – это все сказки. Однако же, живя в Югославии много лет, женившись здесь, родив двух детей, я скучал по России. Вернувшись же на родину, вдруг понял, что в Югославии осталась частица меня. Видишь, даже дочке дали сербское имя. И когда у нас с женой появилась возможность вернуться в эту прекрасную страну, ставшую для нас, хоть и мачехой, но любимой, мы с радостью этой возможностью воспользовались.

Хебранг, слегка прищурясь, посмотрел на Линицкого и, молча пожевав губами, усмехнулся. Он все понял. И Линицкий тоже это понял.

– Ну а у тебя как дела? Все борешься? Я тут недавно в газете «Борба» читал о твоей дискуссии с премьером Карделем на Совете министров.

– Было дело! Понимаешь, я вижу, что Тито, а в правительстве, разумеется, Кардель, ведут нашу экономику куда-то в сторону от пожеланий товарища Сталина. Сейчас я работаю над составлением первого пятилетнего плана и указываю Карделю и товарищам на отставание сельскохозяйственного производства. Доказываю, что нужно создавать колхозы по примеру Советского Союза, а мне возражают, что колхозы в Советском Союзе – это современный вид крепостного права и в социалистической Югославии такого никогда не будет. Но наши сельскохозяйственные кооперативы пока не могут обеспечить страну сельскохозяйственной продукцией.

– Погоди, Андрия! Я считаю, ты здесь не совсем прав. Ведь ты споришь, доказываешь свою правоту – и к тебе прислушиваются. Значит, что-то оседает в умах членов правительства.

– Ага! А еще больше оседает на бумаге нашей госбезопасности, – махнул рукой Хебранг.

– Ты думаешь, за тобой следят?

– Не думаю, а знаю. Вон, даже водитель мой, Милорад, хороший парень, воевал, но я знаю, что ему приказали следить за всеми моими перемещениями и визитами. Ты думаешь, почему он испугался, когда я отправил его у твоего дома домой? Потому что завтра у него спросят, во сколько он привез меня к тебе, а во сколько я от тебя ушел. А он не будет знать, что отвечать.

Хебранг засмеялся, похлопал Линицкого по плечу.

– Тебе-то, Леонид, бояться нечего. По крайней мере, пока мы с вами дружим.

– А ты думаешь, что дружбе наших народов может что-то помешать? – удивился Линицкий.

– Слушай, Леонид! Ты же знаешь, что Сталин с Димитровым продвигают идею Балканской Федерации в составе Югославии, Болгарии и Албании?

– Слышал.

– Ну, так вот! А Тито всячески этому противится. Ты же помнишь, что и во время войны два маршала не слишком-то ладили.

– Да, да, особенно эта его телеграмма.

В этот момент в комнату вбежала Гордана, хватая отца за руку, чтобы повести за собой. Однако он не понял этого, посадил ее на колени и погладил по головке.

– Боюсь, что все это плохо кончится.

– Вот только бы выяснить, для кого, – усмехнулся Линицкий.

– Горданочка, что же ты не приглашаешь в столовую папу и дядю Андрию, – заглянула в кабинет улыбающаяся Екатерина Фёдоровна.

– А он меня не слушает, – ответила девочка, чем вызвала смех у всех троих взрослых.

– Пойдемте, мужчины, за стол. Что же на голодный желудок беседовать.

На 1 марта 1948 года Тито назначил заседание политбюро ЦК КПЮ, на котором должны быть рассмотрены итоги визита и переговоров югославской делегации в Москве и окончательно решен вопрос о федерации с Болгарией. Югославские коммунисты впервые официально должны были решить: подчиниться Сталину или идти своим путем. Огромного труда стоило Тито переубедить большинство членов ЦК, ибо многие из них, напуганные необычайным гневом Сталина и пребывавшие в полном недоумении о причинах этого гнева, готовы были подчиниться его требованию. Выступая неоднократно в Народной скупщине, югославском парламенте, Тито, используя весь свой ораторский дар, объяснял причины, мешающие Югославии на данном этапе объединиться с Болгарией.

– Несмотря на тяжелые исторические разногласия между Болгарией и Югославией, а особенно между Болгарией и Сербией, – говорил он, – все эти трудности можно преодолеть и тяжелое прошлое забыть. Но это может произойти лишь спустя немалый период времени и лишь благодаря нашему искреннему братскому сотрудничеству с болгарским народом. Югославии все еще не удалось залечить тяжелые раны, нанесенные ей войной. Одновременно в стране развернулась индустриализация и электрификация. Поэтому образование в это время федерации с другой, еще более отсталой, страной легло бы на нас тяжелым экономическим грузом и поставило бы под вопрос осуществление нашего пятилетнего плана. Общая культурная, экономическая и политическая жизнь в Болгарии развивалась и развивается в несколько ином, чем в Югославии, направлении, поэтому в первую очередь необходимо в тесном обоюдном сотрудничестве устранить все то лишнее, что позднее может иметь роковые последствия.

Эти слова смогли убедить людей. Теперь оставалось закрепить это в партийных документах, что в те годы в социалистических странах было равносильно государственному закону.

Во второй половине дня 1 марта члены политбюро потянулись на Румынскую улицу, в дом номер 15, где находилась белградская вилла Тито. Там в то время и позже часто проходили заседания политбюро и ЦК. Небольшой, но довольно просторный и уютный двухэтажный дом этот до войны принадлежал какому-то инженеру и заметно отличался от близлежащих домов и вилл архитектурой и беломраморным цветом. В октябре 1944 года, когда части Народно-освободительной армии Югославии при содействии Красной армии освобождали Белград, в этом здании временно разместился штаб одного из корпусов НОАЮ. Позже туда переехал и Верховный штаб НОАЮ, который возглавлял маршал Тито. После войны штаб переместился в другое место, а Тито, которому понравился этот особняк, в нем и остался.

От ворот к дому вела выложенная камнем дорожка длиной около тридцати метров, ведущая через небольшой садик. По краям дорожки росли невысокие, но старые деревья, кроны которых так переплелись, что над дорожкой высился настоящий зеленый свод. Вход в виллу как раз и располагался в самом конце дорожки. Сразу за входной дверью начинался просторный холл, стены которого были украшены искусной резьбой по дереву с цитатами из сербских народных песен, вырезанными старинной славянской азбукой из Мирославова евангелия. Это память о старом хозяине. Тито это необычайно нравилось, и он запретил трогать стены, когда делали ремонт. Слева от холла была столовая; справа – рабочий кабинет Тито. Деревянная лестница вела на второй этаж, где были, так сказать, жилые комнаты. Именно в рабочем кабинете и должно было состояться заседание политбюро. Кабинет был довольно большой. В одном углу находился письменный стол Тито, в другом – устроен уголок отдыха для гостей. Посередине стоял большой длинный стол для заседаний, окруженный двенадцатью стульями с кожаными сиденьями.

На заседании политбюро присутствовали все его члены. Кто просто сидел и слушал. Двое записывали ход выступлений в свои блокноты (на память). Тито не возбранял этого. Понимал, что, возможно, когда-нибудь эти записи станут ценнейшими историческими документами той, послевоенной, эпохи. Одним из записывающих был Сретен Жуйович, талантливый полководец национально-освободительной войны, воевавший под именем Генерал Черный. В последнее время с ним творилось что-то неладное. Он как-то постепенно отдалился от всех членов ЦК. Замкнулся в себе. Поддерживал с ними только служебные контакты на заседаниях правительства и скупщины. Перестал ездить на охоту, хотя слыл искусным и заядлым охотником. Даже на бильярде с Тито играть отказывался. Перестал высказываться и на заседаниях ЦК и политбюро, хотя Тито было заведено, чтобы на этих заседаниях свою точку зрения высказывал каждый член. Но Жуйович молчал. Молчал и все протоколировал.

На этом заседании Кардель с Джиласом отчитались о ходе московских переговоров и их результатах, о требовании Сталина и уговорах болгар создать Балканскую федерацию.

После этого слово взял Тито. Говорил он негромко, но твердо и решительно:

– Мы во время войны боролись за идею федерации с Болгарией. И нужно постоянно над этим работать. Но целесообразно ли сейчас ставить вопрос о федерации? Созрели ли для этого условия? Есть еще много препятствий, которые нужно преодолевать! Мы должны были бы создать с болгарами и единую партию. Наша сила заключается в единстве воли и действия. Мы бы осложнили себе жизнь, поскольку идеологически они от нас отличаются. Это был бы троянский конь в нашей партии и в нашей стране.

Тито замолчал, посмотрел на своих друзей и соратников. Они внимательно слушали и одобрительно кивали.

– Югославия подтвердила свой путь к социализму. В России возникают чудные восприятия, и они на национальный вопрос смотрят иначе, чем мы…

Тито снова помолчал, затем взмахнул рукой, словно разрубая воздух, и голос его возвысился:

– Но мы не пешка на шахматной доске. Пока мы не увидим, как будет проясняться эта ситуация, никакой федерации быть не может. Дальше. Экономическая ситуация еще не созрела. У нас сейчас полным ходом идет выполнение пятилетнего плана, и Болгария стала бы для нас сейчас лишним грузом. Это бедная страна, а кроме того, она обязана выплачивать репарации Греции. А они такие же, какие болгары должны были выплатить и нам – это сорок пять миллионов долларов…

Убеждать членов политбюро в нереальности создания федерации с Болгарией больше не надо было. Все были против этого. Гораздо более сложным оказался вопрос, как к этому упрямству отнесутся в Кремле? Ведь в Москве не привыкли к подобному ослушанию.

– Я не верю, что русские остановятся лишь на экономическом давлении на нашу страну, – снова заговорил Джилас. – По моему мнению, основной вопрос состоит в том, будет социализм развиваться свободно или при помощи расширения границ СССР.

– Да, возврата из этой ситуации уже нет, – поддержал Джиласа Кардель. – Я хорошо знаю русских… Я изучил их логику. Они способны провозгласить нас даже фашистами, лишь бы создать перед миром морально-политическое оправдание для борьбы с нами…

Кардель глубоко вздохнул и выдохнул. Говорить такое ему, разумеется, было нелегко.

– Если бы они могли, они бы нас и физически уничтожили. Но я не верю, что они на это решатся только по внешнеполитическим причинам.

Тито горько усмехнулся. Ему уже докладывали о попытках покушения на него, но пока он приказал никому об этом не говорить, чтобы не будоражить людей: ведь была вероятность ошибки, что покушались именно на него.

ЦК КПЮ единогласно поддержал это решение и отверг ультиматум Сталина. Воздержался лишь один Жуйович. На следующий день, в полдень, проезжая мимо советского посольства, Джилас увидел стоящую там машину Сретена Жуйовича. Неспроста, видать, он так тщательно все протоколировал. Об увиденном Джилас тут же доложил Тито. От Жуйовича потребовали объяснений. Тогда Жуйович отделался общими фразами о том, что его пригласил советский посол Лаврентьев посоветоваться по поводу начала строительства гидроэлектростанции на Дрине, эти вопросы как раз и курировал Жуйович. Тито не хотелось верить в предательство своего боевого товарища, и на первый раз он ему поверил.

Разумеется, руководство Югославии отдавало себе отчет в том, что Сталин будет весьма недоволен занятой компартией Югославии позицией. Однако даже в самом кошмарном сне югославам не могло присниться, что сталинская реакция будет такой острой и решительной. Как казалось Белграду, расхождения в позициях КПЮ и ВКП(б) не были столь серьезными, чтобы могли послужить началом конфликта и даже разрыва не только на партийном, но и на государственном уровне. Но для Сталина такие решения политбюро ЦК КПЮ означали усиление независимой от Москвы политической позиции Югославии. Значит, наступила пора для самых решительных действий.

В качестве первого шага 18 марта глава советской военной миссии в Югославии генерал Барсков передал руководству ФНРЮ депешу маршала Булганина, тогдашнего министра обороны СССР, в которой предписывалось всем военным советникам и инструкторам в ближайшее же время покинуть Югославию. На следующий день, 19 марта, последовало и второе решение – советник-посланник Армянинов передал Тито телеграмму, в которой сообщалось о прекращении работы в Югославии всеми советскими гражданскими специалистами.

20 марта глава югославского правительства Йосип Броз-Тито направил в Москву на имя Молотова письмо, в котором, в частности, говорилось:

«Восемнадцатого марта генерал Барсков сообщил нам, что он получил депешу от маршала Булганина, в которой сообщается, что правительство СССР решило сразу отозвать всех военных советников и инструкторов с мотивировкой, что они окружены недружелюбием, т. е. что к ним в Югославии относились недружески.

Разумеется, правительство СССР может, когда захочет, отозвать своих военных специалистов, но на нас поражающе подействовала мотивировка, которой правительство СССР объясняет это свое решение. Проверив на основании этого обвинения отношение руководителей низшего звена нашей страны к советским военным советникам и инструкторам, мы пришли к глубокому убеждению, что нет места глубокой мотивировке их отозвания, что за все время их пребывания в Югославии отношение к ним было не только хорошее, но действительно братское и самое гостеприимное, какое вообще и принято в новой Югославии к советским людям. Поэтому для нас это весьма удивительно, непонятно и глубоко нас обижает неизвестная причина подобного решения правительства СССР.

Из всего этого проистекает, что вышеизложенные обстоятельства не являются причиной такого шага правительства СССР, и нашим желанием было бы, чтобы правительство СССР откровенно сообщило, в чем суть дела, и указало нам на все то, что, по его мнению, не соответствует хорошим отношениям между нашими двумя странами. Мы считаем, что такой ход вещей ущербен для обеих стран и что рано или поздно должно быть устранено все то, что мешает дружественным отношениям между нашими странами…

Примите и на этот раз выражение моего уважения».

Андрия Хебранг, которого к тому времени уже сняли со всех постов, оставив лишь членство в ЦК КПЮ, и Сретен Жуйович в последнюю неделю ни минуты не засиживались в Белграде. Они ездили по городам и весям, выступали перед рабочими и крестьянами, перед партийными и государственными функционерами с изложением своей позиции и очень быстро набирали очки. На их стороне была и история взаимоотношений сербского и черногорского народа со своим старшим братом – народом русским. Тито понимал, что его загоняют в угол, и чем дольше продлится нынешнее состояние югославского общества и компартии Югославии, тем меньше у него шансов будет победить. И пусть Тито до конца верил в свой успех, на душе у него было мрачно и беспокойно. Ведь страна оказалась в настоящей блокаде, равной, пожалуй, той, какую довелось выдержать России после вооруженного переворота, совершенного большевиками в октябре семнадцатого года. С той лишь разницей, что тогда на Россию ополчились капиталистические правительства, а сейчас, наряду со странами Запада, под давлением Сталина, против Тито выступило и все рабочее движение в Европе.

Он решил сыграть на опережение и назначил на 12 апреля очередной пленум ЦК КПЮ, на повестку дня которого вынесен всего один вопрос – позиция югославских коммунистов в отношении письма ЦК ВКП(б). На этом пленуме и должно решиться, за кем пойдет КПЮ – за Тито или за Сталиным, в лице его местных представителей Сретена Жуйовича и Андрии Хебранга.

И все же немало было и тех, кто не скрывал своего враждебного отношения к нему, Тито, лично и к проводимой им политике. Были даже попытки расправиться с ним. Пришлось прибегнуть к крайним мерам. Нелегко далось Тито это решение. Ведь он прекрасно знал, во что вылилось узаконение репрессий Сталиным в России, видел это собственными глазами, испытал на собственной шкуре. Это была оправдываемая сторонниками Тито борьба за стабильность внутри страны. В Югославии начались массовые аресты «сталинских шпионов». Наступил тот самый период, который был в России десять лет назад и за который полную ответственность несут два человека: Сталин и Тито. Ибо не может быть никаких оправданий тому, что уничтожались, порою лишь с видимым юридическим обоснованием, не самые плохие люди страны, а порою и цвет нации. И если в России «иностранных шпионов» отправляли в страну дикого холода – Сибирь и Заполярье, то в Югославии – в самое пекло, на адриатический остров Голи-оток, где не было ни одного деревца – сплошной камень, раскалявшийся на солнце до пятидесяти градусов, и укрыться от этого зноя было практически невозможно. Вдобавок к этому, часто дули пронизывающие, сшибающие с ног ветра. Люди страдали от обезвоживания организма, работая по двенадцать и больше часов в каменных карьерах. Причем, как и в тридцатые годы в Советском Союзе, нередки были случаи повторного осуждения людей за одно и то же «преступление», и в этом случае судьба, как их называли, «повторников» была еще более ужасной. Не многие выдерживали до конца: бывали случаи, когда люди бросались вниз головой в каменные джунгли острова, а то и в яму с гашеной известью, или пытались броситься со скалы в море. Однако не было ни одного случая спасения.

Люди гибли не только от страшных избиений, до полусмерти, начинавшихся еще во время транспортировки по морю. На самом Голом острове новичкам не раз приходилось проходить сквозь строй своих же собратьев по несчастью, желавших доказать таким образом, что они уже «осознали» свои ошибки и «перевоспитались». Причем бить должен был каждый, иначе отказника затем самого пропустят сквозь тот же строй. Гибли люди на Гол-Отоке и от неоднократных эпидемий: дизентерии или тифа. Правда, к счастью для югославов, весь этот лагерный кошмар, в отличие от сталинского, длился меньше пяти лет.

12 апреля 1948 года на Пленуме ЦК КПЮ подавляющее большинство делегатов проголосовало за линию Йосипа Броз-Тито.

6 мая были выведены из состава ЦК, исключены из партии и арестованы за антиюгославскую и антигосударственную деятельность Сретен Жуйович и Андрия Хебранг.

7 мая Хебранг был доставлен на слушания комиссии КПЮ, которые проходили в Сремской Каменице. Туда же доставили и Сретена Жуйовича. Дом хорошо охранялся, поскольку по Белграду ходили слухи о возможных активных действиях со стороны советских агентов.

Партийная комиссия утверждала, что располагает сведениями о сотрудничестве Хебранга с усташами в годы войны, а также о том, что Хебранг является советским шпионом, поскольку он поддержал Резолюцию Информбюро и выдавал государственные тайны Советскому Союзу. По поводу его ареста советский посол заявил протест и потребовал присутствия на заседании комиссии, однако его требование было отклонено. Хебранг не признал обвинений, но не отрекся от поддержки сталинского Информбюро. Позднее было объявлено, что он совершил самоубийство, повесившись на отопительной батарее в белградской тюрьме Главняча. Служебное расследование не проводилось, а обвинение против него не было доведено до суда в связи с его смертью.

А 28 июня 1948 года в столице Румынии Бухаресте состоялось очередное совещание руководителей стран-участниц нового политического объединения стран народной демократии – коммунистическое Информбюро, заменившего собой распущенный в 1943 году Коминтерн. Информбюро объединяло руководство коммунистических и рабочих партий стран так называемой «народной демократии», то есть вступивших на путь социалистического развития. Совещание прошло без участия югославской делегации. В резолюции, принятой на этом совещании, руководству Югославии вменялись в вину: мелкобуржуазный национализм, контрреволюционный троцкизм, меньшевизм, ликвидаторство, авантюризм, бюрократизм, ревизионизм и левацкая демагогия. А компартия Югославии называлась кулацкой партией, где господствует турецкий, террористический режим. Членов КПЮ призвали свергнуть руководство партии, если оно не подчинится данной Резолюции Информбюро.

В ответ на это, через месяц, с 21 по 28 июля в Белграде состоялся V съезд КПЮ, делегаты которого выразили сожаление по поводу принятой Резолюции Информбюро. В своем докладе на съезде Тито охарактеризовал акцию руководства СССР во главе со Сталиным следующими словами:

– Это, товарищи, выпад не только на руководство нашей партии. Это выпад на единство нашей партии, это выпад на кровью добытое единство наших народов, это призыв ко всем деструктивным элементам разрушить все то, что мы до сегодняшнего дня во благо наших народов создавали; это призыв к гражданской войне в нашей стране, призыв к уничтожению нашей страны…

Резолюция, принятая на этом съезде, всецело поддержала линию, проводимую Тито, а сам председатель партии (позднее переименованной в Союз коммунистов Югославии), не желая все же идти на полный разрыв со Сталиным и конфронтацию с Советским Союзом, завершил свою заключительную речь словами:

– Да здравствует Советский Союз! Да здравствует наш великий вождь и учитель Иосиф Сталин!

Однако это не помогло. Сталин уже принял решение в отношении Югославии.

В течение 1949 года с ФНРЮ странами восточного блока разрывались культурные, дипломатические и экономические отношения. Следовали обоюдные отзывы послов. Впрочем, в некоторых странах югославским дипломатам везло меньше: их попросту арестовывали под надуманными предлогами. Венгрия прекратила выплату послевоенных репараций, Албания разорвала все экономические договоры и соглашения и прекратила с Югославией все экономические связи. Остальные социалистические страны также постепенно отзывают свои договора о дружбе и сотрудничестве с ФНРЮ.

29 ноября 1949 года в том же Бухаресте, куда из Белграда переехала штаб-квартира Информбюро, была принята вторая антиюгославская резолюция, в которой говорилось, что «коммунистическая партия Югославии находится в руках убийц и шпионов», что борьба против нее – «международная обязанность всех коммунистических и рабочих партий». Внутреннее устройство Югославии, согласно этой резолюции, – фашистское, а ее внешняя политика – политика агрессии против восточных стран в союзе с США.

Подобная выкладка Сталина уже говорила о том, что он готов перейти от слов к действиям. Начиная с августа 1949 года к венгерско-югославской границе начали подтягивать несколько советских бронетанковых дивизий, дополненных венгерскими, польскими и чехословацкими частями. В газете «Правда» от 21 декабря 1949 года Вячеслав Молотов опубликовал статью, где подчеркивал, что «уже недалек тот час, когда предательскую клику Тито… постигнет позорная судьба преступных наемников империалистической реакции…».

И все же Сталин не решился на вооруженную интервенцию. Видимо, понимал, что с Тито будет справиться нелегко. Тем не менее отказываться от вооруженных провокаций на границе, в которых гибли югославские пограничники, он не собирался. В два-три раза были увеличены вооруженные силы в соседних с Югославией Венгрии, Румынии и Болгарии (причем в данном случае были грубо попраны и международные обязательства). Продолжали изгоняться из Румынии и Венгрии представители югославских национальных меньшинств. Более того, в 1950 году была полностью установлена экономическая блокада страны. Румыния прервала железнодорожное сообщение с Югославией. С другой стороны, выдвинули территориальные претензии к Югославии Болгария, претендовавшая на Македонию, и Албания, положившая глаз на Косово.

Именно тогда Тито и определился окончательно со своей внешней политикой. На заседании скупщины в апреле 1950 года он, в частности, заявил:

– Наше правительство будет прилагать все пропагандистские усилия и на всех международных форумах будет выступать против создания блоков и сфер интересов, так как глубоко оно убеждено, что подобные разделы мира действительно представляют постоянную опасность военных столкновений и катастрофу для человечества.

После Резолюции Информбюро и обострения отношений между Советским Союзом и Югославией начались гонения и на советских специалистов и просто русских людей, живших в Югославии. Стало понятно, что нужно немедленно покинуть эту страну, во избежание крупных неприятностей. Семейство Линицких со дня на день ожидало приказа из Центра. И он последовал: срочно покинуть Югославию, оставив все дела, и передислоцироваться в соседнюю Венгрию, но уже под другой фамилией. Там легализоваться и уже оттуда переехать в одну из западноевропейских стран.

А тут еще из Москвы через советское посольство пришло письмо от дочери Галины с печальным известием: скончалась бабушка Мария Николаевна. Галине пришлось самой хлопотать о похоронах. Разумеется, Борис ей помогал. Оказали помощь и в Управлении внешней разведки.

Однако «железный занавес» опустился, кажется, до самых подмостков политической жизни, холодная война набирала обороты, и взоры Иосифа Сталина обратились на Восток. Именно Азия стала главным внешнеполитическим направлением советского правительства.

Летом 1947 года Великобритания вынуждена была признать независимость своих крупнейших азиатских колоний, разделив их на две части – Индию и Пакистан, условно разделив их по религиозному признаку – индуистов и исламистов, в следующем, 1948 году независимость от британской короны получили Бирма и Цейлон.

В Китае в 1949 году к власти пришли коммунисты во главе с их лидером Мао Цзедуном, Народно-освободительная армия Китая изгнала с континента партию Гоминьдан и армию генералиссимуса Чан Кайши, перебазировавшихся на остров Тайвань. Значит, следовало направить в Китайскую Народную республику наиболее опытных разведчиков. Таковым на Лубянке уже давно считали Леонида Линицкого. И его в 1950 году отозвали из Венгрии в Москву.

Ему дали небольшой отдых. Предложили поехать в Индию. Разумеется, от такого шанса не отказываются. Тем более что впервые нужно было ехать легально – врачом только что открытого посольства Советского Союза в Индии. Разумеется, под этим прикрытием он будет заниматься разведкой. Вот только жена подкачала: Екатерина Фёдоровна тяжело заболела, к тому же подкосила ее и смерть матери, которую она даже не смогла проводить в последний путь, и стало понятно, что она больше не помощник Леониду Леонидовичу. Но отменить приказ руководства уже было невозможно, и Линицкий отправился на новое место командировки – в столицу Индии Дели.

Ехать пришлось долго, на поезде, в двухместном купе. Линицкий стоял в узком вагонном коридоре у открытого окна и смотрел на перрон. Его провожало все семейство: жена, дочь с внучкой и сын. Не хватало только зятя, Виноградова. Но к тому моменту Галина с мужем уже была на грани развода, и жили они порознь. Как говорится, лишь после свадьбы поняли, что не сошлись характерами.

В самый последний момент на перроне началась какая-то суматоха, появилась небольшая группа людей, многих из них пассажиры и провожающие узнавали, улыбались, хлопали в ладоши, некоторые, наиболее ретивые даже стали просить автографы. Линицкий поначалу не понял, в чем дело. Оказалось – это советские деятели культуры, артисты, писатели, художники ехали тем же поездом целой делегацией в Индию по культурному обмену. Раздался третий, затяжной гудок паровоза, закрутились колеса, из трубы пыхнул дым. Поезд медленно тронулся.

Последний раз помахав рукой провожающим, Линицкий зашел в свое купе, закрыл дверь, расстегнул пиджак, повесил его на плечики, ослабил, а затем и вовсе снял галстук, удобно устроился на сиденье, положил перед собой свежий выпуск газеты «Правда» и собрался читать. В этот момент дверь купе отворилась и в проеме показалась высокая худощавая фигура высоколобого, с зачесанными назад темными волосами и крупным носом мужчины. Линицкий в удивлении поднял глаза и внимательно смотрел на вошедшего, лицо которого ему показалось весьма знакомым. А тот неторопливо внес в купе чемодан, легко поднял его и положил на верхнюю полку. Только после этого обратился к соседу по купе.

– Здравствуйте!

– Добрый день! – ответил Линицкий.

– Что вы на меня так смотрите?

– Просто у вас весьма выразительное и запоминающееся лицо. И мне оно кажется знакомым почему-то, хотя я явно встречаю вас впервые.

Попутчик устроился на своем месте, лихо снял светлый пиджак, повесил его на крючок и улыбнулся:

– Ну, вы мне тоже напоминаете некоего профессора, которого тем не менее я также вижу впервые.

У Линицкого были аккуратно с четким пробором причесаны слегка рыжеватые волосы, небольшие усики и действительно профессорская (из дореволюционных времен) бородка. Линицкий в ответ тоже улыбнулся.

– Ну, тогда, чтобы прекратить всякие недоразумения, давайте познакомимся. Линицкий Леонид Леонидович, врач. Сотрудник советского посольства в Индии, – он протянул руку для рукопожатия.

– Черкасов Николай Константинович, артист, – пожал тот протянутую ему руку. – У нас делегация едет в рамках культурного обмена с молодой республикой.

Линицкий засмеялся, хлопнув себя ладонью по лбу.

– Ну, конечно! А я все думаю, где я вас видел. Простите, ради бога. Это все оттого, что в силу моей занятости у меня не так много времени ходить в кино, а тем более в театр.

– Зато сейчас у нас будет времени вагон – поезд до Дели идет долго! – ответил Черкасов.

– Увы! Я думаю, с таким попутчиком, как вы, Николай Константинович, время пробежит слишком быстро.

В дверь купе постучали, и после обоюдного ответа: «Войдите!» дверь отворилась, и в проеме двери показался невысокий, одетый в светлый костюм мужчина.

– Николай, как ты тут устроился?

– О, Всеволод Илларионович, пожалуйте к нам, – Черкасов жестом пригласил его войти. – Вот, познакомьтесь. Это врач советского посольства в Дели Леонид Леонидович Линицкий. А это – народный артист СССР, лауреат Сталинских премий, наш светоч режиссер Всеволод Илларионович Пудовкин.

– Не ерничай, Николай. К чему такая торжественность? – Пудовкин протянул Линицкому руку. – Весьма рад знакомству.

– Взаимно! – улыбнулся Линицкий. – Я так понимаю, вы товарищей из Индии едете учить снимать кино?

– Ну, не совсем уж и учить, – возразил Пудовкин, садясь рядом с Черкасовым. – Они, между прочим, еще два года назад сняли свой первый и весьма неплохой фильм. «Дети земли» называется. А в прошлом году в Бомбее и Калькутте состоялся первый фестиваль советских фильмов. И вот наш ВОКС, простите, Всесоюзное общество культурных связей, кое я имею честь возглавлять, решило проявить интерес к индийской кинематографии. Вот мы с Николаем Константиновичем и едем туда, так сказать, пропагандировать наш опыт.

– Более того, могу добавить, – взял слово Черкасов, – что у нас уже даже есть опыт общения с индийскими товарищами. Так, руководитель их кинематографии Сатьяджит Рей приезжал к нам и уже знаком с теоретическими трудами Пудовкина-режиссера, а в разговоре со мной выяснял подробности творческого метода Сергея Эйзенштейна при работе над фильмом «Иван Грозный».

– Кстати, Леонид Леонидович, вы, как дипломат, не могли бы нас немного просветить в плане того, кто такой этот Джавахарлал Неру? – попросил Пудовкин.

– Отчего же! – согласился Линицкий. – 61-летний Джавахарлал Неру родился в семье, принадлежавшей к высшей касте индийского общества – кашмирских брахманов. А его отец, Мотилал Неру, в свое время был одним из руководителей крупнейшей в стране партии, которую и возглавляет сейчас Джавахарлал, – Индийский национальный конгресс. Между прочим, Джавахарлал в переводе с хинди означает драгоценный рубин. Он окончил престижную английскую школу в Харроу в Лондоне, а в 1912 году окончил юридический факультет Кембриджского университета. Там же познакомился и с деятельностью только что вернувшегося из Южной Африки Махатмой Ганди. Он позиционирует себя как приверженец социализма, но по своей идеологии весьма далек от этой идеи, ориентируясь, скорее, на американскую кабальную «помощь» и зверские репрессии по отношению к коммунистам и другим прогрессивным деятелям.

– Кстати, дочь Индира имеет какое-то отношение к этому самому Махатме? – поинтересовался Пудовкин.

– Абсолютно никакого, хотя познакомилась с Махатмой еще в двухлетнем возрасте, а в восемь лет по его совету организовала в родном городке детский союз по развитию домашнего ткачества. В сорок втором году она вышла замуж за парса Фероза Ганди, представителя небольшой группы индийцев иранского происхождения, тем самым оба пренебрегли кастовыми и религиозными барьерами, поскольку межкастовые браки считались ортодоксальными индусами кощунством по отношению к древним законам и обычаям. Они познакомились в Лондонской школе экономики, где оба и учились.

– Как вы лихо все это рассказали, – улыбнулся Черкасов.

– Работа у меня такая, товарищи, – улыбнулся в ответ Линицкий.

– Простите, я не знал, что знания биографий лидеров страны пребывания входит в обязанности посольских врачей.

– Коля, а как же: ведь и докторов приглашают на разного рода государственные приемы.

– Благодарю вас за понимание, – Линицкий кивнул теперь уже в сторону Пудовкина.

Работы в посольстве по медицинской линии было не так много. К тому же Пудовкин оказался прав: Линицкому приходилось нередко бывать и на разного рода правительственных приемах, что, впрочем, также входило в круг обязанностей Линицкого уже по линии разведки. На одном из таких мероприятий Леонид Леонидович оказался рядом с Индирой Ганди, работавшей в то время личным секретарем отца-премьер-министра. Посольский фотограф поймал этот момент и щелкнул фотоаппаратом. При этом Индира машинально поправила прическу и тут же улыбнулась.

– Факт для истории, – махнул рукой фотограф.

Через год Линицкого снова отозвали на родину. Предложили на выбор: либо кабинетная работа в центральном аппарате, либо длительная командировка в Китай. Разумеется, Линицкий выбрал Китай.

– Ну что же, Леонид Леонидович. Мы в вашем решении и не сомневались. Тем более, у вас уже достаточно большой опыт семейной командировки.

Намек был более чем прозрачный. И он с удовольствием сообщил об этом Екатерине Федоровне.

– Вот видишь, Катенька! Хоть и наступила наша с тобой золотая осень, но мы еще сыграем на нашей золотой скрипке какой-нибудь полонез.

Но состояние здоровья Екатерины Федоровны не позволило ей вновь включиться в активную разведывательную работу.

– Увы, мой дорогой! Я уже тебе не помощник.

Она грустно улыбнулась, сидя на диване рядом с дочерью. Аллочка спала в своей кроватке, и были те минуты спокойствия, когда вся взрослая часть семьи Линицких могла собраться вместе. Борис переглянулся с сестрой и тут же вновь углубился в чтение (или сделал вид) толстой книги. Борис в этом году заканчивал учебу и уже знал, что служить он будет на Дальнем Востоке.

Леонид Леонидович перехватил буквально секундное переглядывание детей, и у него в мозгу вдруг родилась, на первый взгляд, авантюрная мысль. И все же он решил эту мысль озвучить.

– Галочка, как ты смотришь на то, чтобы поехать со мной вместо мамы?

– Я?! Вместо мамы?

Лицо ее мгновенно налилось краской, сердце радостно заколотилось. Конечно же, она хотела бы поехать с отцом, она уже давно мечтала о разведываетльной деятельности, но в то же время и прекрасно понимала, что одного ее желания мало.

– Ты шутишь? – практически одновременно спросили мать и дочь.

Борис вздрогнул и отложил книгу в сторону, подняв глаза на отца.

– Отнюдь! Ты – человек волевой и решительный, ты знаешь, пускай пока лишь поверхностно, в чем заключается работа разведчика. Если мне руководство даст добро, нюансам и всему прочему я тебя сам обучу.

– Галка, и почему не я первый родился? – вздохнул Борис.

Галина в ответ лишь показала ему язык, а сама ответила:

– Я согласна, пап. С Аллочкой мама посидит. Правда же?

– Конечно! Тем более что сейчас обстановка в мире уже не такая, что до войны. К тому же ехать предстоит в коммунистический Китай.

На семейном совете вопрос был решен. Линицкий написал рапорт руководству внешней разведки с предложением поехать в командировку не с женой, а с дочерью, чем весьма озадачил всех. Было ясно, что скорого ответа не последует. А пока суд да дело, Леонид Леонидович превратился в наставника для Галины, наставника сурового, не делающего дочери никаких поблажек.

Обучение длилось несколько месяцев, после чего Галину направили в учебный центр для окончательной подготовки к внешней разведывательной деятельности. А Линицкому пришлось пока отправляться в Китай одному с паспортом гражданина одной из европейских стран. Время торопило. Попрощавшись с семьей, он отправился на военную авиабазу в Кубинке, где его уже ждал спецборт.

8 апреля 1952 года самолет оторвался от земли курсом на восток. Лететь пришлось долго – почти целые сутки, со многими посадками и пересадками: Казань, Свердловск, Омск, Новосибирск. А беспокойство за семью и за то, что не успел за все отчитаться, не давало покоя. Из аэропорта в Новосибирске отправил домой открытку, благо ждать пересадки на другой самолет там пришлось целый час в самую рань – с половины пятого утра до половны шестого (в Москве же ночь только началась): «Катенька, в моем бумажнике (втором) имеются отчетные документы по кронам. Если понадобятся, найдешь там, но, вероятнее, они никому не понадобятся».

Следующая остановка была в Красноярске. Линицкий с грустью смотрел в иллюминатор, будто предчувствуя что-то нехорошее. И только Байкальские горы, а затем и «славное море – священный Байкал» заставили его оживиться. Он впервые увидел эту красоту. Как жаль, что вся синь воды оставалась подо льдом. Только трещины да полыньи были видны, да и те скованы тонким, более темным льдом. От переполнения чувств даже запел вполголоса:

Другой берег озера был покрыт густым, как дым, туманом.

Еще одна посадка была в Улан-Удэ, предпоследняя на территории Советского Союза – в Иркутске.

Иркутск, в отличие от всех других мест, встретил настоящей весной. Несмотря на всего лишь 9 апреля, снега нигде не было, что немало удивило Линицкого, слышавшего о суровой и долгой сибирской зиме.

После Читы умиротворение и расслабленность закончились – до границы с Китаем рукой подать.

Харбин встретил Линицкого весенним теплом и распускающейся зеленью. У него невольно подкралась мысль о том, как закольцевалась его жизнь: ведь он провел в этом русско-китайском городе первые месяцы своей жизни, и теперь ему снова предстояло здесь прожить какое-то время. Разумеется, он и не мог ничего помнить о нем, ничего в нем узнавать тоже не мог. Хотя перед командировкой внимательно изучил по картам все улицы, улочки, переулки, площади.

Инкогнито встретился с советским консулом, получил от него последние инструкции из Центра.

Время стремительно неслось вперед, унося за собой пыль прошлого. В конце лета наконец прилетела к нему дочь Галина. Как они оба обрадовались встрече, будто не виделись не несколько месяцев, а много лет. Лишь по каким-то едва заметным его опытному глазу повадкам дочери Леонид Леонидович понял, как она волнуется. Как-никак, это ее первое задание. Ничего страшного: она же под его присмотром. А потом, когда полностью окунется в работу, сразу куда-то исчезнет ненужное волнение.

Новый, 1954 год отец и дочь Линицкие встречали вместе в уютном маленьком ресторанчике. Сидели, вспоминали Екатерину Фёдоровну, Бориса и, конечно же, маленькую Аллочку. Как она там? Справляется ли с ней бабушка? Леонид Леонидович ударился в воспоминания, рассказывал Галине о новогодних праздниках, которые ему довелось встречать одному, не только вдали от жены и семьи, но даже и от родного Отечества.

6 января Линицкий решил написать письмо в Москву жене. Разумеется, тогда он не знал, что это его письмо станет последним.