«Земля, состоящая из камней, огромных и ужасных скал, не должна была называться Новой Землей[25]. <…> Я не видел ни одной горсти почвы, и хотя я уже высаживался (на берег) во многих местах <…> там не было ничего, кроме мха и небольших чахлых кустарников. Я бы скорее поверил в то, что это — земля, которую Господь даровал Каину»[26].

Таковы первые впечатления Жака Картье[27] от Канады, и это были впечатления жестоко разочаровавшегося исследователя. Король Франциск I[28] поручил Жаку Картье отправиться в Новый Свет для поисков золота и путей в Азию. С такими намерениями Картье отчалил из небольшого порта Сен-Мало во Франции 20 апреля 1534 г., располагая двумя кораблями и командой в составе 61 человека. Проведя свои корабли сквозь множество грозных айсбергов у мглистого северного берега острова Ньюфаундленд, Картье в начале июня пересек пролив Белл-Айл и исследовал побережье полуострова Лабрадор в юго-западном направлении на протяжении приблизительно 200 км, или 125 миль. На берегу он повстречал несколько «диких и грубых людей», которые «были одеты в звериные шкуры», а их волосы «были завязаны на макушке в пучок, подобный собранному пучку сена, с вонзенными в середину гвоздем или чем-то подобным; в них они вплетали несколько птичьих перьев». Как не похожи были эти аборигены на процветающих азиатских торговцев или богатых золотом и серебром ацтеков, которых Картье надеялся обнаружить! Зная, в чем состояла его миссия и каковы были его ожидания, нам понятны первоначальная растерянность Картье и его негативная характеристика Канады и людей, с которыми он столкнулся. Мир аборигенов начала XVI в. был гораздо сложнее и разнообразнее, чем мог подумать Жак Картье. Мы можем только гадать о том, что же подумали о нем сами индейцы. Но мы знаем, что они любили родную землю и обладали глубинной духовной связью с ней.

Археологи полагают, что предки аборигенных народов Канады мигрировали туда из Сибири по Беринговому перешейку[29] более 12 тыс. лет назад, в конце ледникового периода. Охотники на доисторических бизонов, карибу, лосей, мамонтов, мастодонтов и прочих крупных млекопитающих, они стремительно продвигались вперед — в среднем примерно на 80 км (50 миль) в течение одного поколения, до тех пор пока примерно 10,5 тыс. лет тому назад не заселили все пригодные для обитания пространства Северной и Южной Америки, освободившиеся от растаявших ледников. Несколько тысяч лет спустя ледники отступили настолько далеко, что некоторые из аборигенных народов смогли заселить Центральную Канаду, а также берега Гудзонова залива и залива Джеймс.

Несмотря на дошедшие до нас предания карфагенян и финикийцев, легенды об ирландском святом Брендане Мореплавателе[30] и других путешественниках, относящиеся к периоду от Бронзового века до позднего Средневековья, контакты между Канадой и Европой, как представляется, начались около тысячи лет назад благодаря викингам. Эти скандинавы были мореплавателями и авантюристами, и в течение IX в. они быстро освоили Северную Атлантику. Скандинавские саги описывают несколько путешествий викингов в Северную Америку, после того как они обосновались в Гренландии в конце этого столетия; самые знаменитые из этих героических историй повествуют о зимовке Лейфа Эрикссона около 1000 г. в месте, которое он назвал «Винланд». Возможно, что обитатели Гренландии совершали эпизодические набеги через Девисов пролив на остров Баффинова Земля, полуостров Лабрадор и остров Ньюфаундленд, а скандинавское поселение, раскопанное на севере Ньюфаундленда, в местечке Л’Анс-о-Медоуз, было только одним из множества пунктов, где они высаживались или зимовали. Саги и данные раскопок показывают, что скандинавы обследовали достаточно большой участок северного побережья Канады, а также то, что эпизодические контакты между ними и аборигенным населением северных районов Северной Америки сохранялись на протяжении многих лет. Однако базис для торговли или мирного товарообмена был небольшим, и аборигены эффективно обороняли свою землю от незваных гостей, до тех пор пока упадок скандинавской колонии в Гренландии в XIII в. не положил конец их вторжениям[31].

Эти контакты происходили в течение теплой климатической фазы, которая продолжалась два столетия[32]. Очевидно, затем наметилось ухудшение климата, которое побудило скандинавов оставить этот регион. Только в 1497 г., через пять столетий после Лейфа Эрикссона, плавание Джона Кабота из английского Бристоля возобновило европейские контакты с Канадой. И опять существуют легенды и гипотезы о более ранних путешествиях, однако даже в том случае, если плавание Кабота не было первым, оно, несомненно, являлось единственным имевшим последствия. Это путешествие было частью взрывоподобной морской экспансии XV в., которая к 1520 г. принесла европейцам владения по всему миру. Кабот (урожденный Джованни Кабото), равно как и его современник Христофор Колумб, полагал, что наиболее короткий и прямой маршрут к рынкам пряностей на Дальнем Востоке можно обнаружить, если плыть в западном направлении. Получив поддержку в Англии своего плана разведки в более высоких (по сравнению с Колумбом) широтах, Кабот высадился, вероятно, на севере острова Ньюфаундленд, месяц плавал вдоль открытой им береговой линии и затем вернулся в Бристоль, где представил отчет о своем путешествии и получил за это королевскую пенсию[33].

Разведывательная экспедиция Кабота и поиски, предпринятые Жуаном Фернандешем[34] (1500), братьями Корте-Реал[35] (1500), Жуаном Алварешем Фагундешем[36] (1520–1525) и Джованни да Верраццано (1524–1528)[37], показали, что легкодоступного западного пути в Индию не существует. И все-таки Кабот после своего возвращения сообщил о богатствах иного рода — косяках трески[38]. В Европе уже присутствовал устойчивый рынок сбыта этой рыбы — европейцы из поколения в поколение ловили треску в Северном море и около Исландии. Вскоре после плавания Кабота рыбаки из Португалии, Франции и Британии начали промышлять треску на отмелях возле Ньюфаундленда и Новой Шотландии. К 1550-м гг. в добыче и торговле ньюфаундлендской треской были заняты сотни кораблей и тысячи людей, ежегодно курсировавших между европейскими портами и новыми рыбопромысловыми районами.

Одновременно с рыболовами появились и китобои, в особенности баски из Северной Испании и Юго-Западной Франции. Они приметили узкий пролив Белл-Айл, где теснота облегчала их промысел. В 1560 — 1570-х гг. ежегодно более тысячи человек, занимавшихся китобойным промыслом, проводили здесь лето, а иногда и зимовали. Рыбаки и китобои были в большей степени заинтересованы в освоении прибрежных канадских вод, нежели канадских земель, однако исподволь посредством контактов с аборигенным населением они наладили третий вид промысла. В Европе существовал прекрасный рынок для мехов и кож, которые рыболовы могли выторговывать у аборигенов, когда наладили с ними дружеский товарообмен. Ко второй половине XVI в. специально для этого стали организовываться экспедиции.

В 1534 г., когда Жак Картье обследовал залив Св. Лаврентия, он не только столкнулся с рыболовецкими судами и посетил бухты, уже получившие названия от баскских китобоев, но также выменивал пушнину уиндейцев-микмаков в заливе Шалёр. Картье, однако, имел другие намерения. К тому времени стало ясно, что Колумб на западе обнаружил не Индию, а новый континент, который уже был назван Америкой. Все же еще существовала надежда найти путь через этот континент, но испанский опыт в Мексике и Перу определил новую цель для исследований. Ко времени Картье конкистадоры (conquistadores) завоевали Мексику ацтеков и Перу инков, захватили сокровища не менее ценные, чем богатства Дальнего Востока. Поэтому грамота короля Франции уполномочивала Картье искать «некоторые острова и страны, где, как говорят, должно быть большое количество золота и прочих богатств».

Хотя первоначальное разочарование Картье Канадой впоследствии не имело оснований, его оценка оказалась точной в одном определяющем вопросе. По сравнению с большей частью Западной Европы Канада — суровая территория. Исключая прерии и Тихоокеанское побережье, канадский климат севернее 49° с.ш. похож на европейский к северу от 60° с.ш., т. е. климат Норвегии, центральной Швеции и Финляндии. Другими словами, Канада — прежде всего северная страна. Южнее 49-й параллели, в южном Онтарио, в долине реки Св. Лаврентия и в прериях климат подобен восточной части Центральной Европы и западным районам бывшего СССР. Лишь прибрежная часть Британской Колумбии и Приморские провинции[39], за исключением Ньюфаундленда, сравнимы в плане климатических условий с Францией и Британскими островами. Только в южной части Британской Колумбии, прериях, южном Онтарио, долине реки Св. Лаврентия и южных Приморских провинциях период вегетации растений продолжается 160 дней, достаточных для того, чтобы сделать возможным крупномасштабное сельское хозяйство. В результате большая часть сегодняшней Канады лучше подходила для жизни аборигенных охотников и рыболовов, чем для европейских фермеров-земледельцев, которые шли по следам первопроходцев.

Этот основополагающий факт канадской географии в огромной степени повлиял на направленность взаимоотношений между индейцами и незваными европейскими гостями. В отличие от тех земель, которые впоследствии стали Соединенными Штатами, только немногие области этого северного мира были пригодны для фермерства. Это означало, что конфликт между теми и другими за владение землями поначалу был существенно менее острым, чем в США, где климат и география позволяли заниматься сельским хозяйством. Это в свою очередь приводило к тому, что коренные народы вынуждали оставлять свои лучшие земли; здесь конфликт был неизбежен, поскольку пришельцы забирали их для собственного пользования. В Канаде до XIX в. европейцы по большей части были вознаграждены щедрыми рыбными промыслами, которые они нашли у Атлантического побережья, и теми богатствами, которые туземцы добывали в лесах.

Борьба за богатства лесов началась примерно через полвека после того, как Жак Картье бросил первый неодобрительный взгляд на индейцев монтанье на побережье полуострова Лабрадор. В 1588 г. два его племянника добились от короля Франции Генриха III краткосрочной монополии на торговлю с монтанье и другими индейцами. Это свидетельствовало о начале борьбы за контроль над пушной торговлей, которая продолжалась несколько веков и вскоре была включена в контекст имперского противостояния между Францией и Англией, оспаривавших контроль над северной частью континента. Эта борьба была одной из движущих сил европейского вторжения, и ее исход повлиял на состояние современной политической карты Северной Америки. Торговля мехами сама по себе разрушала индейский мир со многих сторон. Она провоцировала конфликты между группами, стремившимися взять под контроль поставку пушнины европейцам и торговые пути в глубь страны. Она приводила к распространению эпидемических болезней, заставляла мигрировать целые племена, вносила технологии Железного века в хозяйственный уклад Каменного века и втягивала индейские племена в международную рыночную систему. Эти изменения оказывали неодинаковое воздействие на различные группы канадских индейцев. Аборигенная Канада накануне контакта с европейцами была слишком богатым и сложным миром — и в географическом, и в культурном отношении. Однако приход европейцев изменил ее навсегда.

Канада практически так же велика, как Европа; она занимает территорию почти в 13 раз больше, чем составленные вместе территории ее стран-основательниц Франции и Англии. Действительно, масштаб — это основополагающий факт истории Канады. Те, кто пожелал бы осваивать ресурсы этой обширной территории, и те, кто после этого захотел бы объединить ее в единое государство-нацию, должны были встретиться с необходимостью организации перевозок на дальние расстояния и систем коммуникации. С самого начала вплоть до наших дней это было самым выдающимся достижением, равно как и весьма затратным предприятием.

Обширные размеры Канады и северный климат предполагали необычайно разнообразный ландшафт. Покрытая мхом и кустарником земля, которую Жак Картье обнаружил на побережье Лабрадора, была типичной для большей части Канады севернее «линии лесов»: для продуваемой ветрами арктической тундры северного Лабрадора, полуострова Унгава, большей части Северо-Западных территорий и островов Канадского Арктического архипелага. Хотя земля на вид казалась бесплодной, она не была бедна дичью. Северный лес — там, где он встречался с тундрой, был домом, как и по сей день, для мускусных быков и когда-то многочисленных неприхотливых арктических карибу — небольших выносливых животных семейства оленевых. Стада карибу проводят лето на севере от «линии лесов» и в отличие от покрытых густой шерстью мускусных быков зимой возвращаются на юг, в леса. Наиболее важные промысловые пушные животные тундры — заяц-беляк, песец, волк и росомаха. Озерная форель, сиг, щука и арктический голец изобилуют в прибрежных реках. Прибрежные воды на севере являются местом обитания кольчатой нерпы (акиба) и морского зайца (лахтак), моржа (исключая Западную Арктику), нарвала, белухи и белого медведя.

На юг от «линии лесов» большая часть Канады восточнее озера Виннипег и долины реки Маккензи является частью Канадского щита, где тысячи лет назад огромные скалистые области были очищены от почвы массивными континентальными льдами. Между этими бесплодными регионами земля была покрыта вечнозеленым «бореальным» или северным лесом из сосны, ели и американской лиственницы. В XX в. канадская «Группа семи»[40] пыталась передать суть этого пейзажа на холсте. У них получились романтические образы. Европейские исследователи и первые торговцы мехами видели их совершенно другими: чтобы выжить, им приходилось вступать в борьбу с этой суровой реальностью. В XIX в. великий исследователь, географ и торговец пушниной Дэвид Томпсон[41] дал такую характеристику этим местам:

«Я называл этот район Каменистым… Здесь нет почти ничего, кроме скал с бесчисленными озерами и реками… Лето длится от пяти до шести месяцев, или точнее — это сезон охоты, с частыми заморозками и жарой, но всегда отравленный москитами и прочими летающими насекомыми <…> до такой степени, что даже пугливый лось в некоторые дни настолько измучен ими, что перестает заботиться о своей жизни, и охотники пристреливают его в таком состоянии; и тучи насекомых вокруг него настолько велики и плотны, что охотники не отваживаются подойти к убитому животному в течение нескольких минут».

В XVIII в. служащие Компании Гудзонова залива (КГЗ) рассматривали эту лесистую местность Канадского щита как «продовольственную пустыню»; они полагали, что дичи для пропитания там слишком мало, чтобы содержать цепь торговых факторий.

В сердце Канадского щита Гудзонов залив и залив Джеймс образуют одни из самых больших водных ворот в глубь Североамериканского континента. От реки Нельсон на западе до реки Руперт на юго-востоке к этим заливам примыкают обширные заболоченные пространства, простирающиеся в глубь материка на расстояние до нескольких сотен миль. В XIX в. эта кишащая насекомыми топь была прозвана торговцем КГЗ Джеймсом Харгрэйвом «землей лягушек и трясины». С этим удачным названием после 1670 г. она стала канадской базой компании на два первых столетия ее деятельности. Каким же поразительно недружелюбным местом должна была она казаться людям, прибывающим с Британских островов с их умеренным климатом Джеймс Айшем, торговец КГЗ в начале XVIII в., наглядно описывал опасности зимовки в этом районе:

Вокруг Гудзонова залива торговцы, равно как и индейцы, могли найти пасущихся оленей, лесных карибу и лосей, которых Дэвид Томпсон описывал как «гордость леса». Среди прочих животных, ценных как с точки зрения мяса, так и меха, следует назвать медведя, лисицу, бобра, ондатру, куницу, канадскую выдру, рысь, кролика и зайца — зверей, которые и сейчас в изобилии там встречаются. Среди множества видов рыбы встречались озерная форель, сиг, осетр и щука. Весной и осенью было много уток и гусей. В первых отчетах торговцев мехами пояснялось, что большие крупные тундровые карибу перемещались по всей низменности близ Гудзонова залива в восточном направлении вплоть до залива Джеймс. С наступлением сезона Гудзонов залив и залив Джеймс становятся местом гнездования миллионов белых (снежных) гусей и канадских казарок. Далеко в глубине материка между нижним течением реки Саскачеван и Лесным озером, находилось одно из самых больших в мире мест размножения ондатры.

Северный лес врезается в зону смешанных лиственных лесов, которые простираются вплоть до Нью-Брансуика и Новой Шотландии. Именно там росли пригодные для строительства каноэ березы, достигавшие огромных размеров — 15 см (6 дюймов) и более в диаметре — и столь ценимые аборигенами за свою кору. Здесь, особенно вдоль течения реки Рейни-Ривер вплоть до Лесного озера, произрастал дикий рис — питательный продукт как для индейцев, так и для европейцев; залив Св. Лаврентия был богат треской, макрелью, угрями, ракообразными, а также китами и тюленями.

Там, где Канадский щит соприкасается с равнинами внутренних районов Запада, расположена цепь больших озер, богатых рыбой; наиболее известными из них являются Лесное озеро, озеро Виннипег, озеро Атабаска, Большое Невольничье озеро и Большое Медвежье озеро. Равнины тянутся, начиная от границы США вплоть до дельты реки Маккензи и на запад — от Канадского щита до Скалистых гор. Эта слегка холмистая область имеет два четко выраженных уступа — один из них находится в Западной Манитобе (уступ Манитобы[42]), а другой — плато Миссури в Центральном Саскачеване. Части этого региона, более всего долина реки Ред-Ривер, необычайно плоские. Действительно, эта долина является одной из самых плоских равнин Северной Америки. В прошлом там было дно древнего озера; ей присущи чрезвычайно мощные наводнения каждый раз, когда льды блокируют низовья реки Ред-Ривер во время сезона весенних паводков. Это стихийное бедствие случается часто, поскольку снега в верховьях этой бегущей на север реки тают раньше, чем в низовьях. Европейские первопоселенцы познали эту опасность на своей шкуре.

За реками Норт-Саскачеван и Саскачеван северный лес простирается вплоть до Скалистых гор и реки Юкон. В этом лесном регионе долина реки Пис-Ривер была одним из богатейших мест обитания дичи. «На обоих берегах реки, даже не видимых отсюда, — рассказывал исследователь и торговец Александр Маккензи[43], — располагаются громадные равнины, которые изобилуют [лесными] бизонами, лосями, волками, лисами и медведями». Впечатленный пасторальными пейзажами А. Маккензи называл долину реки Пис-Ривер одной из прекраснейших местностей, которые он когда-либо видел. На юг от реки Норт-Саскачеван и Саскачеван леса постепенно уступают место открытым лугам, живописно охарактеризованным первыми торговцами мехами как «островки деревьев в море трав». Эта граница между лесами и равнинами стала известна как «парковый лес», а также — вместе с лугами, расположенными далее на юге, — как «огненный край», поскольку в прериях часто случаются пожары необъятных размеров. «Парковые леса» и прерии изобиловали дичью, особенно степными бизонами — крупнейшими наземными животными Северной Америки, достигающими в весе 900 кг (2 тыс. фунтов). Летом, во время брачного сезона, бизоны собирались на лугах, а осенью возвращались в соседние леса, спасаясь там от зимних холодов. По всем отчетам, летние стада бизонов были действительно громадны. «Никогда еще я не видел столько бизонов, — рассказывал один из обитателей прерий в июле 1865 г., столкнувшись со стадом бизонов в бассейне реки Батл в Восточной Альберте. — Леса и равнины были полны ими. В полдень мы подъехали к большой круглой равнине, возможно, миль десять в диаметре; я сидел на своем коне на вершине пригорка, обозревая эту равнину сверху, и подумал, что поместить туда еще хотя бы одного бизона невозможно. Вся прерия представляла собой одну сплошную массу (этих животных. — Ред.)…» Эффект этих огромных стад в прериях был подобен эффекту роя саранчи: после того как они проходили по лугам, позади оставалась пустая земля, а близлежащие леса превращались в утоптанную равнину.

В лесах обитали американские лоси, вапити[44], вилорогие антилопы и чернохвостые олени. В зарослях осинника прекрасно чувствовали себя бобры, а крупные стаи волков охотились на бизоньи стада, убивая молодняк, старых и больных особей. На западе над равнинами возвышались Скалистые горы, простиравшиеся до побережья нынешней Британской Колумбии. Продвижение через эту необычайно красивую местность, соединяющую горы, плато и леса во времена путешествий на каноэ было очень опасным. Большинство рек имеет пороги, на которых вода мчится бурными потоками через узкие ущелья, такие как Хелс-Гейт[45] в нижнем течении реки Фрейзер. Пеший обход этих препятствий был часто весьма рискован, а иногда невозможен. «В месте, где мы совершили нашу высадку, — писал Александр Маккензи о каньоне на реке Пис-Ривер, — река составляет не более 50 ярдов[46] шириной и протекает между колоссальными скалами, от которых иногда отрываются громадные куски и падают с огромной высоты, дробясь на маленькие камни с острыми краями <…> у нас не было никакой альтернативы, <…> кроме прохода в горах, по которому мы перетащили каноэ, а также пожитки…»

Частично по причине своей труднодоступности Британская Колумбия обнаруживает большее географическое разнообразие, чем любой другой регион Канады. Здесь находятся и очень влажные, и очень засушливые области. Горы вдоль побережья, открытые для насыщенных влагой западных ветров, покрыты плотным густым дождевым лесом, в то время как высокие, продуваемые ветрами склоны Скалистых гор одеты вечнозелеными лесами, состоящими из ели, пихты и сосны. В противоположность этому плато с подветренной стороны береговых линий менее густо покрыты травой и полынью. Почти вся фауна, распространенная на восток от Скалистых гор, исключая степных бизонов, обнаруживается и здесь, но уникальными обитателями Британской Колумбии были и до сих пор являются горный козел, морской лев и морская выдра (калан). Киты и тюлени во множестве обитали вдоль берегов, а во время нереста каждую весну все основные прибрежные реки кишели лососем и огромными косяками тихоокеанского талеихта (эвлахона), одного из видов корюшки.

Первоначально Канадская земля и ее животный мир были в диковинку для первых европейцев. Освоение ими Канады было подобно «экскурсии», проводимой коренными жителями, которые знали свою землю как свои пять пальцев. Точно так же исконные обитатели обучали европейцев приемам использования различных пород и видов животных, рыб и растений, которые они обнаруживали на обширных землях, называемых ими Новым Светом. Пушная торговля могла быть для завоевателей первостепенной, однако не менее важны были способы и методы выживания.

Как и Европа, Канада представляла собой сложную культурную мозаику. Аборигены говорили на двенадцати основных языках и использовали гораздо большее число диалектов. Насчитывая, вероятно, около 300 тыс. человек, они заселяли всю территорию сегодняшней Канады, но распределены были очень неравномерно. Основная часть обитала в полупостоянных деревнях вдоль рек и заливов прибрежной Британской Колумбии, в южной части сегодняшней провинции Онтарио и в долине реки Св. Лаврентия. В других районах страны проживали небольшие группы индейцев, которые вели кочевой образ жизни.

Общества коренных жителей Канады сильно различались: для западного побережья были характерны глубоко стратифицированные общества, тогда как в северных лесах и тундре люди проживали небольшими родственными группами. Обитатели поселений Тихоокеанского побережья были прежде всего рыбаками; те из них, кто жил в южной части Онтарио и в долине реки Св. Лаврентия, сильно зависели от возделывания своих огородов для получения пропитания, которое дополнялось рыбой и охотничьей добычей, в то время как остальные группы полагались на охотничий промысел. В сущности, у всех индейцев религия подчеркивала их тесные взаимоотношения с природным миром, переплетенным со сверхъестественными силами. Большинство племен верили в Великого Духа, который предоставил им землю, и в сонм более мелких духов, помогавших, наставлявших и защищавших туземцев, хотя способы, которыми выражались эти верования и осуществлялись церемонии поклонения духам, различались в огромной степени.

Представить себе ясную картину жизни индейцев Канады накануне колониальной экспансии не просто. Индейские сообщества не имели письменности и потому не оставили нам каких-либо письменных свидетельств, на которые историки могли бы опереться. Чтобы ясно представить жизнь индейцев, нам необходимо обратиться к археологии, индейской устной традиции и документам первых европейских завоевателей, однако все эти источники предоставляют ограниченные сведения.

Весьма неполную картину общества того времени дает археология. Глиняные черепки, каменные орудия и большинство других предметов, которые извлекают из земли археологи, ничего прямо не говорят о том, как люди организовывали свою жизнь или что они думали о своем мире. Об этом мы можем лишь делать выводы, покоящиеся на сходных проявлениях наших собственных современных культурных традиций. При этом множество элементов в археологических раскопках упускается, поскольку органические останки долго не сохраняются, исключая те случаи, когда они находятся во влажных болотистых почвах, вечной мерзлоте и в засушливых районах прерий. Часто мы извлекаем очень немного сведений о жизни ранних индейских племен, кроме небольших образцов каменных орудий труда или незначительного количества керамических черепков в тех местах, где изготовлялась глиняная посуда.

Большинство индейских групп обладали хорошо разработанными устными историями, традициями и легендами, и они давали некоторые представления о жизни, существовавшей до европейского вторжения. Однако, к несчастью, многие из этих рассказов не были записаны в течение долгого времени после первой встречи с пришельцами, и — как результат, — они оказываются фрагментированными и иногда смешивают знания из обеих эпох — до и после начала контактов. Наперекор этим трудностям множество историй, традиций и легенд предлагают нам ключевые образы из системы верований, взглядов на мир и действительной жизни групп и некоторых отдельных индивидов.

Обладая такими мизерными данными, мы должны при любой возможности извлекать сведения из отчетов первых исследователей, торговцев и миссионеров. Однако и здесь мы встречаемся с трудностями, поскольку практически все записи первых встреч с местным населением велись людьми, большинство из которых в течение длительного периода находилось в разлуке со своими семьями и вдалеке от европейских женщин. Та информация, которую они записывали, и способы, с помощью которых люди объясняли увиденное, сильно зависели от сиюминутной социальной ситуации, в которой они оказывались, их культурного уровня и цели визита. Продолжительность посещения также играла решающую роль. Для того чтобы правильно понять общество туземцев, было необходимо долго жить вместе с ними. Однако у большинства первых исследователей имелся опыт только кратковременных встреч, поскольку их общение с аборигенами происходило во время поисков полезных ископаемых, новых источников пушнины и воображаемого моря на западе. Даже те, кто провел с коренными жителями много времени, обнаруживали, что существуют барьеры, которые мешают им полностью понять многие аспекты жизни индейцев, в особенности религию. «Я должен отметить, — писал Дэвид Томпсон, — что какое бы вероучение другие люди ни приписывали этим аборигенам, я всегда находил сложным понимание их действительного отношения к религиозным темам. Задавать им об этом вопросы бессмысленно: они дадут такой ответ, который позволит избежать других вопросов и вместе с тем удовлетворит вопрошающего».

Время года и место, где европейцы впервые встретили группы исконных обитателей, также оказывали сильное влияние на те представления, которые они формировали об индейском мире. Большая часть их экспедиций проходила по рекам в период между поздней весной и ранней осенью. В основном они искали водный путь в Азию или же новых торговых партнеров. По этим причинам наши первые картины внутреннего облика страны являлись в значительной степени изображением речных берегов, а наши первые карты — схемами маршрутов путешественников. Многие аборигенные народы ежегодно могли перемещаться на несколько сотен миль и, по мере того как сменялись времена года, зависели от разных источников пропитания, поэтому взгляд на них только летом или только зимой давал неполную картину. В наше время это иногда приводит к противоречивым заключениям о том, где жили многие группы аборигенов и от каких ресурсов они зависели. Дебаты по этим вопросам теперь представляют не только академический интерес; претензии, выдвигавшиеся по поводу прав аборигенов и гарантированных договорных прав, часто основывались на интерпретациях этих ранних записей.

Еще более сбивает с толку тот факт, что за пределами прибрежных регионов европейское присутствие в Северной Америке начало воздействовать на уклад жизни индейцев задолго до того, как европейцы и коренные жители в действительности встретились, в первую очередь это были последствия торговли различных индейских племен европейскими товарами между собой и распространения европейских болезней. Утверждение о том, что изменения имели место задолго до любого действительного контакта с завоевателями, означает, что многие ранние отчеты «из первых рук» не дают нам точного образа Канады аборигенных племен в своем непотревоженном виде, поскольку индейские общества уже находились в состоянии перехода. Когда в 1793 г. Александр Маккензи совершил первое путешествие через Британскую Колумбию, он встретил в верховьях реки Фрейзер туземцев, уже обладавших европейскими товарами, даже несмотря на то, что Маккензи был первым белым человеком, которого они видели.

Рисунки, картины, а позднее фотографии европейцев часто содержат важные бытовые подробности прежнего времени. Но многие из них представляют собой образы, выполненные художниками, отражавшими на картине свои собственные толкования на основе записей других исследователей. Даже в случае, если художники в реальности посещали индейские племена, на их рисунки и живописные полотна сильно влияло их собственное отношение к изображаемым объектам, их изобразительное мастерство и мода того времени. Фотографии также могли быть весьма обманчивы. Хороший пример — это работы Эдварда Кёртиса, знаменитого фотографа конца XIX — начала XX в., который намеревался запечатлеть исконную культуру индейцев, пока она не исчезла. Для достижения этого Кёртис брал с собой в полевые экспедиции коллекцию индейских артефактов и одеяний, которые использовал, чтобы выстроить многие из своих композиций. Он также «подновлял» некоторые негативы так, чтобы на отпечатках нельзя было увидеть предметы европейского происхождения. Хотя фотографии Кёртиса — признанные произведения искусства, они не являются достоверным отражением жизни туземцев.

Очевидно, что фиксация достаточно точного облика индейской Канады — непростая задача; мы должны учитывать множество видов свидетельств, добытых из многочисленных источников, относящихся к периоду времени, предшествовавшему началу контактов с европейцами и вплоть до конца первого столетия после этого.

Северные леса огромны. Они простираются на запад от берега полуострова Лабрадор более чем на 3 тыс. миль[47], вплоть до нижнего течения рек Маккензи и Юкон. Народы, проживающие в этих северных лесах, говорили на разных диалектах двух основных языков: атапаскского (на северо-западе от реки Черчилл) и алгонкинского (к югу и востоку от этой реки). Несмотря на то что они были не в состоянии понять друг друга, племена атапасков и алгонкинов противостояли сходным вызовам окружающей природы и находили похожие решения; таким образом, многие стороны их повседневной жизни являлись сходными. Эти обитатели лесов были хорошо приспособлены к окружавшей их среде. Орудия труда, оружие, одежда и ритуальные объекты изготавливались из доступных в данной местности материалов в большей степени, нежели доставлялись издалека путем торговли. Жизнь была организована вокруг простых навыков и легко переносимых во время миграций орудий труда и инструментов. Оружие для охоты на крупную и мелкую дичь состояло из луков, стрел и копий с каменными наконечниками, ловушек, в которые попадала жертва, и силков.

Особенно эффективны были ловушки. В конце XVIII в., во время своего эпохального путешествия от реки Черчилл до реки Коппермайн, исследователь и торговец мехами Сэмюэл Хёрн[48] описывал их использование индейцами чипевайан[49] для охоты на тундровых карибу[50]:

Завлеченных или же загнанных в ловушку и пойманных в силки карибу после этого забивали копьями или пристреливали из луков. Хёрн добавляет, что это такой эффективный способ охоты, что группы чипевайан часто могли провести большую часть зимы только на одной или двух стоянках. Подобным же образом племена кри ловили карибу, выстраивая «оленьи» изгороди поперек оленьих троп и располагая силки в отверстиях, оставляемых в этих преградах. Мелкую дичь — зайца и кролика — добывали сходным образом, в то время как рыбу ловили с помощью крючка и удочки, водяных сачков и запруд или же заграждений, протянутых через реки.

Мужчины производили большинство видов оружия, хотя и женщины делали силки и ловушки для небольших животных. Женщины также изготовляли большую часть домашней утвари, включая каменные ножи, костяные или деревянные скребки для обработки кож и меха, каменные клейма для травления камня и дерева, костяные иглы, сосуды из дерева и коры, а у алгонкинов — керамическую посуду. Сосуды в основном были настолько низкого качества, что в них невозможно было готовить пищу на открытом огне. Большую часть еды поэтому либо варили, помещая раскаленные камни в воду, либо запекали на палках или вертелах. С очевидным интересом Сэмюэл Хёрн описывал способы приготовления пищи у чипевайан, состоявшие:

Женщины племен северных лесов также изготавливали одежды из шкур и меха и украшали их иглами дикобразов, шерстью американского лося, а возможно, и рисунками. Портняжное дело требовало минимального числа разрезов: стремились к сохранению естественной формы шкур; само слово «чипевайан» означает в действительности «заостренные кожи», указывая на хвосты животных, оставленные на одеяниях. Для большей части года верхняя одежда состояла из длинной рубахи или туники, которую одинаково носили мужчины и женщины, вместе с ноговицами и мокасинами. В качестве нижнего белья мужчины носили набедренные повязки, а женщины — широкие короткие штаны. Зимняя одежда включала теплую, прочную рубаху из меха бобра, которую носили меховой частью внутрь и использовали в течение двух или трех лет, пока она не изнашивалась. Вдоль долины реки Маккензи женщины обыкновенно изготавливали верхнее платье из полосок кроличьих шкурок. Для ночлега эти индейские племена использовали оленьи шкуры и шкуры американского лося, одеяла из заячьих шкурок и медвежьи шкуры. Женщины, как правило, выделывали пологи для жилища, натянутые на конический каркас из шестов, из шкур американских лосей или оленьих шкур, коры деревьев или кустарников. В одном таком жилище могло разместиться до пятнадцати человек.

Возможно, наиболее известным предметом культуры коренных народов является каноэ из коры — легкое, с небольшой осадкой и несложное в ремонте. Именно эти изделия позволили европейцам очень быстро исследовать северную часть континента, поскольку были удобны для транспортировки по пересеченной местности и для сплава по неожиданно встреченным быстринам и по рекам. Хотя у разных племенных групп имелись незначительные вариации в конструкции каноэ, традиционные индейские лодки Севера могли перевозить только двух взрослых, одного или двух детей и груз весом от 115 до 135 кг (250–300 фунтов).

Зимой снегоступы, нарты и тобогганы[52] были совершенно необходимы для передвижения по глубокому снегу. Там, где это было возможно, люди путешествовали по льду рек с подветренной стороны береговой линии, чтобы избежать пересеченной местности и ветра. Нарты обычно тянули за собой только одна или две собаки, поскольку охотники редко были способны прокормить большее количество. Как итог — люди северных индейских племен, в особенности женщины, переносили большинство своих пожитков на собственных спинах, двигаясь от одних охотничьих угодий к другим. Такая зависимость от людских усилий и собачьих упряжек при кочевой жизни этих северных охотников означала невозможность накапливать имущество. Она также препятствовала хищническому поведению и расточительному использованию окружающей среды.

Племенные группы северных индейцев состояли из того, что антропологи называют «малыми» общинами, в которых ежедневные контакты привычно ограничены близкими родственниками. Наименьшей из них была проводящая совместно зиму племенная группа, состоявшая обычно из нескольких тесно связанных между собой семейств. Размеры такой общины контролировались двумя факторами — безопасностью и дееспособностью ее членов. Американские лоси и карибу (главная зимняя дичь) не были стадными животными и, таким образом, лучше всего их добывали охотники, действовавшие в парах или небольших отрядах. Охота и проживание в родственных группах также повышали шансы на выживание. Если мужчина — глава семьи — заболевал или умирал, голода все же можно было избежать, поскольку семью могла бы поддержать группа.

Свадьбы происходили с минимальными торжествами, и если было необходимо, брак легко расторгался. Об этой стороне жизни племени кри Дэвид Томпсон замечал:

Аборигенные народы явно не имели таких двойных стандартов относительно брачных и добрачных интимных отношений, как те европейские мужчины, которые оставили нам свои записи. Целомудрие не считалось наивысшей добродетелью, хотя Томпсон отмечал, что «иногда оно было в высоком почете». Сэмюэл Хёрн, рассказывая о кри, замечал, что «для мужчины никакое удовлетворение не было достаточным, чтобы снискать любовь или сохранить непорочность индейской женщины, проживавшей на юге». Ремарка Хёрна изобличает его сексизм: в ней ничего не говорится о торговцах, которые часто провоцировали разврат. В действительности же, согласно записям самого Хёрна, они не чурались применения силы, чтобы добиться любовных побед. Он отмечал, что торговец КГЗ Мозес Нортон, который сам был ребенком от смешанного брака, обладал несколькими женами и коробочкой с ядом. Последняя применялась против индейских мужчин, отказывавшихся отдавать ему своих жен или дочерей.

Другим социальным обычаем аборигенов, который многие пришельцы считали постыдным, являлся обмен женами. По этому поводу Сэмюэл Хёрн проявлял больше понимания:

Вероятно, осознавая патриархальность той эпохи, Хёрн не говорит нам, должны ли были индейские мужчины искать согласия своих жен для таких действий. Также он не предполагает возможности того, что иногда такие связи могли инициировать женщины. Это становится ясно из замечания прочих европейских очевидцев о том, что индейские женщины были непочтительны по отношению к мужчинам.

Политическая организация племени была очень подвижной. Люди имели склонность следовать за прирожденными лидерами. Обычно предводитель зимнего отряда был лучшим охотником, женатым человеком и одаренным оратором. Предводитель летнего отряда обыкновенно был наиболее уважаемой личностью среди лидеров более мелких зимних команд. В отличие от европейских политических организаций эти люди удерживали власть не только благодаря эффективному исполнению своих обязанностей, а важные экономические и политические решения принимались сообща. До тех пор пока не было достигнуто согласие, ничего не предпринималось. Вождь племени управлял посредством убеждения, а не принуждения. При контактах с внешним миром они должны были выступать от лица всего племени, а их избрание отчасти состоялось из-за их способностей как традиционных ораторов.

Одной из главных проблем для живущих в северных лесах индейских племен было периодическое сокращение количества дичи после лесных пожаров, от болезней или из-за обычных колебаний животных популяций. Обычно такие сокращения поголовья лесных животных были локальными и непродолжительными. Для того чтобы справиться с ними, аборигенные племена выработали несколько эффективных стратегий. Внутри отрядов чувство близкого родства обязывало во время нужды помогать друг другу, распределяя излишки между близкими и не получая немедленной отдачи. «Те действия, которые в цивилизованном обществе расцениваются как благотворительная помощь и душевное сострадание, — одобрительно замечал Дэвид Томпсон относительно индейцев кри, — ежедневно практикуются этими Дикарями как исполнение общих обязательств…» Поскольку дележ считался обязанностью, накопление личного богатства рассматривалось как антисоциальное действие, так что от вождей племен ожидали великой щедрости. В отличие от европейцев человек из северного племени обретал положение в обществе в большей степени за счет отдачи, чем накопления. Между племенными группами также существовал дележ. Если на территории одного из отрядов охота на американского лося или карибу терпела неудачу, соседние отряды обычно позволяли ему охотиться в своих угодьях. Иногда недостаток пищи можно было уменьшить с помощью торговли — этим особенно пользовались северные племена, жившие по соседству с землей ирокезов Южного Онтарио. В целом тем не менее племена северных лесов не втягивались в обширную межплеменную торговлю попросту потому, что в лесах не имелось для этого достаточного количества ресурсов.

На личностном уровне — посредством видений, а на коллективном — специальных празднований и ритуалов, таких как удары в барабаны, — народы северных лесов искали расположения и помощи мира духов. Томпсон, относившийся к верованиям аборигенов с большой симпатией, так описывал религиозные ритуалы кри:

Религия была прежде всего личным делом; но индивидуумы, которые полагали наличие в себе особых способностей для общения с миром духов, становились шаманами. Один важный ритуальный обычай, который уалгонкинов соблюдали эти духовидцы, назывался «качающийся шатер»: при исполнении обряда шаман общался с миром духов в жилище, специально воздвигнутом для этой цели. Среди оджибве, которых Томпсон описывал как «Великих адептов религии», такие индейские духовные лидеры образовывали братство — «мидевивин» («midewiwin») или «Общество великого врачевания» («Grand Medicine Society»), — которое было в их традиционной культуре наиболее важной религиозной организацией. Священные знаки общества сохранялись на свитках из бересты, чтобы шаманы могли с ними сверяться.

Индейские племена, жившие в прибрежных районах Восточной Канады, выработали сходные формы существования. Принципиальная разница заключалась в том, что беотуки, микмаки и малеситы населяли и морское побережье, и леса в глубине континента. Именно из-за того, что летом они жили на побережье, они первыми вступили в контакт с европейскими первооткрывателями и рыболовами. Постепенно последние захватили контроль над морскими ресурсами и оттеснили аборигенные народы от участия в развивающемся коммерческом рыболовстве.

Повсюду коренное население существенно различалось. В Восточной Канаде преобладали две основные группы. Народы, которые говорили на ирокезских языках, обитали в той местности, которая ныне является южной частью провинции Онтарио, и по берегам реки Св. Лаврентия. Они обладали хорошо развитыми навыками ведения земледельческого хозяйства, что делало возможным проживание тысяч людей на небольших территориях и позволяло создавать сложные политические системы. Ирокезоязычные индейцы говорили на разных диалектах и образовали несколько различных и часто враждующих друг с другом племен, включая Пять племен, или Ирокезскую конфедерацию (сенека, кайюга, онейда, онондага и мохоуки), а также гуронов, эри и племя «нейтральных». Эти племена взаимодействовали друг с другом посредством родственных связей, соперничества, войн и торговли. Северные ирокезоязычные племена обменивали избыток своего зерна на продукты охоты алгонкинов. Объемы торговли были небольшими, но ее маршруты и методы были хорошо проработаны, так что индейцы обменивались товарами и информацией задолго до того, как на авансцену вышли европейцы и их продукция.

Резко отличаясь от своих алгонкиноязычных соседей с севера и востока, у которых не было постоянных поселений и которые кочевали с одного места охоты на другое, ирокезоязычные народы жили в деревнях и зависели от урожая со своих тщательно обработанных полей. Например, гуроны получали до 75 % своего пропитания от земледельческого хозяйства; они ели преимущественно маис, бобы, тыкву и семена подсолнечника, дополненные рыбой, в особенности сигом, и дичью — по большей части олениной. До появления европейцев гуроны из селений Ошелага (Хошелага) и Стадакона были самыми северными земледельцами Северной Америки, проживавшими за пределами пригодной для сельского хозяйства климатической зоны.

Ирокезоязычные деревни насчитывали до 2 тыс. человек и располагались вблизи полей. Новое место для поселения подыскивалось только с целью смены полей, в случае если вся находившаяся поблизости земля была истощена. При методе подсечно-огневого земледелия, который они использовали, это было необходимо; наилучшее описание этого метода встречается в бумагах монаха-реколлекта Габриэля Сагара:

Рыболовство и охота были в большей степени мужскими занятиями: рыболовство даже важнее, поскольку рыба служила основным источником белка. Для гуронов, которые занимали ту территорию, которая сегодня является северной частью графства Симко (Онтарио), важнейшей рыболовной экспедицией было плавание к заливу Джорджиан-Бей[55] для ловли нерестящегося сига. Жители Стадаконы, проживавшие поблизости от современного города Квебек, ловили в заливе Св. Лаврентия макрель, угря и промышляли тюленей. Они отличались от прочих ирокезов более тесной связью с морем. Между сезонами посева и уборки урожая они могли отваживаться на ловлю рыбы, промысел тюленей и прочие экспедиции по добыче пропитания в таких отдаленных местах, как полуостров Гаспе и пролив Белл-Айл. В отличие от осенних рыболовецких экспедиций гуронов, где преобладали мужчины, в таких летних путешествиях могли сообща участвовать мужчины, женщины и дети.

Хотя охота давала меньше продуктов питания, чем земледелие или рыбный промысел, она была важна, поскольку шкуры и меха были необходимы для изготовления одежды. Принимая во внимание относительно замкнутую популяцию в местах расположения ирокезоязычных поселений, дичи и пушнины там было недостаточно, и поэтому в поисках добычи охотничьи отряды были вынуждены осуществлять походы на значительные расстояния. Например, охотясь на оленей осенью и в конце зимы, гуроны обычно организовывали партии из нескольких сотен человек, совершавших длительные путешествия на юг или восток от собственных домов. Имея преимущество за счет того обстоятельства, что белохвостый (виргинский) олень в это время года собирался в стада, мужчины-гуроны строили для поимки оленей V-образные изгороди высотой 2,7 м (9 футов) и длиной около полумили. Загнанные в эти ловушки олени уничтожались в огромных количествах. Во время охоты в период поздней зимы некоторое количество женщин могло сопровождать мужчин для того, чтобы помогать в разделке туш и обработке шкур. Поскольку оленина хранилась плохо, некоторое ее количество коптилось, но большая часть добытого мяса съедалась незамедлительно. Однако жир и шкуры доставлялись домой в деревни. Конечно, для лучшей сохранности съестных припасов ирокезоязычные народы придумали разные способы приготовления и хранения продовольствия. Женщины высушивали урожай с полей и хранили его на настилах или подвешивали под потолком жилищ. Рыбу сушили на солнце или коптили, а затем закладывали в емкости из древесной коры.

Возможно, наиболее примечательная разница между северными охотниками и более южными земледельцами заключалась во внешнем виде жилищ, в которых обитали ирокезоязычные племена, потому что это были народы длинных домов. Типичный дом гуронов достигал 30 м (100 футов) в длину и от 7,5 до 9 м (25–30 футов) в ширину. Он воздвигался на каркасе из жердей, вкопанных в землю по внешнему периметру, наклоненных под определенным углом и связанных вместе в центре, покрытых корой, обыкновенно корой кедра. Закрытые настилы для хранения продовольствия и дров были пристроены по одну или обе стороны длинного дома, а внутри по периметру стен была сделана приподнятая платформа. Ближе к центру полки для хранения были привязаны к большим жердям, и здесь обитатели размещали горшки, одежду и прочие пожитки. Также недалеко от центра жилища находился ряд очагов на расстоянии около 6 м (20 футов) друг от друга. В больших поселениях дома для защиты окружались частоколами.

Кроме строительства более крупных и более долговечных жилищ, чем те, которые имелись у северных охотников, ирокезоязычные племена изготавливали более удобные для торговли, войны и ловли рыбы каноэ — эти лодки могли перевозить пять или шесть человек и их имущество по суровым, глубоким водам залива Джорджиан-Бей и крупных рек. Это показывает, что племена, говорившие на ирокезских языках, в том числе гуроны, до европейского вторжения были вовлечены в регулярную торговлю со своими соседями. Для такого обмена существовал серьезный базис, поскольку у них имелись значительные излишки кукурузы, однако мех и дичь в непосредственной близости к их деревням найти было сложно. Их северные соседи высоко ценили кукурузу и, как правило, имели для обмена меха, превосходное качество которых определялось более суровым климатом северных лесов. Потому неудивительно, что ко времени появления европейцев между индейскими племенами уже велась оживленная торговля. Кукуруза, табак и плетеные изделия стабильно фигурировали среди предметов, вывозимых из Гуронии, расположенной на южных берегах залива Джорджиан-Бей; пушнина, сушеная рыба, мясо и зимняя одежда проделывали этот же путь в обратном направлении.

Гуроны были заинтересованы в развитии торговли и по другим причинам. Они собирали у себя больше имущества, чем их соседи-алгонкины, частично в результате более оседлого образа жизни. Хотя они не поощряли индивидуального накопления богатств, каждая группа родственников добивалась материального благосостояния сообща, чтобы подтвердить или улучшить свой общественный статус. Это осуществлялось посредством перераспределения богатства, полученного прежде всего путем торговли между всеми другими членами сообщества. Понятно, что такие торговые связи ревниво охранялись членами родственной группы, которые либо развивали, либо наследовали их. В целом же группа, члены которой первыми установили тот или иной торговый контакт, удерживала права на него, однако они могли сдать эти права «в аренду» или передать другим группам.

Сообщество «длинного дома» было сложным и более высокоорганизованным по сравнению с нуклеарной[56] семьей племен, говорящих на алгонкинских и атапаскских языках. В длинном доме проживала большая семья, которая состояла из женщины и ее дочерей или из группы сестер вместе с их мужьями и детьми. Родство считалось по женской линии, и вновь созданная семья обычно предпочитала остаться в доме матери.

Политическая жизнь была организована вокруг клана, который состоял из всех тех больших семей деревни, которые претендовали на то, что ведут свое происхождение от общего предка женского пола. В зависимости от размера поселения в нем могли быть представлены один или несколько родов, и каждый из них носил имя одного из племенных кланов: Медведь, Ястреб, Черепаха и т. д. В более крупных деревнях «длинные дома», принадлежащие семьям одного и того же клана, обычно стояли рядом. Даже люди, жившие в разных поселениях, но носившие одно клановое имя, признавали символическое родство друг с другом, хотя браки между членами клана воспрещались.

У каждого клана было по два руководителя — вождь мирного времени и военный вождь. Из этих двоих вождь мирного времени являлся более важным и занимался всеми проблемами обыденной жизни. Военный предводитель, или военный вождь, находился в большом почете только в периоды конфликтов. Тогда его обязанностью было собрать отряды, осуществлявшие набеги и кровную месть, которая была обычной для обитателей поселений за пределами Гуронии на юге, особенно живущим южнее озера Онтарио. Как правило, военные отряды, составленные из близких родственников павших членов рода, нападали на противостоящие поселения для того, чтобы осуществить возмездие. Конфликты бывали более или менее продолжительными, но в результате сражений погибало относительно немного людей. Вместо этого мужчин, женщин и детей брали в плен, где мужчин обычно подвергали пыткам, а женщин и детей принимали в племя, чтобы заместить выбывших соплеменников. Безусловно, до появления европейцев полного уничтожения деревень и родственных групп обычно никогда не происходило.

Повседневными делами поселения управляли деревенские советы, составленные из гражданских предводителей из различных кланов. Один из этих членов совета выступал в качестве представителя деревни, однако все упомянутые предводители обладали равным положением и не обязаны были подчиняться решениям других членов совета. Управление деревней осуществлялось на основе политики согласия; помимо членов совета его заседания посещали уважаемые за свою мудрость старейшины, принимавшие участие в обсуждениях. Члены совета исполняли общественные функции, координировали планы общинного строительства и решали споры.

Каждое поселение гуронов принадлежало к одному из пяти различных племен, составлявших Конфедерацию гуронов. Каждое племя контролировало определенную часть гуронской территории и управлялось племенным советом гражданских предводителей из деревень этой области. Как и в случае членов деревенского совета, все члены племенного совета находились в одинаковом положении, но только один выступал как представитель всей группы. Каждый из членов племенного совета обладал определенными наследственными обязанностями, например защищать торговые пути своего рода. Члены племенного совета преимущественно занимались делами нескольких поселений и межплеменными делами. Над племенными советами стояла Конфедерация, которая, очевидно, включала всех участников соответствующих племенных советов. Конфедерация гуронов стремилась сохранять дружественные отношения между пятью племенами и координировала торговые и военные вопросы. Такие дипломатические и политические сношения не могли быть простыми, но организация управления племен гуронов явно позволяла им успешно руководить делами внушительного по численности населения (около 25 тыс. человек в начале XVII в.), пока европейцы не вызвали в рядах гуронов невиданный раскол, с которыми они были не в состоянии справиться.

Жизнь гуронов была наполнена общественными и частными праздниками. Самые большие из них происходили во время ежегодного собрания совета Конфедерации и при введении в должность новых вождей. Мужчины и женщины также устраивали праздники в честь множества личных событий, а всеобщие празднования сопровождались яркими плясками, играми и пиршеством. Наиболее важная из всех церемоний гуронов — это десятидневный Праздник мертвых[57], отмечавшийся пышными процессиями и пирами после каждой смены местоположения деревни. Монах Сагар описал эту церемонию в мельчайших подробностях; судя по списку предметов, сложенных в общую могилу, очевидно, что влияние европейцев уже трансформировало жизнь гуронов:

Сагар подчеркивает, что Праздник мертвых играл важную роль в обществе гуронов: «За счет этих церемоний и этих сборищ они создавали новые дружеские отношения и союзы между собой, говоря так: как кости их усопших родственников и друзей собирались воедино и пребывают в одном месте, так же и они сами должны были жить вместе в таком же единстве и гармонии».

Богатый мир духов проникал и в повседневную жизнь. Наиболее почитаемым в гуронском пантеоне был Небесный Дух, который управлял погодой и помогал людям, если они нуждались в этом; менее важные духи, Старцы, также обладали способностью влиять на людей. Все ирокезоязычные племена взывали к этому миру духов, чтобы они поспособствовали им в их экономических и военных устремлениях, и они были также очень заинтересованы в помощи духов при излечении от болезни. Гуроны, например, верили, что существовали три главные причины недомогания — естественные причины, колдовство и неудовлетворенные желания души человека, — и обращались к магическим лекарям и сообществам целителей, чтобы справиться с этими проблемами. С тех пор как сны стали рассматриваться как язык души, шаманы уделяли им особое внимание в процессе исцеления больных: выбирая подходящий для каждого случая ритуальный обряд, они эффективно справлялись с распространенными эмоциональными переживаниями. Церемонии врачевания часто были, в сущности, разновидностью индивидуальной и групповой психотерапии.

Пожалуй, ни один из аборигенных народов Канады XIX в. не захватывал воображения европейцев больше, чем вооруженные всадники — кочевники прерий и граничивших с ними лесов. Эти племена и их южные соседи на тех территориях, которые ныне принадлежат США, в недолгий период своего расцвета были внушительной военной силой, и для многих они символизировали исконных жителей Канады незапамятных времен. Однако жизнь племен Великих равнин резко отличалась от жизни аборигенных народов, обитавших в любом другом месте. Более того, лошади и ружья, которые стали неотъемлемой частью культуры равнин в XIX в., были заимствованы у европейцев. Даже сегодня трудно говорить о том, трансформировали ли фундаментально эти два европейских элемента жизнь племен Великих равнин или просто усилили их более древние традиции.

Задолго до того, как обитатели этих территорий завладели лошадьми и огнестрельным оружием, они были прекрасными охотниками и придумали множество эффективных способов для преследования бизонов — по причине почти полного отсутствия в тех местах прочей крупной дичи. Задача охотников становилась относительно простой за счет того, что каждый год бизоны собирались вместе на одних и тех же зимних и летних пастбищах и перемещались туда и обратно между ними по хорошо протоптанным тропам. Если модель поведения этих животных менялась, это обычно являлось следствием легко определяемой причины, такой как осенние пожары, уничтожившие корм на будущую зиму, или необыкновенно мягкая зимняя погода, которая побуждала стада оставаться в открытых прериях. В большинстве случаев индейцы знали об этом заранее и могли предпринять соответствующие контрмеры, для того чтобы не остаться без пропитания.

У охотников были различные стратегии для облавы на летние и зимние стада. Летом наиболее эффективной была загонная охота близ крутого обрыва. Она привлекала большие группы аборигенов, как правило, включающих женщин и детей старшего возраста, вместе старавшихся вынудить стадо броситься с обрыва; высота не должна была оказаться слишком большой, но как раз достаточной, для того чтобы животные покалечились во время падения. Загонщики распределялись вокруг места охоты в V-образном порядке. Для защиты они часто стояли за естественными или рукотворными укрытиями из кустарников или камней. Наиболее умелые охотники подбирались к стаду сзади и приводили его в движение к крутому обрыву, в то время как другие на флангах издавали достаточно сильный шум, чтобы заставлять животных двигаться вперед. Часто траву в прериях поджигали, для того чтобы направить бизонов туда, где их ждала смерть; это было одной из причин частых пожаров. Использование огня было эффективно, однако охотники не имели возможности контролировать число убитых животных и часть туш терялась.

Места для загонной охоты (известные как «бизоньи прыжки») эпохи, предшествующей контакту с европейцами, были широко разбросаны по прериям. Достоверность существования таких мест наглядно подтверждают находки археологов, которые предполагают, что они использовались на протяжении тысяч лет. Например, на раскопе в местечке Галл-Лейк в провинции Саскачеван находится слой бизоньих костей глубиной 4,5 м (15 футов).

Охотники равнин также использовали технику «окружения», которую описал в 1691 г. служащий КГЗ Генри Келси, один из первых европейцев, посетивших прерии: «Когда они замечают огромное стадо животных, мужчины окружают их <…> они загоняют их в более маленький круг, все еще удерживая животных в середине и обстреливая их, пока те не вырвутся в том или другом месте и не уйдут прочь». Эта техника, вероятно, наиболее часто использовалась в тот момент, когда отряды охотников были на пути к своим летним стоянкам или возвращались оттуда: загонная охота устраивалась в основном в тот период, когда индейские племена находились в своих больших летних стойбищах.

Зимой преимуществом для охотников становилось то обстоятельство, что стада искали убежища. В тех местах, которые часто посещались их добычей, охотники сооружали ограждения, известные как загоны (pounds). Торговец мехами А. Генри наблюдал такой загон в действии во время зимнего посещения ассинибойнов Саскачевана в 1776 г. Его записи окрашены восхищением, поскольку, как и круговая охота, такая стратегия требовала и умения, и отваги. Если стадо испугается, охотники рисковали быть растоптанными.

Вне зависимости от способа охоты, после ее окончания руководивший ею старейшина подавал сигнал к разделу добычи. Женщины снимали шкуры, разделывали туши и готовили мясо. Летом они откладывали значительное количество мяса для последующего употребления: мясо высушивалось и растиралось в порошок; жир вытапливался и помещался в бизонью шкуру или емкость из сыромятной кожи (или парфлеш) для охлаждения; мясо в виде порошка и разогретый жир смешивались для приготовления пеммикана. Часто в качестве приправы для этой сильно концентрированной, питательной смеси использовались саскатунские ягоды[60].

Охотились и на другую дичь, в особенности на благородных оленей. Эти крупные животные весом до 500 кг (1,1 тыс. фунтов) обитали на поросших лесом границах лугов, и мужчины охотились на них зимой всякий раз, когда не появлялись бизоны, используя оленьи шкуры для пошива одежд. Равнинные племена, включая некоторых из ассинибойнов, кайна, кри и анишинабе (оджибве), которые недавно пришли в те края из лесов, любили мясо американского лося. Лугового волка (койота) и бобра промышляли как из-за их шкур и меха, из которых изготавливали зимнюю одежду, так и для пропитания. В сезон всегда с радостью охотились на водоплавающую птицу. Кроме охоты на крупную и мелкую дичь некоторые равнинные племена ранней весной и осенью занимались рыбной ловлей. Ассинибойны и кри, например, во время весенних разливов вылавливали большое количество осетра путем строительства запруд в самых важных для этого местах таких крупных рек, как Ред-Ривер и Ассинибойн. Исконные жители равнин, такие как черноногие, напротив, не имели пристрастия к рыбе. В действительности их неприязнь к рыбе была настолько явной, что черноногие из Южной Альберты говорили служащему КГЗ Мэтью Кокингу, что они не будут сопровождать его до Фактории Йорк на побережье Гудзонова залива, поскольку этот путь им пришлось бы проделать в каноэ и питаться по дороге рыбой.

Хотя пища индейских племен Великих равнин было очень богата белками и жирами, в ней присутствовали также овощи и фрукты, особенно дикорастущий в прериях турнепс и разнообразные ягоды, наиболее важной из которых была саскатунская ягода. Все это собиралось в больших количествах и высушивалось для последующего использования. Жившие в южной части Манитобы ассинибойны и кри посредством торговли получали еще дикий рис: земли к востоку от реки Ред-Ривер являлись северо-западной границей ареала произрастания дикого риса, поэтому ассинибойны и кри приходили в деревни обитавших в бассейне верхнего течения реки Миссури манданов за сушеной кукурузой. Манданы тоже были охотниками, но выстроили торговую империю, основанную на продаже излишков кукурузы.

Основой благосостояния равнинных племен оставались бизоны. По поводу ассинибойнов А. Генри отмечал:

Несмотря на то что женщины всех равнинных племен прерий были искусны в выделке и росписи бизоньих шкур, их соседи манданы, ведущие более оседлый образ жизни на расположенных южнее территориях, более всех выделялись в изобразительном искусстве и прославились своими изделиями из перьев и шерсти. Ассинибойны и равнинные кри высоко ценили изделия рукодельниц из племени манданов, так же как и ремесленные изделия, которые манданы получали от племен, живших на западе и юго-западе. Так, по хорошо налаженным торговым путям на север вместе с сушеной кукурузой плыли из деревень манданов в канадские прерии разрисованные шкуры, накидки из бизоньих шкур и украшенные перьями головные уборы. В обмен равнинные ассинибойны и кри отправляли на юг манданам шкуры без рисунка, накидки и сушеные продукты питания. Очень вероятно, что важной частью экспорта на юг была также пушнина, поскольку манданы жили за пределами области добычи высококачественных мехов.

Хотя ассинибойны и кри, пришедшие в прерии и парковые леса относительно недавно, изготавливали каноэ из коры, манданы, осевшие на лугах раньше и охотившиеся на бизонов, не занимались таким ремеслом. Вместо этого они использовали так называемые «бычьи лодки» — овальные суда из шкуры бизона, растянутой на раме из небольших деревянных шестов. «Бычьи лодки» не предназначались для плавания на большие расстояния; они изготавливались для людей, которые в основном передвигались пешком и нуждались в лодках только для переправы через реки. Во время таких пеших переходов странствовавшие по Великим равнинам люди полагались на собак как на вьючных животных. Будучи привязанной к волокуше, одна собака могла перевозить 35 кг (75 фунтов) груза — эквивалент бизоньей шкуры, предназначенной для покрытия жилища.

Общество равнинных индейцев было основано на семейных отношениях, однако практиковалась и полигамия; мужчины высокого статуса обычно имели нескольких жен, которые, как правило, приходились друг другу сестрами. Зимние деревни на равнинах обладали приблизительно такими же размерами, что и летние стоянки лесных отрядов — от 100 до 400 человек, и они размещались в убежищах, образованных рощами. Нам сегодня сложно вообразить, каково было пережить на такой стоянке зимний буран, когда и люди, и бизоны отчаивались найти убежище. Тот же А. Генри оставил нам яркое свидетельство. Расположившись на ночлег по пути к зимней деревне вождя Большая Дорога, находившейся в Центральном Саскачеване, Генри и его индейские спутники были застигнуты вьюгой:

Благополучно достигнув однажды деревни, где жил вождь Большая Дорога, А. Генри обнаружил, что его хозяин щедр и гостеприимен. Купец был вовлечен в праздники и развлечения, которые были обыденной частью деревенской жизни зимой. Безусловно, он остался совершенно доволен своим посещением племени:

Распределение обязанностей жителей деревни в зимнее время было прерогативой вождя и совета старейшин, в основном тех, кто считался наиболее способным к управлению. Как и в случае с ирокезами, решения совета обычно принимались на основе консенсуса и реализовывались путем убеждения, хотя иногда применялась и сила. В летний период ситуация была несколько иной, поскольку стоянки были часто так же велики, как и крупнейшие гуронские деревни, насчитывавшие свыше тысячи человек. Понятно, что общественный контроль и охрана деревни были тогда необходимы, особенно в то время, когда планировалась и организовывалась массовая охота на бизонов; кроме того, поселение должно было всегда быть готовым к обороне, поскольку лето было временем масштабных межплеменных конфликтов. Таким образом, племенной совет, состоящий из старейшин зимних отрядов, должен был обратиться к одному из мужских военных или охранных союзов, чтобы при необходимости обязывать членов племени к исполнению своих распоряжений.

Для мужчин и женщин союзы в равной степени были важной частью социальной жизни Великих равнин и помогали объединять воедино большие группы людей. У мужчин, которые весьма отчетливо осознавали свой общественный статус и упорно боролись за свое социальное положение, военные союзы или отряды по поддержанию порядка были четко структурированы для получения более высокого статуса. Членство в союзе было доступно только избранным, а войти в сообщество самых высокочтимых людей могли только те, кто имел наибольшие богатства и наивысший личный статус. До появления европейцев одним из наиболее значимых проявлений зажиточности была типи[62], сделанная из десяти — двенадцати бизоньих шкур; самые лучшие жилища были богато украшены. Ясно, что в поиске богатства и положения мужчины были очень зависимы от своих жен, которые выполняли большую часть ручной работы. Хотя охотники убивали бизонов в огромных количествах относительно легко и поэтому припасы наиболее часто используемых видов сырья были легкодоступны, переработка этих материалов в предметы домашнего обихода была занятием иного рода. Для такой работы охотник нуждался в жене, а еще лучше не в одной, и в дочерях. Неудивительно, что усовершенствование охоты в результате обретения лошадей и оружия было тем самым фактором, который стимулировал рост количества полигамных браков и числа жен, которых мог содержать мужчина.

Сегодня мы назвали бы общество племен Великих равнин как общество мачо. Положение индивида в значительной степени покоилось на военной доблести и храбрости, продемонстрированных в отчаянных набегах. В XVIII в. знакомство с лошадью через испанцев привело к резкому росту количества племенных набегов, поскольку налеты организовывались с целью захвата ценных животных других племен; из-за расстояний, покрываемых лошадьми, и приобретения в конце XVII в. огнестрельного оружия мужская смертность заметно выросла. А уменьшение количества мужчин стало другой причиной полигамии.

Наиболее важным событием в религиозной жизни племен Великих равнин был ежегодный обряд Пляски Солнца, известный также как Пляска Жажды, поскольку его участники избегали употребления напитков. Равнинные племена почитали солнце как главное воплощение Великого Духа. Обряд, как правило, проводился в июле или августе, в зависимости от охоты на бизонов, которая специально предпринималась для того, чтобы получить необходимое продовольствие для изысканных пиршеств. Церемония продолжалась три дня; в течение этого времени участники праздника плясали, а шаманы демонстрировали свои магические навыки. Потреблялось большое количество мяса, в особенности горбов и языков бизонов. Как и ирокезский Праздник мертвых, Пляска Солнца народов Великих равнин был крупнейшим праздником обновления природы, который в зените лета собирал вместе семьи и связанные между собой зимние племенные отряды.

Племена Западного побережья были наиболее активными торговцами среди аборигенных народов Канады. Служащий КГЗ Уильям Браун называл одну группу — бабинов[63] — «заядлыми торговцами рыбой». Комментарий Брауна в равной степени отражает разочарование и восхищение, которые ощущали многие коммерсанты, т. е. двойственное отношение, характеризовавшее всю торговлю европейцев с народами Западного побережья до XX в. С одной стороны, он знал, что бабины, как и их соседи, были упрямыми, искушенными и очень опытными торговцами — до такой степени, что иногда Брауну приходилось прибегать к тактике твердой руки. С другой стороны, он невольно восхищался их талантом, и его комментарий представляется скорее высказыванием одного купца по поводу других купцов.

Браун быстро понял ситуацию, когда он назвал им цену, которую он был готов заплатить за большого лосося. В ответ бабины «дали нам понять, что нам не следует рассчитывать на каких-либо крупных рыбин, так как они привыкли к тому, что люди здесь соглашались на их собственные цены». Жители прибрежных деревень все контролировали. Именно они диктовали условия, и когда европейцы появились на Западном побережье, бабины отстаивали свои традиционные торговые связи, стравливая одну группу завоевателей с другой, будь то служащие КГЗ, русские или американцы.

Нигде в Канаде ландшафты не были более разнообразными, а культура более сложной. Пищи было в изобилии. И торговля, и жизнь зависели от лосося, хотя по всему побережью водилась также морская выдра, котик, калан, кит, а также палтус. Однако в то время как все пять разновидностей лососевых водились в изобилии по нижним течениям рек, близ океанского берега, только нерка, идя на нерест, проплывала огромные расстояния от побережья к верховьям больших рек. Таким образом, если прибрежные рыболовы могли обычно выловить достаточно рыбы для собственных потребностей, то вблизи верховьев таких крупных рек, как Скина и Фрейзер, этого не происходило, потому что там улов зависел от размера косяков нерки. И такую неопределенность осложняли случайные колебания размеров рыбных косяков, часто обусловленные оползнями, уничтожавшими места рыбной ловли и изменявшими русла рек. В результате коренные жители внутренних областей должны были больше полагаться на охоту, нежели их соседи, обитавшие вдоль побережья.

Лосося ловили множеством способов. Сети и запруды были наиболее эффективны там, где установить их позволяла география местности; в более узких каньонах использовались остроги с длинными ручками и сачки. Женщины обрабатывали рыбу, сохраняя большое ее количество на зиму за счет копчения и сушки. Когда в 1793 г. Александр Маккензи пересекал континент от озера Атабаска с целью достичь Тихого океана, он был радушно принят племенем белла-кула. Он наблюдал за женщинами, приготовлявшими лосось, и отмечал, что при этом ничего не выбрасывалось:

Более жирная рыба — нерка — была наиболее пригодна для копчения, а менее жирная — кета — для сушки. Приготовленный лосось помещался в кедровые короба и сохранялся в потайных местах, где до него не могли добраться хищники.

Эвлахон (элуахон), или «рыба-свеча»[64] — исключительно жирная рыба, и полученный из нее жир в равной степени использовался для употребления в пищу и освещения. Наиболее известным местом добычи эвлахона была река Насс; жители Западного побережья не только придумывали способы добычи жира из этой рыбы, они также могли настолько хорошо его упаковать, что можно его было перевозить на длительные расстояния. Результатом явилась широкая торговля жиром внутри континента по гористым, иногда опасными путям, которые получали название «смазанных жиром троп» (grease trails).

В густых дождевых прибрежных лесах обитало относительно немного дичи, но в глубине континента охота шла лучше. В районе, который граничит со средним и верхним течением реки Скина, племена гитксан (говорящие на языке цимшиан) и бабины (говорящие на языке атабаскской группы) посвящали значительное время охоте на горного козла, который ценился из-за шерсти и рогов; медведя и бобра, который был излюбленной ритуальной пищей. Племя цимшиан охотилось как на бобра, так и на лесного сурка из-за меха этих животных. Поскольку западные пределы распространения бобров ограничивались прибрежными горами, в этом районе их водилось немного, и индейцы бережно распоряжались этим драгоценным ресурсом.

Помимо рыбы и дичи, к западу от Скалистых гор росло великое множество видов ягод. Особенно популярными были черничные «пироги», и они служили одним из основных предметов торговли между племенами внутренних районов и жителями прибрежных деревень. Женщины делали начинку для пирогов, высушивая и дробя ягоды, а затем помещая их в кедровый короб и варя там с помощью раскаленных камней. Приготовленные таким образом ягоды распределялись по основе из вареного листа «скунсовой капусты»[65] или листьям американской малины[66], разложенным на сделанной из кедра сушильной сетке. Слабый огонь горел под сеткой до тех пор, пока все ягоды не просыхали должным образом. Затем женщины закатывали ягоды в трубку, через ее центр пропускалась палочка, и сверток подвешивался в теплом месте, пока все ягоды не будут совершенно сухими. Затем рулеты приплющивались, разрезались на части и упаковывались в кедровые короба для продажи. Когда они предназначались для домашнего употребления, их оставляли целыми.

Богатая культура аборигенных народов Западного побережья во многом основывалась на прекрасно обработанной древесине кедровых деревьев. Они были искусными плотниками, и среди всех жилищ, построенных индейцами Канады, их дома из кедровых досок были наиболее прочными и долговечными. Александр Маккензи восхищался сложностью и организованностью таких домов, когда посещал деревню Нускулст (Великая Деревня) племени белла-кула. Хорошо отстроенные дома, в которых проживало по несколько семей, были похожи на «длинные дома» ирокезов:

Для путешествий по морю племена прибрежной зоны строили каноэ, которые были самыми большими, наиболее искусно сделанными и богато украшенными по сравнению с каноэ всех прочих индейских племен. Александр Маккензи описывал одно увиденное им каноэ, «раскрашенное в черный цвет и декорированное белыми фигурами рыб различных видов. Верхняя кромка борта от носа до кормы была покрыта зубами каланов». Массивные кедровые деревья, свалить которые без металлических инструментов уже было достижением, затем выдалбливались и превращались в каноэ длиной от 10,5 до 21 м (35–70 футов); одни — достаточно узкие и быстрые — предназначены для войны, другие — достаточно широкие — для торговли. Груженные провизией и семью десятками человек, эти суда, способные плавать в открытом океане, могли путешествовать вдоль берега на несколько сот миль. Боевые каноэ могли достигать длины прибывавших к Западному побережью европейских кораблей. Флотилии из таких грозных лодок, набитых воинами-индейцами, были настолько пугающим зрелищем, что торговые корабли обычно бросали за борт специальные сети, мешавшие лодкам причалить к их бортам.

Мужчины и женщины носили накидки, сделанные из кож, полосок кроличьего меха или сплетенные из коры желтого кедра[67]. Подобно своим северным соседям, тлинкиты Аляски и цимшиан ткали украшенные узорами одеяла из шерсти дикого горного козла. Однако такие одеяла имелись только у наиболее влиятельных индейцев: сложные узоры были очень трудны и требовали много времени для изготовления. По сути, они символизировали высокий статус и стали ценными предметами обихода. В дождливую погоду обитатели Западного побережья использовали сплетенные пончо и украшенные шляпы конической формы из кедровой коры. Для холодной погоды они шили рукавицы и накидки из меха калана и шкурок других пушных животных (первые европейские путешественники стремились приобрести накидки из каланьего меха, так же как и верхнюю одежду из бобра, которые носили аборигены северных лесов). Едва ли удивительно, что наиболее важным предметом домашней обстановки был украшенный короб из гнутой древесины, используемый как для хранения вещей, так и для сидения.

Так же как у ирокезов, экономическая и общественная организация жителей поселений Западного побережья была основана на родственных связях клана и рода. Однако деревни действовали независимо друг от друга; в отличие от ирокезской традиции на Западе не существовало племенных союзов. Иногда расположенные по соседству поселения работали вместе или выступали союзниками в сражении, однако эта совместная деятельность была совершенно добровольной. Так или иначе, каждая деревня включала в себя один или несколько родов, а каждый дом в ней был местом обитания рода, т. е. нескольких связанных между собой семей. На севере семьи вели родство по женской линии, на юге — по мужской; а среди индейских народов центральной части Тихоокеанского побережья — по обеим линиям. Домохозяйство удерживало права на определенные рыбные и охотничьи угодья, которые были четко очерчены, а доступ к ним зорко контролировал глава дома или рода. Отчасти по этой причине первые европейские торговцы по достижении земли племен гитксан и вет’сувет’ен (вицувитен) воспринимали глав отдельных домов как «зажиточных людей». В действительности же эти главы регулировали не только доступ чужаков на свои охотничьи территории, но также занятия охотой и рыбной ловлей и своих домочадцев. Торговец КГЗ Уильям Браун установил, что у бабинов распоряжением «зажиточных людей» половина взрослых мужчин была исключена из процесса установки ловушек для охоты на бобра. Таким способом природные ресурсы использовались с осторожностью.

Возможно, наиболее примечательное отличие социальной жизни племен Западного побережья от всех прочих канадских аборигенов — это их наследственная иерархия, деление на три группы. Вождями становились люди знатного происхождения; ниже их по статусу находились общинники, составлявшие основную массу населения; и на самом дне оказывались рабы, которые, как правило, были пленниками или потомками пленников. Положение в обществе определялось происхождением — за исключением рабов, попавших в такую ситуацию из-за военных неудач своего племени. Отдельные группы привилегий и обязанностей ассоциировались с наследственными титулами и статусами; они включали право использования некоторых символов в декоративном искусстве. Передача титула производилась открыто путем одной из наиболее известных социальных практик индейцев Северной Америки — потлача[68]. Некоторые из этих обрядовых празднеств были исключительно увеселительными. Посредством потлача противостоящие друг другу вожди также утверждали новую общественную иерархию и обретали новые статусы. Во время церемонии потлача новый обладатель титула раздавал дары, собранные для этой цели с помощью своих родичей, всем приглашенным гостям. Принятие даров этими свидетелями церемонии было символом принятия ими нового порядка вещей, это было особенно необходимо в процессе передачи прав и обязанностей от одного поколения к другому.

Кроме того, что потлачи играли центральную роль в поддержании социального устройства, они также выполняли важную экономическую функцию. Обитатели Западного побережья страстно искали богатства, чтобы поддерживать и повышать свой социальный статус. Как и гуроны и племена Великих равнин, они использовали торговлю в качестве одного из способов разбогатеть. Имущество, как приобретенное посредством торговли, так и то, что было изготовлено местными ремесленниками, перераспределялось в общине на церемонии потлача. Иногда эти церемонии устраивались также жителями одной деревни для соседнего поселения, которое испытало какое-то экономическое бедствие, например неудачу в рыбной ловле.

В XIX в. церемонии потлача снискали дурную славу у иммигрантов из Европы, поскольку вожди индейских племен временами боролись друг с другом за общественное положение в так называемых «войнах собственности» (potlatch wars)[69], где один из соперников пытался раздать или уничтожить большее количество имущества, чем его противник. Есть веские основания полагать, что после прибытия европейцев «войны собственности» стали более частыми и это явилось следствием их разрушительного воздействия на привычный уклад жизни индейцев. «Война» могла была быть вызвана тем, что деревня меняла местоположение, чтобы находиться ближе к торговой фактории, или ее причиной могла стать смертоносная эпидемия либо рост оборота европейских и американских товаров. Посредством потлача аборигенные народы пытались создать новую социальную иерархию.

Наряду с любовью к праздникам племена Тихоокеанского побережья получали огромное удовольствие от азартных игр. Действительно, у большинства индейцев Канады были свои любимые азартные игры. По свидетельству торговцев КГЗ, среди инцейцев карриер[70] «наиболее распространенная игра представляет собой набор из 50 небольших, аккуратно отполированных палочек <…> размером с иглу дикобраза. Некоторое количество этих палочек имеют красные линии, прочерченные вокруг них, и первый игрок выкатывает на сухую траву такое их количество, какое сочтет нужным, а противник, проверяющий их число и наличие отметки, принимает решение о том, проигрывает или выигрывает». В ходе игры часто возникали сложности: «Они помешаны на азартных играх. Для наблюдения за тем, чтобы партии игрались честно, избираются судьи, однако игра редко завершается мирно». Ставки в виде одежды, обуви, луков и стрел и другого имущества были высоки, и поэтому игроков поддерживали большие компании.

В религиозной жизни племен Западного побережья преобладали зимние ритуалы. В самом деле, у племени квакиутль зима рассматривалась как сакральное, или «сокровенное» время года, а прочая часть года считалась «мирской». Зимние церемонии проводились многими тайными союзами (только у одних квакиутлей их было восемнадцать). Такие союзы обладали жесткой иерархией, их члены были одного пола и социального положения. Каждый союз имел мифического прародителя, и его члены строго охраняли собственные секреты. Новые члены союза, которые получали места в нем по наследству, проходили посвящение на сакральных плясках, происходивших зимой и организованных под пристальным надзором распорядителя церемоний. Посмотреть на танцоров, выступавших в искусно сделанных костюмах (включая вырезанные из дерева маски) и отличавшихся большим драматизмом и театральностью, приглашались целые деревни. Такие коллективные ритуалы отличались от личностных духовных практик большинства индейских племен других областей Канады, однако их цели были одинаковы — обеспечить защиту оберегающих духов для проходившего инициацию человека.

Помимо красочного обрядового аспекта духовной жизни, члены племен Западного побережья, аналогично аборигенным народам по всей Канаде, участвовали во множестве более простых повседневных практик и ритуалов, которые должны были демонстрировать глубокое уважение и почитание мира духов для того, чтобы обеспечить себе стабильное благосостояние. По вполне понятным причинам особенно почитался лосось. Когда Александр Маккензи посещал племена белла-кула, он не знал о многочисленных табу, которые должен был строго соблюдать. Его люди невольно нарушали некоторые из них.

Когда А. Маккензи захотел приобрести каноэ, чтобы продолжить свое путешествие вниз по течению реки в сторону Западного побережья, индеец племени белла-кула, к которому он обратился, долго отделывался отговорками. «Наконец я понял, что его несогласие вызывала только оленина, которую мы собирались везти в каноэ по их реке, поскольку рыба непременно учует мясо и покинет их, и тогда ему, его друзьям и родственникам придется голодать». Как только путешественник избавился от оленины, он с легкостью заполучил нужное ему каноэ.

На Западном побережье общество, культура, искусства и религиозные верования были тесно связаны. Украшения — и на дощатой обшивке носовой части каноэ, и на таких небольших предметах, как орудия труда, домашняя утварь или сосуды — служили не только эстетическим целям. Многие декоративные сюжеты представляли собой знаки «дома» или принадлежали к определенному роду, который контролировал их использование. В этом, как и во многих других характерных аспектах жизни племен Западного побережья, главный смысл заключался в обеспечении благополучия всех членов рода.

В некотором отношении дилемма индейцев Западного побережья состояла в том, как избавиться от изобилия пищи и богатств. Инуиты арктических широт столкнулись с совершенно иной проблемой — выживанием. Из всех регионов Канады заселить Арктику аборигенам, несомненно, было труднее и сложнее всего. Ночи здесь длинны и темны, сопровождаются сильными холодами и метелями, а экосистема очень скудна и небогата.

Около 4 тыс. лет назад инуиты пришли из Сибири и заняли побережья арктических островов и материковую часть Канады к северу от границы распространения лесов. Они достигли больших успехов в изобретении способов и стратегии охоты на морских животных и тех, которые обитали в глубине континента на территории безлесной тундры, находящейся между арктической береговой линией и северной границей бореальных лесов. Прежде всего, они были охотниками на крупную дичь, хотя и дополняли свой рацион в зависимости от сезона птицей и рыбой. Наиболее часто промышляли (не считая морских млекопитающих) белого медведя, кольчатую нерпу и морского зайца-лахтака, моржа, нарвала и белуху. В тундре они охотились на тундровых карибу, медведей гризли, а в некоторых местах и на мохнатых мускусных быков. Волк, росомаха, заяц-беляк и песец обеспечивали инуитов теплыми мехами, равно как бобр и мускусная крыса дельты реки Маккензи. Они в больших количествах ловили арктического гольца, обитавшего и в пресных, и в морских водах, и озерную форель.

Чтобы кормиться в течение года добычей всех этих животных и рыб, большинство инуитов осуществляли сезонные миграции. Лето, особенно в июле и августе, было основным сезоном для китобойного промысла, в это время отряды инуитов разбивали стоянку на побережье. Осенью большинство аборигенов продвигались в глубь континента, чтобы заниматься ловлей арктического гольца — рыбы, которая обитала не в устьях рек, а выше по течению, и охотиться на карибу, имевших решающее значение для получения пропитания, костей и кож, из которых по большей части была сшита их зимняя одежда. Кожи карибу прекрасно носились зимой, поскольку шкуры этих животных были легкими, а шерстинки полыми, сберегающими тепло тела. Дошедшая до нас с тех времен настоящая парка[71], помогающая выжить, и по сию пору входит в экипировку полярных летчиков местной малой авиации на случай аварии или нахождения на льду. С поздней осени и ранней зимы вплоть до весны большинство инуитов жили в становищах, расположенных недалеко от прибрежной линии или прямо на морском льду. Небольшие охотничьи отряды совершали постоянные вылазки из этих поселений в поисках тюленей и моржей, а после знакомства с европейцами — к местам установки ловушек на пушных зверей. С наступлением весны и увеличением продолжительности светового дня инуиты перемещались на рыболовецкие стоянки; там они делали во льду полыньи, для того чтобы захватить весенние косяки возвращавшегося в море арктического гольца.

В изобилии располагая соответствующими материалами, инуиты были сведущи в изготовлении оружия, средств передвижения и убежищ из оленьего рога, кости, бивней, дерева, кож, меха, снега и льда. Для охоты мужчины делали несколько видов составных гарпунов (т. е. гарпунов со съемными костяными наконечниками), деревянные приспособления для метания гарпунов и копий в птиц[72], копья, остроги, обыкновенные и двояко изогнутые костяные луки с тетивой из сухожилий. В Западной и Центральной Арктике для изготовления лезвий ножей использовалась обнаруженная на поверхности земли чистая медь. Приспособления для рыбной ловли включали в себя костяные рыболовные крючки без зазубрин, мормышки, сети, рыболовные гребенки и копья; каменные или сплетенные из ивы запруды ставились по нижнему течению прибрежных рек, чтобы поймать арктического гольца в ловушку. Предметы, чаще употребляемые женщинами, — это улу, каменные и медные ножи с изогнутым лезвием, укрепленные рукояткой из кости или оленьего рога, скребки для обработки шкур и наборы для шитья, которые включали костяные иглы и наперстки. Орудия труда мужчин состояли из обоюдоострых кинжалов, сделанных из кости, бивней, камня и меди. Обстановка жилища включала в себя ящики, сделанные из дерева и слегка обработанного мыльного камня (стеатита), длинных, неглубоких ламп из стеатита для приготовления пищи на тюленьем жире и освещения жилища, а также инструменты для добычи огня посредством трения и сверл для изготовления орудий труда.

Одной из наиболее известных черт образа жизни инуитов были снежные дома (иглу), которые обычно использовались в центральновосточной Арктике. Сооружались два типа иглу: с использованием ножей для резки снега, сделанных из кости или дерева, или же лопат для переворачивания снега. Небольшой домик около 1,5 м (5 футов) в высоту и 2,1 м (7 футов) в диаметре строился как временное прибежище на время зимних охотничьих экспедиций или переходов. Основное жилище для зимнего времени было значительно крупнее: 3–3,7 м в высоту (10–12 футов) и 3,7–4,5 м в диаметре (12–15 футов); такие иглу обычно занимали две или более семьи. Осмотрев небольшое иглу, построенное его проводником-инуитом Августом, исследователь Арктики капитан Джон Франклин в 1820 г. отмечал:

В более засушливой части территорий на Севере вокруг дельты реки Маккензи, а также на южном побережье Лабрадора обычным местом обитания семьи в зимнее время было наполовину уходящее в землю строение, представляющее собой деревянную раму, обшитую досками и покрытую обледеневшим дерном. В районе реки Маккензи в центре таких жилищ имелось открытое пространство, окруженное тремя жилыми отсеками, каждый из которых занимала отдельная семья. В теплые месяцы года отряды инуитов жили в палатках — конических или куполообразных, покрытых шкурами тюленей или карибу. Кроме таких жилищ некоторые племенные группы строили также кашим — крупные сооружения, покрытые снегом или шкурами, для проведения спортивных состязаний или обрядов.

У всех инуитов была схожая одежда (лишь с некоторыми местными особенностями). Верхняя одежда в зимнее время года представляла собой парку (как для мужчин, так и для женщин) вкупе со штанами (у мужчин) или кюлотами (у женщин), обычно сшитыми из кож карибу, и обувью с высоким до колена голенищем, сделанной из различных материалов, включая кожу тюленя, белухи, карибу. Женщины украшали одежды полосками шкур контрастных цветов, указывавшими на пол и возраст их обладательниц. Нательная одежда делалась из меховых шкурок и из такого теплого и мягкого материала, как гагачий пух. Зимой такие одеяния носились мехом внутрь; одежда для летнего периода по большей части представляла собой зимнюю нательную одежду, которую носили, вывернув мехом наружу.

Во время сезонных переходов инуиты пользовались несколькими видами средств передвижения. Для плавания по открытым водным пространствам применялось два типа судов — хорошо известный нам каяк и менее знакомый умиак. Большинство отрядов изготавливали каяки на одного человека. Деревянный каркас обтягивался кожей, чтобы охотник мог преследовать добычу вдоль кромки плавучих льдов или же поражать копьем карибу, переплывавших озера и реки. Плоскодонный умиак, также имевший обтянутый кожей деревянный каркас, мог взять на борт десять человек и до 4 т груза и предназначался для перевозки грузов и людей и охоты на крупных морских млекопитающих. Предназначенные для охоты среди плавучих льдов, такие лодки были относительно легкими и их было трудно проколоть благодаря тому, что их обтягивали прочными шкурами белухи или моржа; их можно было быстро вытащить на льдину, если судну угрожали перемещающиеся льды или раненое животное. Умиаки также использовались для перевозки стоянок инуитов, на севере Квебека собаки иногда помогали тянуть такие лодки против течения. Тогда два человека оставались на борту умиака, чтобы управлять им, а остальные гнали собачьи упряжки вдоль берега.

Зимой путешествовали преимущественно на нартах. Полозья, как правило, изготавливали из дерева, кости или оленьего рога, покрытых для облегчения движения ровным слоем грязи[73] и льда; в начале дня полозья делались еще более гладкими за счет покрытия слоем свежей мочи. Тянувшие нарты собачьи упряжки были разного размера, однако большинство племенных групп не могли позволить себе содержать много голодных животных. Например, у инуитов коппер (китлинермиутов) муж и жена могли использовать только двух собак, чтобы помочь тянуть нарты. Собаки ценились также как вьючные животные: полностью нагруженная собака могла переносить от 14 до 18 кг (30–40 фунтов) и вдобавок волочить по земле жерди для установки палатки.

В некоторых отношениях инуитское общество было похоже на общество субарктических индейцев, оно основывалось на малой семье (мать, отец, дети, бабушки и дедушки). Тем не менее отдельная семья не могла быть полностью самостоятельной. По причине исключительной суровости климата и недостатка пищевых ресурсов семьи собирались в небольшие группы, чтобы облегчить совместную охоту, рыбную ловлю и сбор других продуктов питания. При охоте на тундрового карибу инуиты использовали многие из приемов атабаскских племен. Общими усилиями отряды охотников загоняли стада либо в озера и реки, где с каяков их добивали копьями, либо в тесные каменные загоны, где животных ожидали охотники с луками и стрелами. Зимой обитавшие в центральной и восточной Арктике инуиты охотились на льдинах на тюленей, используя метод «дыхательных лунок», который требовал небольшого числа охотников и собак. Собаки находили по запаху «дыхательные» лунки тюленей, многие из которых затем закупоривались, чтобы вынудить тюленей плыть к другой лунке, у которой ожидал один из охотников, стоявший на куске шкуры карибу позади преграды из снежных глыб, защищавшей его от ледяного арктического ветра. Весной тюленей выманивали на льдину охотники, ложившиеся на бок и подражавшие их движениям.

Китобойный промысел требовал совместных действий множества охотников. Больших китов били гарпунами, однако одним из наиболее ценных видов китов в Центральной и Восточной Арктике был небольшой белый кит (белуха), который появлялся у кромки морских льдов поздней весной, обычно оставаясь в неглубоких прибрежных водах заливов и устьях рек. С выгодой используя известные им повадки белухи, охотничьи отряды загоняли в ловушку и забивали копьями целые стаи этих животных. Совместные усилия требовались и для того, чтобы осенью выловить побольше арктического гольца во время осеннего хода рыбы, и большинство охотничьих групп сооружали поперек рек, впадавших в море, одно-два каменных заграждения.

В период охоты или сбора продуктов питания их участники сплачивались вокруг любого лидера, способного организовать такую деятельность лучше других. Главным исключением из подобной практики временного лидерства был глава поселения, первостепенной задачей которого была организация экипажей лодок для морского китобойного промысла. В дельте реки Маккензи эта должность переходила по наследству от отца к сыну, а в Квебеке она принадлежала людям, которые владели умиаком, были выдающимися охотниками и имели в своем роду статус, позволявший контролировать большое число родственников мужского пола. В других случаях за пределами семьи обычно не было формализованного лидерства.

В инуитском обществе мужчины устанавливали узы пожизненного товарищества. Они делили между собой ресурсы, а иногда и жен и гарантировали друг другу обоюдную поддержку и защиту. Описывая в 1821 г. свадебные обычаи инуитов-карибу западных районов Арктики, Джон Франклин отмечал: «Относительно брака эскимосы [инуиты], кажется, придерживаются восточного обычая. Как только рождается девочка, юноша, который желает заполучить ее в жены, приходит к палатке ее отца и предлагает себя в качестве будущего мужа. Если его принимают, то дается обещание, которое считается официальным обручением, а девочка отдается своему нареченному мужу по достижении положенного возраста». Помимо этих альянсов важной особенностью в целом общества инуитов был дележ; чтобы убедиться в его существовании, имелось множество формальных и строго нерегламентированных способов.

Прежде всего, существовали правила распределения добычи после совместной охоты и рыбной ловли, тогда как обрядовые действия также обеспечивали раздачу членам группы скудных ресурсов.

До вторжения европейцев церемониальная жизнь инуитов была очень насыщенной, и для проведения празднеств и обрядовых процедур обычно обустраивали особые места или иглу. Самым распространенным был праздник плясок под барабан, во время которого мужчины по очереди плясали под стук большого барабана, внешне похожего на тамбурин, и пели каждый свою песню. Песни могли быть связаны с судьбой исполнителя или могли иметь сатирический характер, отчасти они служили способом выплескивания негативных эмоций. Во время этих плясок и по другим поводам инуиты принимали участие в играх и спортивных соревнованиях, от которых получали огромное удовольствие, в особенности от борьбы и кулачного боя, а также соревнований на демонстрацию силы.

Они разделяли присущую всем группам коренных народов Канады веру в то, что все предметы наделены душой или в них обитают духи. Чтобы не потревожить души пойманных животных или рыб, и до начала охоты, и после нее соблюдались ритуалы табу. В качестве посредников между общиной и миром духов выступали шаманы, однако в отличие от прочих индейских народов Канады они не были объединены в братства; кроме того, у инуитов отсутствовали хорошо разработанные религиозные церемонии, подобные Празднику мертвых, Пляске Солнца или зимним пляскам обитателей Западного побережья.

Простирающаяся от арктических широт до Западного и Восточного побережья Канада накануне начала контактов с европейцами была миром, в котором туземцы выработали тесную духовную и материальную связь с землей, конечно, сильно варьирующуюся в зависимости от географии и климата. Хотя различия в образе жизни аборигенов, обособленно живущих в самом сердце разных районов, были глубоки, в приграничных зонах эти различия становились менее четкими. Такое смешение и размывание культуры явилось результатом продолжающейся миграции племен, сезонных занятий, которые требовали от групп людей перемещений на новые места, и торговых контактов между регионами. То обстоятельство, что племена различных регионов смешивались друг с другом на границах своего обитания, очень облегчало европейцам исследование и первоначальное освоение страны. Европейцы могли легко пересекать границы обитания племен и вскоре поняли, что на любой территории могут рассчитывать на помощь туземцев, чтобы хорошо приспособиться к окружающей среде и узнать, какие богатства способна принести эта земля.

Разрушение исконного жизненного уклада туземцев явилось результатом европейской экспансии внутрь Североамериканского континента на четырех фронтирах, и захватчиков было много: на берегах залива Св. Лаврентия обосновались французы; по берегам Гудзонова залива и залива Джеймс — англичане; в Северной Мексике и на американском Юго-Западе — испанцы, а на Западном побережье — испанцы, англичане, русские и американцы. Каждый фронтир существенно отличался друг от друга. Тем не менее на всем континенте контакты проходили одинаковые, легко распознаваемые стадии.

На Восточном побережье первые встречи аборигенных племен с мореплавателями были эпизодическими, и устойчивые контакты начались только в самом конце XV в. после исследовательских экспедиций Джона Кабота. На берегах Гудзонова залива и залива Джеймс эти связи возникли только через 150 лет, начиная с плаваний Генри Гудзона[74] в 1610 г. На Западном побережье они начались в 1774 г. — почти на три века позднее, чем на Восточном, когда испанец Хуан Хосе Перес Эрнандес[75] направился на север от Калифорнии и достиг островов Королевы Шарлотты.

Обычно между этими первыми встречами с европейцами и началом регулярных контактов на всем побережье проходило какое-то время — едва ли более 10 лет на Западном берегу и 50 лет в районах Гудзонова залива и залива Джеймс. Как только регулярные отношения между экипажами кораблей или пришельцами, основавшими свои поселения, были установлены, европейское влияние быстро распространялось на внутренние континентальные районы. Как становится ясно из отчетов первооткрывателей, весть об их прибытии скоро разлеталась на огромные расстояния по всей территории Северной Америки. Вскоре о завоевателях узнали даже сильно удаленные от побережья племена. К примеру, когда в конце XVII в. англичане и французы впервые высадились на западном берегу Гудзонова залива, индейцы рассказали им об испанцах, которых они описывали как бородатых людей на больших каноэ, находившихся на расстоянии многомесячного перехода на юго-западе, при том что никто из этих индейцев, по всей видимости, никогда прежде не бывал в тех землях. Посредством такой информационной сети индейские племена, живущие в глубине континента, так же быстро знакомились с диковинными европейскими товарами, а для торговли на большие расстояния быстро были проложены новые маршруты. Таким образом, европейские товары распространялись из прибрежных районов в глубь континента самими индейцами задолго до появления там исследователей или торговцев.

Вскоре после плавания Джона Кабота к острову Ньюфаундленд в 1497 г. аборигенные племена на всей территории сегодняшних Приморских провинций начали вступать в контакт с европейцами значительно чаще. Многие прибрежные племена на Восточном побережье в 1500–1550 гг. должны были прийти к заключению, что прибывшие из-за моря неизвестные люди приплывали ненадолго и не представляли для них угрозы, однако страстно желали приобрести меха и могли расплатиться за них привлекательными новыми предметами: железными топорами, медными котлами, тканями и бисером. К 1550-м гг. небольшое число европейских товаров распространилось по всей территории проживания алгонкино- и ирокезоязычных племен Восточной Канады, и народы, населявшие берега озер Гурон или Мичиган, никогда в жизни не встречавшиеся с европейцами (или даже не видевшие морской воды), брали в руки приходившие с востока замечательные новинки. Первоначально эти странные предметы могли вызывать символический или сакральный интерес; бусы, медные монетки и железные изделия часто клались в захоронения на кладбищах XVI в. Однако вскоре индейские племена поняли практическую ценность железных топоров и медных котлов, а также преимущество металлических наконечников стрел и копий как во время охоты, так и в ходе межплеменных войн. В середине XVI в. их растущий интерес к этим товарам позволил европейцам занять устойчивое положение в системе местных дипломатических и торговых отношений. Во время своего знаменитого путешествия через Британскую Колумбию А. Маккензи узнал от не имевшего прямых контактов с европейцами племени секани, что

К несчастью для коренных народов по этим торговым маршрутам переносились также и европейские болезни; корь и оспа приносили с собой опустошение. Мы никогда не узнаем истинных потерь от этих первых эпидемий, однако во время документированных вспышек болезней (например, поразившей в 1639 г. гуронов) гибла половина населения или даже больше.

По следам индейских торговцев, распространявших товары далеко в глубь континента, туда же продвигались европейские исследователи, которых иногда сопровождали миссионеры. Поскольку, проходя по местности со своими индейскими проводниками, первые исследователи континента приобретали о ней только мимолетное впечатление и преследовали прежде всего практические цели, большая часть перемен в исконной жизни индейцев пока оставалась скрытой от взглядов незваных гостей.

Постоянные отношения между европейцами и индейскими племенами начались после появления торговых факторий, рядом с которыми затем строились и первые поселения. И вновь прибытие первых исследователей и основание первых торговых постов или миссий существенно различались по времени. Некоторые исследователи строили посты, когда путешествовали, а другие — нет; в Британской Колумбии, к примеру, поселения появились через 20 лет после первого прихода туда европейцев, а в Северном Онтарио — примерно через 80 лет.

Создание торговых факторий и религиозных миссий в том регионе, который ныне является провинцией Квебек, изменило взаимоотношения между индейскими племенами и европейцами. Это означало, что существовало намного более тесное взаимодействие между группами, приводившее не только к интенсификации экономического обмена, но и подстегивавшее стремительный рост населения смешанного происхождения и в перспективе способствовавшее возникновению отдельного народа — метисов (Métis). Во многих случаях потомки смешанных браков становились новыми торговыми посредниками между европейцами и теми группами туземцев, которые продолжали сохранять некоторую физическую и культурную дистанцию от захватчиков. Дополнительной сложностью было появление миссионеров, потому что их конкретная цель заключалась в трансформации исконной индейской культуры в некий аналог христианской модели европейцев.

И все же до 1821 г. роль миссионеров была минимальна, в первую очередь по причине преобладания в деятельности европейских первопоселенцев торговой составляющей. Действительно, повсюду, кроме Новой Франции и побережья полуострова Лабрадор, миссионерские экспедиции происходили совершенно независимо от действий мехоторговцев. В основной части Центральной и Восточной Канады миссионеры появились гораздо позже уже укрепившихся там торговцев. Большинство миссионеров твердо придерживались собственных стандартов и, похоже, пытались предохранить индейские племена от самых негативных проявлений европейской культуры. Тем не менее они были убеждены, что она станет подходящей для индейцев, а их появление означало начало систематического натиска на исконную религию и верования туземцев и на многие традиционные общественные обычаи; натиска, который впоследствии, с момента, когда правительства европейских стран взяли на себя ответственность засношения с коренными племенами Америки, будет усиливаться.

Таким было общее направление развития, однако отдельные события в различных частях Канады давали конкретные примеры воздействия европейцев на исконный мир индейцев.

Возможно, мы никогда не узнаем истинные масштабы и природу контактов между европейскими рыболовами и коренными жителями западного и юго-западного побережья Ньюфаундленда до 1534 г. Первый развернутый комментарий, которым мы располагаем, был написан Жаком Картье во время его первых двух путешествий в 1534 и 1535–1536 гг. После изучения побережья Лабрадора в районе пролива Белл-Айл и его знаменитого описания «земли, которую Господь даровал Каину», он проплыл на юго-запад, следуя вдоль западного побережья Ньюфаундленда, островов Мадлен и западной оконечности острова Принца Эдуарда, пока не достиг восточного берега Нью-Брансуика близ залива Мирамиши. Затем он достиг залива Шалёр, где встретился с большой группой индейцев племени микмаков. Из его описания этой встречи неясно, были ли микмаки уже вовлечены в торговлю с европейцами, однако в его журнале с уверенностью отмечено, что они этого страстно желали:

Несмотря на такие дружелюбные жесты, индейцы численно намного превосходили экипажи кораблей Жака Картье. Он испугался и приказал сделать два предупредительных пушечных выстрела поверх их голов. На следующий день Картье и его люди набрались смелости и сошли на берег для встречи с микмаками. В результате началась довольно оживленная торговля:

Вскоре после того как он оставил земли микмаков, Картье столкнулся с группой из трехсот индейцев из Стадаконы, стоявших лагерем на берегу полуострова Гаспе, где они занимались ловлей макрели:

Когда Картье готовился отплыть домой, он провозгласил эту землю владением Франции. Его записки дают нам представление о том, как аборигенные жители реагировали на один из первых захватов земли европейцами:

В этом месте Жак Картье приказал своим людям схватить индейцев из Стадаконы и доставить их на борт. Им выказали разнообразные знаки расположения, а также угощали едой и напитками. «И затем мы объяснили им знаками, что крест был установлен, чтобы он служил береговым ориентиром и путевой отметкой при входе в бухту и что вскоре мы вернемся обратно…» Картье был абсолютно уверен, что индейцы Стадаконы хорошо понимали действительное значение креста; это и стало причиной совершенно фальшивого разъяснения. В действительности, он никогда более не возвращался в этот залив.

Прямо перед отплытием во Францию Картье захватил двух ирокезских юношей — сыновей вождя Доннаконы, обещая отпустить их обратно в деревню к отцу следующим летом. Он сдержал свое обещание: в 1535 г. он посетил Стадакону близ современного города Квебека и возвратил юношей их отцу. Отсюда он проследовал в глубь внутрь континента, к большому укрепленному ирокезскому поселению Ошлага (на месте современного Монреаля), чтобы найти водный проход в Тихий океан. Долина реки Св. Лаврентия и обитавшие там люди произвели на него большое впечатление. Пообщавшись — большей частью знаками — с жителями Ошлаги, Картье решил, что за крутыми порогами Монреаля реки вели в глубь этой земли к нескольким крупным озерам и даже в страну Сагеней — к месторождениям золота, серебра и меди. Надежда на то, что золото находится не так далеко к западу от Ошлаги, подвигла Жака Картье в 1541 г. на третью и самую масштабную экспедицию, целью которой было обеспечить контроль над этими заморскими землями «с помощью мирных средств или силой оружия». Однако цинга и возросшая готовность индейцев к сопротивлению незваным гостям привели в 1543 г. это рискованное предприятие к бесславному концу. В этих землях не было богатого, сложно организованного общества, которое можно было бы подчинить путем демонстрации силы, как это было во время испанского завоевания. И все же в дополнение к мехам и территориальным притязаниям поиск пути на Восток продолжал оставаться одной из движущих сил исследования континента на протяжении последующих двухсот лет.

Картье осознал, что потерпел неудачу в достижении своей главной цели, когда увидел пороги Лашин и понял, что они отмечают верхний предел навигации по реке Св. Лаврентия. Однако в ходе своих плаваний он получил обширные знания о географии приморских областей Канады, залива и долины реки Св. Лаврентия. Он отметил, что воды были полны рыбой и китами, а в районе полуострова Гаспе находились великолепные места, где произрастал строевой лес; по побережью Нью-Брансуика и в долине реки Св. Лаврентия присутствовали значительные ресурсы для ведения земледельческого хозяйства, а мехов было в изобилии. Его плавания внесли большой вклад в изучение географии и топонимики Восточной Канады; кроме того, он дал этой стране название. Ирокезы, к которым он обращался, часто использовали слово «Канада» (оказалось, что на их языке оно означало «деревня»), и через Картье это название попало к европейским картографам. До конца XVI в. мореплаватели обычно говорили о «Новой Земле»[82], или Канаде, как о месте торговли и рыбной ловли.

Однако за исключением рыбной ловли и китобойного промысла время для основных вложений в освоение ресурсов Нового Света было неподходящее. Поэтому на протяжении последующих пятидесяти лет покой аборигенных племен, живших вдоль залива Св. Лаврентия, нарушался только рыбаками и китобоями, которые с радостью использовали возможность получить некоторую дополнительную выгоду от приобретения небольшого количества мехов у индейцев, посещавших побережье в летний период.

Вдоль южного побережья Новой Шотландии рыбаки в основном солили треску на кораблях, поэтому их контакты с индейцами племени микмаков — если они вообще имели место — были незначительны. Севернее способ ловли рыбы был иным. На побережье Ньюфаундленда, в частности на полуострове Авалон, в удобных заливах, в которых нередко размещались летние стоянки беотуков, были организованы места для сушки рыбы. В начале XVI в. рыболовы были не слишком заинтересованы в торговле с индейцами. Беотуки не жаловали рыболовов, поскольку те занимали привычные места их стоянок и уничтожали окрестные леса при расчистке земли и необдуманных поджогах. В свою очередь, рыболовам не нравилось, что зимой беотуки часто грабили места сушки рыбы, чтобы раздобыть гвозди и прочий металлический лом. Поэтому отношения племени беотуков с европейскими рыбаками с самого начала не задались. В ходе последующих распрей беотуки серьезно пострадали, и к началу XIX в. они оказались одной из немногих групп аборигенов Канады, которые были полностью истреблены.

Во второй половине XVI в. экономический климат в Европе изменился; новые условия привели к бурному развитию торговли мехами как главной отрасли экономики. Начиная примерно с середины столетия в Европе вошел в моду фетр, вытеснить который в середине XIX в. смогли лишь шелковые шляпы. Изготовителям таких головных уборов требовался только бобровый мех, который они состригали со шкурок, а кожу выбрасывали. Наиболее ценный и долговечный фетр производился из внутренней прослойки состриженного меха или из подшерстка. К XVI в. на территории Западной Европы бобр был практически уничтожен, однако в Северной Америке он водился в изобилии, а получить его можно было относительно дешево.

У индейцев приобретались два вида бобрового меха — бобровая рубаха, именуемая по-французски «жирный бобр», и так называемый «пергамент», или «сухой бобр». В XVI в. только русские умели удалять длинный остевой волос из «пергаментных» бобровых шкурок, чтобы затем подшерсток можно было отделить от самой шкурки. Однако пересылка «пергамента» в Россию для обработки существенно повышала стоимость изготовления фетра. В то же время бобровые рубахи были поношенными, их уже некоторое время использовали индейцы в качестве зимней одежды. В процессе носки меха ворсом внутрь, а также выскабливания и натирания меха костным мозгом животных для его смазывания и смягчения аборигенные народы изнашивали остевой волос. Тогда подшерсток легче отделялся от кожи, и это означало, что западноевропейские производители фетра могли сами обработать такой мех. В результате в XVI–XVII вв. бобровые рубахи стали более востребованными. Для индейцев это означало выгодный торговый обмен; действительно, в 1634 г. отец Поль Ле Жён, глава иезуитской миссии в Квебеке, отмечал, что индейцы монтанье полагали, что страсть европейцев к бобровым шкуркам была безрассудно расточительной:

При передаче этой речи отец Ле Жён, без сомнения, допустил некоторые вольности, чтобы заострить внимание на поведении европейских торговцев, однако ясно, что поначалу торговля была очень выгодна для аборигенных народов. К несчастью для них, это продолжалось недолго. К концу XVIII в. западноевропейские производители фетра узнали русский секрет, и наиболее предпочтительной разновидностью меха стал бобровый «пергамент», поскольку он был более высокого качества по сравнению с поношенной бобровой рубахой. К середине XIX в. спрос на эти рубахи очень сильно упал, так что индейским трапперам приходилось ловить больше бобров в обмен на европейские товары.

Пока этот вид торговли существовал, развитый рынок бобровых мехов имел и другие последствия. Впервые европейские коммерсанты смогли специализироваться на мехоторговле, так что к 1580-м гг. она прекратила быть в значительной степени лишь подспорьем для рыбной ловли и китобойного промысла. Такие изменения привели в движение новые экономические силы, под влиянием которых на протяжении последующих двух веков мехоторговля распространилась по всему континенту, сокрушая по пути устоявшиеся порядки индейской Канады.

Ключевая проблема всего пушного промысла изначально заключалась в высокой цене транспортировки мехов из-за огромных расстояний между Канадой и европейскими рынками. Это побуждало купцов к попыткам монополизировать торговлю, чтобы установить наиболее выгодные для себя цены и в то же время обеспечить доставку достаточного количества мехов для поддержания коммерческого успеха. В 1588 г. король Франции пожаловал первую торговую монополию в Канаде Жаку Ноэлю[84]. Другие французские купцы немедленно оспорили это, и Корона поспешно отобрала данную привилегию. Однако это был только первый эпизод в борьбе, длившейся на протяжении всего столетия. В лучшем случае купцам удавалось добиться монополий только на короткий промежуток времени, пока они не были успешно оспорены их соотечественниками или иностранными торговцами.

Коренные жители Канады отвечали тем же. По мере становления на их территории регулярных торговых связей торговли среди аборигенов быстро появились маклеры, или посредники. Эти предприниматели контролировали передвижение мехов и европейских товаров между торговыми факториями и индейскими племенами, жившими в отдаленных внутренних районах и поставлявшими большие объемы пушнины. Как и прочие торговцы по всему миру, посредники из среды индейцев резко поднимали цены на все предметы потребления, которыми они располагали. Они ревниво охраняли свои прибыльные торговые маршруты, предотвращая доступ к ним всех остальных туземцев, не имевших от них разрешения на проход по этим маршрутам; такое разрешение предоставлялось весьма неохотно и обычно только после уплаты очень высоких комиссионных.

И индейцы, и европейцы одинаково боролись за экономический контроль. В действительности же именно эта неустойчивость явилась одной из движущих сил расширения сферы торговли пушниной. Вновь и вновь европейцы пытались потеснить посредников в надежде на то, что сами они могли бы закупать меха гораздо дешевле, однако сталкивались с постоянными неудачами, поскольку следовавшие одна за другой группы туземцев пользовались своим временным стратегическим превосходством. Поскольку торговые пути проникали в глубь континента все дальше, перевозка и стоимость хранения постоянно росли, заставляя европейцев добывать все больше мехов. В свою очередь, торговля мехами побуждала индейцев охотиться и ставить капканы на локальные популяции зверей в таких масштабах, которые не могли сохраняться длительное время. Этот круговорот должен был подпитывать трансконтинентальную экспансию пушного промысла в 1590–1793 гг.

Первые торговые маклеры появились там, где поблизости от реки Сагеней обитали индейцы монтанье. Низовья реки представляли собой глубокий фьорд невероятной красоты, воспетой во многих преданиях; с середины XVI в. устье этой реки было важным местом китобойного промысла, потому что здесь размножались белухи и в изобилии водились киты-полосатики (финвалы), горбатые киты, черные дельфины и даже громадные голубые киты. Возможно, с того же периода на территории индейцев монтанье стала развиваться пушная торговля, и концу столетия низовья реки Сагеней стали ее главным центром, так как европейские торговые суда регулярно наведывались в эти края. Монтанье выработали к происходящему двоякое отношение: они стали добывать больше пушного зверя и расширили свои торговые связи на север и запад, от озера Сен-Жан до озера Мистассини и верховьев реки Оттава; монтанье научились получать выгоду от конкуренции за счет стравливания соперничавших друг с другом европейских купцов. На рубеже XVI–XVII вв. французы жаловались, что летом монтанье превращали торговлю в аукцион, взвинчивая цены на такую высоту, что европейцам едва удавалось получить хоть какую-то прибыль.

Отчасти по этой причине французы под предводительством исследователя и картографа Самюэля де Шамплена[85] продвинулись на юго-запад до долины реки Св. Лаврентия и в 1608 г. основали укрепленный пост на месте современного города Квебек. Между путешествием Жака Картье в 1535 г. и походом С. де Шамплена в 1608 г. жители селений Стадакона и Ошлага исчезли. Историки и по сей день спорят о том, что же с ними случилось. Очевидно, что к моменту появления де Шамплена долина реки Св. Лаврентия стала безлюдной территорией, отделявшей друг от друга две враждующие индейские группы — ирокезов с территории современного штата Нью-Йорк, расположенной южнее озера Онтарио, и алгонкинов долины реки Оттава и районов к востоку от нее, а также их союзников гуронов. Принимая во внимание местную обстановку, не вызывает удивления то, что де Шамплен и его спутники вскоре оказались втянуты в конфликт. В 1609 г. он принял предложение присоединиться к отряду алгонкинов, живших в долине реки Оттава, и гуронов в их рейде на земли мохоуков, где на озере Шамплен (Шамплейн)[86] была атакована их деревня. После этого насилие только росло.

Несмотря на дружественные отношения с некоторыми из алгонкинских племен на востоке, гуроны также стремились уничтожить торговую монополию двух алгонкинских племен среднего и нижнего течения реки Оттава — кичесипирини[87] и «маленького народа»[88] — и установить прямые торговые и военные связи с французами. С учетом двух этих целей гуроны пригласили С. де Шамплена посетить их страну; он согласился ив 1613 г. направился в Гуронию. Тем не менее на пути туда его отряд был остановлен кичесипирини, которые хотели сохранить свои позиции в торговой системе. Они отказали ему в праве прохода. У де Шамплена не было другого выхода, кроме как прекратить свое путешествие, хотя прежде чем удалиться, он преподнес кичесипирини дары и пообещал им помощь в борьбе с ирокезами. Такая дипломатия должна была дать ему возможность проследовать через их территорию двумя годами позднее, и в 1615 г. он наконец достиг Гуронии; его самого тепло приветствовали, но сопровождавшие Шамплена миссионеры были встречены с подозрением. Гуроны полагали, и небезосновательно, что на самом деле эти люди — торговцы, которые пришли разведывать их торговые секреты. Они беспокоились, как бы французы не узнали, кто является их торговым партнером. Поэтому поначалу позиции французских священников были очень непрочными: вплоть до 1620-х гг. они не основывали здесь постоянных миссий.

К концу 1630-х гг. Гурония заняла центральное место во французской пушной торговле и стала главным средоточием миссионерской деятельности. Однако эта территория продолжала оставаться в высшей степени политически нестабильной: к этому времени ирокезы Нью-Йорка обладали в достаточной мере европейским оружием и начали совершать все более опустошительные набеги на низовья реки Оттава и Гуронию в надежде получить доступ к меховой торговле на территориях к северу от Великих озер. Ирокезы больше не ставили себе целью захватить немногочисленных пленников, как это было до прихода европейцев, — теперь их задачей было уничтожение противника. По мере развития этого конфликта среди гуронов началась деморализовавшая их эпидемия оспы. Миссионеры прибавляли к их проблемам искусственный внутренний раскол на обращенных в новую веру и необращенных. Как следствие, в 1649 г. Гурония была завоевана ирокезами и распалась.

После ее падения движение товаров по низовьям реки Оттава замедлилось, поскольку проходившие по этим местам партии часто подвергались нападению ирокезов. Многие из прежних торговых партнеров гуронов перемещались на запад и северо-запад, за пределы сферы досягаемости ирокезских военных отрядов. Это стало проблемой для французских торговцев, которые стремились сохранить контакты с этими группами. Так, в 1656 г. французскую экспедицию к верховьям Великих озер возглавил Медар Шуар де Грозейе. В 1659 г. к нему присоединился его шурин Пьер-Эспри Радиссон[89], и к 1663 г. они дошли до озера Верхнее и, возможно, далее до залива Джеймс. В любом случае кри, которые в то время были поставщиками пушнины для племен оттава и оджибве[90], разъяснили двум французам, что меха приходят к ним из страны, расположенной к северу от озера Верхнее. Индейцы также рассказывали о северном «замерзшем» море, и два торговца заключили, что это было море[91], названное в честь Генри Гудзона — несчастного первооткрывателя, в 1611 г. брошенного там умирать его собственной взбунтовавшейся командой. Памятуя о растущих издержках, связанных с расширением мехоторговли на территории к северо-западу от реки Св. Лаврентия (Монреаль и Труа-Ривьер), родственники решили, что нужно попытаться основать на побережье этого северного «моря» торговую базу. Тогда можно было бы по воде добраться до самого сердца территории, наиболее богатой мехами, отказавшись от затратных наземных перевозок, и благодаря непосредственному доступу к мехам отказаться от посредничества лишних групп туземных торговцев.

Радиссону и де Грозейе не удалось заручиться поддержкой во Франции. Просто это время было неподходящим для обращения к французским властям: в 1663 г. управление делами колоний взял в свои руки новый государственный секретарь Жан-Батист Кольбер[92], являвшийся противником экспансии на Западе Канады. Его больше интересовало развитие в колонии земледельческого хозяйства, чтобы поставить ее экономику на прочное основание. Он не хотел, чтобы местное население вместо проживания в селениях занималось торговлей или прочими авантюрами.

Однако Радиссон и де Грозейе не отступили. После неудачных попыток получить поддержку своих идей в Бостоне и во Франции они отправились в Англию. При дворе короля Карла II они удостоились благосклонного внимания со стороны немногочисленной, но влиятельной группы придворных, сильно заинтересованных в создании сбалансированной имперской экономики. В эту группу входили Энтони Купер, ставший позднее 1-м графом Шефтсбери; сэр Питер Коллетон, сэр Джордж Картерет и Джордж Монк — 1-й граф Албемарл. Это была группа предприимчивых высокопоставленных аристократов, которые в 1666 г. основали колонию Каролина, а в 1670 г. получили от короля Багамские острова. Они находились под покровительством брата короля — Якова (Джеймса), герцога Йоркского[93], и его энергичного двоюродного брата, принца Руперта (Рупрехта Пфальцского). После неудачной попытки отплыть в 1667 г. (благоприятная летняя погода закончилась до того, как они были готовы к отплытию), экспедиция наконец тронулась в путь 5 июня 1668 г.: в этот день корабли «Иглит» и «Нонсач» снялись с якоря на Темзе. Это были небольшие двухмачтовые корабли — кечи, грузоподъемностью менее 44 т. Их размеры составляли приблизительно 5 м (16 футов) в ширину и менее 12 м (40 футов) в длину. «Иглит» с Радиссоном на борту был вынужден повернуть назад, однако де Грозейе на «Нонсаче» достиг южного побережья залива Джеймс 29 сентября 1668 г. Здесь его команда провела зиму, весьма успешно торгуя с племенами кри. «Нонсач» вернулся с таким большим грузом великолепных зимних шкурок бобров и прочих мехов, что пресса посчитала их «некоторым возмещением за “ледяной плен”». Окрыленные успехом английские инвесторы в 1669 г. снарядили следующий корабль с Радиссоном на борту и предприняли попытку поставить торговлю на постоянную основу. В связи с этим весной 1670 г. была составлена хартия КГЗ; 2 мая 1670 г. ее подписал Карл II. Король предоставил «управляющему и Компании» монопольные торговые привилегии и право колонизировать все земли, по которым протекают реки, впадающие в Гудзонов залив. Это обширное владение (по современным географическим представлениям, оно включало Северный Квебек, Северное Онтарио, всю Манитобу, большую часть Саскачевана, Южную Альберту и часть Северо-Западных территорий) получило название Земля Руперта в честь принца Руперта; в целом оно было в 15 раз больше современного Соединенного Королевства и в пять раз больше Франции. В некотором отношении дарование хартии КГЗ было одной из величайших насмешек в истории Канады. Компания была проектом двух французов; они помогали ей в первые, решающие годы ее деятельности, однако она стала одним из наиболее успешных и в то же время самым долговечным английским предприятием в канадских колониях.

В 1671 г. новая компания начала строить торговые фактории в устьях крупных рек. В течение десяти лет форты были основаны на реках Руперт, Мус, Олбани и Хейс — именно они имели решающее влияние на торговлю. В 1650–1670 гг. группы ассинибойнов и кри, проживавшие в Восточной Манитобе, снабжали индейских торговцев из племени оттава и оджибве мехами в обмен на французские товары. Однако после основания прибрежных торговых факторий кри и ассинибойны перестали зависеть от племен-посредников и смогли торговать с англичанами напрямую. Кри и ассинибойны стали шестым поколением индейцев-поставщиков, сыгравших важную роль в насчитывавшей уже 100 лет торговле пушниной. Еще важнее то, что их стратегическое положение позволяло им самим выступать в роли купцов. Они быстро воспользовались этой возможностью, и через десять лет после основания КГЗ управляющий ее постами в Канаде Джон Никсон докладывал:

Учитывая решающую роль Радиссона и де Грозейе в налаживании коммерческих связей КГЗ с индейцами, неудивительно, что множество применявшихся французами методов торговли было взято на вооружение новой компанией. Первые отчеты КГЗ полезны для понимания общего характера торговли пушниной в конце XVII–XVIII вв. Одной из ее наиболее примечательных особенностей была церемония перед совершением сделки, в ходе которой происходил обмен дарами одинаковой стоимости. Это был индейский обычай; в туземном обществе торговля между группами, не имевшими родственных связей, не начиналось до тех пор, пока предводители сторон не устанавливали или вновь не подтверждали узы дружбы. В это же время раскуривали трубки мира и произносили торжественные речи.

В первые годы существования КГЗ церемония обмена подарками занимала центральное место в отношениях компании с теми группами аборигенов, которые жили на большом удалении от прибрежных торговых факторий и приходили к ним для торговли лишь раз в году. Согласно отчетам компании, индейские торговые отряды следовали за своими предводителями, которые были одаренными ораторами, знали пути к факториям и умело торговались. Англичане называли этих людей «торговыми капитанами». Руководители менее высоко ранга именовались «лейтенантами». Перед своим появлением торговые отряды останавливались на берегу, чтобы облачиться в свои лучшие одежды. Принарядившись, они продолжали свой путь. Когда они попадали в пределы видимости форта, начальник торговой фактории (chief factor) КГЗ, известный также как «главный торговый агент», салютовал из пушки или мушкета в знак приветствия, а индейцы отвечали ему огнем из своих мушкетов.

Когда туземцы появлялись около фактории, они располагались лагерем в некотором отдалении от нее на специально расчищенном месте. В то время как разбивался лагерь, «капитан» и его «лейтенанты» следовали в форт, чтобы приветствовать главного торгового агента и его подчиненных. Эндрю Грэм, главный торговый агент Фактории Йорк в конце XVIII в., так описывал типичный визит:

Во время такого обмена любезностями служащие КГЗ одаривали «торговых капитанов» и их «лейтенантов» новыми одеждами:

Одетые в новые платья «торговые капитаны» и «лейтенанты» торжественно выходили из форта вместе с управляющим и его подчиненными; за ними служащие несли дары для остальных индейцев, по большей части еду, табак и бренди. После следующего раунда переговоров в лагере аборигенов эти дополнительные дары преподносились вождю, который распоряжался о распределении их между сопровождающими его людьми. В этот момент служащие компании удалялись, а индейцы устраивали церемонию, во время которой они употребляли большую часть того, что им преподнесли. Когда празднование завершалось, торговый отряд собирался позади «капитана» и его «лейтенантов» и следовал обратно в форт, чтобы предложить управляющему ответный дар: «капитан» собирал от каждого из спутников по одной или две шкурки и от имени пришедших дарил их управляющему. Во время преподнесения подарка «торговый капитан» произносил длинную речь, подтверждавшую дружественные отношения его племени по отношению к КГЗ. Он также пользовался удобным случаем и перечислял все сложности, которые его спутникам пришлось пережить при доставке товаров в минувшем году; он детально описывал все трудности, которые индейцы испытали за зиму, и учтиво просил, чтобы с его людьми справедливо обращались. После утвердительного ответа индейцы возвращались в свой лагерь, и все было готово к началу торговли. В случае прихода больших торговых отрядов предшествовавшие торговле формальности могли занимать несколько дней.

Такие тщательно разработанные церемонии организовывались только для индейцев из внутренних областей. Местные группы туземцев принимали не так роскошно. Эти люди, которых стали называть «ополченцами» (home guard) из-за их тесных связей с торговыми постами, часто приходили в фактории. Помимо ловли пушных зверей они снабжали форты мясом, а в летний период нанимались на сезонные подработки, помогая обслуживать посты, собирая дрова и выполняя прочую черную работу. Несмотря на запрет КГЗ, ее служащие завязывали любовные отношения с женщинами «ополченцев». В своем большинстве эти связи отнюдь не были мимолетными; это были браки, заключенные по обычаям местного населения (или, если рассматривать их с точки зрения европейцев, — внебрачное сожительство), и они включали «ополченцев» в социальную орбиту торговой фактории. В конце XVIII в. компания смирилась с неизбежным и отменила этот запрет, однако к тому времени уже существовало внушительное количество потомков от браков индейцев и европейцев, которых называли «полукровками» или «гражданами Гудзонова залива». Во французских торговых постах смешанные браки также были распространенным явлением, и отпрыски браков французов с индейскими женщинами позднее стали называться канадскими метисами.

Торговля, по сути, представляла собой бартер, единицей измерения в котором служила самая большая ценность этого времени — бобровая шкурка. Меха и товары оценивались во столько-то «выделанных бобровых шкурок». Выделанная шкурка приравнивалась по стоимости к первоклассной зимней рубахе или пергаменту из бобровой кожи. Руководство компании — «губернатор и комитет» — утверждало прейскуранты или стандарты торговли, однако служащие КГЗ отступали от официально установленных расценок исходя из местных условий. Когда они чувствовали себя хозяевами положения, торговцы требовали от индейцев за предлагаемые товары больше, чем предписывалось. И наоборот, если появлялись конкуренты, служащие факторий КГЗ иногда платили индейцам за их пушнину больше, чем требовали стандарты.

Другой значимой чертой торговли компании на начальном этапе и, несомненно, еще одним «наследием» французов было «снабжение» туземных клиентов. Снабжение касалось предоставления охотникам-индейцам кредита в виде основных товаров, количество которых зависело от местных экономических условий. Это служило нескольким целям: во-первых, охотники знали, что получат необходимые им товары, даже если на ближайшей охоте их добыча окажется скудной. Позднее, когда охотники стали больше зависеть от европейских ружей, боеприпасов, топоров, ножей, капканов и даже продуктов питания, эта проблема обострилась. Кроме того, инвестируя в будущие прибыли, европейцы делали ставку на эти доходы. Таково было основное соображение всякий раз, когда разгоралась конкуренция. Хотя соревнующиеся между собой торговцы побуждали индейских покупателей не признавать задолженности перед противоположной стороной, большинство из них на это не шли и платили своим кредиторам. Учитывая размах, которого достигла практика снабжения индейцев товарами, пушная торговля лучше всего может быть описана как обмен товарами в кредит, или как меновая торговля. Покупка мехов за наличные стала распространяться на Север только после основания Конфедерации[94], и вплоть до Первой мировой войны бартерная торговля в кредит оставалась основной формой приобретения пушнины.

Бухгалтерские книги торговых факторий КГЗ вопреки расхожему мнению показывают, что аборигенные народы не расставались со своими мехами легкомысленно в обмен на дешевые безделушки. Начиная с XVIII в. индейцы обменивали свою охотничью добычу на огнестрельное оружие, боеприпасы, металлические предметы, ткани, одеяла, табак и бренди — только два последних товара относились к предметам роскоши в чистом виде. Они заменяли свои традиционные технологии иноземными и очень скоро поняли, что подвергаются дискриминации как покупатели. Кроме требования добросовестной торговли у них имелись очень специфические пожелания относительно конструкции нужных им предметов: охота и ловля зверя в силки требовали легкого и прочного снаряжения. Для европейских производителей это стало серьезным импульсом, когда требовалось создавать оружие и металлические изделия разных типов. При экстремальных зимних температурах Севера любые конструктивные недочеты, дефекты литья или плохая пайка приводили к поломкам металлических изделий. В случае с огнестрельным оружием такие изъяны, к сожалению, очень часто приводили к гибели или серьезным увечьям.

Отчасти по этим причинам торговцы из числа индейцев стали ярыми критиками английских и французских товаров. Губернатор КГЗ и комитет отправляли своих людей в район Гудзонова залива, чтобы непосредственно отслеживать реакцию местных жителей на товары компании, и когда их опрашивали, туземцы охотно высказывали им множество замечаний. Индейцы также изучили такую торговую уловку, как сопоставление преимуществ товаров при их покупке. В 1728 г. управляющий Фактории Йорк Томас Макклиш с горечью писал губернатору и комитету КГЗ:

Пользуясь преимуществом в условиях конкуренции между европейцами, индейские торговцы-аборигены играли решающую роль в том, что европейцам приходилось приспосабливать свои технологии к климату и окружающей среде Северной Канады. Вместе с тем еще в конце XIX в. покупатели из числа коренных жителей все еще привычно жаловались на качество продаваемых им товаров. Эти настроения прослеживаются в ироническом описании того, как торговец КГЗ Уолтер Трейл, находившийся в Манитобе в 1860-х гг., проводил длинные зимние вечера с местными обитателями:

Предметы торговли, очевидно, приносили такую же пользу женщинам, как и мужчинам, и возможно, самое глубокое влияние на их повседневную жизнь имели котлы. Впервые женщины получили долговечные переносные емкости, которые можно было использовать на открытом огне; им было незачем далее прибегать к трудоемкому процессу кипячения воды, бросая в нее раскаленные камни, а тушеные блюда и супы заняли центральное место в их рационе. Европейскую одежду в больших количествах женщины и мужчины стали приобретать сравнительно поздно, однако с самого начала они оценили одеяла, изделия из хлопковой и шерстяной пряжи. Ткань была не такой теплой, как мех, однако она высыхала быстрее, а шерсть давала тепло даже в намокшем состоянии. При изготовлении одежды из шкур, меха и ткани задачу женщин сильно упрощали металлические шильца, ножи, иглы и ножницы. Хотя покупатели из числа аборигенов тратили относительно небольшую часть своего общего дохода на европейский бисер, его дешевизна стимулировала украшение одежды вышивкой из бисера и бусин, которые со временем все более замещали на одеяниях индейцев традиционные украшения из игл дикобраза и раковин.

Без сомнения, огнестрельное оружие оказало самое сильное воздействие на жизнь обитателей лесов. Обычно они выслеживали добычу и убивали ее с небольшого расстояния при помощи луков и стрел или копий. Проблема заключалась в том, что зачастую животные умирали не сразу и могли преодолевать внушительные дистанции, прежде чем погибали от потери крови. При использовании огнестрельного оружия смерть наступала мгновенно, и охотники обнаружили, что с использованием кремневого гладкоствольного мушкета они могут действовать эффективнее, однако и мушкет проигрывал многозарядной винтовке конца XIX в.

В конце XVII — начале XVIII в. ассинибойны и кри пользовались огнестрельным оружием, которое они получали от торговцев КГЗ не только для охоты, но и для охраны Гудзонова залива и залива Джеймс от торговых отрядов конкурентов и расширения сферы своего влияния на Запад и Северо-Запад. На некоторых территориях результатом явилось масштабное кровопролитие, и оно же было одной из основных причин крупнейшего перемещения индейских племен, произошедшего в самом сердце континента непосредственно перед тем, как здесь появились европейские первопроходцы. Наиболее масштабным было перемещение индейцев чипевайан на север, «бобровых» индейцев[95] и секани на запад и гровантров[96] — на юг.

В первые годы бесценными быстро стали европейские топоры и ледорубы. Индейцы-трапперы использовали эти инструменты зимой, вскрывая ими замерзшие хатки бобров, и они были неотъемлемой частью охотничьего снаряжения, пока в конце XVIII в. обычным способом поимки бобров не стали капканы на стальных пружинах с приманкой внутри. После этого ценностью стали капканы и ловушки. Как мужчины, так и женщины также быстро освоили европейские ножи из металла. Одним из наиболее интересных типов ножей был «нож для каноэ», или изогнутый нож, который использовался для выделки каноэ либо для изготовления любых других предметов, где требовалось обстругать сложные деревянные детали.

Из всех товаров, которые аборигенные народы получали в ходе торговли, ни один не был более разрушительным для общественного устройства индейцев, чем алкоголь. Джеймс Айшем, который был глубоко впечатлен добротой и щедростью индейцев, которые обычно демонстрировались близким друзьям и родне, отмечал, что они часто вели себя очень агрессивно после употребления спиртных напитков:

Безусловно, причиной такого поведения было отсутствие у коренных жителей предшествующего опыта обращения со столь мощным опьяняющим средством, как бренди или ром. Кроме того, проживая большую часть года в небольших близкородственных группах, где выживание зависело от согласованности действий и поведения, основанного на принципах сотрудничества и поддержки, они имели мало отдушин для выражения личных обид, которые неизбежно возникали. Алкоголь притуплял здравый ход мыслей и облегчал выражение таких эмоций.

К несчастью, механизм взаимодействия аборигенных племен и европейцев при торговле пушниной стимулировал распространение употребления алкоголя. Конкурировавшие между собой купцы пытались привлечь индейцев на свою сторону более щедрыми подарками. Это привело к увеличению расходов на подарки, и одним из способов их минимизировать была раздача большего количества относительно недорогого, разбавленного водой рома или бренди. Другой проблемой было то, что индейцы стремились добывать меха только в количестве, достаточном для удовлетворения их собственных сиюминутных, непосредственных нужд; также ограниченным было количество товара, которое они физически могли доставить для бартера, в особенности если торговые посты находились на значительном от них расстоянии. Так что в периоды, когда конкуренция и соответственно цена на пушнину были наиболее высокими, индейцы, естественно, ослабляли свои усилия. Поскольку алкоголь стоил недорого, его можно было употреблять на месте и к нему возникало привыкание, у европейских торговцев были очень сильные экономические мотивы для продажи и раздачи больших объемов крепких напитков. В действительности, единственным обстоятельством, которое предотвращало широкое потребление алкоголя до 1763 г., было то, что большинство индейцев посещало торговую факторию только один раз в году. В 1763–1821 гг., когда конкуренция превратилась в лихорадку, а торговые посты были построены по всей территории северных лесов, избыточное использование европейцами алкоголя в торговле приводило ко все большему падению нравов индейских племен Центральной Канады.

Фактории КГЗ утвердили англичан на северном фланге Французской империи и стали угрозой, которую нельзя было проигнорировать. Более того, первые же торговые операции компании показали, что самая лучшая пушнина должна добываться не на юго-западе, в долине Огайо, и не в верхнем течении Миссисипи, а к северу от Великих озер. Французы ответили на продвижение англичан серией атак на Гудзоновом заливе и заливе Джеймс в 1682–1712 гг. Хотя в этих конфликтах они были успешнее англичан, сумев захватить и удержать большинство факторий КГЗ, они никогда не могли полностью сокрушить компанию. В конечном счете французские военные успехи в том и другом заливе перестали иметь какое-либо значение; Утрехтский мирный договор 1713 г. завершил собой Войну за испанское наследство, вознаградив КГЗ полным контролем над Северным побережьем, и французы были вынуждены удалиться с берегов Гудзонова залива[97].

В то время как в заливе происходили морские сражения, более важным для аборигенных племен было то, что французы основали небольшие торговые посты в районе озера Верхнее и озера Нипигон в 1684 г. ина озере Рейни-Лейк — в 1688 г. Однако это была только прелюдия к масштабному сухопутному наступлению французов после 1713 г. Хотя Утрехтский мир предоставлял КГЗ торговую монополию на территориях, прилегающих к Гудзонову заливу, он оставлял внутренние области континента открытыми и для англичан, и для французов. Два народа отнеслись к этому совершенно по-разному. Вместо того чтобы нести дополнительные расходы на развитие внутриконтинентальной торговли, губернатор и комитет КГЗ решили оставить ее в руках индейских посредников. Критики, желавшие, чтобы компания предприняла активные действия против французов, саркастически называли это политикой «спящих у замершего моря». Напротив, французы начали строительство цепочки постов с целью окружить залив и отрезать английские торговые фактории от внутренних районов континента.

Французская экспансия началась под предводительством Закари Ро-бютеля, сьёра де ля Ну, который в 1717 г. восстановил французский пост на озере Рейни-Лейк. Однако тем, кто продвинул торговлю далеко вперед, стал Пьер Готье де Варенн де Ла Верандри. В 1727 г. он разработал план, увязывавший между собой развитие внутриконтинентальной торговли и доходы, которые она могла принести, с продолжением поисков «Западного моря»[98]. Ла Верандри надеялся, что такая стратегия может получить поддержку колониальных властей, которые были противниками экспансии, однако все еще проявляли заинтересованность к исследованию континента. Он добился успеха, но поставил себя в трудное положение. Он ожидал, что будет покрывать расходы на исследования из собственных доходов от пушной торговли; однако если он приостанавливал развитие торговли, его подвергали критике за прекращение исследований, а если ему не удавалось получить достаточную прибыль, он оказывался в трудной финансовой ситуации. Таким образом, положение Ла Верандри было не таким, как в случае с КГЗ, и в конечном итоге ему не удалось справиться со своими критиками, как это удалось руководителям компании. Несмотря на эти сложности, основав в 1732 г. пост на берегу Лесного озера, он распространил пушную торговлю на новые, ранее неизвестные территории.

Как правило, местные индейцы сопровождали Ла Верандри во время его походов:

Согласно журнальным записям Ла Верандри, Ошага, известный также как Оклиагач, нарисовал для него карту, показав путь от озера Верхнее к озеру Виннипег. Современному читателю эта карта показалась бы странной; на самом же деле она логично воспроизводит маршрут для путешествия на каноэ, отображая всю необходимую информацию. Она чем-то напоминает современные схемы метро или автобусных линий. Вооружившись такой картой, проводниками и запасом географических сведений, полученных при опросе большого числа представителей других индейских племен, Ла Верандри был готов двинуться в путь для обследования тех земель, которые ныне составляют провинцию Манитоба.

К началу 1740-х гг. французские торговые посты появились в Южной Манитобе и распространились вплоть до Центрального Саскачевана (до места слияния рек Норт-Саскачеван и Саут-Саскачеван). Единственным европейцем, который посещал эти земли ранее и оставил отчет, был молодой служащий КГЗ Генри Келси. В 1690 г. «юнец Келси» (как его называли позднее), совершил путешествие до границ Восточного Саскачевана в сопровождении отряда ассинибойнов, регулярно торговавших с Факторией Йорк. Однако точный маршрут, по которому шли Келси и его отряд, до сих пор остается загадкой, поскольку, к несчастью, его записи непонятны и не раскрывают многих деталей. Таким образом, именно заметки французов начиная с записей Ла Верандри являются самыми ранними, имеющими практическую ценность описаниями жизни индейских племен внутренних областей на западе континента.

Ла Верандри и его спутники достигли северной части Великих равнин как раз перед тем, как там появились лошади. Его дневники поясняют, что благодаря межплеменным конфликтам и торговым контактам лошади распространились от испанского колониального пограничья в северовосточном направлении вплоть до деревень манданов в верхнем течении реки Миссури, но не далее. Равнинные ассинибойны и кри, проживавшие в Юго-Восточном Саскачеване и Южной Манитобе, не располагали ими до второй половины XVIII в., когда они наконец смогли получить лошадей благодаря широкому доступу к английским и французским товарам, которые они перепродавали манданам. Двигаясь далее на запад, туда, где ныне располагается южная часть провинции Альберта, лошади добрались до западных прерий к началу XIX в.

Лошадь стала единственным и наиболее важным элементом европейской культуры, достигшим аборигенных народов прерий до наступления постконфедерационной эпохи резерваций. Первым делом она привела к отказу от традиционной охоты на бизонов в пользу стремительной погони верхом. Хотя «гнаться за бизонами» на лошади было, безусловно, менее рискованно, чем охотиться на них пешими, это все же представляло опасность. Управиться с гладкоствольным кремневым ружьем верхом на скачущей галопом в ослепляющем облаке пыли лошади посреди громадного стада бизонов было настоящим подвигом. На самом деле большинство охотников прерий продолжало уповать на копья или лук со стрелами, до тех пор пока в конце XIX в. на смену кремневым ружьям не пришли многозарядные винтовки. Используя свое традиционное вооружение, охотник верхом на лошади был способен поражать животных в таком же количестве, что и использовавшие кремневые ружья метисы, с относительной легкостью и без необходимости приобретения чего-либо другого. Поэтому европейское оружие первоначально не оказало такого большого воздействия на племена прерий, которое оно имело на их соседей из лесной полосы. Однако лошадь как первостепенный символ богатства способствовала усилению соперничества среди жителей Великих равнин. Огнестрельное оружие, боеприпасы, табак, котлы, ножи и топоры, полученные от мехоторговцев, тоже ценились высоко, однако в прериях они все же имели меньшее значение, чем в лесных районах.

С основанием Форта-а-ля-Корн (Fort à la Corne) неподалеку от слияния двух рукавов реки Саскачеван французское продвижение на северо-запад от озера Верхнее наконец завершилось. Их мехоторговая система была напряжена до предела, и без совершенствования и реорганизации средств передвижения они едва ли могли дальше успешно расширять свое влияние. Учитывая то, что КГЗ никак не реагировала на сухопутную экспансию французов, у них не было значимых причин вкладывать дополнительные средства в экспансию, за исключением продолжения поиска «Западного моря». Равным образом и КГЗ не имела особых причин пересматривать свою политику «спящего у замершего моря». Хотя большей частью мехов очевидным образом завладевали французы, индейские торговцы все еще доставляли пушнину к торговым факториям КГЗ в достаточных объемах, для того чтобы англичане получали от торговли значительную прибыль. Единственным важным новым капиталовложением компании, сделанным в этот период, стало основание в 1717 г. форта Черчилл. Это не остановило активности французов, но помогло обойти с фланга племя кри, которые не пускали индейцев чипевайан в Факторию Йорк.

Дело заключалось в том, что, к выгоде торговцев из племен ассинибойнов и кри, англичан и французов устраивало соперничество на расстоянии. Хотя французские посты достигали самого сердца территорий кри и ассинибойнов, им недоставало транспортных возможностей, чтобы привезти достаточно товаров для удовлетворения потребностей аборигенов. Таким образом, французы стремились обменивать легкие по весу, дорогие товары на первоклассные меха, тогда как более удаленные торговые фактории КГЗ, снабжавшиеся при помощи дешевых перевозок грузов океанскими кораблями, были способны предложить индейцам более широкий набор товаров и принимать пушнину менее высокого качества. В этой ситуации ассинибойны и кри стали выступать в качестве посредников [между англичанами и другими индейцами], что дало им преимущество на конкурентном рынке.

В конце 1750-х гг. французы оставили свои западные посты. В середине 1760-х гг., уже после завоевания Новой Франции, когда на восток [Канады] вернулась политическая стабильность, монреальские купцы получили возможность вернуться в зону прежней торговли французов на Западе и даже продвинуться за пределы ее границ. Поначалу такие торговые операции монреальцев организовывались как небольшие товарищества городских торговцев — поставщиков товаров и продавцов, которые путешествовали в глубь континента и имели дело с аборигенами. Они стали называться «зимними партнерствами».

Вначале эти новые оппоненты КГЗ столкнулись с двумя проблемами. Помимо необходимости соперничества с компанией, обладавшей более значительными финансовыми резервами, они должны были конкурировать друг с другом. Вдобавок к середине 1770-х гг. стало ясно, что наиболее богатая бобрами территория расположена в районе реки Атабаска в Северном Саскачеване и за ним. Это заставило КГЗ «пробудиться от сна» и ознаменовать начало своей экспансии в глубь континента основанием торговой фактории Кумберленд-Хаус на реке Саскачеван. В 1778 г. гордый, импульсивный и несговорчивый торговец мехами американец Питер Понд[99] продемонстрировал, что монреальские торговцы способны достичь этих новых земель, хотя путешествие было для него чрезвычайно трудным. Однако становилось понятно, что небольшим товариществам недостает финансовых средств, чтобы осваивать в большом масштабе новые приграничные области. Помимо прочего необузданное соперничество между ними вело к насилию и убийствам. Чтобы преодолеть эти проблемы и привнести на эти земли некоторый порядок, монреальские торговцы объединились и в 1776 г. начали создавать более крупные партнерства, наиболее известным из которых была СевероЗападная компания (СЗК). Среди первых ее руководителей были Питер Понд и его первый помощник — Александр Маккензи (позднее — сэр Александр); оба они сыграли ключевые роли в продвижении торговли пушниной в глубь континента в ходе последнего броска к Северному Ледовитому и Тихому океанам.

Тем не менее, до того как предпринять масштабное вторжение на территорию между реками Атабаска и Маккензи, «люди Северо-Запада» (как стали называть представителей СЗК)[100] должны были по-новому решить проблемы логистики: финансирование экспедиций было затруднено; район был слишком удален от Монреаля, чтобы его можно достичь на каноэ за одну навигацию; лето было слишком коротким, а добыча дичи — слишком непредсказуемой, чтобы позволить себе по пути тратить время на охоту и рыбную ловлю; и, наконец, небольшие, легкие каноэ индейцев лесной полосы не могли перевозить значительное количество провианта, товаров и пушнины на дальние расстояния. Люди Северо-Запада преодолевали эти трудности несколькими способами. Они разделили транспортную систему на два участка — восточный и северо-западный; для восточного участка пути использовались «каноэ предводителя»[101], или «каноэ Великих озер» — 11 м(36 футов) в длину и 2 м (6 футов) в ширину, которые могли вместить 3 т груза плюс экипаж; а для маршрута, лежащего за озером Верхнее, на котором было слишком много отмелей и стремнин для прохождения его на «каноэ предводителя», они же разработали «северное каноэ» — приблизительно 7,5 м (25 футов) в длину и около 1,2 м (4 футов) в ширину, способное перевезти до половины груза «каноэ предводителя». Таким образом, СЗК модифицировала технологии местных жителей, чтобы приспособить их к собственным нуждам. В свою очередь, на строительстве каноэ для компании стали специализироваться некоторые группы индейцев, в частности группы анишинабе, пришедшие в то время к северо-западному побережью озера Верхнее (Lakehead area). СЗК также усовершенствовала маршруты для волока, а близ поселения Су-Сент-Мари построила первый на Великих озерах канал, чтобы каноэ компании могли обходить пороги на реке Сент-Мэрис; позднее для плавания по Великим озерам стали использоваться небольшие шхуны.

Чтобы решить проблему продовольствия, СЗК, насколько было возможно, использовала местные ресурсы. В качестве дополнения к свинине и муке, которые вояжёры[102] получали в Монреале, в Су-Сент-Мари из района, расположенного к югу от Великих озер, ввозилась и складировалась кукуруза для следующих через это поселение отрядов. В районе между северо-западным побережьем озера Верхнее и озером Виннипег вояжёры компании, в основном метисы, зависели от оджибве, снабжавших их кукурузой, диким рисом и рыбой. После прохождения низовьев реки Виннипег они обращались за пропитанием к равнинным охотникам на бизонов; прерии стали для меховой торговли на Западе великой кладовой. Идеальной пищей для вояжёров являлся пеммикан: без него пушная торговля на Западе вряд ли оказалась бы возможна. Дневной расход калорий у этих людей был огромным, а пеммикан был транспортабельным, легким, очень компактным: стандартный 40-килограммовый (90-фунтовый) мешок заменял две разделанные туши взрослых самок бизонов (почти 900 фунтов). Кроме пеммикана вояжёры полюбили такое индейское лакомство, как бизоний язык, и такие продукты прерий переправлялись в хранилища форта Ба-де-ля-Ривьер[103] и на озере Кумберленд. Однако даже при наличии на Северо-Западе таких запасов, от 25 до почти 50 % груза каноэ, покидавших Форт-Уильям[104] в 1814 г., занимала провизия.

Деятельность «людей Северо-Запада» вредила КГЗ гораздо больше, чем былая активность французов, и потому столкновение новых соперников было неизбежно. КГЗ сталкивалась со множеством сходных проблем, однако в отличие от «людей Северо-Запада» не могла использовать для перевозки своих грузов большие каноэ, поскольку, за исключением факторий Мус и Руперт-Хаус[105], прибрежные посты находились за пределами зоны широкого распространения березы. А покупать каноэ у жителей внутренних областей было нецелесообразно. Поэтому служащие компании из форта Олбани для плавания по рекам начали строить лодки с небольшой осадкой. В XIX в. эти плавсредства стали костяком транспортной системы КГЗ; их называли «Йоркскими лодками» из-за той жизненно важной роли, которую они играли в перевозке грузов по воде в Факторию Йорк — без сомнения, самый важный склад компании в Западной Канаде — и из нее.

По мере того как служащие СЗК и КГЗ закладывали основы своих континентальных империй, началась новая фаза исследований. Хотя «люди Северо-Запада» в 1760-х гг. первыми продвинулись в северном направлении до района среднего течения реки Черчилл, КГЗ осуществила первое и самое важное вторжение за пределы старого французского фронтира. В 1771 г. управляющий фортом Черчилл Мозес Нортон (тот самый Нортон, у которого было несколько жен и коробочка с ядом для слишком несговорчивых индейских мужей), наслушавшись рассказов индейцев об ископаемых богатствах, послал Сэмюэла Хёрна в труднейшую пешую экспедицию, которая завела его к реке Коппермайн — в очень суровые земли, лежавшие примерно в тысяче миль к северо-западу.

Хёрн уже предпринял две похожие экспедиции, которые преподали ему и Нортону два главных урока. Во-первых, без первоклассных проводников из числа местных жителей экспедиции были обречены на неудачу; те же, которых они выбрали для первых двух путешествий, были абсолютно неподходящими. Во-вторых, Хёрн усвоил следующее: не ты ведешь проводников по их земле; ты идешь за ними в том темпе, который они себе задают. С учетом этих уроков для своей третьей попытки достичь берегов реки Коппермайн он выбрал Матонабби, вождя чипевайан, пользовавшегося большим уважением англичан. Матонабби назвал Хёрну еще одну — третью причину, по которой тот раньше терпел неудачи:

Другими словами, учитывая те роли в экономике, которые были четко разграничены по гендерному признаку в аборигенном обществе, экспедиция для выполнения своих задач нуждалась и в мужчинах и в женщинах.

Бóльшая часть территории, которую Хёрн пересекал вместе с Матонабби, находилась в сфере торгового влияния индейцев чипевайан, доминировавших в северо-западной торговле форта Черчилл с момента его основания. Их территория граничила с владениями инуитов — инуитов карибу на юго-востоке, неподалеку от форта, и инуитов коппер (китлинермуит) на северо-западе. Здесь находилась зона войны, между индейцами чипевайан и инуитами происходили кровавые стычки. Пощады ждать не приходилось. Хёрн был свидетелем нападения соплеменников Матонабби на стоянку спящих инуитов, во время которого были вырезаны все мужчины, женщины и дети. По-видимому, вражда между двумя этими группами коренилась в далеком прошлом, а о причинах ее можно только догадываться. КГЗ пыталась положить конец этому насилию, однако, вероятно, именно ее присутствие разжигало конфликты в некоторых областях, поскольку индейцы и инуиты пытались закрыть друг другу доступ к огнестрельному оружию и товарам.

Через семь лет после завершения экспедиции Хёрна Питер Понд расширил границы территории, охваченной торговыми факториями, до реки Атабаска, построив небольшой пост (Пондс-форт) всего в 65 км (40 милях) от озера Атабаска. В то же время в стране атапасков он узнал от племени чипевайан, что эта река питала более крупные озера и реку Невольничью (позднее названную рекой Маккензи). Затем зимой 1784/85 г. капитан Джеймс Кук[106] опубликовал свой отчет о плавании к тихоокеанским берегам, в котором сообщал, что существует река, текущая с северо-востока и впадающая в Тихий океан. Очевидно, Питер Понд надеялся на то, что река Невольничья, о которой ему рассказывали индейские проводники, может быть той самой рекой, о которой упомянул Дж. Кук, и что она впадает в Тихий океан, а не в Северный Ледовитый океан. Это была бы превосходная артерия для исключительно выгодной торговли пушниной, стремительно развертывавшейся на Западном побережье, и «люди Северо-Запада» желали получить к ней доступ. Кроме того, если бы был найден водный маршрут, ведущий от богатой бобрами области между реками Атабаска и Маккензи к Тихому океану, можно было бы избежать высоких издержек на транспортировку грузов из Монреаля по суше.

Понд не смог проверить свою догадку до ухода в отставку в 1789 г. Этот великий вызов принял сослуживец Питера Понда Александр Маккензи. Он называл его «самым любимым планом моего собственного честолюбия». Третьего июня 1789 г. Маккензи выступил из форта Чипевайан. Его отряд сопровождал «Английский Вождь», индеец племени чипевайан, который прежде принадлежал к отряду Матонабби. В начале июля экспедиция Маккензи достигла дельты реки, ныне носящей его имя. Здесь он нашел покинутую инуитами зимнюю стоянку. Но он обнаружил Северный Ледовитый океан, а не Тихий. Понятно, что путешественник был очень разочарован, поэтому он назвал реку, которая вывела его в Арктику, «рекой разочарования».

Несмотря на свою неудачу, Маккензи не пал духом. Осенью 1792 г. он вновь выступил из форта Чипевайан, однако на этот раз на запад, вверх по реке Пис-Ривер. Близ ее слияния с рекой Смоки-Ривер он заложил маленький торговый пост, где провел зиму, перед тем как продолжить путь. Пересеченная местность внутренних районов Британской Колумбии поначалу казалась гораздо более трудной, чем спуск по течению реки Маккензи. Рельеф был очень неровным, большинство крупных рек имело опасные быстрины, и исследователю часто приходилось принимать принципиальные решения о выборе одного из нескольких возможных маршрутов. В этом Маккензи был полностью зависим от информации своих индейских проводников, и, судя по его отчету о путешествии, проводники знали о своей важности для англичанина, дразня его этим и оспаривая его превосходство. Путевые журналы Александра Маккензи ярко показывают, как неуютно ему было в таком положении. К примеру, 23 июня 1793 г. он созвал своих проводников, чтобы решить, как лучше сделать: следовать ли по реке Фрейзер на протяжении всего пути к побережью или оставить ее и направиться на запад по реке Уэст-Род[107]:

В итоге Маккензи предпочел западный маршрут и оставил реку Фрейзер, поскольку его проводники делали упор на опасностях последней и преуменьшали протяженность и сложности первой. Передвигаясь частично на каноэ, частично пешком, 17 июля 1793 г. они достигли реки Белла-Кула близ Френдли-Виллидж (Friendly Village).

Двухсотлетний поиск пути к Тихому океану, начатый еще Жаком Картье, был закончен. Индейцы провели пришельцев от одного берега до другого. Большинство племен гостеприимно принимали новоприбывших на своей земле; многие отпускали их в дальнейший путь с неохотой, видя удаляющиеся вместе с ними обширные экономические возможности.

Выдающаяся экспедиция Александра Маккензи распространила континентальную меховую торговлю до Тихого океана. Служащие СЗК Саймон Фрейзер и Дэвид Томпсон вскоре последовали по его пути; они изучили две из четырех крупнейших рек, несущих свои воды к СевероЗападному побережью Тихого океана. В 1808 г. Фрейзер спустился по реке, которая теперь носит его имя, а в 1811 г. Томпсон проследовал по реке Колумбия от ее истоков до океана. Вслед за первооткрывателями раздвинулись и торговые границы: СЗК построила несколько факторий в восточной и центральной части Британской Колумбии — в районе, который позднее станет известен как Новая Каледония. Однако прибрежная торговля лежала вне пределов их досягаемости просто потому, что расстояние от Монреаля до этих районов, учитывая проблемы транспортировки и снабжения, было слишком велико. Новая Каледония оставалась западной окраиной той территории СЗК, которую компания была в состоянии эффективно осваивать, — нет необходимости упоминать о том, что КГЗ не могла получить доступ к этим землям.

Тем не менее к этому времени торговля пушниной почти десять лет устойчиво развивалась по всему побережью. Толчком к ее развитию послужил визит Джеймса Кука к народу нучанулх (нутка) на западе острова Ванкувер. Величайший путешественник своего времени, капитан Кук уже нанес на карту часть полуострова Гаспе и оказал флоту Джеймса Уолфа помощь при прохождении реки Св. Лаврентия[108]; он участвовал в осаде Луисбура, нанес на карту опасную береговую линию Ньюфаундленда и открыл диковины южной части Тихого океана. В 1778 г. он пересек Тихий океан в поисках Северо-Западного прохода и бросил якорь в заливе Нутка (Nootka Sound). Он приобрел у народа нучанулх шкуры морской выдры (калана) за очень небольшое количество товаров и позднее с большой выгодой продал их в Китае. Слухи об этом быстро распространились, и торговцы ринулись к Западному побережью.

Прибрежная торговля в конце XVIII в. отличалась от внутриконтинентальной по некоторым основным признакам. Поначалу в нее были втянуты четыре государства: Испания, Англия, Россия и Соединенные Штаты Америки. Все, кроме испанцев, до 1827 г. вели торговлю при помощи парусных судов. После 1795 г. испанцы ушли, и главными конкурентами стали английские и американские купцы, хотя к северу от реки Скина активно действовали русские. Пока торговля по большей части ограничивалась побережьем, между торговцами и аборигенами не установилось прочных связей, а окружающая среда не страдала от истребления животных или заготовки леса.

Благодаря большим морским кораблям объем товаров, обмениваемых на побережье, был существенно больше, чем во внутренних областях на западне континента. До начала XIX в. побережье ежегодно посещало по двадцать кораблей. (Для сравнения, КГЗ и СЗК, вместе взятые, ежегодно могли организовать доставку на Северо-Запад Канады товаров в объеме, эквивалентном грузу не более чем четырех кораблей). Этим и объяснялась «золотая жила», которую получили индейцы Западного побережья, ориентированные на торговлю и осознававшие свое выгодное положение. Неудивительно, что высоко ценившиеся европейские товары, полученные в обмен на шкуры калана, развивали индейскую торговлю и обмен дарами вдоль побережья и контроль над важнейшими маршрутами давал дополнительный стимул для таких же распрей между деревнями, которые имели место во внутренних областях.

Однако большую часть продававшихся на берегу товаров составляли предметы роскоши, а не предметы первой необходимости. Это объяснялось тем, что народы Западного побережья напрямую не зависели от европейских предметов, поскольку они продолжали добывать свое пропитание — рыбу — в огромных количествах с помощью традиционных методов. По сути, они продолжали заниматься этим промыслом до тех пор, пока федеральное и провинциальное законодательство об охране природы, принятое в конце XIX — начале XX в., не отняло у них этого права. Однако у них высоко ценилось огнестрельное оружие (широко используемое в военном деле), металлические инструменты, ткани, одежда и одеяла, ставшие символом благосостояния, а также железные ожерелья и медные браслеты.

В этой обстановке острого соперничества каланы безжалостно истреблялись. К началу XIX в. их количество резко сократилось, и торговля мехами стала затухать; к концу 1820-х гг. она находилась на последней стадии упадка. Это стало серьезной проблемой для групп туземцев, живших на прибрежных островах, которые помимо мехов мало что могли предложить в обмен. Индейцы хайда с островов Королевы Шарлотты[109] нашли выход, продавая европейцам свои художественные изделия. На континенте же все больше стали добывать шкурки лесных животных, в особенности бобра и куницы с ее мягким блестящим мехом. Внутриконтинентальные торговые пути вдоль главных рек приобрели большое значение и стали причиной усиления конфликтов между поселениями туземцев.

Важной вехой в истории индейских племен стал 1821 г. К этой дате мехоторговля соединила мир аборигенов с миром европейцев по всей Канаде, исключая наиболее удаленные районы нижнего течения рек Маккензи и Юкон. В 1821 г. был положен конец безжалостному полувековому соперничеству КГЗ и СЗК благодаря объединению. Английский парламент предоставил новому концерну, по-прежнему называвшемуся Компанией Гудзонова залива, монопольный контроль над торговлей на Земле Руперта, на Северо-Западе и на Тихоокеанском побережье в уверенности, что после устранения издержек неограниченной конкуренции компания будет наилучшим образом служить интересам населения этих мест.

Действительно, конкуренция уже практически разрушила экономический уклад племен большей части субарктического пояса между рекой Черчилл и заливом Джеймс. Вот лишь один пример: КГЗ была вынуждена ввозить в долину реки Рейни-Ривер кожи из прерий, чтобы местные индейцы могли делать себе мокасины. Еще более гибельная, порочная торговля алкоголем приводила к повсеместному падению нравов. Английские политики были решительно настроены покончить с ней. Даже сами торговцы сознавали, что их борьба не могла больше продолжаться.

В то же самое время торговцы мехами столкнулись с тем обстоятельством, что единственные новые территории, доступные для освоения, — Юкон, север Британской Колумбии и Арктика — были очень далеко и путь туда был очень затратным. Пришла пора ограничить пушную торговлю до того уровня, который могла выдержать экосистема. В отсутствие твердого авторитета правительства ввести природоохранные меры можно было только посредством монополии на торговлю мехами и кожами. Монополия также была призвана снизить издержки, поскольку можно было закрыть дублирующие друг друга фактории и сократить много работников.

Хотя мотивы дарования монополии были самыми лучшими, централизованный контроль означал резкое изменение отношений между индейцами и пришельцами. То, что начиналось как взаимовыгодное сотрудничество равных, превратилось в доминирование европейцев. Исключая районы Великих озер, прерий и Западного побережья, где конкуренцию ей продолжали составлять американцы, КГЗ полностью доминировала в мехоторговле и создала такой социально-экономический порядок, при котором положение аборигенов ставилось все более и более зависимым.

Для инуитов приобретенный опыт был совершенно иным, пусть и таким же разрушительным в итоге. До 1821 г. регулярные контакты между ними и европейцами были в значительной мере ограничены побережьем полуострова Лабрадор, Гудзоновым проливом и западной частью побережья Гудзонова залива. Китобои всерьез не продвигались в западную и центральную Арктику вплоть до последних десятилетий XIX в. Однако на берегу полуострова Лабрадор инуиты установили торговые отношения с европейскими китобоями уже в начале XVIII в., а к середине столетия эта торговля была сконцентрирована вблизи залива Гамильтон. Здесь посредники-инуиты продавали китовый ус — плотные и гибкие пластины, свисавшие длинными полосками, подобными занавеске, с верхней челюсти гренландского кита, который они получали от племен, живших севернее. Однако в конце XVIII в. британские торговцы основали торговые фактории в Хопдейле, к северу от залива Гамильтон, а в 1771 г. «моравские братья», пришедшие на эту территорию, чтобы проводить миссионерскую и социальную работу, учредили миссии в местечках Нейн, Окак и Хопдейл. «Моравские братья» хотели сделать свои миссии самодостаточными и отговорить инуитов от путешествий на юг для встреч с китобоями. Чтобы достичь этих целей, они открывали торговые склады, которые вплоть до 1860-х гг. являлись для инуитов Лабрадора наиболее важным источником европейских товаров. К тому времени быстрое распространение промысла трески в регионе уничтожило монополию моравских миссий, поскольку рыбаки начали активно торговать с туземцами; алкоголь также стал здесь важным товаром, нанося инуитам ощутимый вред. А поскольку эти земли к концу XIX в. ежегодно посещало огромное число пришельцев (до 30 тыс. рыбаков), сюда были завезены заморские болезни — по общинам инуитов прокатились эпидемии кори, тифа и скарлатины. Эти болезни, а также изменение традиционного рациона, вскоре привели к резкому сокращению численности аборигенов.

В Гудзоновом проливе и вокруг Гудзонова залива инуиты появлялись только на короткое время — чтобы торговать с ежегодно приходившими туда кораблями КГЗ, груженными товарами. Более значимой была торговля, которую компания после 1717 г. вела с инуитами в форте Черчилл. Поначалу оттуда на север посылались шлюпы в поисках живущих в отдалении от западного берега Гудзонова залива инуитов — это был вынужденный шаг, поскольку индейцы чипевайан применяли вооруженную силу, чтобы помешать инуитам регулярно посещать форт Черчилл. К концу XVIII в. КГЗ добилась прочного мира между чипевайан и инуитами и сделала наконец возможным безопасное посещение форта Черчилл инуитами карибу; в результате посылать шлюпы больше не было нужды. Некоторым торговцам из числа инуитов карибу удавалось найти себе работу в форте Черчилл, где они занимались охотой на тюленей и китов для получения жира, пока в 1813 г. китобойный промысел не пришел в упадок. Этот контакт был крайне важен: огнестрельное оружие, рыболовные крючки и сети, которые инуиты приобретали у КГЗ, давали им возможность жить во внутренних районах тундровой зоны на протяжении всего года. После 1820 г. они расширили сферу своего присутствия на юг, вытеснив чипевайан, и к 1860 г. инуиты карибу стали преобладающим населением в южных районах территории, где обитали олени-карибу.

Контакты инуитов с КГЗ на восточном побережье Гудзонова залива были менее значительными. Не ранее 1750 г. компания построила маленькую факторию на южной границе земель инуитов — форт Ричмонд. Предполагалось, что она будет служить базой для разработки полезных ископаемых и развития пушной торговли, однако фактория потерпела коммерческий крах и в 1756 г. была закрыта. Деятельность КГЗ переместилась к реке Литтл-Уэйл, где компания на протяжении некоторого времени поддерживала небольшую по масштабу летнюю охоту на белуху. Однако вскоре стало очевидным, что местное инуитское население было недостаточно велико, чтобы это дело было рентабельным, и после трех лет существования новая фактория тоже закрылась. После этого компания переместилась на реку Грейт-Уэйл, где время о времени функционировал торговый пост; с 1855 г. он стал постоянным. Но китобои и рыбаки повсюду приносили с собой алкоголь и болезни, истреблявшие инуитов. Оглядываясь назад, мы ясно видим, что во время своих первых встреч с европейцами и их потомками коренные народы Канады делились с ними многими знаниями из своего повседневного жизненного опыта. В первые годы преимущество обычно было на стороне местных племен. Они численно превосходили незваных гостей, обладали человеческими ресурсами и мастерством при производстве по низкой цене нужных европейцам сырья и материалов. Туземцы полностью обеспечивали сами себя в условиях суровой северной окружающей среды.

К несчастью для индейцев, их преимущество было недолгим. Их популяция уменьшалась из-за завезенных болезней, а число пришельцев устойчиво росло за счет иммиграции и естественного прироста. И когда коренные народы стали вовлекаться в мехоторговлю, экономический уклад их жизни более не концентрировался на местных нуждах. Вместо этого их втягивали в международную товарно-рыночную систему отношений, которая создавала намного более высокий спрос на местные ресурсы, чем могли выдержать североамериканские экосистемы. Итогом этого стало их истощение. К тому же новые технологии увеличивали эффективность промысла охотников и рыбаков, начинавших ловить дичь и рыбу во все больших количествах.

По мере того как дела аборигенов ухудшались, начинала убывать их политическая сила. До окончания Войны 1812 г.[110] они являлись важными военными союзниками британцев. Желание сохранить расположение индейцев заставило британское правительство выпустить в 1763 г. королевскую Прокламацию, признавшую аборигенные права и провозгласившую британскую Корону в качестве защитника этих прав. За пределами Квебека в границах 1763 г. аборигенные права могли перейти только к Короне путем публичного заключения договора; это делалось с целью защитить индейские племена от недобросовестных земельных спекулянтов и тем самым снизить до минимума риск отчуждения земель аборигенов.

После Войны 1812 г. колониальные чиновники решили, что более не нуждаются в коренных жителях в качестве союзников. Они стали интересоваться сельскохозяйственными возможностями, лесными ресурсами и запасами полезных ископаемых на индейских территориях больше, нежели благосостоянием местного населения. Главным устремлением колониальных чиновников отныне было получение доступа к богатствам этой земли с наименьшими возможными затратами и без кровопролития. На большинстве территорий Канады, охваченных договорами[111], европейцы начали наступление практически сразу же после их подписания. (Земли, не охваченные соглашениями, стали испытывать это давление совсем недавно, а на многих из этих территорий переговоры продолжаются и сегодня. Принципиальным исключением является Британская Колумбия, где в 1987 г. провинциальное правительство все еще отказывалось признавать статус аборигенов.)

Подавленные сокращением своих ресурсов и навязанным им новым образом жизни, коренные жители начали переходить от независимости через взаимозависимость в отношениях с европейскими торговцами к экономической зависимости. К 1821 г. такие изменения произошли на большей части территории Канады; относительно в стороне от них оставались только наиболее удаленные группы аборигенного населения.

Самюэль де Шамплен — основатель и руководитель Новой Франции, умер в 1635 г. в день Рождества Христова. На его похоронах могли присутствовать практически все жители колонии, так как спустя 27 лет с момента создания в ней едва ли насчитывалось три сотни переселенцев из Европы, причем многие из них прибыли незадолго до его смерти. Успехи Шамплена, достигнутые им к концу жизни, определялись не размером его все еще крошечной колонии, а самим фактом того, что ей удалось выжить.

«Поселение Квебек» со дня его основания в 1608 г. постоянно испытывало трудности: ему угрожали голод и цинга, торговые конкуренты, ненадежная поддержка со стороны Франции, враждебность многочисленных более могущественных индейских племен и нападения английских войск. Самюэль де Шамплен, разумеется, был не единственным оплотом колонии. Однако его настойчивая, последовательная защита интересов Новой Франции сыграла крайне важную роль в ее выживании. Во времена Шамплена первой трети XVII в. отношение европейцев к северовосточным районам Северной Америки и народам, их населявшим, претерпело решительные изменения. Начиная с 1000 г. н. э. европейцы пересекали Атлантический океан, и до 1608 г. в течение столетия они достаточно регулярно посещали Канаду. Но Шамплен трансформировал кратковременные контакты в постоянное присутствие европейцев в Канаде.

К 1600 г. европейцев притягивали к берегам Канады киты и треска. Мех бобра стал той приманкой, которая вынудила их задержаться на ее территории. В последние десятилетия XVI в. европейские шляпники создали новый тип головных уборов — касторовые шляпы, которые со временем стали очень популярными. Эти шляпы вне зависимости от их формы и фасона отличались прочностью, непромокаемостью и долговечностью и примерно с 1600 г. пользовались высоким спросом в течение двух с половиной столетий. Внезапно бобровые шкурки, добывавшиеся индейцами-трапперами Канады и привозившиеся в Европу торговцами, внезапно превратились из предмета роскоши в один из основных товаров на рынке. Таким образом, проявленный интерес к причудам моды европейских дворян в эпоху барокко привел к созданию огромной колониальной империи.

Французские купцы, интерес которых к Канаде как к источнику бобрового меха в данный период резко повысился, стали гораздо чаще посещать ее берега. Предпринимая попытки создать в Канаде постоянно действующие торговые фактории, они выработали принципы экономического развития поселений. Французские купцы ясно осознали, что основные издержки, связанные со стоимостью колонизации, должны покрываться за счет прибылей от торговли пушниной и, следовательно, право на нее должно стать монополией. Именно в период экспериментов с поселениями-факториями один из этих купцов, Франсуа Граве Дюпон, пригласил в Канаду человека, которому было суждено затмить здесь всех остальных французов. Речь идет о Самюэле де Шамплене — человеке незнатного рода, уроженце небольшого городка Бруаж на юго-западе Франции. По всей видимости, в то время ему было 23 года (ранее традиционно считалось, что он родился в 1567 г., но сейчас более вероятным представляется примерно 1580 г.). Вполне возможно, что Шамплен обладал определенными знаниями в области картографии и методики обследования новых земель. Однако никакой официальной должности или звания он не имел ни в 1603 г., когда сопровождал Граве Дюпона в плавании вверх по реке Св. Лаврентия до острова Монреаль, ни в 1604–1607 гг., когда в течение трех лет он был одним из жителей острова Сент-Круа и поселения Пор-Руайяль, построенного на берегу залива Фанди[113]. Со временем Шамплен постепенно добился всеобщего признания в качестве первопроходца и географа, но о его присутствии там мы знаем преимущественно по публикациям его отчетов об этих плаваниях.

В 1607 г. французские поселенцы покинули Пор-Руайяль, но Шамплен решительно выступил с инициативой, рекомендуя продолжить дело колонизации залива Св. Лаврентия; он был избран руководителем этого нового предприятия. Самюэль де Шамплен догадался, как выразился историк Ги Фрего[114], что «если для основания колонии на побережье Атлантического океана было необходимо иметь целую армию колонистов, то для создания поселения в глубине (канадской. — Ред.) территории хватило бы и батальона». На алгонкинском языке слово «Квебек» означает «место сужения реки». И здесь поселенцы могли бы сохранить эффективную монополию на торговлю пушниной во внутренних районах, т. е. добиться того, чего никак не удавалось сделать в Пор-Руайяле, расположенном прямо на берегу Атлантического океана. Самюэль де Шамплен выбрал нужный момент. Заинтересованность в торговле пушниной росла, тогда как рыболовный и китобойный промыслы в заливе Св. Лаврентия переживали временные затруднения. В июле 1608 г. Шамплен с группой работников высадился у подножия мыса Диамант — высокой скалы, которая и ныне возвышается над городом Квебек. Здесь они построили комплекс укрепленных зданий, который и назвали «поселением Квебек». Из двадцати восьми человек, находившихся с Шампленом, двадцать не пережили первой же зимы. Однако те, кто выжил, пусть и обессилев от недоедания и цинги, дождались кораблей, вернувшихся из Франции весной 1609 г., учредили постоянное присутствие европейцев на Канадской земле. Название «Новая Франция» было впервые употреблено в 1524 г. Джованни да Верраццано и стало символом притязаний французской Короны на Северную Америку. Отныне Новая Франция превратилась в реальность. И в течение полутора столетий город, который разрастался вокруг «поселения Квебек», оставался в центре этой территории.

Весной 1609 г. Шамплен предпринял ряд активных дипломатических шагов и военных действий с целью превратить имевшийся в его распоряжении плацдарм в колонию. На тот момент, как и в течение последующих десятилетий, Новая Франция оставалась только торговым постом и «посольством», притулившейся на окраине населенного аборигенами континента. С самого начала 1500-х гг. индейцы привыкли к тому, что обменивали пушнину на железные топоры, медные котлы, ткани и красивые бусы, которые завозились к ним рыбаками и торговцами. Чтобы установить контроль над этой торговлей, индейские племена вели между собой кровопролитные войны, которые к 1600 г. превратили долину реки Св. Лаврентия в ничейную землю, за обладание которой яростно сражались два племенных союза. Один из этих союзов сложился вокруг Лиги пяти племен, также известной под именем Ирокезской конфедерации. Входившие в нее племена занимались сельским хозяйством и торговлей и насчитывали предположительно 30 тыс. человек. Исконной территорией ирокезов были долина реки Мохок и район озера Фингер, находящиеся сегодня на территории штата Нью-Йорк в США. Однако «сеть» менее многочисленных союзных ирокезам племен охватывала большую часть территории к югу от реки Св. Лаврентия. Сторонники другого индейского альянса населяли земли к северу от этой реки. Самой могущественной из них была Конфедерация гуронов, обосновавшаяся на территориях, расположенных на берегах Джорджиан-Бей на озере Гурон. Двадцать тысяч гуронов (или вендатов, как они сами себя называли) являлись этнически родственными ирокезам, т. е. они говорили на языке, похожем на ирокезский; их экстенсивное земледелие основывалось на выращивании кукурузы, и гуроны тоже организовывали весьма сложные политические союзы. Но Конфедерация гуронов и Ирокезская конфедерации издавна боролись друг с другом за власть и влияние. Союзниками гуронов были племена, занимавшиеся охотой и собирательством. Из этих племен французам лучше других были знакомы монтанье, проживавшие на северном побережье залива Св. Лаврентия. Поскольку сражения с Ирокезской конфедерацией почти закрыли для торговли реку Св. Лаврентия, эти северные союзники гуронов пользовались иными маршрутами для доставки пушнины на Атлантическое побережье. До прибытия Шамплена в Квебек центром торговли между туземцами и французами была деревня монтанье Тадуссак, расположенная в устье реки Сагеней.

Наличие противостоящих друг другу индейских племенных союзов означало, что стоящая перед Самюэлем де Шампленом задача установить из Квебека контроль над пушной торговлей отнюдь не ограничивалась созданием фактории и налаживанием торговых контактов. Аборигены Канады охотно встречали европейских торговцев, привозивших нужные им товары, однако поставлять эти товары могли и корабли, приплывавшие и уплывавшие каждое лето. Французам удалось создать плацдарм на реке Св. Лаврентия не потому, что индейцы были альтруистами или же оказались слишком слабыми, а потому что французы смогли убедить некоторые племена в том, что постоянное французское присутствие на континенте послужит для них самих защитой от их врагов. Хотя Шамплен уделял все внимание расширению своего поселения и его укреплению, в первые годы существования колонии ее выживание зависело от способности самого Шамплена продемонстрировать индейским союзникам свою полезность. При этом он вовсе не выбирал себе этих союзников. Французские купцы ранее предопределили этот выбор, заключив торговые соглашения с племенем монтанье. Поэтому в 1609 г. Самюэль де Шамплен продолжил оказывать помощь монтанье и дружественным им племенам из внутренних областей, начав войну против ирокезов.

Весной 1609 г. воины трех союзных племен — монтанье, проживавшие к востоку и северу от Квебека, алгонкины, обитавшие в районе реки Оттава, и гуроны, проживавшие на берегах залива Джорджиан-Бей, — объединились с французами у стен «поселения Квебек». «Они праздновали это событие в течение пяти или шести дней, — писал Шамплен, — танцуя и пируя». Предназначенные для торговли товары были обменены как дары, чтобы укрепить дружбу, но на самом деле было подтверждено наличие сугубо практического военно-политического альянса, который каждый из партнеров надеялся обратить лишь в собственную пользу. Как только пир завершился, началась военная кампания. Союзники поднялись вверх по рекам Св. Лаврентия и Ришельё до озера Шамплен, где в июле 1609 г. столкнулись с отрядом ирокезских воинов. Наличие у Шамплена европейского вооружения обеспечило союзникам подавляющее превосходство. Первым же залпом были убиты три ирокезских предводителя, и сражение быстро превратилось в разгром. Эта победа, а также наличие в Квебеке французского огнестрельного оружия стали факторами, обеспечивающими безопасную торговлю на реке Св. Лаврентия. В течение шести последующих лет Шамплену вновь пришлось участвовать в нескольких сражениях с ирокезами. Лига пяти племен никогда больше не позволяла застать себя врасплох и не терпела столь сокрушительных поражений. Однако когда голландская колония на реке Гудзон предложила ирокезам альтернативный торговый маршрут, они пошли на временное перемирие. Северному союзу достался контроль над низовьями реки Св. Лаврентия. Торговля в «поселении Квебек» стала процветать.

События 1609 г. явились началом шестилетнего периода, в течение которого постепенно шло упрочение рокового союза французов с гуронами и возрастал авторитет самого Шамплена как исследователя. Вплоть до 1609 г. гуроны никогда не встречались с французами, получая на протяжении пятидесяти, а то и более лет европейские товары через посредничество монтанье и алгонкинов. Конечно, само название «гурон» произошло от французского корня, убеждая нас, что поначалу французы считали их отсталыми дикарями. В действительности Конфедерация гуронов была самым многочисленным, богатым и могущественным племенем Северного союза. Торгуя излишками своей сельскохозяйственной продукции, гуроны накопили большие запасы пушнины. Они стали играть роль посредников между французскими купцами и охотничьими племенами, населявшими лесные районы и добывавшими бобровые шкурки. Несмотря на неудовольствие монтанье и алгонкинов, которые предпочли бы сохранять торговлю на своей собственной территории, число прямых сделок между французами и гуронами стремительно росло и между ними сложились прочные партнерские отношения.

В 1615 г. гуроны разрешили Шамплену сопровождать их отряд во время месячного перехода от острова Монреаль до реки Оттава и далее через озера Ниписсинг и Гурон к южным окраинам исконной территории их племени. Этим же летом они совершили набег на земли ирокезов, во время которого Шамплен был ранен, что вынудило его остаться на зиму с гуронами. По их рассказам, а также по его собственным путевым наблюдениям и по свидетельствам других проживавших здесь французов, в особенности Этьена Брюле, Самюэль де Шамплен составил весьма ясное представление о географии бассейна Великих озер. Если за все предыдущее столетие контактов с туземцами европейцам не удалось проникнуть в глубь континента далее того места, где сейчас расположен Монреаль, то союз с гуронами позволил Шамплену менее чем за 20 лет расширить знания европейцев о внутренних районах континента, простирающихся до озера Верхнее. Карта Самюэля де Шамплена, изданная в 1632 г. и содержащая информацию обо всех этих открытиях, является одним из шедевров канадской картографии.

«Та великая страсть, которую я всегда питал к открытию земель в Новой Франции, постоянно усиливала мою жажду путешествовать по этой земле, дабы в совершенстве узнать ее», — писал де Шамплен в предисловии к своей книге, в которой рассказывалось о годе, проведенном им среди гуронов. Тем не менее, несмотря на все свои изыскания и достижения в области картографии, он, по-видимому, совершенно не стремился обретать знания ради знаний. В отличие от многих других исследователей его труды показывают, что де Шамплен почти не интересовался жизнью туземцев, а его высказывание о гуронах как о народе «без религии или закона» — поразительно неумное для человека, который прожил с ними целый год. Вернувшись в «поселение Квебек» в начале 1616 г., Самюэль де Шамплен больше не участвовал ни в каких исследовательских экспедициях и оставил постоянные контакты с туземцами таким торговцам, как Этьен Брюле.

Брюле отправили жить с гуронами в 1610 г. взамен оставшегося с Шампленом юноши-гурона. В итоге Брюле провел остаток жизни среди индейцев. Когда он в первый раз вернулся в «поселение Квебек», мужчины были потрясены, когда узнали, что этот молодой человек, странствовавший с индейской торговой партией, питавшийся их пищей, носивший их одежду и говоривший на их языке, в действительности был французом. Конечно, Брюле всегда оставался торговцем пушниной. Кажется, в 1633 г. он был убит, когда попытался заключить торговое соглашение в ущерб интересам приютивших его гуронов. Но при этом он был гораздо лучше адаптирован к индейской жизни, чем это когда-либо удавалось Самюэль де Шамплену. В сочинениях последнего часто слышится голос человека, в буквальном смысле одержимого своей целеустремленностью, способного рассматривать все только сквозь призму практической полезности для исполнения его личных замыслов. А к 1616 г., если не раньше, важнейшим из этих прожектов стала колонизация Канады.

Самюэль де Шамплен перестал быть просто местным агентом компании, торговавшей пушниной; он порвал с торговцами, которые привели его в Канаду. Во Франции сам король стал оказывать более серьезную поддержку колонии Шамплена, и с 1612 г. он носил звание заместителя вице-короля Новой Франции[115]. В плане колонизации Канады, представленном им Людовику XIII в 1618 г., Шамплен предложил собственное видение развития колонии с центром в Квебеке. Если торговцев, как французских, так и индейских, вполне удовлетворяло наличие небольшой фактории, обслуживавшей их мехоторговые сделки, то Шамплен выдвинул идею христианизации туземцев и создания настоящих городов. Он предвидел развитие не только торговли пушниной, но и рыболовства, горнорудного дела, лесозаготовок и сельского хозяйства. Он даже предсказал, что колония откроет путь за пределы района Великих озер на Восток, «где можно будет приобрести несметные богатства».

В течение первого десятилетия его существования в «поселении Квебек» проживали в основном молодые временные работники. Чтобы создать колонию, которую он описывал, де Шамплен нуждался в миссионерах и семьях поселенцев. Первые священники появились в колонии в 1615 г. В 1617 г. сюда приехали Луи Эбер, его жена Мари Ролле и трое их детей. В 1620 г. одна из их дочерей родила первого европейского ребенка, который выжил в колонии. Эбера начали называть «первым фермером Канады». И хотя это выражение звучит нелепо, поскольку в то время ирокезы выращивали здесь хорошие урожаи, постепенное появление других занятий кроме торговли мехами составляло основу планов Шамплена относительно постоянного поселения. Тем не менее к 1627 г. население Квебека не насчитывало и ста человек, из которых женщин было менее дюжины — поселение по-прежнему зависело от поставок мехов индейцами и товаров, которые привозились кораблями из Франции.

В том же 1627 г. колония могла бы получить очень значительную поддержку в связи с тем, что кардинал Ришельё — всесильный министр Людовика XIII — создал для развития Новой Франции «Компанию Ста участников» (КСУ — «Compagnie des Cent-Associés»), состоявшую из сотни купцов и аристократов[116]. Как и все предыдущие компании, которые получали монополию на торговлю пушниной за финансовую поддержку колонизации Канады, эта компания являлась частной. Однако она была гораздо богаче и пользовалась существенно большим влиянием при дворе, чем ее предшественницы, и казалась гораздо лучше приспособленной к тому, чтобы осуществить честолюбивые намерения Франции по созданию колонии. В 1628 г. КСУ отправила в Квебек 400 поселенцев. Как только корабли отплыли, началась война с Англией[117]. Британские коммерсанты, желавшие вытеснить французских купцов из района залива и реки Св. Лаврентия, воспользовались ситуацией. Летом 1628 г. флот под командованием Дэвида Кёрка блокировал устье реки Св. Лаврентия, вынудив корабли КСУ вернуться во Францию. В 1629 г. Кёрк и его братья[118] вновь приплыли в Канаду, чтобы захватить голодавшее «поселение Квебек» и изгнать из него Шамплена и большую часть колонистов.

К тому времени, когда Кёрки сумели захватить Квебек, англо-французская война фактически закончилась. В период оккупации англичане, казалось, испытывали трудности, не зная как поддерживать все те сложные альянсы, которые обеспечивали бесперебойную торговлю пушниной. В конце концов, в 1632 г. Франции удалось с помощью дипломатии вернуть себе Новую Францию, но колонию пришлось практически создавать заново. Через несколько лет из-за больших расходов и отсутствия доходов от мехоторговли даже богатая КСУ оказалась на грани банкротства. Однако, несмотря на все трудности, приток поселенцев не уменьшался, и население колонии в 1630-е гг. росло быстрее, чем прежде. Новая торговая фактория была организована выше по течению реки Св. Лаврентия, в расположенном у слияния трех рек Труа-Ривьере[119]. В самом Квебеке были расчищены новые участки под запашку, появились первые улицы городского типа и пришлось расширять церковь. Иезуит Поль Ле Жён мог констатировать, что человеку, знавшему Квебек в 1620-е гг., в 1636 г. он показался бы «совсем другим. Он больше не казался маленьким укромным уголком на самом краю света». Когда писались эти слова, население всей Новой Франции едва насчитывало 400 человек, а Шамплен уже год как скончался.

Выдающаяся роль Самюэля де Шамплена в создании первого на Канадской земле постоянного европейского поселения часто преувеличена, чтобы сделать из него «отца-основателя» и провидца всех аспектов развития французской цивилизации в Северной Америке. Шамплен практически никогда не действовал в одиночку, поскольку приехал в Канаду при поддержке торговых компаний и оставался в ней исполнителем политики короля. К моменту его прибытия в Квебек торговцы уже создали французско-индейский альянс, который оставался критически важным для Новой Франции в течение долгого времени и после смерти Шамплена. Более того, его решимость закрепить Канаду за Францией, заселить ее и обратить в христианство противоречила интересам его индейских союзников, согласившихся терпеть его форпост в Квебеке только потому, что он защищал торговлю пушниной.

Однако Шамплен хотел создать колонию, а не торговый пост. Нахождение компромисса как с торговцами, так и с индейцами было его тактикой, но не целью. Не будучи ни купцом, ни высокородным доверенным лицом короля, Шамплен видел в создании канадской колонии свой собственный прожект и в течение двадцати семи лет продвигал его с таким упорством, которое явилось, по-видимому, решающим для ее выживания.

И мехоторговый аванпост в Квебеке так и оставался бы заложником коммерческой конъюнктуры и угрозы вооруженного нападения, то со стороны туземцев, то со стороны морских рейдеров вроде Кёрков, если бы французам не удалось создать вокруг этого аванпоста развивающуюся колонию. Настойчивые призывы Самюэля де Шамплена организовать поселение, с которыми он выступал более четверти века, сумели совершить переворот в сознании европейцев. Они заинтересовались землей и племенами Канады, что привело к замене спорадических контактов постоянным сообществом поселенцев. Если бы он не настоял на своем, пишет историк Марсель Трюдель[120], «не было бы никакой Новой Франции».

Самюэль де Шамплен не оставил наследника, который продолжил бы его дело. В 1610 г. он женился в Париже на двенадцатилетней Элен Булле (ему самому тогда было около тридцати). И хотя в брачном договоре специально оговаривалось, что невеста не будет жить со своим супругом до достижения ею четырнадцатилетия, таких браков в то время совершалось немало. Семейство Булле было весьма влиятельным, и с помощью женитьбы де Шамплен повышал свой статус. Однако ничто не предвещало появления крепких супружеских уз. С 1620 по 1624 г. Элен Булле находилась в Квебеке, но большую часть жизни она провела в Париже. Когда в 1632 г. Самюэль де Шамплен возвратился в Канаду, он оставил супруге всю свою собственность во Франции и никогда больше не видел ее; в конце концов, она постриглась в монахини. Не оказалось у Шамплена преемника и в Квебеке. На место умершего Шамплена король назначил профессионального военного, французского аристократа Шарля Юо де Монманьи, который 12 лет пробыл в Канаде в должности генерал-губернатора (этого звания Шамплен так и не получил, хотя оно было у всех его преемников вплоть до наших дней).

Рост колонии, начавшийся в последние годы жизни Шамплена, продолжился при Монманьи. Тем не менее Новая Франция начала отставать от других колоний, созданных к тому времени в Новом Свете. Французские и английские колонии в бассейне Карибского моря процветали благодаря производству сахара; английская колония Вирджиния открыла для себя табак, а Новая Англия развивала рыболовство и разного рода коммерческое предпринимательство. Все они привлекали тысячи переселенцев. Когда в 1663 г. истек срок мандата, выданного КСУ на управление Новой Францией, население английских колоний в Северной Америке насчитывало 100 тыс. человек, а в Новой Голландии — голландской колонии на реке Гудзон — было 10 тыс. поселенцев. В Новой Франции же едва насчитывалось 3 тыс. колонистов, и торговля пушниной, которая оставалась единственным стимулом для привлечения сюда поселенцев, в значительной степени продолжала оставаться индейским промыслом. Французские торговцы пушниной практически не нуждались в работниках-французах, чтобы вести свою предпринимательскую деятельность в Квебеке, поэтому по окончании срока своих контрактов эти люди предпочитали возвращаться во Францию, а не оседать в колонии в качестве фермеров. Мечта Самюэля де Шамплена о создании крупного разносторонне развитого сообщества, которое выросло бы вокруг «поселения Квебек», оставалась нереализованной.

КСУ стала козлом отпущения, обвинявшимся в медленном развитии Новой Франции, но компанию едва ли можно было порицать за условия, которые препятствовали массовому наплыву поселенцев. Несмотря на неудачи первых лет деятельности КСУ и продолжавшиеся затруднения в сфере торговли пушниной, компания в действительности выполняла свои обязательства относительно колонизации, обеспечивала регулярный, хотя и не большой приток переселенцев. В период их правления несколько французских семей ежегодно приобретали землю и оставались на постоянное жительство, а также создавалось все больше общественных институтов. И все же население колонии было преимущественно мужским, а главным его занятием была коммерция, уходившая своими корнями в торговый альянс с гуронами и другими индейскими союзниками.

Тем не менее кроме коммерции появился другой мотив колонизации. Среди создателей Квебека протестантов было не меньше, чем католиков, и в течение первых семи лет колония вообще обходилась без священников. Однако во Франции по мере заселения новой колонии возник ажиотаж среди католиков, стремившихся приобщить к своей вере все недавно открытые земли, в том числе и Канаду. Прибывавших в Новую Францию миссионеров первоначально не интересовали духовные потребности немногочисленных торговцев и фермеров. Их привлекала возможность обращения в католичество аборигенов Северной Америки. Первые священники, приехавшие в колонию в 1615 г., были амбициозными реколлетами. Они почти сразу отправились в «большое путешествие» («le grand voyage») на каноэ по реке Оттава на земли гуронов. Та же цель вдохновляла иезуитов, прибывших в Канаду в 1625 г. Отчеты об их миссионерской деятельности — ежегодно публикуемые «донесения (реляции) иезуитов» — вскоре стали важным инструментом популяризации колонии среди состоятельной и образованной части общества во Франции.

Религиозный импульс, а не деятельность КСУ или торговля пушниной привел в 1642 г. к основанию Монреаля. Оно стало следствием действий группы французских религиозных мистиков, охваченных идеей создать в дебрях Канады город миссионеров. Руководил ими благочестивый военный Поль де Шомде де Мезоннев, а вдохновляла их энергичная и благочестивая мирянка Жанна Манс. Они собирались обратить индейские племена в католичество, убедив их поселиться вместе с французами и фактически стать ими, одеваясь, работая и думая, как французы. Однако аборигены в большинстве своем остались равнодушными к этой идее. Несмотря на идеализм и мужество многих основателей Монреаля, в 1650-е гг. миссионерское сообщество распалось, погрязнув в долгах и разочаровавшись в результатах своей деятельности. К этому времени потребности поселенцев и коммерция стали превращаться для Монреаля в raison d’étre[121].

Иезуиты избрали иную миссионерскую стратегию. Они предпочитали сами жить среди аборигенов, изучая их языки и общественное устройство, с тем чтобы более успешно обращать их в христианство. Иезуиты отправились ко всем дружественным французам племенам, но основное внимание сконцентрировали на гуронах как на самом большом, наиболее оседлом, организованном и влиятельном племени внутри «французского альянса». В 1634 г. преподобный Жан де Бребёф привел на территорию гуронов трех миссионеров, и через несколько лет иезуитская община там состояла из самих миссионеров их помощников, слуг и солдат — всего более пятидесяти французов. В 1639 г. преподобный Жером Лальман приступил к строительству укрепленной миссии Сен-Мари неподалеку от побережья залива Джорджиан-Бей. В этой миссии имелись часовня, больница, хлева для скота, дома для французов и для обращенных ими гуронов, и эта миссия представлялась и самим иезуитам, и их помощникам частицей Европы в самом центре страны туземцев.

В Новой Франции иезуиты оказались перед исключительно серьезным вызовом. Образованные люди, знатоки теологии и других наук, они столкнулись с тяжелыми физическими трудностями жизни в дикой местности, населенной варварами. Не менее обескураживающим представлялся им и образ жизни гуронов. Система воспитания детей, вступление в брак и похоронные обряды — все традиционные обычаи гуронов — казались миссионерам либо устрашающими, либо непонятными. Не могли вдохновить их и немногочисленные успехи их деятельности, так как, несмотря на активную миссионерскую работу, начавшуюся в 1615 г., к концу 1630-х гг. фактически ни один гурон не принял христианства по своей воле. Миссионеры тем не менее старались. Для некоторых из них те усилия, которые они предпринимали, чтобы понять индейцев, не утрачивая при этом своей веры, стали их личным интеллектуальным долгом. Однако более всего их поддерживал собственный глубокий религиозный пыл. Воспринимая все как Божью волю, они стремились смиренно принимать выпадавшие им трудности и говорили друг другу, что мученичество было бы знаком благоволения Господа. Их готовность к мученическому концу — а часто и жажда его — была проявлением глубокой и искренней духовности миссионеров, но это также предопределялось реальностью их жизненной ситуации. Так же как Самюэль де Шамплен и торговцы мехами, миссионеры становились жертвами жестоких войн, опустошительных эпидемий и всего того отвратительного насилия, которое возникает при столкновении одной цивилизации с другой. Лишь немногие из миссионеров избежали такой судьбы.

Когда Жан де Бребёф, Жером Лальман и другие священники и монахи овладели языком гуронов и стали изучать их общественное устройство, они дали много ярких описаний этого племени. Однако, несмотря на то что миссионеры адаптировались ко многим сторонам жизни гуронов и приобрели глубокие познания их обычаев и верований, иезуиты оставались неспособными обратить в христианство своих хозяев, а некоторые индейцы проявляли к присутствию чужеземцев неприкрытую враждебность. Те аборигены, кто сопротивлялся иезуитам сильнее остальных, обосновывали это весомыми аргументами. Миссионеры не только стремились подорвать сами основы гуронского общества, но и сеяли смерть повсюду, где только ни появлялись. Перемещаясь с места на место, миссионеры и их помощники невольно распространяли новые болезни, к которым у аборигенов никогда не было никакого иммунитета. В 1630-х гг. оспа и корь опустошили союзные индейские племена и тысячи людей умерли. К 1640-м гг. численность гуронов, а также многих их союзников-туземцев сократилась вдвое. Несмотря на это, иезуиты продолжали жить среди гуронов, ухаживая за больными, молясь за умерших и проповедуя свое учение. Получая значительную поддержку как от французской Короны, так и от властей Новой Франции, иезуиты смогли превратить свое присутствие среди гуронов в одно из условий сохранения франко-гуронского альянса. В 1630—1640-х гг. гуроны по-прежнему накапливали шкурки бобров (в основном покупая их у других индейских племен) и доставляли их в Квебек. По мере сокращения численности гуронов эта торговля, как и основанный на ней военный союз, оставались для них столь важны, что гуроны продолжали терпеть присутствие у себя иезуитов, несмотря на враждебность, которую испытывали к ним многие аборигены.

Война с ирокезами 1609–1615 гг., в которой довелось участвовать Самюэлю де Шамплену, закончилась вооруженным перемирием. Однако начавшиеся в 1640-е гг. новые Ирокезские войны, которые остаются в числе наиболее кровавых из тех, что вообще велись в Канаде, уничтожили альянсы между индейскими племенами, определявшие существование Новой Франции с 1608 г. Соперничество между туземными племенами имело долгую предысторию. Но создание альянсов с европейцами, появление европейских товаров и европейского огнестрельного оружия сильно повысили ставки. Отныне каждое племя видело в своих противниках угрозу собственному существованию и препятствие на пути к своему процветанию и престижу. В результате могущественная Ирокезская конфедерация — Лига пяти племен отправила своих воинов, теперь уже знакомых с европейским огнестрельным оружием, в походы, которые являлись крупными и поразительно успешными боевыми операциями. В 1645–1655 гг. ирокезы уничтожили всех своих соперников из родственных им племен. За десять лет были полностью истреблены гуроны, петуны, нейтральные[122] и эри, при том что каждое из этих племен насчитывало не менее 10 тыс. человек и представляло грозную силу во время прежних войн и стычек. В результате этих конфликтов под вопросом оказалось само существование французского сообщества в долине реки Св. Лаврентия.

В 1648 г. ирокезы захватили саму Гуронию. Под их натиском среди гуронов, уже ослабленных ужасными потерями от болезней, разгорелись внутренние противоречия. Некоторые из них видели в католицизме, миссионерах и союзе с французами единственную надежду на выживание племени, и впервые многие из них приняли крещение. Другие упрекали французов в том, что те несли ответственность за эпидемии и раздоры среди гуронов. Неспособные организовать эффективную оборону гуроны в 1648–1649 гг. были разгромлены. Преподобный Антуан Даниэль погиб во время атаки; Жан де Бребёф и племянник Жерома Лальмана Габриэль приняли ужасную смерть под пыткой, что было обычным ирокезским приемом ведения войны. Священники стяжали мученичество, которого они добивались, но самая важная миссионерская инициатива иезуитов в Канаде потерпела крах. Одна маленькая группка изгнанников основала общину гуронов-католиков в Лоретте близ Квебека. Но когда-то могучая Конфедерация гуронов прекратила свое существование, ее народ вымер, рассеялся среди союзных племен или растворился внутри победивших его ирокезских племен. Воины Лиги пяти племен начали атаковать других своих соперников. Новая Франция, где одинаково бедствовали миссионеры и коммерческие альянсы, могла быть лишь беспомощным наблюдателем уничтожения Ирокезской конфедерацией одного племени за другим. В конце концов французские колонисты напрямую ощутили мощь ирокезских сил, когда после разгрома туземных племен они напали на французов-поселенцев в долине реки Св. Лаврентия.

В 1660–1661 гг. отряды ирокезских воинов атаковали все части Новой Франции. Они осадили Монреаль, разграбили остров Орлеан, находящийся неподалеку от Квебека, и спустились вниз по реке вплоть до отдаленного поселения Тадуссак. Семьи колонистов-фермеров, напуганные отрядами воинов, готовыми устраивать засады прямо на краю их собственных полей, были вынуждены укрываться в укрепленных фортах. Все больше работников, чем когда-либо, возвращались во Францию, а торговля мехом стала занятием опасным и не слишком выгодным. Все же ирокезы, видимо, никогда не стремились к полному уничтожению Новой Франции, хотя, возможно, от их рук погибло около 200 колонистов. Ослабленные собственными потерями и желая не столько уничтожить французов, сколько сделать их более сговорчивыми, ирокезы никогда не предпринимали полномасштабного нападения на Монреаль или на любое другое поселение. Даже торговля пушниной не была полностью уничтожена. Утрата гуронами функции посредников предоставила алгонкинским племенам возможность превратиться в торговцев. Действительно, подвиг Адама Доллара Дез’Ормо — солдата, который со всем своим отрядом погиб в 1660 г. во время безуспешной попытки напрямую захватить у ирокезов меха, показал, что сами французы были готовы отправиться на поиски пушнины[123].

Хотя ирокезы и не планировали полного разгрома колонии, они тем не менее сыграли решающую роль в истории падения КСУ. Начиная с 1628–1629 гг., когда она пострадала от братьев Кёрк, компания постоянно испытывала финансовые затруднения. В кризисный период Ирокезских войн стало очевидно, что колония не только не способна себя содержать, но даже не в силах себя защитить. В 1663 г. Людовик XIV, который формально стал королем в 1643 г., а теперь лишь в двадцатипятилетнем возрасте вышел из тени советников и начал свое единоличное правление, продлившееся до 1715 г., решил дать новый толчок развитию Новой Франции. Он распустил КСУ. Колония никогда больше не зависела от коммерческой компании, вынужденной постоянно учитывать торговый баланс прибылей и убытков. Новой Франции суждено было стать королевской колонией под прямым управлением королевских министров и самого Короля-Солнца. Основанная Самюэлем де Шампленом колония — поселение, поневоле связавшее свою судьбу с коммерческим предприятием, стало королевской провинцией Людовика XIV.

В 1663–1763 гг. Новая Франция управлялась французскими королями. И Людовик XIV, и его правнук Людовик XV стремились активно формировать колониальную политику, а их морские министры (морское ведомство в то время управляло не только военно-морским флотом, но и делами колоний) регулярно уделяли пристальное внимание положению колоний. Успешные министры десятилетиями сохраняли свою должность и оставили после себя тысячи страниц докладов, предложений и запросов со своими собственноручными вердиктами: «Bon» («Хорошо»), «Non» («Нет»), «Non absulement» («Ни в коем случае»), а также с краткими директивами политического характера, которые их сотрудники затем оформляли в виде подробных инструкций. Подлинным центром управления колониями стал громадный Версальский дворец, строительство которого началось как раз в те годы, когда Новая Франция перешла под прямую юрисдикцию Короны. В самой колонии власть от имени короля осуществлялась двумя должностными лицами. Генерал-губернатор — как правило, военный знатного рода, олицетворял собой и представлял королевскую власть. Он командовал вооруженными силами колонии, управлял «внешними сношениями» с колониями Британии и с местными племенами, а также председательствовал в качестве представителя монарха на официальных и общественных мероприятиях.

Из всех занимавших кресло генерал-губернатора колонии самым выдающимся был Луи де Бюад де Фронтенак — отважный военачальник, склонный к драматическим эффектам, занимавший должность в 1672–1682 гг., а затем вновь с 1689 г. до своей смерти в 1698 г. в возрасте семидесяти шести лет. Он был вдохновенным лидером колониальных войн, но его властное правление и постоянные попытки получать доходы от торговли пушниной, чтобы расплачиваться с долгами, вызванными его экстравагантным образом жизни, отталкивали от него многих людей. Фронтенак был не единственным генерал-губернатором, которому не нравились ограничения, налагаемые на свободу его действий, так как за текущие дела королевской колонии в действительности отвечало другое официальное лицо — интендант. Этот чиновник — выходец из менее знатного, «административного» дворянства[124] — ведал выплатой денежного довольствия и снабжением провиантом, а также являлся главой гражданской администрации Новой Франции. Интендант отвечал за финансы, правосудие и полицию, которая выступала гарантией порядка и благополучия в колонии.

В помощь генерал-губернатору и интенданту был придан совет, так называемый Высший совет (Conciel Souverain) (позднее Верховный совет — Conceil Supérieur), который со временем превратился в Верховный суд колонии, опиравшийся на королевские суды первой инстанции. При королевском правительстве в колонии постепенно создавались вооруженные силы. При поддержке королевской казны институты управления Новой Франции могли выйти далеко за рамки того, что могла предложить КСУ. В штате сотрудников интенданта постепенно стали появляться клерки, судебные приставы (бальи), смотрители складов, портов и дорог. Даже Церковь ощутила на себе организационное влияние новой королевской власти. Сопротивление со стороны индейцев, фиаско миссионерской деятельности среди гуронов и растущие потребности колониального населения способствовали охлаждению страсти к миссионерству, которая была столь характерна для Церкви в первые годы колонизации. Епископ Франсуа де Лаваль, который прибыл в колонию во времена правления КСУ, не утратил своего огромного влияния, но переход управления в руки Короны в целом означал ослабление клерикального доминирования в делах Новой Франции. С другой стороны, королевская власть помогла духовенству создать новую епархию, сформировать структуру приходов и организовать систему сбора церковной десятины для обеспечения колониальных священников. С 1627 г. в Новую Францию допускались только поселенцы-католики, и хотя здесь терпимо относились к присутствию небольшого числа протестантов, протестантские бракосочетания и богослужения всегда находились под запретом.

Первым серьезным результатом введения королевского управления для населения Новой Франции стало окончание Ирокезских войн. Людовик XIV был готов защищать свою колонию и направил Кариньян-Сальерский полк, насчитывавший свыше тысячи солдат, на усиление колониальной милиции, отчаянно отражавшей нападения ирокезов. Полк прибыл в Квебек в 1665 г., имея приказ вторгнуться в ирокезские земли. И хотя войскам не удалось нанести ирокезам большого ущерба, их интервенция сыграла решающую роль. Ирокезы, уже испытывавшие большие трудности по причине колоссальных потерь из-за войн и эпидемий, заключили мир с Новой Францией и ее индейскими союзниками. Благодаря всеобщему мирному соглашению, достигнутому в 1667 г., следующие 20 лет прошли мирно. Небольшие группы индейцев из племени мохоук, принявших католичество, даже переместились к северу и основали Канаваке и другие селения этого племени рядом с Монреалем. Теперь королевская колония могла сконцентрироваться на вопросах своего собственного развития.

К концу 1660-х гг., когда французская колония в долине реки Св. Лаврентия вновь стала расти, европейские поселения появились и в других местах современной Канады. В 1608 г. Самюэль де Шамплен отказался сделать Пор-Руайяль центром колонии, потому что установить контроль над очень протяженной и сильно изрезанной береговой линией Акадии было очень трудно. (Топоним «Акадия», очевидно, восходит к алгонкинскому корню, хотя его сходство с «Аркадией» — классическим символом сельского благоденствия — также способствовало его закреплению, тем более что Верраццано использовал его в качестве названия для части побережья Америки.) События первой половины XVII в. подтвердили прозорливость Шамплена. Хотя покинутую колонию в Пор-Руайяле вскоре вновь заняли французские торговцы пушниной и миссионеры, все усилия Жана де Бьенкура де Путренкура, Николя Дёни, Шарля де Сент-Этьена де Ля Тура и Шарля де Мену д’Ольнэ создать здесь поселения вылились в основном в бессмысленные стычки. Еще более недолговечным оказалось английское предприятие. В 1620-х гг. сэр Уильям Александер, шотландский поэт и придворный английских королей из династии Стюартов, разработал детальные планы создания шотландской колонии к северу от Новой Англии. Из его экспедиции ровным счетом ничего не вышло, осталось только название — Новая Шотландия.

Укрепленные форты, которые все эти колонизаторы долгие годы пытались создать и удержать на территории Акадии, регулярно становились жертвами междоусобной борьбы и подвергались атакам со стороны поселенцев из Новой Англии, Вирджинии и других английских колоний, расположенных к югу. Вместе с тем, хотя невозможно было содержать в Акадии полноценную колонию, поддерживать там поселение ничто не мешало. Постепенно с 1630-х гг. небольшое сообщество французских поселенцев стало складываться вокруг торговой фактории в Пор-Руайя-ле на берегах залива Фанди. Местное индейское племя микмаков, быстро интегрировавшее христианство в свою культуру и сильно поредевшее от эпидемий, признало присутствие колонистов. Так появилась Акадия, ставшая в меньшей степени результатом колонизационных проектов, и в большей — усилий горстки людей (среди них были не только французы, но и шотландцы, ирландцы, баски и микмаки) найти себя в новом акадийском сообществе.

Поселенцы в Акадии столкнулись с мощными приливами в заливе Фанди, у вершины залива разница между уровнями воды могла достигать 50 футов. Поэтому они вскоре стали строить здесь дамбы, защищая ими новые плодородные земли низин приливно-отливной зоны. Первые дамбы представляли собой простые насыпи из дерна, протянувшиеся от одной возвышенности до другой, но с течением десятилетий они становились все более сложными сооружениями, защищавшими постоянно разраставшиеся угодья и отделявшими с помощью особых приспособлений дождевую воду от соленых волн приливов. Постепенно освоенные части побережья залива Фанди оказались в кольце полутораметровых (пятифутовых) поросших травой дамб, ограждавших плодородные поля, на которых акадийцы выращивали пшеницу и пасли скот. Они являлись французами по происхождению и говорили по-французски, но расположенные к югу от Акадии колонии Новой Англии были для них территориально более близкими и легкодоступными, чем Квебек. Торгуя с англичанами в мирное время и часто попадая под их контроль в военное, акадийцы стали называть своих соседей из Новой Англии «наши друзья-враги» («nos amis les ennemis»). Хотя переход Новой Франции под королевское управление со временем привел к появлению в Акадии французских губернаторов, гарнизонов и других институтов, основы ее нейтралитета были заложены уже тогда.

Еще дальше к востоку поселения стали возникать в связи с развитием рыболовного промысла на острове Ньюфаундленд. Разумеется, треску там начали ловить задолго до его заселения. Возможно, что в «туманный» XVI в. на Ньюфаундленде бывало больше рыбаков, чем в начале XVII в., когда колония Самюэля де Шамплена еще только создавалась. В течение этих двух столетий рыболовство здесь носило главным образом сезонный характер, несмотря на отдельные попытки создания постоянных поселений.

Рыболовные флотилии из Англии, Франции, Испании или Португалии приплывали на Ньюфаундленд каждую весну и уплывали осенью, увозя домой груз сушеной или засоленной рыбы. Хотя большую часть летних месяцев своей жизни они могли проводить на этом острове, большинство рыбаков никогда не оставались здесь на постоянное проживание или на зимовку. На вахтовом методе промысла настаивали и участвовавшие в финансировании трескового промысла европейские порты; они предпочитали такой способ его ведения, опасаясь, что новые колониальные рыболовные порты могут стать их конкурентами.

Треска в те годы стоила не меньше говядины, и у Европы не было возможностей доставлять ее в глубь континента. Поэтому ньюфаундлендскую треску ела только небольшая часть европейцев, хотя торговля треской всегда намного превосходила торговлю пушниной по масштабам и важности. В районах, прилегающих к проливу Ла-Манш, предпочитали «сырую», т. е. малосольную треску. Однако большая часть ньюфаундленской трески разрезалась, крепко солилась и сушилась на солнце под открытым небом, до тех пор пока не становилась совершенно твердой и сухой. Вяленая треска могла храниться месяцами или годами и именно в таком виде эта рыба из Северной Америки нашла свое место на рынках жаркого южного побережья Европы. Французские и английские рыбаки конкурировали за рынки Португалии, Испании и всего Средиземноморья.

Чтобы сушить треску, рыбаки с весны до осени занимали берега Ньюфаундленда, вытесняя индейцев племени беотуков во внутренние районы острова, где условия для жизни были крайне неблагоприятными. К концу XVI в. Испания и Португалия устранились от рыболовного промысла; конкурировать за уловы и за территорию острова Ньюфаундленд продолжили Англия и Франция, и там стали появляться немногочисленные постоянные населенные пункты. В 1610 г. Джон Гай из Бристоля привез группу колонистов в бухту Консепшн; десятилетие спустя лорд Балтимор безуспешно пытался основать поселение английских католиков в Ферриленде, на полуострове Авалон. Вскоре интерес Балтимора переместился на юг — в Чесапикский залив в Мэриленде[125]. Почти весь XVII в. рыболовецкие флотилии, приплывавшие из Европы, намного превосходили по численности горстку поселенцев на Ньюфаундленде.

К концу XVII в. английская часть этого острова включала в себя восточное побережье острова — от бухты Тринити и бухты Консепшн до Ферриленда и Риньюса к югу от Сент-Джонса. Здесь каждый год зимовало около тысячи человек с немногочисленными женщинами и детьми. Каждое лето к ним присоединялись тысячи рыбаков из Англии. Сент-Джонс — место встречи рыбаков с 1500-х гг. — к этому времени стал наиболее многолюдным поселением, хотя колонисты на Ньюфаундленде были разбросаны по разным отдаленным селениям, где имелась подходящая гавань и необходимое количество рыбы. Французские рыболовы, курсируя туда и обратно из баскских, бретонских или нормандских портов, каждое лето промышляли у северного побережья Ньюфаундленда. Примерно в 1660 г. на южном побережье острова была основана небольшая французская колония, названная Плезанс, где имелись губернатор, гарнизон, фортификационные сооружения и где поселилось несколько сотен человек.

С установлением мира и получением постоянной поддержки со стороны Короны в конце 1660-х гг. Новая Франция начала выполнять данное Самюэлем де Шампленом и поддержанное КСУ обещание о прибавлении населения. В 1663 г. треть от 3 тыс. жителей колонии составляли дети моложе пятнадцати лет. Именно им предстояло стать родителями многих будущих колонистов Людовика XIV. Тем не менее через 50 лет 3 тыс. поселенцев представлялись прискорбно малым базисом для создания большой королевской колонии, и монарх начал осуществление энергичного плана по вербовке людей для заселения Новой Франции.

Одним из источников пополнения рядов колонистов стал Кариньян-Сальерский полк, отправленный в 1665 г. для защиты поселенцев от ирокезов. После того как был обеспечен прочный мир, полк был расформирован и король дал ясно понять его офицерам, что хотел бы видеть в них обитателей Новой Франции. Многие из офицеров и около четырехсот рядовых согласились на это. Вскоре после этого Новая Франция обрела постоянные вооруженные силы — отдельные роты морской пехоты (Compagnies Franches de la Marine). Это были пехотные подразделения, предназначенные для службы в колонии и вербовавшиеся Морским министерством, а не французской регулярной армией. Рекрутирование людей для этих рот морской пехоты всегда проводилось во Франции, но их командиры должны были набираться из числа колониальных аристократов, т. е. из бывших офицеров Кариньян-Сальерского полка и их сыновей наряду с сыновьями наиболее успешных колонистов и небольшого числа родовитых иммигрантов.

Новая Франция также вербовала гражданских работников — до пятисот человек в отдельные годы, и в новых условиях мирной экспансии колонии значительно большее их число стало здесь задерживаться и оставаться навсегда. Для этих людей путь в Новую Францию при королевском управлении, как и при КСУ, начинался с подписания договора о найме (engagement). Этот договор обязывал ангаже (engagé)[126] прослужить три года своему работодателю либо любому человеку, кому наниматель продавал свой контракт. За это ангаже обеспечивался проездом в Новую Францию, жильем, пропитанием и небольшим годовым жалованьем. Отработав три года, он имел право возвратиться во Францию, если этого хотел. Ангаже не были обязаны задерживаться в Новой Франции по окончании срока службы, меньше половины из них решали остаться.

Люди, вербовавшиеся в эти годы в Новую Францию, были в основном молодыми работниками или солдатами. Они редко брали с собой жен или детей, и лишь очень немногие индейские женщины становились женами французских колонистов и оставались с ними жить. В 1663 г. мужчин в колонии было почти в два раза больше, чем женщин. Это привело к одному из наиболее громких эпизодов в истории заселения Новой Франции, а именно к вербовке «дочерей короля». В 1663–1673 гг. около 775 женщин приняли предложение королевского правительства переехать туда. Это было прямолинейное соглашение: Корона желала, чтобы у одиноких мужчин в колонии были жены, а «дочери короля» нуждались в мужьях. С помощью королевского приданого, обычно составлявшего сумму 50 ливров, или две трети годового денежного жалованья ангаже, 90 % женщин находили себе мужей, часто в течение нескольких недель после прибытия. По словам преподобной Мари Гиар де Л’Энкарнасьон, основательницы монастыря урсулинок в городе Квебек, принимавшей и размещавшей новоприбывших иммигранток[127], женщины хорошо понимали, что самыми перспективными женихами были мужчины, уже имевшие свои фермы. Она писала: «Это было первым, о чем узнавали девушки, и это было мудро с их стороны».

Кем были эти женщины? Каждая «дочь короля» имела свою собственную биографию, но вполне типична история Николь Сольнье — восемнадцатилетней девушки из Парижа, у которой не было отца. Она прибыла в Квебек летом 1669 г., а в октябре вышла замуж за бывшего ангаже, который несколько лет тому назад осел неподалеку, на острове Орлеан. Она прожила здесь со своим постоянно растущим семейством более сорока лет. Возможно, что она, как и большая часть других женщин, стала «дочерью короля» из-за того, что осиротела или иным образом лишилась поддержки. В обществе, исповедовавшем строгие правила поведения для женщин, молодые, не имевшие покровителей девушки были беззащитны. Такая опасная ситуация сама по себе могла побуждать многих «дочерей короля» воспользоваться случаем и выйти замуж в далекой колонии при финансовой поддержке государства. В течение целого десятилетия до 130 женщин ежегодно оставляли полную рисков жизнь во Франции ради Новой Франции и замужества.

«Дочери короля» заложили будущее Новой Франции, ибо к середине 1670-х гг. число женщин в колонии выросло почти в два раза и приток финансировавшейся государством иммиграции, как мужской, так и женской, стал иссякать. К 1681 г., когда число колонистов достигло почти 10 тыс. человек, крупномасштабная иммиграция прекратилась. За исключением нескольких солдат, решавшихся осесть в колонии, небольшого числа завербованных ангаже и немногих осужденных преступников, присланных сюда из метрополии, увеличение численности населения в основном происходило теперь за счет его естественного прироста.

Эти 10 тыс. колонистов, проживавших в Новой Франции к 1681 г., стали праотцами подавляющего большинства франкофонного населения Канады. Большинство гражданских иммигрантов в основном были выходцами из западных районов Франции. Сначала по числу переселенцев лидировала Нормандия, а маленькая соседняя область Перш была главным источником просто благодаря усилиям одного-двух вербовщиков. В 1663 г. треть колонистов была кровно связана с этими двумя регионами. Однако когда Ла-Рошель заменила собой нормандский Руан в качестве главного порта для отъезжавших, количество иммигрантов с юга Франции возросло и в результате более половины от общего числа колонистов в XVII в. прибывали из мест, расположенных южнее реки Луары, которая традиционно считалась границей, отделявшей север Франции от ее юга. И северяне, и южане покидали в основном провинции, соседствовавшие с Атлантическим океаном. Исключение составляли только «дочери короля» и солдаты, многие из которых были парижанами. Наконец, половина переселенцев являлись горожанами. Города были центрами ремесел и промышленности и поэтому, хотя абсолютное большинство французского населения в то время было сельским и крестьянским, половина мужчин-иммигрантов в Новой Франции знала какое-нибудь ремесло. Более трети из них могли быть грамотными, поскольку квалификация требовала, чтобы они умели хотя бы немного читать и писать.

В целом иммигранты были бедняками (как и большинство людей того времени), но они, несомненно, не принадлежали к категории самых обездоленных слоев французского общества. По сравнению с большинством своих современников они были более квалифицированными, более грамотными и урбанизированными и, по всей вероятности, происходили из приморских провинций или городов. В Новой Франции их профессиональные навыки и грамотность вскоре будут утрачены, так как колония быстро становилась сельской и аграрной. Из смеси региональных диалектов Франции будут рождаться новое произношение и новые языковые нормы; из разнообразного наследия будут складываться новые обычаи и традиции.

Специалисты-демографы, изучающие население, обычно считают, что «естественный» прирост составляет 40 рождений в год на 1 тыс. человек и что этот показатель свидетельствует об отсутствии искусственных ограничений рождаемости. В наши дни произошло осознание того факта, что в демографии нет никаких «естественных» показателей и что все они весьма сложным образом связаны с конкретными обстоятельствами жизни данного общества. Тем не менее уровень рождаемости в Канаде колониального периода продолжает впечатлять. Практически в течение ста лет с 1663 по 1763 г., да и в дальнейшем в Новой Франции рождалось 55 и даже 65 младенцев на 1 тыс. человек. (В современной Канаде этот показатель равен примерно 15 рождениям, и даже в период беби-бума середины XX в. он никогда не превышал 30 рождений на 1 тыс. человек.) Смертность счастливым образом держалась на низком уровне — 25–30 умерших на 1 тыс. человек в год. Поэтому 10 тыс. поселенцев, имевшихся в колонии в 1681 г., замечательным образом увеличили свою численность почти без помощи новой волны иммиграции.

Оказавшись в благоприятных для здоровья условиях Нового Света и будучи избавленными от мучительной нищеты и перенаселенности Европы, колонисты жили дольше европейцев. Даже у новорожденных был более высокий процент выживаемости — возможно, три четверти из них могли достичь совершеннолетия. Высокая рождаемость, дававшая столь большой прирост населения, объясняется просто: женщины выходили замуж в юном возрасте, а, овдовев, быстро находили себе нового супруга. До 1680 г. половина девушек в Новой Франции выходили замуж, не достигнув двадцати лет. Детей они начинали рожать сразу после вступления в брак (внебрачные дети составляли менее 5 %) и продолжали рожать, пока могли. В результате у ребенка в среднем было шесть или семь братьев и сестер, а более половины детей росли в семьях, где насчитывалось 10 и больше детей. Вырастая, они тоже рано женились и, как их родители, заводили большие семьи, обеспечивая рост населения. Однако такая простота обманчива. Она не дает ответа на главный вопрос. Ранние браки — вот секрет высокой рождаемости в Новой Франции, как и в большинстве других североамериканских колоний, но почему люди предпочитали рано жениться?

Ранние браки явились прямым следствием сложившегося в Новой Франции образа жизни. Вплоть до середины XVII в. существование горстки колонистов здесь зависело от ежегодного прибытия кораблей с продовольствием из Франции, но в 1650-е гг. эта зависимость от импорта съестных припасов внезапно прекратилась. По мере того как иммигранты продолжали прибывать в Новую Францию и оседать на ее земле, колония стала производить вполне достаточно продуктов питания, чтобы саму себя кормить. Цены на хлеб стали снижаться, и эта тенденция сохранялась в течение почти семидесяти пяти лет. Фермерство в Новой Франции превратилось в занятие, предназначенное для самообеспечения, а не для товарного производства. Земли было в избытке. Даже в узкой долине реки Св. Лаврентия никогда не было дефицита пригодной для ведения сельского хозяйства земли. В результате ангаже с женой, решившие остаться в Новой Франции, или их взрослые дети всегда могли получить столько земли, сколько было нужно, чтобы прокормить семью. Фактически она стала поселенцу жизненно необходимой, так как работа на ферме была невозможной без большого количества рук. Большие семьи, которые в Старом Свете часто оказывались обузой из-за дефицита земли, в Новом Свете стали благословением и ключом к успеху.

В XVII в. ангаже, решив остаться в колонии после трех лет службы по контракту, обычно собирался стать абитаном (habitant)[128] — держателем семейной фермы. Он начинал свою деятельность с небольших сбережений, которые удавалось скопить за время службы по найму и получения в аренду или в условный наем участка дремучего леса площадью примерно в 60 арпанов (arpents) (1 арпан составляет чуть менее 1 акра и приблизительно равен трети 1 гектара). Первой задачей абитана было не сеять, а расчищать, просто срубать топором деревья, чтобы земля увидела солнечный свет. По мере медленной расчистки участка он должен был соорудить какое-то временное жилище и начать создавать ферму. При этом, сделав перерыв, абитан мог продолжать работать по найму или влезать в долги, но чтобы создать стоящую ферму, ему надо было расчищать примерно по 1 арпану в год. Он мог начать это дело в одиночку, по крайней мере в те годы, когда мужчин в колонии было больше, чем женщин, какой-то прогресс в стремлении к самодостаточности был едва ли не необходимым условием для сватовства, однако настоящая большая работа всегда требовала семейных усилий. Если абитан женился на дочери поселенца, ее семья могла оказывать ему помощь. Если у четы имелись сбережения, супруги могли купить договор об аренде у того, кто уже расчистил какой-то участок земли, поскольку такие договоры всегда имелись в наличии, так как часть абитанов переориентировались на торговлю мехами или возвращалась в города, возвращались во Францию либо просто переезжали на другое место. Как бы то ни было, расчистка земли и строительство становилось делом жизни супругов. Вот что пишет о первопроходце-абитане историк Луиза Дешен: «К моменту своей смерти, через тридцать лет после получения им земли, он имеет тридцать арпанов пахотной земли, небольшой луг, амбар, конюшню, довольно просторный дом, дорогу, проходящую прямо у порога, соседей и скамью в церкви. Его жизнь прошла в расчистке земли и строительстве». Для тех, кто это выдерживал, последние годы могли быть немного легче по мере роста производительности фермы и увеличения семейства, которое брало на себя часть забот. Этот трудный процесс — не менее героический, чем любые эпические сражения Новой Франции, — был ключевым фактором формирования постоянного населения в долине реки Св. Лаврентия.

Живя далеко от каких-либо рынков, где цены на их продукцию могли бы расти, абитаны выращивали то, в чем нуждались сами. Главным продуктом в их рационе был хлеб, и поэтому основной культурой в Новой Франции стала пшеница, хотя здесь также понемногу культивировали кукурузу, овес, ячмень и табак. На большинстве ферм имелись собственные огороды. Скота было ровно столько, сколько необходимо для семьи, и, обладая даже небольшим количеством мяса, молочной продукции и яиц, абитаны питались лучше большинства европейских крестьян или городской бедноты. Самодостаточностью определялось и то, чем фермеры пользовались и во что они одевались, — это были простые орудия и инструменты, ткани, изделия из шерсти собственных овец, белье, сделанное из собственного льна, и обувь из кожи, выделанной вручную. Поскольку работа на ферме требовала участия всех членов семьи, здесь не было особой «домашней» сферы. Женщины трудились наравне с мужчинами и, овдовев, могли брать на себя ведение хозяйства. Дети едва ли могли получать хорошее образование помимо изучения основ катехизиса (деревенская неграмотность быстро выросла до 90 %) и вскоре оказывались на полях, работая вместе с родителями.

Тип стандартного фермерского дома Новой Франции сложился довольно рано. Прежде всего он отличался островерхой крышей, на которой не задерживался снег. Большинство фермерских домов строилось из дерева, методом pièce-sur-pièce, когда каркас, собранный из толстых бревен, зашивался горизонтальным брусом меньшего размера. Стены иногда штукатурились или белились, крыши домов покрывались соломой или досками. Внутри дом представлял собой одну комнату или, возможно, помещение, разделенное надвое центральным дымоходом и очагом. В XVII в. немногие дома сельских жителей имели печи и большинство пользовалось очагом как для обогрева, так и для приготовления пищи. Внутреннее убранство было спартанским: минимум мебели, в основном сделанной собственными руками, и почти без украшений. В этих комнатах и на тесном чердаке проживали большие семьи сельских тружеников Новой Франции.

Были ли абитаны хорошими фермерами? Многие иммигранты не имели фермерского жизненного опыта, а отсутствие подготовки, принадлежность к другим сферам деятельности (таким, как торговля пушниной) и изолированность от рынков сбыта, вероятно, обусловливали тягу абитанов к простым и консервативным методам ведения сельского хозяйства. Их маленькие фермы, вырубленные из окружающего леса тяжким трудом, несомненно, выглядели примитивно, хотя имеются свидетельства о внедрении севооборота и других технологий, в основном сравнимых с теми, которые применялись в любых иных местах в те времена. Ключевым фактором для земледелия абитанов была, вероятно, адаптация к местным условиям, а не навыки или их отсутствие. При избытке земли и нехватке рабочих рук не было необходимости изучать или заимствовать технологии интенсивного земледелия, применявшиеся в тех частях Европы, где сложилась прямо противоположная ситуация.

Семьи, которые в 1660— 1670-е гг. расчищали от леса свои участки вдоль реки Св. Лаврентия, делали это в рамках системы поземельных отношений, известной как сеньориальный режим, сформировавшей Новую Францию и до сих пор продолжающей определять ее исторический облик. Во Франции традиционный постулат «nulle terre sans seigneur» («нет земли без сеньора») восходит к Средневековью, когда феодал со своим замком и приближенными контролировал и защищал определенную территорию, а проживавшее на ней население обеспечивало его за счет своего труда. Даже когда политические и военные аспекты феодализма ушли в прошлое, общество сеньоров-землевладельцев и крестьян-держателей продолжало господствовать во Франции, как и в большей части Европы, и перенесение такого общества из метрополии в Новую Францию прошло почти без споров. Во Франции само собой разумеющимся фактом считалось, что земля колонии принадлежит королю (в любом случае из-за войны в долине реки Св. Лаврентия там осталось очень мало аборигенного населения), и создание сеньорий (seigneuries) было самым естественным способом, с помощью которого король через своих представителей мог даровать земли своим подданным.

Сеньориальный режим предусматривал два основных типа пожалований: сеньории и пожалования простолюдинам (rotures)[129]. Независимо от того, получал ли владелец сеньории землю непосредственно от короля или от другого сеньора, он приносил им клятву верности, но не платил ренты. Владельцы-простолюдины, напротив, считались цензитариями[130]. За землю, полученную ими от сеньора, они должны были вечно выплачивать ренту. Их держание предполагало также ряд обязательств, в частности они должны были пользоваться мельницей сеньора и отдавать ему часть выручки от сдачи участков земли в аренду. Сеньории в колонии обычно были достаточно большими для размещения десятков простолюдинов, но эти участки редко превышали размеры одной семейной фермы.

Поскольку КСУ в период своего управления Новой Францией была заинтересована в привлечении туда новых переселенцев, компания раздавала сеньории всем, кто казался способным привозить колонистов. Хирург Робер Жиффар, посетивший Новую Францию в 1620-е гг., стал одним из первых бенефициаров этой системы. В 1634 г. он получил сеньорию Бопор, примыкавшую на востоке к Квебеку. Жиффар был уроженцем городка Мортань в Перше, и именно он вместе с несколькими своими друзьями организовал там первую волну переселенческой лихорадки. Примеру Жиффара последовали немногие сеньоры, и большинство сеньорий развивались медленно, но к 1650-м гг. уже сложились три четко очерченных региона — окрестности Квебека, Монреаля и Труа-Ривьера — с активно функционировавшими сеньориями. Там уже появился столь типичный для Новой Франции ландшафт. Почти все сеньории представляли собой длинные, узкие участки, расположенные под прямым углом к речным берегам рек; находившиеся внутри сеньорий наделы тоже были длинными и узкими. Поселенцы хотели находиться как можно ближе к соседям, а доступ к реке для всех высоко ценился, так как она имела важное значение и для передвижения, и для торговли.

Сеньорами в колонии становились не только аристократы; получение сеньории не было обусловлено знатностью происхождения, а обладание ею не означало перехода в дворянское сословие. Тем не менее колониальная аристократия играла в системе землевладения решающую роль. В 1663 г. половина сеньоров были дворянами (или дворянками, так как вдовы обычно наследовали земельную собственность своих мужей), и они владели тремя четвертями всех земель, пожалованных колонистам королем. Число принадлежавших аристократам сеньорий возросло, когда офицеры Кариньян-Сальерского полка, а затем отдельных рот морской пехоты стали получать землю, что помогало привязать их к Новому Свету. Например, Пьер де Сорель прибыл в Новую Францию в качестве капитана этого полка. Чтобы защитить колонию от ирокезских набегов, рота, которой командовал де Сорель, построила близ Монреаля форт — в том самом месте, где река Ришельё впадает в реку Св. Лаврентия. Когда полк был расформирован, этот форт превратился в сеньорию де Сореля, а многие его солдаты стали его же первыми цензитариями. Для сеньориальной элиты принадлежность к военной касте представлялась естественной, так как аристократия всегда определяла себя как группу «тех, кто командует», и в качестве лидеров они рассчитывали на свои владения и на своих держателей.

«Те, кто молится», т. е. духовенство, также рассчитывали на поддержку третьего сословия — «тех, кто трудится»; в течение всей истории Новой Франции одним из крупнейших землевладельцев там была Церковь. Дарение сеньорий мужским и женским монашеским орденам было не просто жестом милосердия, так как многие из них имели деньги и навыки для развития своих владений. Вероятно, самым успешным примером такой сеньории стал остров Монреаль, где орден сульпицианцев занял место потерпевшей неудачу миссии, проповедовавшей в момент своего создания столь высокие идеалы. Богатые и имеющие нужные связи сульпицианцы назначили способных управляющих и тратили деньги на обустройство своих земель. Их усилия были вознаграждены быстрым развитием и расширением территории: они завладели большей частью острова Монреаль, который оставался в их руках и в XIX в. Не все церковные сеньории находились в собственности монашеских орденов. Епископ Франсуа де Лаваль, принявший сан дворянин, единолично являлся сеньором острова Орлеан, находившегося рядом с городом Квебек. Как и аристократия, Церковь год за годом расширяла свои земельные владения.

Малочисленность дворянства в Новой Франции в первые годы колонизации порождала в обществе социальную мобильность, предоставляя шанс стать сеньорами многим простолюдинам. Шарль Ле Муан, сын владельца постоялого двора в Дьеппе, прибыл в Новую Францию в 1641 г. в пятнадцатилетнем возрасте. Он был ангаже, служившим иезуитам в их миссии среди гуронов. Жизненный опыт, который он там приобрел, помог ему разбогатеть на торговле пушниной. Однако своей первой сеньорией Лонгёй, расположенной на противоположном от Монреаля берегу реки, он был награжден в 1650-е гг. за мужество, проявленное в Ирокезских войнах. Став позднее одним из наиболее известных людей в Монреале, Ле Муан получил от короля дворянство. Ко времени своей смерти в 1685 г. сын владельца постоялого двора именовался Шарлем Ле Муаном, сьёром де Лонгёй и Шатоге; он оставил состояние и несколько сеньорий в наследство своим четырнадцати отпрыскам, часть из которых позднее достигла еще более выдающихся успехов. Аналогичных достижений добивались и другие колонисты незнатного происхождения, прославившиеся в Ирокезских войнах или в коммерции, а приобретение сеньорий для этих людей было лишь одним из признаков своего успеха. Немногие сеньоры начинали и заканчивали свою жизнь простолюдинами. Но их земельные владения были небольшими, и с годами их число сокращалось. В целом земельная собственность, власть и социальное положение были тесно взаимосвязаны.

Теоретически сеньор был не просто собственником земли, но и правителем проживавших на ней людей. Как человек военный, он должен был организовывать оборону территории своей сеньории и руководить этой обороной. Ему следовало быть покровителем местной приходской церкви, которую, вполне возможно, он и построил. В качестве владельца земель, строителя мельницы и самого богатого человека в округе сеньор должен был являться хозяйственной властью сообщества. Внушительный господский дом сеньора должен был отражать и подтверждать социальный статус хозяина как начальника над своими людьми, помещика, вокруг которого вращалась вся жизнь в сеньории. Позднее историки, изучавшие Новую Францию, считали, что именно этот образ реально соответствовал сеньориальному режиму. И вне зависимости от конкретной оценки этого режима — как человеколюбивого, патерналистского и открытого к сотрудничеству либо как архаичного, подавляющего и угнетающего население — он воспринимался исследователями как столп всей социальной системы феодальной Новой Франции.

Пристальное изучение реального функционирования сеньориальной системы опровергло эту точку зрения. Во всяком случае, во времена, наступившие после смерти Робера Жиффара, сеньоры уяснили, что с фермеров, работающих в основном для того, чтобы прокормить свои семьи, много ренты не соберешь, поэтому они перестали заниматься привлечением цензитариев. Сеньоры не превращали свои владения в единые хозяйственные сообщества, редко проживали в сеньориях и главным образом извлекали из них скромные доходы. Фермеры-держатели часто переходили от одного сеньора к другому и проявляли мало уважения или привязанности к тем, кого они должны были рассматривать в качестве господ. Во многих отношениях типичная ферма Новой Франции и окружающие ее сельские пейзажи выглядели бы точно так же, даже если бы здесь никогда не существовало сеньориального режима.

Тем не менее основная суть этой системы — право собственности сеньоров на землю — делала сеньориальный режим важным не в качестве социальной системы, а из-за того финансового бремени, которое ложилось на плечи фермеров-арендаторов. В первые годы существования Новой Франции, когда население было малочисленным и держателей не хватало, сеньоры не могли много заработать на рентных платежах и не обращали на свои поместья особого внимания. Однако они все равно требовали выплаты ренты и исполнения других повинностей, ожидая, что с ростом населения их доходы возрастут. Доходы сеньорий редко существенно обогащали получавшие их монашеские ордена или аристократов-военных, но, несомненно, делали абитанов беднее. В Монреальской сеньории, принадлежавшей ордену сульпицианцев, от 10 до 14 % годового дохода от ферм выплачивалось держателями своим землевладельцам. В низовьях реки Ришельё большинство держателей отдавало своим сеньорам половину и более полученной прибыли. Лишь малая толика этих денег возвращалась назад. Собранные деньги отправлялись во Францию в монашеские ордена или оказывались в местных городах, поддерживая там аристократический образ жизни сеньоров. Сеньоры могли находиться вдалеке от своих владений и не участвовать в их деятельности, но это не означало, что абитаны становились независимыми. Они были обязаны выплачивать не только ренту, но и церковную десятину, т. е. ¹⁄₂₆ часть всего урожая, на содержание приходского священника, служить в милиции (местном ополчении) и нести повинности в пользу Короны, работая бесплатно на строительстве дорог, фортификационных сооружений и на иных общественных работах[131].

Когда Людовик XIV взял свои североамериканские владения под прямое королевское управление, торговля пушниной столь же остро нуждалась в восстановлении, как колония в долине реки Св. Лаврентия нуждалась в солдатах и поселенцах. В результате такого бедствия, как Ирокезские войны, сложившаяся во времена Самюэля де Шамплена торговая система, основанная на том, что гуроны и их союзники свозили свои бобровые шкурки в фактории на реке Св. Лаврентия, была уничтожена, а рост сельского хозяйства в колонии отнюдь не избавлял ее от необходимости торговать пушниной. И до тех пор пока фермерством занимались только для того, чтобы прокормиться, экспорт мехов оставался единственной статьей, оправдывавшей вложения Франции в колонию, поскольку попытки Короны развивать в Новой Франции торговлю лесом, кораблестроение и другие отрасли производства оказались неудачными и в значительной степени лишенными практического смысла.

К 1667 г. недавно установившийся всеобъемлющий мир с ирокезами казался выгодным главным образом для победоносной Лиги пяти племен. Она уже контролировала поставку пушнины на реку Гудзон, где в 1664 г. англичане сменили голландцев[132]. Уничтожив своих соперников гуронов, ирокезы, казалось, могли контролировать внутренние районы Новой Франции, а заодно и сталкивать две европейские державы друг с другом. Только при помощи алгонкинских племен, входивших в прежний торговый союз и сумевших пережить войны, Новой Франции удалось не оказаться в зависимости от ирокезов. Эти племена, занимавшиеся охотой и собирательством, активно сражались с отрядами ирокезских воинов и не принимали предложений ирокезов о союзе. Когда гуронов вытеснили с исторической арены, несколько алгонкинских племен, прежде всего оттава и оджибве, воспользовались ситуацией и сами стали торговцами и посредниками. Они быстро доказали свою гибкость и способность адаптироваться. Французы тоже не стали бездеятельно дожидаться возобновления поставок пушнины в Монреаль. И во время войн, когда количество шкурок сокращалось, и в мирное время, когда это количество возрастало, конкуренция между монреальскими мехоторговцами всегда была жестокой. Некоторые из них начали сами продвигаться в западном направлении в поисках туземных трапперов в местах их постоянного проживания. Появилась такая категория людей, как лесные бродяги (coureurs de bois).

Это название не было хвалебным, ибо такое прозвище получили нелегальные торговцы, лесные контрабандисты. Лицензированные купцы, власти Монреаля и королевские чиновники вплоть до морского министра не желали, чтобы колонисты покидали небольшую компактную аграрную колонию в долине реки Св. Лаврентия, чтобы торговать на индейской территории. Все эти люди предпочитали, чтобы транспортировка мехов оставалась делом аборигенов и чтобы вся торговля пушниной концентрировалась в Монреале. Однако, несмотря на неоднократные запреты, молодые французы вскоре начали появляться в Верхней стране[133] к западу и к северу от Монреаля. Со временем их число достигло тысячи. Пункты обмена французских товаров на бобровые шкуры начали перемещаться все дальше к западу от заселенной территории Новой Франции.

Колонисты вновь стали путешествовать и исследовать новые земли в масштабах, невиданных со времен Самюэля де Шамплена. Доступ в Верхнюю страну контролировался сначала гуронами, а затем ирокезами. Несколько миссионеров и торговцев сумели проникнуть туда, но никакой принципиально новой географической информации по сравнению с той, которая была известна Шамплену, они не получили. Теперь, когда все торговые альянсы оказались в стадии реорганизации, исследователи в рясах, так же как и коммерсанты, расширили зону фронтира Новой Франции. В числе первых участников этого движения на запад были Медар Шуар де Грозейе и его молодой шурин Пьер-Эспри Радиссон. В юности де Грозейе служил у иезуитов в качестве ангаже в разных миссиях у гуронов, где он овладел несколькими индейскими языками и установил связи со многими союзниками гуронов. Свою первую самостоятельную экспедицию на Запад де Грозейе предпринял в 1654 г., став таким образом одним из первых лесных бродяг. В 1659— 1660-х гг. они с Радиссоном совершили долгое и успешное коммерческое путешествие к озеру Верхнему, где оба хорошо осознали, какая богатая добыча бобровых шкурок ожидает их в районе, расположенном к северу и западу от Великих озер.

Вслед за ними отправились и другие исследователи. В 1673 г. Луи Жолье и священник отец Жак Маркетт обследовали верховья реки Миссисипи. В 1679 г. Рене-Робер Кавелье де Ла Саль изучил южное побережье Великих озер и спустил на воду «Грифон» — первое парусное судно на акватории Ниагары выше водопада. Желание Ла Саля найти путь, ведущий через Северную Америку на Восток, было столь сильным, что его сеньорию и отправной пункт на острове Монреаль, где он готовился ко всем своим экспедициям, стали называть Лашин, т. е. Китай[134]. Преследуя эту цель, Ла Саль в 1682 г. спустился по реке Миссисипи до Мексиканского залива. Три года спустя, во время морского плавания к побережью упомянутого залива, этот вспыльчивый, фанатичный исследователь был убит своими собственными спутниками. Все эти путешествия, намного расширившие присутствие французов в Северной Америке, являлись официальными и были санкционированы интендантом Талоном, губернатором Фронтенаком и их преемниками. Однако осуществлялось много неофициальных экспедиций, подобных, например, рискованному предприятию двадцатилетнего малоизвестного лесного бродяги Жака де Нуайона, который в 1688 г. дошел почти до нынешней Манитобы. Многие из этих людей, как и де Нуайон, могли рано или поздно возвратиться жить в Монреаль или в сельскую местность на ферму, но некоторые всей душой принимали образ жизни аборигенов и оставались среди них.

Вне зависимости от официальности или неофициальности своего статуса все экспедиции были связаны с торговлей пушниной. Чтобы найти проводников и даже для того, чтобы пройти через земли различных племен, исследователи должны были устанавливать дипломатические отношения с туземцами, и торговля всегда играла посредническую роль при заключении соглашений. Шкурки пушных зверей, доставлявшиеся в Монреаль, становились источником финансирования новых экспедиций, даже если они и не были единственной их целью. Сам губернатор Фронтенак, постоянно опутанный долгами, был глубоко вовлечен в торговлю. Его форт Фронтенак, построенный в 1673 г. (на месте будущего города Кингстон на озере Онтарио), был не только военным постом, но и местом мехоторговли, прибыль от которой побуждала губернатора оказывать энергичную поддержку экспедициям Ла Саля. В конце XVII в. торговые фактории стали возникать на территориях вокруг Великих озер и в верховьях реки Миссисипи. Самой важной из них была фактория Мишили-макинак, расположенная в проливе[135] между озерами Мичиган и Гурон.

К 1680-м гг. лесные бродяги, индейские торговцы и исследователи способствовали тому, что в Монреаль хлынул поток шкурок. В 1681 г. королевские чиновники признали, что эти поставки существенно подорвали роль Монреаля как места, где французские и индейские торговцы обменивали бобровые шкурки на одежду, мушкеты, медные котлы и другие товары. Предложив лесным бродягам амнистию, власти ввели систему выдачи разрешений (congеs) на торговые экспедиции. Легитимация деятельности лесных бродяг привела к появлению еще одного участника в торговле — вояжёра. Действуя на основе собственных разрешений или находясь на службе у обладавших ими монреальских купцов, вояжёры превратили торговлю на Западе в профессию. Недавно прибывшие иммигранты, разорившиеся купцы и даже фермеры-абитаны устремились на Запад, пытаясь добыть себе средства к существованию, перевозя на каноэ французские товары в район Великих озер и возвращаясь оттуда с грузом бобровых шкурок. Подобное развитие событий отнюдь не угрожало процветанию Монреаля. Именно монреальские купцы снабжали вояжёров товарами для торговли, как они снабжали и лесных бродяг, хотя и не столь открыто. Поэтому пушнина по-прежнему попадала в их руки. Город, основанный как община праведников, стал теперь местом, прочно связанным с коммерческой деятельностью.

Превращение лесных бродяг в официально признанных вояжёров не привело к исчезновению всех форм незаконной торговли пушниной. Поскольку необходимость получать разрешения ограничивала доступ к этой деятельности, некоторые торговцы начали искать альтернативные пути к рынку. Один из таких маршрутов привел их на юг, к английским купцам колонии Нью-Йорк. Торговцы в Олбани предлагали хорошие цены за бобровые шкурки, что способствовало налаживанию тайных коммерческих контактов между Монреалем, Олбани и западными торговыми факториями. Это обеспечивало вояжёрам и их индейским поставщикам выгодный сбыт в тех случаях, когда Вест-Индская компания[136] — работавшая по королевской лицензии торговая компания, покупавшая в Новой Франции пушнину и перевозившая ее в метрополию, — решала ограничить количество закупаемого меха или снизить цены. Нью-йоркские купцы и их союзники ирокезы должны были оставаться привлекательной альтернативой, всегда готовой бросить вызов Новой Франции как центру торговли пушниной. Но на побережье Гудзонова залива появился более мощный и сильный соперник.

Когда в 1629 г. Самюэль де Шамплен сдал Квебек братьям Кёрк, некоторые торговцы колонии без особых угрызений совести перешли на сторону англичан. Для Этьена Брюле и других та новая жизнь, которую они вели в Северной Америке, торгуя пушниной, была ценнее государственной принадлежности, и они действовали под английским контролем вплоть до того времени, когда французские власти вернулись в Квебек. Спустя полвека основы британской торговли пушниной в северных и западных регионах Канады были заложены двумя колонистами из Новой Франции, которые также решили, что логика коммерции более убедительна, чем национальные или даже семейные узы. Медар Шуар де Грозейе и Пьер-Эспри Радиссон, вернувшись в 1660 г. в Новую Францию с расположенных на северо-западе территорий, встретили, мягко говоря, не очень радушный прием. Они полагали, что меха, привезенные ими в разгар победоносного наступления ирокезов, спасли колонию от коммерческого краха, но губернатор подверг их дисциплинарному взысканию и оштрафовал за самовольное предприятие. Не лучше было принято и их предложение о фундаментальной реорганизации системы торговли пушниной.

У Новой Франции имелись серьезные причины не обрадоваться предложению Грозейе и Радиссона. Это предложение скорее отражало желание северных индейских племен кри и оджибве, стремившихся открыть торговый путь, недосягаемый для их ирокезских соперников, чем стратегический замысел европейских купцов, все чаще поглядывавших в сторону Гудзонова залива. Грозейе и Радиссон поддерживали своих индейских союзников, но власти Новой Франции осознали, что торговля, которая будет вестись в районе Гудзонова залива, в полной мере пойдет в обход Монреаля и всей Новой Франции. Уже и так взволнованные тем, что торговля пушниной уходила все дальше на Запад, колониальные власти вполне понятным образом не испытывали энтузиазма по поводу возможности потерять ее окончательно. Получив отказ в Новой Франции, Радиссон и де Грозейе в конечном итоге отправились в Англию. В то время Англия не воевала с Францией (в действительности они даже заключили союз против все еще господствовавшей на море державы — Голландии). Радиссон и де Грозейе могли считать свою инициативу чисто коммерческим предприятием, однако вскоре она превратилась в дело государственной важности. Хартия «Губернатору и компании английских купцов, торгующих в Гудзоновом заливе» («The Governor and Company of Adventurers of England Trading into Hudson’s Bay»), дарованная королем Карлом II в 1670 г., четко обозначила притязания англичан на внутренние территории Новой Франции.

Компания Гудзонова залива (КГЗ) представляла собой то, во что могла бы превратиться Новая Франция, если бы в ней не проводилась политика заселения колонии. Как и «поселение Квебек» в первые годы своего существования, торговые фактории компании были маленькими, чисто мужскими поселениями, которые снабжались продовольствием из Европы и которые получали меха от индейских племен. Посредниками между индейскими трапперами и покупателями из КГЗ были исключительно аборигены, и вскоре каждая фактория обзавелась своим «ополчением» — аборигенами, проживающими поблизости в качестве снабженцев, охотников, проводников и временных туземных жен для сотрудников компании. Радиссон и де Грозейе были правы насчет больших коммерческих перспектив Гудзонова залива. Однако они ошибались, полагая, что Монреаль не выдержит этой конкуренции. Напротив, появление КГЗ стимулировало более активное продвижение далее на запад и на север торговых постов, расположенных в Верхней стране Новой Франции. В течение всего периода французского господства в Канаде, да и после завоевания Новой Франции англичанами Монреаль превосходил фактории, находившиеся в районе Гудзонова залива и колонии Нью-Йорк, в качестве поставщика пушнины на рынки Европы.

Соперничество двух имперских держав было выгодно и индейским племенам. Вместо того чтобы раздавать шкурки пушных зверей корыстным торговцам, мехоторговцы-аборигены сами оценивали рыночную стоимость пушнины и при любой возможности требовали более справедливых условий. Пользуясь все усиливавшейся конкуренцией между французскими и английскими купцами, туземцы могли подыгрывать то одним, то другим, преследуя свои собственные интересы. Контакты с европейцами вызвали огромные изменения в среде самих племен, но торговля пушниной по-прежнему создавала потенциал для участия туземцев в этой сфере деятельности и их влияния в ней. Хотя французы из долины реки Св. Лаврентия проникли далеко в глубь континента и даже строили там постоянные фактории, они делали это только с согласия аборигенов, которое достигалось путем важных дипломатических переговоров. Например, Луи Жолье не смог в 1673 г. достичь побережья Мексиканского залива из-за враждебности со сторон местных жителей, а успех Ла Саля, сумевшего девять лет спустя попасть на это самое побережье, был предопределен тем, что он заключил договор с тем же самым индейским племенем.

К 1680-м гг. Ирокезская конфедерация поняла, что, несмотря на все ее победы в годы войны, заключенный мир ей самой невыгоден. Французы отнюдь не попали к ней в зависимость и даже заключили новые торговые союзы, которые оставили ирокезов в стороне. Французские и английские купцы, а также все расширяющаяся сеть индейских торговцев перемещали торговлю пушниной далеко на запад континента. Ирокезы вновь начали войну. Сначала мишенью их ударов стали индейские союзники французов, но эти атаки не смогли перекрыть маршрут поставок мехов в Монреаль. Вместо этого Лига пяти племен в конце XVII в. потерпела серьезную неудачу. Она утратила контроль над южной частью побережья озера Онтарио, который ирокезы отняли у гуронов и других истребленных племен. Это произошло в результате войны, в которой друг с другом сражались только индейцы и которую европейцы почти не заметили и не сообщали о ней, но в индейской устной традиции сохранились рассказы о многих битвах, повествующие и о нападениях из засады на караваны с грузами, и о штурмах обнесенных частоколами селений. Как ирокезы, так и их северные противники могли выставлять по тысяче и более воинов. И теперь с обеих сторон использовались не только луки и томагавки, но и европейские мушкеты. Исход войны, которая велась по берегам рек и озер от селения Су-Сент-Мари и далее к югу до озера Эри, оказался очевиден: ирокезам пришлось вернуться на свои исконные земли, находившиеся южнее озера Онтарио. К 1700 г. племя миссиссога переселилось с северного берега озера Гурон на южное побережье озера Онтарио. И хотя миссиссога никогда не были столь же многочисленны, как ирокезские племена, населявшие районы к югу от Онтарио до начала Ирокезских войн середины XVII в., их претензии на южное побережье Онтарио в начале XVIII в. остались неоспоримыми.

Война вступила в новую стадию в 1689 г., когда английский король Вильгельм III Оранский и король Франции Людовик XIV объявили друг другу войну[137]. Получив твердую поддержку со стороны английской колонии Нью-Йорк, ирокезы стали нападать на густонаселенную центральную часть Новой Франции. 5 августа 1689 г. в Лашине — месте, откуда вояжёры оправлялись из Монреаля на запад, — французы поняли, как будет проходить эта военная кампания. Полторы тысячи ирокезских воинов на рассвете напали на Лашин, сожгли 50 из 80 домов, убили 24 человека и увели с собой около 90 пленников. Это было началом очередной кампании против земледельческих поселений Новой Франции, и в течение нескольких лет отряды ирокезских воинов убивали абитанов и их домашний скот, поджигали строения и посевы. Раз за разом их атаки заставляли колонистов прятаться в укрепленных убежищах, которые вновь стали необходимой частью каждой общины. В 1691 г. было убито свыше ста поселенцев. Во время налета на Вершер в 1692 г. возникла одна из героинь Новой Франции. Дочь местного сеньора, пятнадцатилетняя Мари-Мадлен Жарре де Вершер, вместе со своей семьей защищала укрепление, до тех пор пока не подоспела помощь из Монреаля. Так родилась легенда, которая будет сохранять образы сражающихся абитанов.

Однако в ходе этой длительной военной кампании внезапные и короткие набеги ирокезов едва ли ставили под сомнение сам факт выживания колонии. И хотя в 1690-е гг. прирост населения Новой Франции был незначительным — самым медленным за всю ее историю, колония уже имела постоянные вооруженные силы численностью в 1,4 тыс. солдат, цепь западных фортов с гарнизоном в каждом из них и тысячу колонистов, имевших опыт жизни в диком лесу. Новая Франция могла перенести боевые действия на территорию своих врагов.

Растущее мастерство и доблесть Новой Франции при ведении боев в глухомани, которые здесь называли «маленькой войной» («petite guerre»), впервые были продемонстрированы в 1686 г., когда Пьер де Труа провел отряд солдат и вояжёров из Монреаля до залива Джеймс, чтобы захватить здесь торговые форпосты КГЗ. В 1689 г. губернатор Фронтенак, стремясь поднять боевой дух бойцов и отомстить за Лашин, отправил свои войска и отряды союзных индейцев в рейд по поселениям колонии Нью-Йорк и приграничным территориям Новой Англии. Хотя их возглавляли колониальные армейские офицеры, атаки зависели от тактики индейцев. Военные отряды продвигались по лесам, часто зимой, чтобы внезапно нападать на небольшие английские форпосты и незащищенные городки. Они убивали, жгли и быстро убегали, уводя с собой пленников, прежде чем противник успевал организовать контратаку. Нападению подвергались даже поселения и военные отряды самих ирокезов.

В 1690 г. Новая Франция отразила попытку англичан захватить Квебек. Атаковать город должна была флотилия судов, посланная из Новой Англии под командованием сэра Уильяма Фипса. Однако осаждающие нашли, что укрепления Квебека слишком мощные. Вскоре они отступили, а их требования сдать город побудили губернатора Фронтенака произнести свою знаменитую фразу: «Я не заставлю вас ждать так долго. Вашему генералу ответят жерла моих пушек»[138]. Весь последовавший период войны Новая Франция поочередно то атаковала, то защищалась, то атаковала сама, борясь за контроль над Гудзоновым заливом, нанося удары по английским колониям и совершая не слишком успешно набеги на земли ирокезов. В 1697 г. англичане и французы заключили мир[139]. Вскоре возможности закончить конфликт начали искать и ирокезы. Исконные ирокезские территории никогда не подвергались серьезной атаке, но военные потери наряду с эпидемиями уменьшили численность ирокезов, так что им стало казаться, что их борьба приносила выгоду только их английским союзникам и поставщикам в колонии Нью-Йорк.

Пытаясь выбраться из этого тупика, ирокезы начали вести переговоры с французами и в 1701 г. добились решительного изменения ситуации в Северной Америке. Пять племен Ирокезской конфедерации заключили всеобъемлющий мирный договор с Новой Францией и ее индейскими союзниками и заявили, что в колониальных войнах между Англией и Францией они станут соблюдать нейтралитет. Ирокезы не были разгромлены. Фактически они бились с французами до прекращения ими боевых действий и смогли сохранять независимыми свои территории еще долгое время, после того как Новая Франция прекратила существование. Однако мирный договор означал, что никакие индейские племена впредь не смогут вновь угрожать фундаментальным интересам французской колонии[140]. В течение почти всего XVII в., когда Новая Франция медленно набирала силу, а численность ее населения росла, все аборигенные сообщества несли катастрофические потери от болезней, занесенных из Европы. Большинство из этих племен сумели приспособиться и выжить, но баланс сил был нарушен. Индейцы все еще могли держать под своим контролем торговлю пушниной и все территории к северу и к западу от Монреаля, но Новая Франция, обеспечив безопасность собственных поселений, была более способной, чем когда-либо прежде, распространять свои силы и влияние на западные земли.

Примерно в это же самое время в Новой Франции началась следующая трансформация, вызванная изданным в Версале королевским декретом. Несмотря на войны, поток проходивших через Монреаль бобровых шкурок не уменьшался. Западная экспансия вояжёров оказалась чересчур успешной: полученная с их помощью пушнина прибывала во Францию в количестве, значительно превосходившем рыночный спрос. Под давлением Вест-Индской компании, которая пыталась продавать меха, Корона решила просто временно приостановить весь пушной бизнес. Разрешения больше не выдавались. Закупку шкурок следовало прекратить. Военные форпосты, находившиеся в Верхней стране, должны были закрыться.

Оказалось, однако, что осуществить столь решительное изменение в колонии невозможно. Морской министр вскоре был вынужден пойти на компромисс. Появилась своя колониальная компания, которая начала торговать бобровыми шкурками, а некоторые из западных фортов продолжали функционировать. Но проблема никуда не делась: рынок сбыта этих шкурок был перенасыщен. Впрочем, начало Войны за испанское наследство (1702), отметившее начало очередной декады военного противостояния Англии и Франции, затмило все сложности, возникшие у мехоторговцев. Для Новой Франции и особенно для ее военной аристократии, закаленной в Ирокезских войнах 1680—1690-х гг., этот крупный конфликт стал последним в цепи войн боевого XVII в. Подлинным героем этой войны стал Пьер Ле Муан д’Ибервиль.

Он родился в Монреале в 1661 г. Он был сыном Шарля Ле Муана де Лонгёя, который сначала был ангаже, затем стал дворянином, сеньором и самым богатым колонистом. Боевое крещение д’Ибервиль получил в 1686 г. Тогда он с отрядом Пьера де Труа, состоявшем из солдат и вояжёров, совершил изматывающий двухмесячный переход на каноэ из Монреаля до залива Джеймс, где отряд атаковал все фактории КГЗ. Почти ежегодно в течение последующих двух десятилетий д’Ибервиль принимал участие в ожесточенных сухопутных и морских сражениях. Прежде чем умереть в 1706 г. на островах Карибского моря, он успел повоевать в районе Гудзонова залива, на границах колонии Нью-Йорк, в Акадии, на острове Ньюфаундленд и в Луизиане, сделал себе целое состояние путем грабежа и потерял в боях трех братьев. Как многие лидеры Новой Франции XVII в., д’Ибервиль он был смелым, грубым, энергичным человеком и прожил недолгую жизнь. Его карьера вызывала в памяти жестокие времена Шамплена и Бребёфа, а его смерть совпала с концом этой эпохи. Даже в годы Войны за испанское наследство уже зарождался более мирный XVIII век.

Если карьера Пьера Ле Муана д’Ибервиля представляла собой кульминацию героического XVII в. в Новой Франции, символом новых приоритетов XVIII в. можно считать Филиппа де Риго де Водрёя, генерал-губернатора колонии в 1703–1725 гг. По словам его биографа, Водрёй «сделал одну из самых замечательных карьер в истории Новой Франции, но <…> карьеру, полностью лишенную всякого блеска и щегольства». В период его правления Новая Франция наконец действительно дожила до тех времен, когда даже ее правители могли умерять свою воинственность в пользу иных достоинств, которые были нужнее в повседневной жизни.

Водрёй был младшим сыном в семье провинциального французского аристократа. Он прибыл в Новую Францию в 1687 г. как старший армейский офицер и быстро породнился с семейством, принадлежавшим к местной знати. Губернатором он стал вскоре после начала Войны за испанское наследство, когда династические амбиции Людовика XIV объединили против него почти все европейские державы. Новая Франция не могла избежать участия в этой войне (которая дала д’Ибервилю и другим военным из колонии возможность совершить свои героические подвиги). Водрёй, однако, понимал, что, имея на руках недавно заключенный мир с ирокезами и трещавшую по всем швам раздутую торговлю пушниной, его колония мало что могла приобрести в Северной Америке военным путем. Чтобы поддержать союзные племена микмаков и абенаки, существованию которых стали угрожать разрастающиеся поселения Новой Англии, он санкционировал «маленькую войну» против этих поселений, но не стал трогать границы колонии Нью-Йорк, чтобы не вынуждать ирокезов нарушить нейтралитет. В районе Гудзонова залива, который в соответствии с мирным договором 1697 г. был разделен между англичанами и французами[142], конфликтов не случалось. Боевые действия были перенесены на Атлантическое побережье: в 1706 и в 1709 гг. французы организовали карательные операции против английской части острова Ньюфаундленд, а в 1710 г. колонисты Новой Англии захватили Акадию. Британский план нападения на город Квебек провалился, когда в августе 1711 г. семь кораблей флотилии адмирала Ховендена Уокера потерпели крушение у северного побережья залива Св. Лаврентия. По случаю празднования собор Богоматери Победы (Notre-Dame de la Victoire) в Квебеке, названный так в честь обороны города в 1690 г. под командованием Фронтенака, был переименован в собор Богоматери Побед (Notre-Dame des Victoires). В 1713 г., когда ход событий в Европе привел к окончанию войны имперских держав, Водрёй был готов установить в Новой Франции мир, который продлился до 1744 г. Это был самый долгий мирный период за всю историю этой колонии. Однако даже тогда в пограничных зонах не обходилось без вооруженных столкновений.

Война за испанское наследство привела Францию к банкротству и поражению; ради мира Людовик XIV пошел на уступки в колониях. По Утрехтскому договору, подписанному в 1713 г., Франция передавала Британии всю французскую часть острова Ньюфаундленд и признала за ней права на оккупированную Акадию. Франция покинула все форты, захваченные ею на Гудзоновом заливе, признав всю акваторию залива английским владением. Франция даже признала право Британии на владение землями Ирокезской конфедерации. Эти территории не принадлежали Франции, чтобы она их уступала, а Британия — получала, но англичане заявили, что торговцы пушниной из колонии Нью-Йорк так долго находятся в состоянии союзнических или договорных отношений с ирокезами, что это служит основанием для передачи им этих земель. И Франция приняла это обоснование. Ирокезы, однако, не собирались двигаться с места из-за договора, заключенного между французами и британцами. Они остались на своей земле и даже стали сильнее. В эти годы в Ирокезскую конфедерацию вошло переселившееся с юга племя тускарора. Лига пяти племен превратилась в Лигу шести племен, каковой с тех пор и оставалась.

За потери по Утрехтскому договору Новая Франция получила некоторую компенсацию. Весь остров Ньюфаундленд отошел к Британии, но французские рыбаки (которых по-прежнему бывало здесь гораздо больше, чем местных жителей) сохранили за собой право ловить и сушить рыбу на северном берегу острова, который так и стали называть «французским берегом». Франция сохранила также острова Кейп-Бретон и Сен-Жан (в будущем остров Принца Эдуарда). Заставив Францию уступить всем требованиям относительно Гудзонова залива, договор подтвердил статус Монреаля в качестве неоспоримого центра французской торговли пушниной и усилил коммерческую конкуренцию между соперничавшими торговыми империями. Однако для колонистов Новой Франции перспектива мирной жизни явилась самым большим благом, которое дал Утрехтский договор. Размеры и роль вооруженных сил колонии не должны были уменьшаться, но в первой половине XVIII в. положение дел в северной части Северной Америки значительно больше определялось мирными отношениями, чем военными действиями.

Решение Самюэля де Шамплена сделать центром Новой Франции долину реки Св. Лаврентия казалось правильным в течение столетия. Не считая нескольких торговых факторий на Гудзоновом заливе и слабых колоний на острове Ньюфаундленд и в Акадии, сообщество, выросшее из шампленовского «поселения Квебек», оставалось единственным европейским сообществом на севере Североамериканского континента. К 1700 г. почти 15 тыс. колонистов проживало в городах Квебек, Монреаль и Труа-Ривьер, а также на постепенно расширявшихся фермах, сформировавших почти непрерывную полосу заселенного пространства между ними. Французские торговцы и землепроходцы проплыли в западном направлении на каноэ по индейским маршрутам, достигнув Великих равнин, но за пределами узкой долины реки Св. Лаврентия на огромных северных территориях континента практически не было европейских жителей. Чуть позже другие французские поселения в разных местах Северной Америки стали «догонять» долину реки Св. Лаврентия — ту часть Новой Франции, которую в XVIII в. стали называть «Канадой». Французские территориальные притязания в Северной Америке стали быстро расти и столкнулись с постоянно расширявшимся британским присутствием во внутренних районах континента. Новая Англия, Нью-Йорк, Вирджиния и другие английские колонии продвинулись с Атлантического побережья во внутриконтинентальные области. Новая Франция тоже, по мере того как росло ее население и территориальные притязания, начала понимать, что ее отношения с другими колониями ничуть не менее важны, чем отношения с индейцами.

После 1713 г. стала возрастать численность британских поселенцев на Ньюфаундленде. Во время минувшей войны их форпосты и жизненно важные морские коммуникации, связывавшие их с Европой, находились в постоянной опасности. Исчезновение этой угрозы позволило большему количеству рыбаков проживать на острове круглый год и к середине XVIII в. на Ньюфаундленде было уже 7,5 тыс. человек, включая все увеличивавшееся число женщин и детей. Рыбаков, приплывавших сюда из Европы каждое лето, было все равно больше, но местное население начало превращаться в постоянное и жизнеспособное сообщество. Большинство обитателей Ньюфаундленда жили в рыболовецких поселках, строили свои дома вокруг множества небольших каменистых гаваней по всему восточному побережью. Климат и ландшафт делали занятие земледелием почти невозможным. Здесь даже деревья росли так медленно, что их вырубка вскоре превратила полуостров Авалон в лишенную растительности пустошь. По этой причине жители ввозили сюда большую часть продовольствия и другие необходимые им товары. К середине XVIII в. их поставку обеспечивала не столько Европа, сколько Новая Англия. Сами ньюфаундлендцы ловили семгу и более всего треску и охотились на тюленей, отправляя рыбу на кораблях в основном в страны Южной Европы и на острова Карибского моря, а не в Британию. И хотя на Ньюфаундленде не было официальных колониальных институтов, поселение Сент-Джонс превратилось в торговый порт и местом проживания некоторого количества купцов. В 1750 г. на острове жили главным образом выходцы из Западной Англии, однако туда уже начали прибывать многие ирландские католики, которые со временем сформировали ирландские традиции на Ньюфаундленде.

По Утрехтскому договору Францию заставили эвакуировать ее рыболовецкий форпост в Плезансе на южном побережье Ньюфаундленда. (Она не завладела близлежащими островами Сен-Пьер и Микелон до 1763 г., когда очередной мирный договор произвел дальнейшие изменения.) Тогда Франция обратила внимание на остров Кейп-Бретон, который был переименован в Иль-Руайяль[143]. Чтобы превратить его в сильный центр на побережье, Франция обеспечила его полным штатом колониальной администрации и разместила там гарнизон. Столицей Иль-Руайяля стал Луисбур, заложенный на восточном берегу острова в 1713 г., а 25 лет трудов обеспечили его самыми совершенными фортификационными сооружениями во всей Новой Франции. К 1740-м гг. Луисбур стал одним из крупнейших городов Новой Франции. Из 5 тыс. жителей Иль-Руайяля 2 тыс. человек проживали за окружавшими город каменными стенами, на которых были установлены мортиры.

На Иль-Руайяле быстро развивался рыбный промысел, похожий на тот, которым занимались британские поселенцы на Ньюфаундленде. Местные рыбаки, а также те, которые ежегодно прибывал сюда из Франции, добывали до одной трети от всего объема рыбы, которую французы вылавливали в морях Нового Света. Рыбный промысел стимулировал оживленную морскую торговлю в Луисбуре, и уже через 10 лет он начал соперничать в качестве морского порта с городом Квебек. Хотя Иль-Руайяль являлся частью Новой Франции, он находился на расстоянии нескольких дней плавания от территории старой колонии, которую теперь называли Канадой, и превратился в своеобразное, сильно коммерциализованное общество. Купцы Луисбура отправляли корабли, груженные треской, в Европу и на французские острова Карибского бассейна — Сан-Доминго (Гаити) и Мартинику. Они получали оттуда сахар, кофе и ром, а текстиль, продовольствие и промышленные товары — из Франции. Часть этих товаров переправлялась в Канаду, где взамен закупался провиант, а часть — в колонии Новой Англии, где приобретались корабли, строительные материалы и домашний скот. Несмотря на усиливавшееся коммерческое соперничество между Британской и Французской империями, французская Корона нехотя соглашалась признать эту торговлю с Новой Англией — слишком выгодную, чтобы ею пренебрегать. Пользуясь аналогичным снисхождением, Луисбур торговал также с акадийцами, которые теперь жили под британским управлением на полуострове Новая Шотландия.

Хотя в 1710 г. акадийцы из французской юрисдикции попали под управление англичан, в первые десятилетия XVIII в. они наслаждались миром. Их небольшое сообщество было настолько пронизано родственными связями, что для половины браков в городке Аннаполис-Ройял (бывшем Пор-Руайяле) требовалось разрешение, чтобы выйти за обычные ограничения, касавшиеся браков между родственниками. Тем не менее население выросло с жалких 2 тыс. человек в 1700 г. до 10 тыс. человек к концу 1740-х гг. Принадлежа к пастве французских священников, акадийцы при этом были свободны от сеньориальных поборов или воинской повинности. Британские поселенцы были малочисленны, чтобы вызывать беспокойство, и акадийцы спокойно собирали хорошие урожаи с плодородной земли, защищенной ими от высоких приливов в заливе Фанди с помощью дамб. Ведя дела с обоими соперниками, но не чувствуя зависимости ни от одной из сторон, жители Акадии выработали систему сложного нейтралитета. Отделенные от других английских колоний в Северной Америке британские власти Акадии уяснили, что их подданные будут признавать законы Британии, отстояв, однако, себе право не сражаться с оружием в руках против французов. В мирное время этот компромисс, которого требовали «нейтральные французы»[144], всем представлялся приемлемым и акадийцы, казалось, сумели благополучно жить при чужом правлении, будучи первыми жителями французского происхождения в Северной Америке, которые смогли это сделать.

На западных границах Новой Франции в XVII в. лесные бродяги и вояжёры продвигались на запад, заставляя губернаторов бороться за новые земли. В XVIII в. официальная имперская политика сама стимулировала создание французских форпостов в центральной части Северной Америки. В 1701 г., в период переизбытка мехов, Версаль открыто бросил вызов интересам Британии в Северной Америке, санкционировав основание селения Детруа[145] (от фр. dеtroit — пролив) на Великих озерах и колонии Луизиана в устье реки Миссисипи. Подразумевалось, что Новая Франция больше не будет рассматриваться как небольшое сообщество в долине реки Св. Лаврентия с определенными торговыми интересами в соседних западных областях. Теперь французская политика стала заключаться в том, что Новая Франция вкупе со своими индейскими союзниками должна была создать барьер, идущий от долины реки Св. Лаврентия к Великим озерам, а оттуда вниз по течению реки Миссисипи к Мексиканскому заливу, удерживая английские колонии на полоске прибрежной территории к востоку от Аппалачей. Одновременно на западе и на севере континента должны были строиться новые французские форты, которым следовало окружить фактории КГЗ, а возможно и протянуться до Тихого океана.

Такая политика в масштабах континента требовала возрождения торговли пушниной. Ее длительная стагнация, вызванная затовариванием и войной, не уменьшила бы запасов, накопленных в Европе, если бы не мыши и другие вредители. Хранившиеся на складах меха в конце концов оказались испорченными. Вновь появился спрос на бобровые шкурки и открылись рынки для мехов других животных. В течение XVIII в. шкуры американского лося, оленя, медведя, норки и других зверей, которые шли на изготовление верхней одежды и на отделку нарядов, стали почти столь же востребованными, как и бобровые шкурки у шляпников. Подобный рост спроса привел к тому, что торговля пушниной в Новой Франции достигла невиданных прежде размеров. Экспансия требовала появления множества постов на Западе, которые одновременно становились и военными базами, факториями, посольствами, и миссиями, работавшими среди местных племен, а также плацдармами для дальнейшего исследования новых земель. Хитроумные альянсы индейцев оставались важнейшим условием торговли, по мере того как она все дальше продвигалась на Запад. Чтобы поддержать индейских союзников Новой Франции, губернатор Водрёй уполномочил Констана Ле Маршана де Линьери, командовавшего воинскими гарнизонами на Западе, начать длительную войну против врага этих союзников — индейского племени мескати (или лисиц[146]), обитавшего к западу от озера Мичиган. Расходы королевской казны на содержание западных фортов невольно оказывали финансовую поддержку монреальской торговле пушниной, но при этом в ней усиливалось доминирование самих военных, таких как де Линьери.

Одним из самых влиятельных людей в мехоторговле был офицер Пьер Готье де Варенн де Ла Верандри. Еще командуя «северными постами» («postes du nord»), расположенными к северо-западу от озера Верхнее, Ла Верандри пришел к убеждению, что с помощью своих индейских союзников он мог бы достичь реки, текущей на запад или на юг к Тихому океану. Он и его сыновья посвятили 15 лет своей жизни достижению этой цели. С одной стороны, они боролись за то, чтобы сохранить поддержку королевских чиновников и монреальских купцов а с другой — пытались убедить враждовавшие друг с другом индейские племена разрешить им пройти на Запад. Семейству Ла Верандри не удалось попасть на берег Тихого океана (примерно в это же время русские торговцы пушниной как раз добрались до Аляски), но они пересекли равнины, оказались вблизи подножия Скалистых гор и совершили значительные географические открытия. Цепь факторий («постов»), созданных ими на берегах озер Манитобы, гарантировала, что КГЗ не сможет монополизировать торговлю пушниной на Дальнем Западе. Однако британская компания, получая, видимо, столько мехов, сколько ей было нужно, не чувствовала для себя угрозы от продвижения французов.

С появлением на западе множества факторий изменился сам метод торговли мехами. Чтобы сократить затраты на экспансию, французская Корона во все больших масштабах передавала контроль за торговлей военным. Служба на Западе открывала финансовые возможности перед честолюбивыми молодыми аристократами, желавшими служить на дальних рубежах. Теперь они могли становиться партнерами купцов и вояжёров, которые должны были выплачивать вознаграждение или долю от своих прибылей в обмен на доступ к местной торговой монополии, находившейся в руках этих военных. Эти новые договоренности подрывали независимость вояжёров, которые прежде сами занимались торговлей. Постепенно люди, перетаскивавшие по суше и переправлявшие по воде товары по все удлинявшимся маршрутам между Монреалем торговыми факториями, превращались в наемных работников, которые получали жалованье от купцов и их партнеров-военных. На главных маршрутах появились более крупные каноэ. Некоторые из них достигали в длину 10 метров (33 фута) и имели команду из восьми гребцов. К 1730-м гг. даже место гребца в каноэ оговаривалось заранее; выше других оплачивались те, кто находился на носу и на корме, как выполнявшие наиболее ответственную работу.

Каждую весну от острова Монреаль отплывали флотилии этих каноэ. Те, кто отправлялся в самые короткие путешествия — в Мишилимакинак или в Детруа, — обычно возвращались к осени. Более длительные разъезды, а это была половина всех выездов из Монреаля, требовали от людей выполнения более долговременных обязательств, поскольку они часто уезжали осенью и проводили в Верхней стране две зимы. По мере того как в 1720—1730-х гг. сфера торговли на Западе расширялась и увеличивалось количество факторий, некоторые вояжёры стали там селиться. Они привозили с собой жен или женились на местных индейских женщинах. Так, семьи появились в Детруа, в Мишилимакинаке и в верховьях реки Миссисипи — регионе, известном как Страна иллинойсов. Другие вояжёры продолжали жить в Монреале, возвращаясь раз в несколько лет на сезон-другой в свои дома, где с хозяйством должны были в одиночку управляться их жены.

В эти годы, по всей видимости, во многом сложился колоритный образ жизни вояжёров с их культом силы и выносливости и соперничеством между «северными людьми» («hommes du nord»), зимовавшими далеко на Западе и питавшимися индейской пищей и пеммиканом, и «любителями свиного сала» («mangeurs de lard»), возвращавшимися каждую осень в Монреаль, чтобы есть соленую свинину. Вояжёры воспевались в песнях и народных преданиях, таких как «Заколдованное каноэ» («La chasse-galerie»), в котором, например, дьявол предложил перенести вояжёров вместе с их каноэ домой за одну ночь. Реальность была менее романтичной. По мере того как потребность в рабочих руках росла, мехоторговцы стали нанимать жителей за пределами острова Монреаль — некогда родины большинства вояжёров. После 1730 г. половина из подписавших договоры с торговцами пушниной называла себя абитанами, т. е. фермерами. Для большинства из них походы на Запад были временным занятием ради денег, и впоследствии они намеревались оставить эту деятельность, чтобы всецело посвятить себя фермерству. Вояжёры, которые вслед за своими отцами делали на торговле карьеру, все еще встречались, но экспансия явно вовлекала в эту сферу все большее число хуже обученных и менее энергичных сельских жителей.

В эпоху вояжёров появились метисы — группа, находившаяся «между» колонистами и аборигенами. Со времени Этьена Брюле всегда находились французы, которые входили в индейские общины и заключали «местный брак» («country marriage») с туземками. По сути, такие виды партнерства были жизненно важной частью альянсов, занимавшихся торговлей. В начальный период дети от таких браков становились полноправными членами аборигенного сообщества. Затем, когда в районе Великих озер появилось множество факторий мехоторговцев, вокруг них выросли постоянные селения с полуфранцузским-полуиндейским населением (подобно тому, как полушотландские и полуиндейские деревни появились вокруг факторий КГЗ). Плодами таких семейных связей стали метисы, т. е. полукровки, чья роль в пушном промысле отличалась от ролей и французов, и индейцев. По мере того как торговля пушной уходила все дальше на Северо-Запад, метисы перемещались вместе с ней, но на равнинах они становились фермерами и охотниками на бизонов, а также торговцами и вояжёрами. Постепенно они создали свой собственный диалект — «мичиф»[147], а их традиции и идентичность стали частью смешанной культуры мира мехоторговли.

Мир, который сохранялся между Англией и Францией вплоть до 1740-х гг., способствовал процветанию всех североамериканских владений Франции. Французские колонии на островах Карибского моря использовали быстрый рост рабского населения, чтобы производить для Европы все возрастающее количество сахара; труд рабов также способствовал скромному достатку плантаторов Луизианы — переживавшей трудности новой колонии. Хорошо чувствовали себя рыбаки с побережья Атлантики и торговцы пушниной из Канады, а расширявшаяся коммерция начинала объединять колонии. Наконец-то появился устойчивый спрос на произведенные в Новой Франции излишки пшеницы, муки, овощей и древесины, в которых нуждались рыбаки Иль-Руайяля и жители рабовладельческих плантаций на островах Карибского моря. Больше кораблей стало приплывать в Квебек и покидать его; выросло речное судоходство, поскольку колонисты стали осваивать полуостров Гаспе и северный берег залива Св. Лаврентия. Цена на выращенную абитанами пшеницу начала, наконец, подниматься, как только открылись рынки сбыта для культур натуральных хозяйств, каковыми они всегда прежде являлись.

Население долины реки Св. Лаврентия, сокращавшееся из-за эпидемий и войн, быстро возобновило рост. Оно увеличилось с 15 тыс. человек в 1700 г. до 18 тыс. человек при заключении мира в 1713 г., удвоилось к 1730-м гг., достигнув 35 тыс. жителей, и вновь почти удвоилось к 1750-м. Иммиграция по-прежнему оставалась незначительной. К середине века большинство колонистов были потомками тех, кто сам родился в Канаде. Это постоянно растущее сельское население распространялось особенно быстро на равнинных плодородных землях в окрестностях Монреаля, хотя свободных мест еще хватало даже в районе города Квебек, где до сих пор проживало больше половины всех колонистов. Рост населения в конце концов сделал сеньории значимыми, по крайней мере для некоторых их владельцев. Корона начала жаловать новые сеньории в новых районах заселения, например в таких как Бос, расположенный к югу от города Квебека. Разрешение на получение земли в этих районах было дано колонистам из плотно заселенной долины Св. Лаврентия только после того, как сеньории там оказались распределенными.

С самого начала колонизации земля в Новой Франции расчищалась и вводилась в сельскохозяйственный оборот только в соответствии с темпом роста населения. Однако в первые десятилетия XVIII в. рост продукции канадских ферм почти в два раза обгонял рост численности сельских жителей. В определенной мере это означало, что абитаны просто выращивали больше, чтобы лучше питаться и одеваться, а расширявшийся рынок для пшеницы и другой фермерской продукции, вывозившихся из города Квебека, также способствовал росту производительности. Рост урожайности вместе с началом повышения цен дали сельским жителям шанс достигнуть процветания. Если фермеры могут продавать больше, их земля начинает выше цениться и фермерство из рода занятий становится предпринимательством, то интерес со стороны сеньоров и купцов к сельской местности возродится. При переходе от натурального хозяйства к коммерческому земледелию все в Новой Франции могло бы измениться — от ландшафтов до размеров семейных ферм.

Однако в реальности никакой полномасштабной трансформации Новой Франции не произошло. Традиционные приемы земледелия менялись очень медленно, а торговля пшеницей была делом новым и рискованным. Рынок пшеницы могли обрушить плохие урожаи (в 1730— 1740-е гг. случилось несколько неурожайных лет), кризис в судоходстве или катастрофы в центрах сбыта (так было в 1745 г., когда Иль-Руайяль находился в руках англичан). Даже не зная этого заранее, абитаны-фермеры предпочитали не рисковать, распродавая урожай, в который входили также съестные припасы их семей и семенной фонд. Пшеница тем не менее экспортировалась, и процветание медленно затронуло в XVIII в. также и абитанов, не приведя к фундаментальным переменам. Жители сельской местности продолжали заниматься самообеспечением, тогда как коммерция и другие разнообразные виды деятельности развивались лишь в городах Новой Франции.

Торговые центры в Новой Франции появились раньше, чем фермы, а в 1663 г., когда было введено прямое королевское управление, более трети колонистов проживало в городах. Эта доля медленно уменьшалась, но и к концу французского правления горожанами были более одной пятой колонистов Новой Франции. Население Монреаля и города Квебека росло медленнее, чем население сельской местности, но в XVIII в. они вкупе с недавно основанным Луисбуром стали крупными городами.

В последние годы правления французов не отличавшийся излишне горячей любовью к колонии маркиз де Монкальм заявил, что в городе Квебеке можно жить а la mode de Paris[148]. По его мнению, здесь, как бы то ни было, тоже было слишком много городской роскоши и беспутства. Столица колонии с населением, выросшим с примерно 2,5 тыс. человек в 1715 г. до 6 тыс. или более — в 1750-е гг., была самым импозантным и самым старым городом Новой Франции; межевые знаки, установленные Шампленом, и даже его могила уже были утрачены. По словам одного из восхищенных гостей, город Квебек «подобно горным итальянским городам» венчал собой скалу, окруженную водой, и естественные валы оставались его основной защитой, даже после того как в 1746–1749 гг. город с суши был окружен цепью бастионов. Самые большие здания в колонии стояли прямо на вершинах скал. Офицеры, надменные королевские чиновники, священники и монахини ходили пешком, ездили верхом или в экипажах между резиденцией генерал-губернатора Шато Сен-Луи, особняком интенданта, кафедральным собором, семинарией, монастырями и госпиталем Отель-Дьё. В нижней части города, где стояли на якорях корабли и швартовались баржи, у причалов и складов, принадлежавших торговому сообществу, толпились купцы, клерки и моряки, которые разгружали и складировали грузы, ввозимые в колонию, так как все они доставлялись в порт города Квебека. Солидные двух- и трехэтажные каменные здания, разделенные особенно высокими стенами, предназначенными для защиты от пожаров, тянулись вдоль забитых повозками узких улиц, по которым шествовали хорошо одетые дамы, посещавшие мастерские ремесленников, и сновали, выполняя черную работу, слуги и рабы.

Насчитывавший около 4 тыс. жителей Монреаль не мог сравниться с Квебеком ни по размеру, ни по положению. Как центр пушной торговли, Монреаль сохранял вид пограничного поселения, так как в нем часто можно было встретить группы вояжёров, индейских торговцев и воинов. Но к 1750 г. город также обрел каменные крепостные стены и значительно вырос по сравнению с той торговой факторией, какой он был первоначально. Его здания были не столь внушительны, как в столице, но более половины из них, как и в Квебеке, были не деревянными, а кирпичными. Этой тенденции в строительстве поспособствовали большие пожары, случившиеся в Монреале в 1721 и в 1734 гг. Ни тот ни другой город не имели водопровода, мощеных улиц или общественного освещения, но оба обладали явно коммерческим обликом. Тем не менее королевские предпочтения и экономические реалии гарантировали полную зависимость колонии от французской промышленности, а без производства в городах Новой Франции было не так уж много работы. Монреаль и город Квебек существовали для обслуживания торговли и управления и росли постольку, поскольку это позволяли данные виды деятельности.

Как административные центры города были населены королевскими чиновниками, офицерами и монахами разных орденов. Эта элита, доминирующая во всей колонии, была особенно заметна в городах, где их семейства могли составлять до 40 % жителей. Высшие чиновники, которых было немного, прибывали из Франции, чтобы продвинуться по карьерной лестнице за счет срока службы в колониях. Образованные, успешные, имеющие нужные связи в правящих кругах в Версале, они добавляли утонченность городской жизни, особенно Квебека. Однако большая часть колониальной элиты была канадской, так как к XVIII в. уже сложилась собственно канадская аристократия.

Ее оплотом являлись вооруженные силы Новой Франции. Большинство колониальных аристократов владели фамильными сеньориями, но немногие получали с них ощутимый доход или уделяли им много времени. Напротив, они рассчитывали на вознаграждение за службу в колониальных войсках, т. е. в составе отдельных рот морской пехоты. К концу периода французского правления более двухсот человек, или служили офицерами в этих ротах, или находились в числе «ожидающих», т. е. стоявших в очереди на вакантные места офицерских сыновей, которых все прибывало.

Они представляли собой все более сплоченную и связанную родственными узами элиту, представители которой шли на воинскую службу по стопам своих отцов и дядей, женились на сестрах или племянницах друг друга и видели в воинской службе на командных должностях не только средство к существованию, но и свое призвание. Служба в ротах морской пехоты не была синекурой, и даже после 1700 г., когда король прекратил жаловать дворянское звание успешным простолюдинам, аристократия Новой Франции не превратилась в простую декорацию. Местные дворяне оправдывали свои классовые привилегии самым традиционным образом — военной службой. В XVII в. они руководили кампаниями против английских колоний, факторий КГЗ и ирокезов. В XVIII в. они строили форты на границах и служили там, вели переговоры с индейцами, воевали с ними, исследовали земли на Западе и надзирали за торговлей пушниной. По приказу они преодолевали огромные расстояния между дальними форпостами Французской империи в Америке, и даже в мирное время здесь предъявлялись высокие требования к военной службе.

Вполне типичной представляется карьера Поля Марена де Ля Мальга. Сын офицера и брат торговца мехами, он получил чин прапорщика в 1722 г., когда ему было 30 лет и провел следующие 20 лет в разных фортах в районе озера Верхнего. В 1743 г. он наконец дослужился до чина лейтенанта и посетил Францию. В 1745 г. Марен де Ля Мальг командовал военной сухопутной экспедицией, направлявшейся из города Квебека в Акадию, потом отплыл на Иль-Руайяль, а на следующий год возглавил рейд на Саратогу (колония Нью-Йорк). В 1748 г. Марен де Ля Мальг вернулся на Запад, где в должности командира форта в районе залива Грин-Бей на озере Мичиган получал значительный доход от торговли пушниной. В 1753 г. он умер в возрасте 61 года, находясь на службе в долине реки Огайо. И хотя губернатор отозвался о нем как об отважном офицере, «созданном для войны», Марен де Ля Мальг так и не получил ни высокого чина, ни особых знаков отличия. И в этом он был похож на многих других своих современников. «На военной службе семья сьёра де Вилье всегда проявляла себя с лучшей стороны, — писал губернатор в некрологе по случаю смерти другого офицера. — Среди них не было никого, кто бы не погиб в битве с врагом». Ветеранов в канадском офицерском корпусе практически не было, поскольку почти все офицеры заканчивали жизнь на поле боя.

Канадская аристократия не была богатой, хотя уровень ее жизни намного превосходил возможности простых людей. К XVIII в. не многие колониальные аристократы сохраняли связи с процветающими поместьями во Франции, а канадские сеньории не часто позволяли им вести беззаботное существование. Испытывая жизненные трудности, канадские аристократы поздно женились и заводили меньше детей, и поэтому дворянство в колониях оставалось малочисленной кастой избранных. Они могли участвовать в любых коммерческих предприятиях и часто этим пользовались — либо как инвесторы, либо, как в случаях с сеньориями и командованием в торговых факториях, пытаясь обложить своего рода налогами деятельность других людей. Подобная практика распространялась даже на воинскую службу: офицеры, контролировавшие выплату денежного довольствия и выдачу провианта, часто забирали долю и себе. Тем не менее сделать крупное состояние на коммерции в Новой Франции было нелегко. Вся эта финансовая активность, вероятно, свидетельствовала не столько о коммерческих способностях колониального дворянства, сколько о поисках им прибылей, чтобы поддерживать свой образ жизни.

Офицерское жалованье и то, что можно было выжать из своего служебного положения, были для них жизненно важными факторами. При этом карьера офицеров зависела от генерал-губернатора, который как главнокомандующий оказывал им покровительство и продвигал по службе. Его власть помогла создать в городе Квебеке придворное общество, отдаленно напоминавшее гораздо более многочисленный и блестящий версальский двор. В Квебеке, как и в Монреале и в Луисбуре, хотя и с меньшим размахом, начальство колонии развлекалось на балах, званых обедах, за карточными столами, а также устраивало пышные празднества, элегантность и роскошь которых не имели ничего общего с существованием большинства колонистов. Карьера офицера могла зависеть от принадлежности к окружавшим губернатора кликам, а женщины могли играть здесь ключевую роль. Обучавшиеся в монастырских школах женщины из высшего сословия зачастую были образованны лучше мужчин. Пока их мужья и сыновья служили вдали от города Квебека, женщины, владевшие искусством с пользой вращаться в придворных кругах, могли в значительной мере способствовать преуспеянию своих семейств.

В действительности знать должна была демонстративно жить на широкую ногу. Vivre noblement[149] было одной из обязанностей обладателя дворянского титула, хотя обычно для этого знатным людям приходилось залезать в долги. Дворяне должны были иметь дома лучше, чем у других, одеваться, причесываться и пудриться по последней моде, иметь многочисленных слуг и рабов, часто разъезжать по гостям и принимать их у себя. Молодые аристократы, защищенные своим статусом, могли драться на дуэлях, иметь содержанок и бесчинствовать на улицах, не особенно опасаясь наказания. Мало кто из колониальной элиты обнаруживал интеллектуальные или литературные интересы, а в поисках образования для своих детей они выбирали прежде всего изучение военного дела для сыновей и уроки хороших манер для дочерей. Всю свою жизнь тратя большие средства на внешний блеск, представители военной аристократии часто умирали в долгах, рассчитывая на королевскую пенсию для своих вдов, тогда как получение воинского звания или заключение брака с представителями купеческого сословия должны были гарантировать материальное обеспечение их детям.

Городское духовенство в известной мере также было частью колониальной аристократии. Со времени правления КСУ духовное окормление жителей Новой Франции осуществлялось монашескими орденами — иезуитов, сульпицианцев, урсулинок и др. Привлеченные в Канаду перспективами миссионерской работы, эти монашеские ордены постепенно столь глубоко укоренились в городской жизни колонии, что к началу XVIII в. 80 % священников проживало в городах, хотя 70 % населения обитало в сельской местности. Во многих орденах состояли образованные люди благородного происхождения. Их члены почти целиком набирались во Франции и посвящали себя молитвам, занятиям теологией и церковным службам в кафедральном соборе города Квебека и в сульпицианской церкви в Монреале.

Впрочем, для нужд всех приходов Новой Франции в Квебеке была открыта семинария, где готовилось не столь высокообразованное епархиальное духовенство. К середине XVIII в. четыре пятых всех приходских священников были подготовлены в самой Новой Франции, но их все равно не хватало, так что большинство этих священников совершали богослужения для своей паствы в нескольких приходах, отстоявших далеко друг от друга. Священнослужители, монахи и монахини разных орденов, посвящая себя благотворительности, осуществляли в колонии практически всю работу по оказании социальной помощи. Школы и больницы здесь были очень разными, от весьма рафинированных до довольно убогих. В Квебеке урсулинки содержали школу для девочек из элитных семей. Монахини из конгрегации «Сестер Монреальской Богоматери» (Notre Dame de Montréal), основанной Маргёрит Буржуа[150] в первые годы существования города, обучали девочек из всех слоев общества в школах, расположенных довольно далеко от Монреаля, например в Луисбуре на побережье Атлантики. Мари-Маргёрит Дюфро, вдова д’Ювиль[151], в юности сама жила в бедности, хотя и была родом из старинной благородной семьи. В 1730-е гг. она основала конгрегацию «Сестер милосердия Монреаля», или «серых сестер», которые помогали бедным и обслуживали больницу и богадельню — Общий Госпиталь.

Аристократы доминировали в городах, но они также занимали центральное место в торговле и поддерживали ведущие купеческие семейства. В Монреале торговали пушниной, в Квебеке занимались импортом и экспортом, в Луисбуре — рыбным промыслом и морским фрахтом, но вне зависимости от конкретной специализации купцы представляли собой вполне определенную группу, знавшую толк в кредитных операциях, умевшую вести бухгалтерские книги и участвовавшую в переговорах по вопросам торговли. Купцы также были поставщиками: в XVIII в. они могли обеспечивать горожан Новой Франции ромом, патокой и кофе, доставлявшимся из французских владений на островах Карибского моря, роскошными тканями, одеждой, ювелирными изделиями, винами, крепкими алкогольными напитками и даже книгами и предметами искусства из метрополии, т. е. всеми теми товарами, которых почти не знали за пределами городов.

Торговые дома из французских портовых городов часто посылали в город Квебек своих сыновей или своих протеже, чтобы они занимались грузами, которые посылались сюда этими домами. Но в других городах колонии среди поселившихся там купцов было мало тех, кто приплыл из Франции, имея состояние, и их капиталы, как правило, были связанными и постоянно подвергались риску. Занятие торговлей было семейным делом. Жены мелких купцов по обыкновению помогали торговать в лавках, и даже в богатых купеческих домах вдовы могли брать дело в свои руки и управлять им годами. Образ жизни самых бедных купеческих семей превосходил жизненные стандарты большинства колонистов, и коммерсанты могли стать состоятельнее аристократов. В аристократии купцы видели клиентов и партнеров по предпринимательской деятельности и по возможным матримониальным союзам, однако буржуазные семьи, кажется, были куда менее предрасположены заниматься показухой, чем это было свойственно элите.

Численность и активность этой торговой буржуазии всегда сдерживались теми ограничениями, которые налагались на экономическую жизнь колонии. Контроль над важнейшей статьей канадского экспорта — пушниной — в конечном счете принадлежал Вест-Индской компании, чисто французской монополии, которая закупала и перевозила на кораблях ежегодную квоту мехов. С тех пор как торговые дома метрополии стали господствовать во всех трансатлантических перевозках в город Квебек и из него, лишь немногие местные агенты обрабатывали большую часть отправленных в колонию грузов. Для горожан купцы могли быть лавочниками и предлагать отдельные виды коммерческих услуг. Однако поскольку большинство колонистов было фермерами, имевшими натуральное хозяйство, возможностей диверсифицировать предпринимательскую деятельность было немного.

Наибольшими коммерческими ограничениями подвергался Монреаль. За отсутствием других видов предпринимательства, кроме мехоторговли, монреальские купеческие семейства, например Гамелены, занялись организацией партий вояжёров и расширением зоны их деятельности. Именно Гамелены финансировали большую часть экспедиций Ла Верандри на Запад и вызвали его в суд, когда тот не смог выплатить им долг. Наилучшие коммерческие возможности имелись у Луисбура. Его прибрежное положение, разнообразные торговые связи и активное участие в добыче трески позволяли городу интенсивно торговать, вести рыболовный промысел и развивать судоходство. Купцы Квебека также выиграли от развития коммерции в XVIII в. и от роста экспорта пшеницы и леса. В 1720–1740 гг. в окрестностях Квебека было построено 200 кораблей; местные предприниматели начали использовать их для доставки грузов на Иль-Руайяль и на принадлежавшие Франции острова в Карибском море. С ростом судоходства по реке и по заливу Св. Лаврентия некоторые квебекские купцы стали вкладывать средства в рыбацкие селения и мехоторговые фактории, расположенные на полуострове Гаспе и вдоль северного побережья залива Св. Лаврентия вплоть до полуострова Лабрадор. Одним из наиболее активных предпринимателей там была МариАнн Барбель, вдова Форнель. Родив 14 детей и овдовев в 1745 г., она превратила доли супруга в торговых и рыболовецких предприятиях на северном побережье в процветающий бизнес, а затем вложила полученную прибыль в недвижимость в Квебеке и, отойдя от дел, дожила в комфорте до девяноста лет.

Другими словами, в колонии постепенно создавался коммерческий климат и вырастали талантливые предприниматели, способные воспользоваться любыми благоприятными обстоятельствами, складывавшимися в Новой Франции. Однако канадские купцы работали под двойным гнетом. Подчинение торговли пушниной контролю со стороны метрополии и трудности с поиском других выгодных предприятий для маленькой изолированной колонии оставляли ее жителям очень узкую сферу коммерческой деятельности. Одновременно местная аристократия, пользуясь всеми выгодами своего положения, очень крепко держала в руках рычаги власти, которые в ином случае могли бы поддерживать класс коммерсантов. По всей видимости, Новая Франция создала купеческое сообщество, размеры и влиятельность которого определялись условиями самой колонии, но бросить вызов господству аристократической элиты оно никогда не имело возможности.

В городах Новой Франции проживали также ремесленники и прислуга. Ядро сообщества ремесленников составляли представители «практичных» профессий — строители, плотники, столяры-мебельщики, кузнецы. Были здесь и мясники, и пекари, и хозяева гостиниц, и поставщики предметов роскоши для элиты, а именно изготовители париков, швеи и портные. Постепенно появлялись и немногочисленные отрасли производства. В 1730-х гг. на реке Сен-Морис недалеко от города Труа-Ривьер был построен железоделательный завод, разоривший своих создателей, но он продолжал работать с помощью королевских субсидий, производя значительное количество железных печей и лемехов для плуга. В последние годы существования колонии появились также гончарные и другие мастерские. Самые значительные из них были связаны со строительством кораблей в Квебеке, требовавшим большого количества плотников, бочаров и иных ремесленников. Почти все ремесленники колониальных времен трудились в маленьких семейных мастерских, состоявших из самого мастера, его жены и одного-двух учеников, которые чаще всего были сыновьями других городских ремесленников. Как и в купеческом сословии, жены и дочери ремесленников могли играть активную роль в семейном предприятии и приносить существенный доход. Жены ремесленников часто содержали маленькие таверны, шили одежду на продажу, помогали торговать в лавке и вели семейные деловые книги.

Несмотря на большие социальные различия между ними, дворяне, купцы и ремесленники жили близко друг от друга в плотно населенных городах. В домах каждого из этих трех сословий имелась прислуга. Некоторые слуги-мужчины нанимались во Франции, но женщины значительно превосходили их числом. Большинство из них были местными уроженками, а работа в качестве домашней прислуги рассматривалась в сообществе как способ оказать материальную поддержку девушкам, оказавшимся в сложном положении. В 1740-е гг. больше половины слуг в городе Квебек являлись сиротами или детьми из обедневших колониальных семейств.

Попадая в более благополучные домохозяйства в юном возрасте, эти молодые служанки воспитывались и кормились в обмен на их работу, до тех пор пока (как было написано в некоторых договорах) они «не выйдут замуж или не будут как-то иначе материально обеспечены».

Среди домашней прислуги в городах имелись также рабы. Рабство было узаконено в Новой Франции со времен Самюэля де Шамплена, и в 1750-х гг. здесь трудились около 3,6 тыс. рабов. Некоторые из них были чернокожими выходцами из Африки, но завезенными с плантаций, расположенных на островах Карибского моря. Еще больше было индейских мужчин и женщин, взятых в плен французами из Новой Франции и их союзниками-туземцами. Аристократы, по-видимому, предпочитали таких рабов, которых называли «panis» от названия индейского племени пауни (Pawnee), хотя они были из разных племен, даже из инуитов. Считалось, что такие рабы выглядят экзотично и колоритно. В Канаде рабство никогда не имело того экономического значения, которое оно приобрело в южных плантационных колониях. Большинство рабов приобретались только как домашняя прислуга. Некоторым рабам разрешали обзаводиться семьями, а небольшому числу даровали свободу, но в целом их жизнь была трудной и недолгой. Матьё Левейе, например, болел в течение всего десятилетия, которое он провел в городе Квебеке, куда его привезли для того, чтобы он исполнял постыдную роль палача; там он и умер, едва достигнув тридцати лет. Кончина монреальской рабыни Мари-Жозеф-Анжелик была зрелищнее: она была казнена за поджог, в результате которого в 1734 г. сгорело почти 50 домов. В том же году Киала из племени фоксов был отправлен на рабовладельческую плантацию на остров Мартиника в качестве наказания за то, что возглавил сопротивление своего племени французам и их союзникам на Северо-Западе.

По сравнению с европейскими городами того времени города Новой Франции были слишком малы для проживания большого числа бедняков. Не имея развитых отраслей промышленности, они никогда не притягивали к себе сельскую бедноту. Мало чем отличалась от городского низшего класса солдатская масса из рот морской пехоты, расквартированных по городам. Рекрутированные во Франции для службы в Новой Франции «по воле короля», т. е. на неопределенных условиях солдаты проживали вместе с горожанами и соседствовали с фермерами. В мирное время они могли наняться в качестве работников, и те, кто привыкал к местным условиям, могли попытаться уволиться с воинской службы, чтобы жениться и поселиться в колонии. Тем не менее присутствие нескольких сотен молодых одиноких мужчин, не особенно стесненных строгой военной дисциплиной, могло легко стать опасным. Солдаты совершали в городах большинство мелких краж и порой учиняли пьяные дебоши. С ростом численности вооруженных сил число незаконнорожденных детей в тех районах, где стояли войска, резко возрастало.

При сравнении с сельскими сообществами города Новой Франции выглядят едва ли не другими мирами. Торговля, медицина, ремесла и образование — все было собрано в городах. Королевский суд редко функционировал вне городской черты (хотя сеньоры имели право выступать в качестве судей и порой рассматривали в собственных судах дела своих держателей). Крупные города являлись также центрами искусства. Аристократия, хотя и не блиставшая культурой, поощряла труды ювелиров, портретистов и других художников, оставивших отдельные произведения очень высокого художественного уровня. Ювелиры также извлекали пользу из дипломатических сношений с индейцами, поскольку «торговое серебро», производившееся в колониях, часто преподносилось в качестве даров племенным вождям как знак дружбы и союза. Самым важным покровителем наук и искусств была Церковь. Она обладала не только почти полной монополией на образование, науку и знания, но также приобретала значительное количество художественных произведений на религиозные темы. Большая часть живописных и скульптурных работ в Новой Франции принадлежала к произведениям религиозного искусства, включавшим изображения святых, богослужебную живопись ex voto[152], украшения и церковную утварь для храмов и монастырей. Почти исключительно для церкви создавалась и серьезная музыка, в особенности органная и хоровая. Марк Лескарбо, один из соратников Самюэля де Шамплена в Акадии, поставил в 1606 г. в Пор-Руайяле пьесу собственного сочинения «Театр Нептуна» («Le Thèâ tre de Neptune»), а в 1690-е гг. епископ Сен-Валье выразил недовольство тем, что в городе Квебеке сыграли комедию Мольера «Тартюф». Однако литературой, а тем более беллетристикой в колонии интересовались мало, и здесь никогда не было собственного печатного станка. Большую часть библиотек даже обеспеченных колонистов составляла религиозная литература, а также справочники делового, научного или географического характера. Все это позволяет прийти к выводу, что сфера художественных и интеллектуальных интересов жителей Новой Франции была ограниченной, традиционной и соответствовала устойчивым вкусам правящей элиты и духовенства.

Города зависели от поставок продовольствия, по крайней мере основных его видов, из сельской местности, и поэтому люди всегда ездили из города на фермы и обратно. Сыновья абитанов иногда проводили в городах по нескольку лет в качестве подмастерьев, а, побыв несколько сезонов вояжёрами, молодые фермеры соприкасались с городской коммерцией и жизнью фронтира в лесной зоне. Однако эти связи между городом и селом были зыбкими: в городах люди даже рожали детей и умирали иначе, чем на селе. В отличие от фермеров горожане женились позже и имели меньше детей. Риск младенческой смертности в городах был выше, вероятно, по причине многолюдности и заболеваний, а также потому, что богатые горожане, как и их европейские современники, отправляли новорожденных к кормилицам, в чьих руках умирало слишком много младенцев (у колониальной аристократии XVIII в. практически половина).

В городах XVIII в. социальные отношения были сложными: богатые купцы и ремесленники заискивали перед дворянством, аристократы стремились к показухе и искали средства или брали кредиты для поддержания своего привычного образа жизни; свои ниши искали солдаты, слуги и рабы. В свою очередь, сельская Новая Франция все еще была заселена людьми, которые современному исследователю (как и большинству их городских современников) кажутся совершенно одинаковыми. За пределами городов проживало мало аристократов, купцов или ремесленников, совсем не было рабов и находилось не слишком много слуг. Сельская Новая Франция представляла собой длинную вереницу ферм, где жили крестьянские семьи.

Однако сами сельские жители смотрели на это несколько иначе. Во-первых, они отвергали определение «крестьянин», предпочитая называть себя абитанами. Они не сомневались в своем праве на свободу перемещения, продажу или передачу по наследству своих земельных наделов и на жизнь, не слишком зависящую от прямого вмешательства в нее сеньоров, купцов или королевских чиновников. В первые десятилетия XVIII в. абитаны все еще сами производили для себя большую часть продуктов питания, а проживание в сельской местности немногочисленных ремесленников означало, что абитаны продолжали сами изготовлять многие орудия труда и глиняную посуду для собственных нужд. Тем не менее большинство абитанов, по всей видимости, жили лучше, чем их родители в XVII в., частично потому, что они получили в наследство плоды трудов первопроходцев, а частично благодаря общему росту благосостояния, затронувшему даже нижние слои общества. В результате у некоторых абитанов появилось время и возможность развивать особый канадский стиль как в резьбе по дереву, так и в изготовлении самодельной мебели. Теперь их дома стали не только чуть просторнее, но были и лучше обставлены и, вероятно, обогревались железными печками, произведенными на железоделательном заводе на реке Сен-Морис. Отдельные сельские районы достигли такого уровня жизни, что даже привлекали к себе внимание купцов, готовых обменивать иноземные товары на излишки зерна; абитаны могли носить одежду из импортной ткани или в небольшом количестве потреблять привозные продукты — сахар либо ром.

Появление в сельской местности коммерсантов скорее всего было связано с возникновением здесь первых деревень. Фермы обычно располагались вдоль дорог или по берегам рек, однако в конце периода французской колонизации появилось несколько деревень, центрами которых обычно становились дома одного или двух купцов. Одним из примечательных примеров может служить Франсуа-Огюст Байи де Мессен, сын офицера морской пехоты, который около 1730 г. оставил службу и обосновался в качестве сельского торговца в Варенне — напротив Монреаля, ниже по течению реки Св. Лаврентия. Он скупал пшеницу, продавал импортные товары, ссужал деньги и разбогател, так что смог дать своим сыновьям элитарное образование, которое позволило им вернуть себе статус, имевшийся у их деда. Один из них стал епископом-коадъютором Квебека. Впрочем, таких, как Байи де Мессен, было немного. Деятельность нескольких купцов, обосновавшихся в сельской местности, не слишком изменила там традиционный образ жизни. В целом в XVIII в. абитаны, по-видимому, приобщились к коммерции, дававшей им шансы улучшить уровень жизни, но и таившей для них смертельную опасность увязнуть в долгах; при этом они почти не изменили своего образа жизни или поведения. Некоторые фермеры, облагодетельствованные плодородной землей, крепкими сыновьями либо же более умелые и амбициозные, почти всегда получали больше пшеницы, чем было нужно для покрытия их важнейших расходов. Но шанс разбогатеть мог стать ловушкой для менее удачливых фермеров, которые пошли на лишние траты, а затем были вынуждены сражаться со все возрастающими долгами. Если жадные купцы, голодные горожане и требовательные сеньоры оказывались главными бенефициарами их трудов, абитаны попросту могли сократить свое производство, поддерживая лишь тот уровень, который был необходим им самим, и в 1741 г. интендант Жиль Окар обвинял их именно в этом.

В городах было принято критиковать абитанов. «Простые канадцы непокорны, упрямы и подчиняются только собственным желаниям и фантазиям», — докладывал в 1752 г. некий офицер. Его особенно возмущало то, что они ездят верхом на своих собственных лошадях, «на которых они только и знают, что гоняться за своими любовницами». Интендант Окар полагал, что канадцы «не имеют той простоты и грубоватой естественности, которые отличают наших крестьян во Франции», и утверждал, что они «слишком высокого мнения о самих себе, что и мешает им добиться желаемого успеха». Он обвинял долгие зимы в том, что они способствовали выработке у канадцев склонности к безделью.

Подобное обвинение демонстрирует глубину пропасти, разделявшую в Новой Франции город и деревню, так как оно игнорировало те навыки, которые позволяли абитанам преодолевать сложности крестьянской жизни. Каждая семья сталкивалась с суровой необходимостью ежегодно выращивать столько зерна, сколько было необходимо для выплаты всех налогов, включая церковную десятину, для собственного пропитания и для семенного фонда, достаточного для посева на следующий год. Недород можно было покрыть за счет займа, а долги могли переходить к следующему поколению, но всякая, даже самая маленькая неудача вела к тому, что поправить дела становилось все труднее. Столкнувшись с ней, семья могла утратить свой минимальный уровень комфорта, впасть в нужду и болезни. Это заставляло ее переселяться на меньшие и не столь продуктивные фермы, что могло усугубить обнищание. Фермерство в сельской местности было игрой не на жизнь, а на смерть, игрой с мизерной страховкой и, несмотря на свою неграмотность и изолированность, большинство фермеров играли мастерски.

В семьях сельских жителей сохранялись практические знания нужных им разделов колониального законодательства — «Парижской Кутюмы»[153]. Нотариальные книги были заполнены записями о производившихся абитанами сделках: покупке и продаже прав на арендованные участки земли, аренде орудий труда и домашнего скота и конституированных рентах (rentes constituées), когда задолжавшие фермеры, обещая кредиторам выплачивать по 5 % годовых, освобождались от возврата всей суммы долга — теоретически это могло продолжаться вечно. Самые важные сделки касались собственности и права наследства. Чтобы сохранить семейную ферму — единственное достояние большинства сельских семей, — завещания фермеров содержали очень точно сформулированные указания относительно собственности. Брачные договоры, которые использовали 90 % канадских семей, составлялись столь же тщательно. Оговаривалось, что именно должно было быть выделено семьями невесты и жениха с целью помощи новой паре создать собственную ферму. По закону недвижимость полагалось делить поровну между всеми наследниками, но он не мог заставить поколения абитанов бесконечно делить основу их жизни — семейную ферму. Родители использовали дарственные и договоры купли-продажи, чтобы их земля целиком доставалась выбранному ими наследнику, который взамен соглашался выдать компенсацию своим братьям и сестрам, а также содержать стариков-родителей до конца их жизни.

В основе этих юридических договоренностей лежала широкая взаимопомощь. Фундаментом крестьянского общества была семья, и большая часть планов абитанов становилась семейными предприятиями. Важность семьи в таких планах, пожалуй, отчетливее всего проявлялась в способах, с помощью которых фермерские сообщества продвигались на новые территории. Когда сельский район был полностью заселен и уже нельзя было прокормить растущее число жителей, молодежи приходилось искать себе новые участки либо на задах уже существовавших ферм, либо где-то в других местах колонии. Однако переселенцами на новые земли были отнюдь не одинокие мужчины, покидавшие семейную ферму, чтобы работать самостоятельно. Как ни странно, значительную часть этих переселенцев составляли семейные группы. В XVIII в. в одной из групп новых сеньорий 40 % обитателей составляли семьи, возглавлявшиеся супружескими парами, которые прожили вместе уже более десяти лет. Почти с полной уверенностью можно утверждать, что они где-то заложили старые обустроенные фермы, оставив их на попечение кого-то из своих старших детей или братьев и сестер, и таким образом сложившиеся семьи смогли мобилизовать свои ресурсы для осуществления великой задачи на новом месте. И хотя каждый член семьи трудился без отдыха, повышалась ценность семейной недвижимости, обеспечивая всей семье лучшее будущее. Этот метод безостановочной экспансии, при котором семья, сохраняя уже имеющуюся у нее землю, использовала ее как трамплин для перемещения на новый участок, мог существовать столько времени, сколько существовало земледелие абитанов и пока сохранялся избыток земли. В сельской местности провинции Квебек это можно было наблюдать вплоть до XX в.

Все то, с чем они собирались покончить, — монархию, церковь и аристократию — французские революционеры 1789 г. называли «ancien régime»[154]. Историки заимствовали это словосочетание для обозначения того жизненного уклада, который исчез в большей части Европы в связи с наступлением демократии, капитализма и промышленной революции. Пережив бурные годы своей первопроходческой юности, Новая Франция XVIII в. стала зрелым обществом «старого порядка». Здесь, как и в обществах многих европейских государств того времени, население состояло из небольшой привилегированной элиты и огромной массы бедных фермеров. На подобной социальной структуре держалась политическая система абсолютистского правления, в которой не было и намека на представительные институты. Губернаторы, интенданты и епископы — все претендовали на патерналистскую власть. Они полагали своими само собой разумеющимися правами и обязанностями не только править от имени короля, но и по своему собственному усмотрению даровать привилегии или проявлять немилость, диктуя своим подданным, как им следует жить. По-видимому, это неизбежно приводило их к мысли о том, что народ слишком своеволен, так как время от времени происходило массовое сопротивление. Когда перебои с продовольствием вызвали рост цен в Монреале, женщины вышли на улицы, требуя вмешательства королевской власти. В 1744 г. в Луисбуре взбунтовались солдаты, а сельские абитаны часто отказывались выполнять для Короны или сеньоров свои трудовые повинности. Тем не менее в ходе народных протестов существующее общественное устройство и система управления редко, а точнее, никогда не ставились под сомнение. В каждом приходе представители королевской власти, от губернатора до капитана милиции, доносили до народа волю короля, но никогда не делали обратного. Люди могли роптать, когда губернатор отправлял фермеров на строительство военных объектов, когда интендант устанавливал фиксированную цену на пшеницу или когда духовенство требовало десятину, но мало кто сомневался в их праве так поступать.

Католичество было основой общественной жизни. Права немногих проживавших в колонии протестантов были жестко ограничены, поучения церковных иерархов — строгими и аскетическими — порицались даже на танцы. Конечно, исполнения этих требований священники не всегда могли добиться. Власти вскоре избавили себя от клерикального доминирования, и вольнодумцы из аристократии могли не обращать внимания на церковный диктат: в 1749 г. группа дворян осмелилась просить монреальского кюре сдвинуть время утренней службы в Пепельную среду[155], чтобы им было удобнее заглянуть в церковь по дороге домой с бала у интенданта по случаю Жирного вторника (Марди Гра)[156], продолжавшегося всю ночь. Даже сельские священники сетовали на распущенность, суеверия абитанов и на их нежелание платить церковную десятину. Но даже когда власть Церкви над мирянами существенно ослабла, народ в целом сохранял веру и исполнял религиозные обряды. Церковь участвовала в самых разных событиях, таких как рождения, похороны и свадьбы, что было обязательно, но также и в праздновании военных побед, работе больниц и школ, в проведении благотворительных акций и деятельности ассоциаций ремесленников. И сами приходские богослужения, и проводившиеся сразу после них собрания прихожан являлись важными событиями в жизни каждой общины.

В быстро растущей и развивавшейся колонии у людей всегда существовала возможность изменить свою судьбу. Несмотря на отдаленность многих внутренних районов от побережья и малое число иммигрантов после 1680 г., Новая Франция использовала благоприятный фактор внешних связей и географическую мобильность. Квебек поддерживал торговые контакты с Францией, а позднее и с колониями на Атлантическом побережье. Расположенные на разных концах Новой Франции Луисбур и Монреаль поддерживали регулярные, хотя и не всегда законные контакты с прибрежной Новой Англией и с пограничными областями колонии Нью-Йорк, так что немногочисленные люди, новости и товары перемещались туда и обратно. Внутри самой колонии в течение всего XVIII в. развивалось сухопутное и речное сообщение. Необходимость осваивать новые земли приучала к мобильности даже семьи фермеров, но лишь меньшинство колонистов находили себе пару за пределами своих общин. Торговля пушниной, конечно же, всегда могла завлечь молодых мужчин на Запад, где малая часть из них обосновывалась в индейских племенах и в сообществах метисов либо могла привести своих жен в небольшие поселения, растущие в районе Великих озер и в верховьях реки Миссисипи.

Тем не менее любое общество, в котором большинство населения живет за счет натурального хозяйства, меняется очень медленно. Сельская Новая Франция была в массе своей неграмотной, и даже в городах грамотность становилась уделом тех немногих, для кого она была жизненно необходимой. Грамоту изучали те, кто собирался стать священником, хотел повысить свой социальный статус или овладеть практическими знаниями, требовавшимися для деятельности в качестве ремесленников и торговцев. Существовали коммерция и промыслы, и местами они даже процветали, но это была торговля, которая вполне вписывалась в некоммерческое общество, а отнюдь не тот революционный капитализм, рост которого угрожал основам традиционной экономики. Несмотря на то что Новый Свет обладал множеством возможностей для модернизации, XVIII в. являлся свидетелем того, как колония, расположенная в долине реки Св. Лаврентия, созревая, становилась очень малоподвижным и традиционным обществом.

Родиться на ферме означало быть практически обреченным на жизнь, полную (по нашим представлениям) однообразия, невежества и каторжного труда. Внутри этого малоподвижного и взыскательного мира каменщики, вояжёры, абитаны или их дети все же могли существенно улучшить свое положение благодаря труду, везению или очень успешному браку. И все же он мог быть очень жестоким к людям — как мужчинам, так и женщинам, — потерявшим свою социальную нишу. Большинство колонистов всю жизнь действовали в тех же условиях, в каких они рождались, находили пропитание, крышу над головой, средства к существованию и занимали положение в своем сообществе.

Удача, сопутствовавшая Франции в течение десятилетий после Утрехтского мира, способствовала возникновению конфликтов, положивших конец существованию Французской империи на Североамериканском континенте. В первой половине XVIII в. рост торговли пушниной в Новой Франции, ее сельское хозяйство и рыболовный промысел служили типичными примерами успехов французской коммерции как в европейской, так и в заморской торговле, распространившейся вплоть до Индии. В эти десятилетия идея создания французской коммерческой империи, которая могла бы охватывать весь мир, казалась вполне реалистичной, если бы она не сталкивалась с торговыми интересами Британии, которая преследовала ту же цель. Это подготовило площадку для конфронтации между двумя самыми могущественными имперскими и торговыми державами Европы XVIII в.

Противостояние началось в связи с тем, что Британия и Франция оказались втянутыми в общеевропейский военный конфликт 1744 г.[157] Хотя на карту было поставлено многое, эта война не переросла в полномасштабную англо-французскую битву за колонии. Британия оказалась в ловушке внутреннего кризиса, связанного с претензиями Красавчика принца Чарли на престол в 1745–1746 гг.[158], а старые европейские альянсы втянули обе державы в безрезультатную войну на континенте, которая в 1748 г. закончилась ничем. В Канаде маркиз де Боарнэ — пожилой военно-морской офицер, занимавший пост губернатора колонии с 1726 г., — не видел особой нужды поддерживать войну империй путем возобновления местных стычек там, где границы казались весьма прочными.

Единственно важные для Новой Франции военные события происходили в Луисбуре. За 30 лет французского правления Иль-Руайяль восстановил тресковый промысел Франции и ее военное присутствие на Атлантическом побережье, а разразившаяся война дала возможность применить эту силу. В 1744 г. французы из Луисбура захватили принадлежавший Новой Англии рыболовецкий пост Кансо в Новой Шотландии, едва не завладели Аннаполисом, где находился единственный британский гарнизон в Акадии, и стали организовывать каперские операции против британских судов. Даже в мирное время существование Луисбура вызывало неприятие в британских колониях в Северной Америке, особенно в Массачусетсе. Жители Новой Англии желали торговать в Луисбуре, но присутствие Франции на территории, которую Новая Англия считала своими внутренними районами, никогда не признавалось. Теперь военный успех, достигнутый французами в 1744 г., породил быстрый ответ — вторжение сил Новой Англии на сам остров Иль-Руайяль.

Он был непростой добычей. Франция укрепила остров так хорошо, что угрожать ему могла только полномасштабная осада с использованием артиллерии. Учитывая отсутствие в Новой Англии регулярных войск, французы ожидали, что серьезная опасность острову может исходить только от Британии. В результате в Луисбуре имелся гарнизон и боеприпасы, отвечавшие требованиям мирного времени, когда в мае 1745 г. под его стенами появилась наскоро собранная армия ополченцев Новой Англии, поддержанная Британским флотом, пришедшим с островов в Карибском море. Численность осаждающих выявила скрытую силу британских колоний в Северной Америке. Маленькие поселения, созданные в XVII в. английскими колонистами на Атлантическом побережье, стали теперь большими и сильными. В тринадцати колониях проживало больше 1 млн человек, а их города и фермы уже находились не только на изначальных прибрежных территориях, но и значительно дальше от океана. Канада со своими разбросанными по огромной территории индейскими союзниками и боевым опытом всегда побеждала американцев в лесных дебрях, но на побережье ситуация была диаметрально противоположной. Всего за несколько месяцев, ушедших на подготовку, Новая Англия сумела набрать, снарядить и отправить к Луисбуру четырехтысячную армию, и этого оказалось достаточно. За шесть недель осады каменные бастионы крепости были разрушены, а военно-морская блокада полностью отрезала осажденных от всякой поддержки со стороны Франции. В конце июня 1745 г. Луисбур капитулировал.

Колонисты Иль-Руайяля были в спешном порядке вывезены во Францию, и вместе с ними исчезло французское военное присутствие на Атлантическом побережье. Поскольку большая часть канадской экспортной пшеницы продавалась в Иль-Руайяле, цены на нее в городе Квебеке рухнули. В связи с тем, что Луисбур всегда считался форпостом, защищавшим колонию в долине реки Св. Лаврентия, в Квебеке началась энергичная кампания по возведению собственных укреплений. Однако ни Британия, ни ее североамериканские колонии не воспользовались триумфом, одержанным Новой Англией на Иль-Руайяле. Все последовавшие за этим боевые действия в Северной Америке были малозначительными, а заключенный в 1748 г. мирный договор вернул Франции Иль-Руайяль в результате взаимного отказа от завоеваний[159]. За один год Луисбур полностью восстановил свою хозяйственную деятельность, численность населения и уровень процветания, а некоторые из тех жителей Новой Англии, которые его осаждали в 1745 г., вернулись туда, чтобы торговать. Первая схватка в войне середины века ничего не решила. Тем не менее противостояние французских и британских интересов создавало опасные точки напряжения в нескольких районах Северной Америки.

В Атлантическом регионе возвращение Франции контроля над Иль-Руайялем не восстановило статус-кво. Частично с целью компенсации возврата Луисбура французам Британия стала усиливать контроль над континентальной частью Новой Шотландии. В 1749 г. два армейских полка и 2,5 тыс. завербованных в Англии поселенцев прибыли в бухту Шебукту и основали там город Галифакс. В 1753 г. 1,5 тыс. «иностранных протестантов», завербованных в Германии и Швейцарии, основали Луненбург. Плохо подготовленные к жизни в местных условиях переселенцы, которых тревожили индейцы микмаки — союзники французов, поначалу страдали и умирали, однако новая колония продолжала расти, чему способствовало прибытие туда нескольких жителей Новой Англии, предвосхитивших последовавшую в более поздний период миграцию оттуда на побережье Новой Шотландии. Один из этих переселенцев, Джон Бушелл, в 1752 г. начал издавать первую канадскую газету «Галифакс газетт» («Halifax Gazette»). К концу 1750-х гг. Галифакс уже играл роль основной американской военной базы Британии на Северном побережье Атлантики. Территория, которая была объявлена Новой Шотландией еще в 1620-е гг., стала приобретать очертания британской колонии.

В ответ на создание Галифакса Франция увеличила численность гарнизона в Луисбуре и построила укрепления на перешейке Шигнекто — на южных границах территории, на которую она претендовала (ныне это граница между Новой Шотландией и Нью-Брансуиком). Оба эти мероприятия угрожали нарушить изоляцию акадийцев, благодаря которой их уже насчитывалось, вероятно, 12 тыс. человек и благодаря которой они могли оставаться нейтральным анклавом на британской территории. К 1750-м гг. некоторые акадийцы начали переезжать на Иль-Руайяль и на остров Сен-Жан[160]. Не столь явная конфронтация между британцами и французами назревала и на Ньюфаундленде. Растущая британская колония здесь постепенно распространялась на территории, зарезервированные для французских рыболовных баз, но реальное соперничество шло за рынки сбыта трески в Европе. Обретенный Британией в 1713 г. контроль над островом Ньюфаундленд давал ей важное преимущество; впрочем, после наступления мира французский лов трески восстановил свои позиции. Это соперничество вокруг данного промысла практически неизбежно должно было привести к началу боевых действий в канадской части Северной Атлантики, поскольку для обеих европейских держав рыболовство все еще оставалось промыслом гораздо более ценным, чем торговля пушниной.

Английские и французские интересы также сталкивались на фронтире к югу от Великих озер — в регионе, где Канада чувствовала себя спокойно, с тех пор как в 1701 г. был подписан договор с ирокезами о нейтралитете. К 1750-м гг. жители Пенсильвании и Вирджинии преодолели Аппалачи и начали продвигаться в направлении реки Огайо, которая позднее должна была привести их к реке Миссисипи. С целью воспрепятствовать этому продвижению в западном направлении, сохранить свою торговлю и поддержать индейские племена, проживавшие к югу от озера Эри, сменявшие друг друга губернаторы Новой Франции строили форты на берегах реки Огайо и ее притоков. Сначала боевые действия здесь ограничивались стычками индейских союзников Франции с американцами, но когда территориальные претензии конкурентов дополнились экспедициями французских войск и американской милиции в этот регион, прямое вооруженное столкновение стало неизбежным.

По мере того как эти конфликты вызревали, Франция стала усиливать свою североамериканскую колонию, удвоив численность рот морской пехоты, дополнив их артиллерийскими ротами и укрепив инженерные части. По мере разворачивания гарнизонов, планирования и осуществления экспедиций и строительства новых фортов резко возросли расходы на колонию. Если в течение почти столетия статьи расходов в бюджете колонии не достигали 0,5 млн ливров в год, то в 1744 г. они впервые превысили 1 млн ливров. В начале 1750-х гг. годовые расходы Новой Франции составляли от3 до 6 млн ливров. Официально войны не было, но практически весь прирост составили военные расходы.

Эти издержки, которые в годы войны в конце 1750-х гг. достигли 30 млн ливров, контролировались в городе Квебеке Франсуа Биго, интендантом Новой Франции с 1748 г. Получив к ним доступ, он стал одним из самых легендарных деятелей колонии — с большой вероятностью, чудовищным казнокрадом, отправлявшим колониальные деньги в собственный карман в то время, когда она нуждалась в них сильнее всего, и таким образом ставшим главной причиной падения Новой Франции. По меркам XX в. Биго, бесспорно, был коррупционером. В год своего назначения интендантом он участвовал в отправке в город Квебек тех товаров, которые затем сам закупал от имени колонии. За все годы его службы связанные с ним поставщики получали очень большой доход от закупок, которые он одобрял. Биго делал деньги, используя свою должность. Его богатство и влияние тратились на любовниц и на жизнь в порождавшей скандалы роскоши, отличавшей последние годы существования квебекского окружения вице-короля. И все же не корысть Франсуа Биго, а имперская политика Франции явилась причиной того, что за какие-то 12 лет королевские расходы возросли в 60 раз. Французский престол не всегда был готов принимать стоимость своей собственной политики, и его бесконечные требования экономить заставили нового губернатора колонии маркизу де Ля Галиссоньеру язвительно ответить, что войн без расходов не бывает. Военные приготовления стали главной причиной огромных долгов Новой Франции. Версаль сетовал на цены, но политики своей не менял.

Использование служебного положения в корыстных целях не было свойственно исключительно Биго и французским королевским чиновникам. XVIII век вполне терпимо относился к тому, что дворяне путали общественные и личные интересы, и это вызывало легкие упреки, пока в бухгалтерских книгах сходился баланс. Биго был арестован, сослан и лишен чинов не столько потому, что наживался сам, сколько по причине падения Новой Франции и неспособности Короны оплатить свои военные долговые обязательства. Биго и его компаньоны были выбраны козлами отпущения и за то и за другое. В действительности же его попытки заработать на поставках товаров в Новую Францию почти наверняка помогли колонии подготовиться к войне. Несколько неурожайных лет и все увеличивавшиеся наборы новобранцев в местное ополчение (милицию) подрывали сельскохозяйственное производство в 1750-е гг., и Новой Франции стало сложно прокормить себя, особенно с учетом роста численности ее гарнизонов. Несмотря на все усилия найти съестные припасы в самой колонии — особенно после того как в 1756 г. колонист Жозеф-Мишель Кадэ стал отвечать за снабжение войск, — разница между действительными потребностями вооруженных сил и тем, что могла им поставить сама колония, должна была покрываться закупками в Европе. И в этом удалось достичь удивительного успеха. Когда военные действия, угроза со стороны Британского военно-морского флота и заоблачные страховые тарифы изгнали из торговли большинство независимых судовладельцев, компаньоны Биго остались практически единственными, кто продолжал перевозить на своих кораблях жизненно необходимое продовольствие и боеприпасы из Франции в ее сражавшуюся колонию. Более того, тоннаж грузов, перевозимых из Франции в город Квебек, при правлении Биго удвоился, а затем и утроился.

В 1754 г. пограничные стычки в конце концов переросли в серьезные боевые столкновения французов и американцев на берегах реки Огайо. Сначала опытная и хорошо организованная морская пехота французов разбила отряд, состоявший из добровольцев-ополченцев из британских колоний под командованием молодого офицера из Вирджинии, которого звали Джордж Вашингтон[161]. Но обретавшая зримые черты борьба подсказала обеим империям поднять ставки. В начале 1755 г. Британия направила в свои 13 колоний два полка регулярных войск. В ответ Франция впервые со времен Ирокезских войн 1660-х гг. послала регулярные армейские части в помощь гарнизонам морских пехотинцев в Новой Франции. Война не объявлялась, до тех пор пока обе противоборствующие стороны вели переговоры со своими европейскими союзниками. Однако официальный мир не помешал Британскому военно-морскому флоту атаковать конвой, перевозивший французские войска, а сухопутным силам — проводить крупные военные операции, как только регулярные части и их генералы оказывались на территории Северной Америки.

Кампания 1755 г. показала, что полки регулярной армии не способны сразу изменить характер боев на североамериканском театре военных действий, так как, обученные военному делу на европейских полях сражений, они не доказали свою боеспособность в лесных дебрях Северной Америки. Командующий французской армией Жан-Арман Дискау[162] был ранен и захвачен в плен во время ничего не решавшего столкновения к югу от озера Шамплен; британский генерал Эдвард Брэддок был убит, а его армия обращена в беспорядочное бегство небольшим отрядом французских морских пехотинцев и их индейских союзников, когда он попытался марш-броском добраться до форта Дюкен — французской цитадели на реке Огайо (теперь здесь расположен город Питтсбург). Обе стороны отступили, чтобы перестроить свои ряды, отложив формальное объявление войны на 1756 г.

Гораздо более серьезные последствия, чем все эти пограничные стычки, имело «le grand dеrangement»[163] — депортация акадийцев, осуществленная летом и осенью 1755 г. Для полковника Чарльза Лоренса, исполняющего обязанности губернатора Новой Шотландии, это была просто военная операция. Его страна воевала, хотя и без объявления войны, и французские войска вдоль границ и побережья Атлантики угрожали его колонии. Когда представители акадийцев попытались увильнуть от принесения присяги в безоговорочной верности Британии[164], Лоренс посчитал, что удаление из колонии потенциально нелояльного элемента будет всего лишь благоразумной предосторожностью.

Депортация была произведена с удивительной быстротой. Как только Совет Новой Шотландии в июле 1755 г. единогласно принял решение о депортации, Лоренс полностью использовал британские войска, расквартированные в его колонии. Была срочно зафрахтована и загружена провиантом флотилия торговых кораблей. Затем Лоренс приказал полкам окружать акадийцев и препровождать их на суда с тем багажом, который они смогут унести, а все покинутые селения надлежало сразу предавать огню. В течение нескольких месяцев Акадии не стало. В районе залива Фанди войска окружали одну деревню за другой: Гран-Пре, Минас, Бобассен. До конца 1755 г. по меньшей мере 7 тыс. акадийцев были схвачены и отправлены в изгнание. Кроме того, еще несколько тысяч было депортировано в течение последующих нескольких лет. По-видимому, еще около 2 тыс. человек убежали и оказали сопротивление, найдя укрытие в лесах.

Это решение о депортации акадийцев было обусловлено теми изменениями, которые произошли в Новой Шотландии. В 1713 г. Британия их не тронула не только по причине слабости, но и в силу толерантности. В мирные 1720—1730-е гг. британское руководство колонии, обладавшее ограниченными ресурсами и почти не имевшее нефранцузских подданных, должно было выработать очень деликатный modus vivendi[165], чтобы сохранять свое собственное положение, даже если это и укрепляло стремление акадийцев к нейтралитету. Однако к 1750-м гг. в Новой Шотландии был заложен Галифакс, куда прибыли британские войска и поселенцы. Губернаторам и руководству больше не было нужды искать взаимопонимания с подданными французского происхождения, которые занимали лучшие земли в колонии. Что касается акадийцев, то они более чем когда-либо стремились сохранить нейтралитет. Они видели, что англичане, живущие рядом с ними, набирают силу, но ничего не могли с этим поделать; они стали осторожны в вопросах оказания поддержки французским войскам на границах. Но они вросли в землю Акадии; в течение нескольких поколений эти 10–12 тыс. сильных поселенцев жили на земле, которую их предки отвоевали у залива Фанди. Несмотря на растущую мощь Британии, угроза депортации представлялась акадийцам нереальной, невообразимой. Даже под дулами ружей британских солдат они продолжали торговаться по поводу условий своего нейтралитета вплоть до того самого дня, когда им был зачитан приказ о депортации.

Для акадийцев, чувствовавших себя беспомощными и беззащитными ив то же время непоколебимыми в правах на свою землю и свой образ жизни, депортация означала полную ликвидацию их общества, созданного на территории, где они трудились более столетия. Лоренс приказал, чтобы они были распределены «по нескольким колониям на континенте» — ни одна американская колония не приняла бы их всех, — и поэтому их высаживали с кораблей в разных портах вдоль всего Атлантического побережья, от Новой Англии до Джорджии. Офицеры Чарльза Лоренса не предпринимали прямых попыток делить семьи, согнанные на корабли. Но поскольку семьи в Акадии были очень большими и представляли собой сети родственных связей, все изгнанники потеряли большую часть тех людей, которых они считали членами своей семьи. И хотя пленников не намеревались морить голодом или специально инфицировать, в связи со стрессом и перемещением почти треть депортированных умерли от заразных болезней. В продолжение истории с депортацией в 1756–1762 гг. некоторые акадийцы были даже вывезены в Европу. По пути туда в 1758 г. 700 человек погибли во время кораблекрушения. Те, кому удалось спастись, нашли убежище во Франции.

Некоторые акадийцы, высаженные небольшими группами в американских портах, так и остались в них в качестве незначительных чужеродных меньшинств, оказавшихся в самом сердце враждебного им общества. Другие начали при первой же возможности уезжать во французские колонии на островах Карибского моря, в Луизиану и в долину реки Св. Лаврентия. По окончании войны в 1763 г. некоторые из изгнанников стали возвращаться по суше или по морю в Акадию. Этот процесс был очень медленным, постепенным, но поразительно упрямым движением, продолжавшимся несколько десятилетий. Однако Акадии, куда они мечтали вернуться, более не существовало. Новые поселенцы быстро присвоили себе их старые, защищенные дамбами земли — лучшие во всей Новой Шотландии. Семьи акадийцев, сумевшие избежать депортации или вернувшиеся из изгнания, должны были находить себе новые дома во все еще не обжитых районах. Сердцевина Акадии переместилась в Нью-Брансуик, где постепенно сложилось новое сообщество акадийев, спаянное общей памятью о депортации и утратах.

Весной 1756 г. было официально объявлено о начале войны, которая вошла в историю как Семилетняя война (по ее европейской датировке — 1756–1763 гг.). Она сразу выдвинула на передний план три ключевые фигуры этого конфликта — двое из них были французами, третий — англичанином. Пьер де Риго де Водрёй, сын губернатора, возглавлявшего Новую Францию в начале XVIII в., в 1755 г. сам стал генерал-губернатором. Уроженец Канады, он был воспитан в Новой Франции и впитал ее вековую традицию ведения войны с помощью приграничных рейдов. Он также понимал необходимость сохранения союзов с индейскими племенами. Водрёй с отвращением замечал то презрение, с которым офицеры регулярной королевской армии относились к колониальным войскам, недостаточно вымуштрованным, но в боевых действиях в Северной Америке намного более умелым. В 1756 г. Водрёй получил себе подчиненного, который стал его соперником. Это был Луи-Жозеф де Монкальм, ветеран европейских кампаний, прибывший в Новую Францию в должности командующего регулярными войсками. Уверенный в своих способностях и склонный саркастически критиковать мнение тех, кто был с ним не согласен, Монкальм обнаружил, что ему трудно полагаться на генерал-губернатора, чей колониальный военный опыт он всерьез не принимал. В связи со все возраставшим участием профессионалов в колониальном конфликте Монкальм считал нужным сохранять целостность своей армии и поэтому сопротивлялся настойчивым требованиям де Водрёя защищать далеко разбросанные участки границы. Де Монкальм никогда не разделял стремлений колонистов спасти Новую Францию любой ценой. Он рассматривал Канаду как одно из многих полей тех битв, которые вела Франция, и размышлял над условиями, при которых французский король мог бы согласиться ее уступить. Его столкновение с Водрёем было неминуемо.

Третьей фигурой, появившейся в 1756 г., стал британский политик Уильям Питт-старший, который в тот год преодолел сопротивление английского короля Георга II, возражавшего против его кандидатуры, и стал премьер-министром[166]. Питт решил сражаться с Францией не на европейской территории, а в ее колониальных владениях. Несмотря на озабоченность короля безопасностью земель его немецкого семейства[167] и защитой союзников, целый ряд дипломатических уловок привел к изменению ситуации в континентальной Европе, развязав руки правительству Уильяма Питта. И пока он находился на своем посту, Британия концентрировала свои усилия на войне против Французской колониальной империи, включая боевые действия в Новой Франции, которую она намеревалась не просто разгромить, а завоевать. Во время предыдущих столкновений вооруженные силы французской колонии, обладавшие высокой боеспособностью, давали ей преимущество над гораздо более крупными британскими колониями в Северной Америке. Теперь все возраставшее господство Британии на море позволило ей переправить в колонии войска и их снаряжение в таком количестве, какого не могла себе позволить Франция. К концу войны более 20 тыс. солдат из 140-тысячной британской армии служили в Северной Америке, где их поддерживало примерно столько же колониальных ополченцев и несколько соединений Королевского военно-морского флота.

Несмотря на британскую решимость перенести войну в Северную Америку, в 1756–1757 гг. победа чаще была на стороне французских войск, которые не только атаковали, но и успешно защищались. Боевые действия одновременно велись в районах западных границ, за атлантический бастион — Луисбур и на водном пути от реки Ришельё до озера Шамплен, который служил рубежом между Монреалем и Нью-Йорком. Вся Новая Франция оказалась охваченной войной, и ей пришлось использовать все свои союзы, чтобы обеспечить себе поддержку индейцев. Отдельные ирокезские воины (в их числе и будущий вождь Лиги шести племен Тайенданегеа, или Джозеф Брант) присоединились к англичанам, но большинство членов Ирокезской конфедерации соблюдали верность договору о нейтралитете, несмотря на все уговоры британских агентов, влияние которых в их среде постепенно росло.

«Война обогащает Канаду», — писал один из французских офицеров, наблюдая, какие огромные инвестиции идут на военные нужды Новой Франции из королевской казны. Впрочем, он мог бы заметить и то, что война разоряла все мирные отрасли колонии, превратив ее в настоящую осажденную крепость. Мужское население с шестнадцати до шестидесяти лет повсюду, приход за приходом, призывалось в отряды милиции, и таким образом каждое лето на военной службе оказывалась почти четверть населения. Ополченцы не только сражались бок о бок с находившимися на границах гарнизонами фортов и частями регулярной армии, но также участвовали в далеких походах, доставляя грузы, охраняя склады, строя дороги и укрепления. Потери среди них постоянно росли, а поскольку так много мужчин ушло на войну, сельское хозяйство и торговля мирного времени пришли в упадок. «Я не знаю народа лучше этих канадцев, — заявил губернатор Дюкен, оценивая героические труды милиции в 1754 г. — Меня восхищают их преданность и усердие». Однако уже в 1755 г. его преемник Водрёй был обеспокоен тем, что поля на фермах остались невозделанными, и эта проблема нарастала с каждым годом.

Товарный дефицит привел к резкому росту цен, звонкая монета исчезла из оборота, бумажные ассигнации, подписанные интендантом Биго, обесценились. Он ввел нормированное распределение продуктов, а королевские чиновники делали обыски в сельских районах с целью конфискации спрятанного продовольствия и зерна. Домашний скот абитанов — сначала коровы, свиньи и овцы, а затем, к их великому неудовольствию, и лошади — стал исчезать в горшках для приготовления пищи. Зимой 1757/58 г. случились серьезные перебои с продовольствием, вызвавшие резкое уменьшение норм их выдачи. На улицы Монреаля и города Квебека вышли женщины, протестовавшие против неспособности властей сдержать цены на основные продукты питания. До реального голода дело, возможно, и не дошло, но уже ослабленных от недоедания колонистов косили оспа и необычайно холодная зима.

Тем не менее твердость духа колонистов впечатлила даже Монкальма, отношения которого с генерал-губернатором Водрёем постоянно ухудшались. В 1757 г. Монкальм писал, что потеря Канады не будет невосполнимой утратой, если Франция сумеет сохранить здесь свой рыболовный промысел. Но этой же голодной осенью его первый заместитель Франсуа-Гастон де Леви высоко оценил решимость колонистов и сформулировал стратегию Новой Франции, нацеленную на ее выживание. «Если боевые действия англичан в Европе будут столь же безуспешными, как и в Америке, — писал он, — то они не смогут долго нести те огромные расходы, которых от них требует эта война». Если только небольшое войско в Новой Франции вместе с ее мобилизованным населением смогут продолжить сопротивление армиям, собранным против них, колония смогла бы выстоять за счет своей большей жизнестойкости по сравнению с британскими налогоплательщиками.

В конце 1757 г. Монкальм добился королевского разрешения вести кампании практически без контроля со стороны губернатора Водрёя; в 1758 г. характер войны стал меняться по мере следования его излюбленной стратегии. Французы постепенно начали терять контроль над пограничной зоной на Западе, сдав форт Дюкен на реке Огайо и допустив разрушение форта Фронтенак на озере Онтарио в результате рейдерской атаки. На восточной границе Новой Франции пал Луисбур, который не выдержал методичной осады англичан под руководством нового главнокомандующего Джеффри Эмхёрста. Город продержался до конца июля 1758 г., и его жители (около 5 тыс. человек и столько же солдат) вновь были высланы победителями на кораблях во Францию. Второй раз метрополия уже не получила назад Луисбур с его рыболовецким промыслом и морской торговлей. Городские укрепления были уничтожены, а сам он пришел в упадок. Падение внешнего защитного контура Новой Франции повысило значимость военной кампании в центральной части самой колонии, которая всегда заботила Монкальма. В августе 1758 г. французский генерал одержал самую важную из своих побед, разгромив британскую армию, которая продвигалась к Карийону (англичане называли его Тикондерогой) на южных подступах к озеру Шамплен. Поражение, нанесенное одной британской армии, и многие недели, которые потребовались другой британской армии, чтобы осадить и взять Луисбур, гарантировали, что ни одна из них не сможет продвинуться в глубь Новой Франции в течение 1758 г.

«Эта кампания будет решающей», — писал Франсуа-Гастон де Леви в апреле 1759 г. У французов было достаточно войск (около 3,5 тыс. солдат регулярной армии, 2,5 тыс. морских пехотинцев и 15 тыс. ополченцев) и боеприпасов (люди Биго той весной доставили их в Квебек, использовав более двадцати кораблей). Поэтому они надеялись, что в случае удачи удастся удержать долину реки Св. Лаврентия, озеро Шамплен и озеро Онтарио, лишив англичан победы и в этом разорительном для них году. Однако к весне 1759 г. военные усилия Британии в североамериканских колониях стали приносить свои плоды, делая прекращение борьбы маловероятным. Летом генерал Эмхёрст захватил Карийон и форт Сен-Фредерик, продвигаясь медленно и почти не встречая сопротивления, через озеро Шамплен по направлению к реке Ришельё и к Монреалю, тогда как отряды британских войск и колониальной милиции взяли форт Ниагара и установили контроль над озером Онтарио. Представлялось сомнительным, что это наступление англичан с двух сторон можно было остановить в 1759 или в 1760 г., чтобы ни случилось в самом городе Квебеке.

Впрочем, он стал свидетелем великого противостояния. 150 лет назад Самюэль де Шамплен выбрал это место для основания города, потому что благодаря природному рельефу оно было почти неприступным и обеспечивало контроль над рекой. Теперь же, в 1759 г., Монкальму с его 2,2 тыс. солдат регулярных войск, 1,5 тыс. морских пехотинцев и при поддержке не менее 10 тыс. ополченцев в течение всего лета предстояло удерживать город Квебек против 8 тыс. британских солдат, доставившего их военноморского флота и своего нового противника — 32-летнего бригадного генерала Джеймса Уолфа.

«Монкальм руководит большим количеством плохих солдат, а я командую малым числом хороших», — записал Уолф во время осады города. Большие потери личного состава и отсутствие резерва заставили Монкальма доукомплектовать батальоны регулярных войск ополченцами; Уолф рассчитывал, что в решительном столкновении с таким противником его хорошо обученные и дисциплинированные солдаты легко возьмут верх. Тем не менее Монкальм, имел позиционное преимущество и отбивал все атаки противника. Когда Уолф в июле 1759 г. в первый раз отдал приказ наступать у водопада Монморанси, атака его регулярных частей была отбита именно канадской милицией, которая, на взгляд профессиональных военных, была самой слабой в составе войск Монкальма.

Лишенный возможности добраться до противника Уолф приказал артиллерии обстреливать город, превратив значительную часть Квебека в руины; затем он отправил войска сжечь Бе-Сен-Поль и Ла Мальбе, а также все отдельно стоявшие дома на 80-километровом отрезке (50 миль) плотно населенного южного берега реки Св. Лаврентия к востоку от города Квебека. К сентябрю, страдая от плохого самочувствия, Уолф поссорился со своими офицерами и начал обдумывать порядок отхода своей армии от осажденного города. Однако сначала он хотел предпринять последнюю попытку заставить Монкальма вступить в открытое сражение, применив для этого предложенный его старшими офицерами план внезапной атаки. В ночь с 12 на 13 сентября 1759 г. флот и пехота провели блестящую совместную операцию. Они использовали разрывы в обороне противника и захватили проход, ведущий к вершинам скал к западу от города Квебека. К утру около 4 тыс. солдат Уолфа вместе с полевой артиллерией уже находились на Равнине Авраама. Он вынудил Монкальма принять сражение.

Успех Уолфа с высадкой его войска на берег, мог еще не привести Новую Францию к гибели. Отстрочив столкновение, чтобы подтянуть пушки и окружить плацдарм Уолфа с востока и запада, Монкальм мог бы улучшить свои шансы на победу, так как англичанам было некуда отступать. Обозревая ситуацию из своей ставки к востоку от города, он, по-видимому, решил, что армии Уолфа больше не следует давать время на подготовку к бою. Монкальм сам начал сражение, командуя лишь теми войсками, что имел под рукой. Армия Уолфа, одетая в красные мундиры, выстроилась в линию на Равнине Авраама, повернувшись на восток лицом к городу. После интенсивной перестрелки одетые в белое[168] войска Монкальма двинулись в западном направлении прямо на англичан с барабанным боем, развевающимися полковыми знаменами и боевыми кличами солдат. Обе армии были примерно равны по численности, но именно к такой ситуации Уолф стремился в течение всего лета. В сражении, которое длилось лишь 15 минут, ружейные залпы с близкого расстояния, производившиеся его умелыми стрелками, разорвали в клочья французскую армию. Сам Уолф погиб на поле боя. Монкальм был ранен во время отступления и умер на следующий день. А через несколько дней столица Новой Франции сдалась британцам.

Однако война еще не закончилась. Французская армия отступила вверх по реке к Монреалю, чтобы еще год сражаться под командованием Леви, пока Водрёй не приказал остановиться и не подписал акт о капитуляции Новой Франции. Именно битва на Равнине Авраама, по всей видимости, стала для канадцев решающей. В 1759 г. численность милиции в городе Квебеке превосходила все ожидания: в нее добровольно записывались и тринадцатилетние мальчики, и восьмидесятилетние старики. В 1760 г. на территориях, которые все еще находились под французским управлением, отряды милиции набирались только под страхом смерти. Леви был вынужден позаимствовать тактику Уолфа и сжигать дома отдельных нерадивых ополченцев. За пять лет войны четверть всего населения Канады оказалось под ружьем, и в конце концов они увидели войну на их собственных землях. Все местные сообщества пострадали, но особенно сильные разрушения выпали на долю города Квебека и его окрестностей. В самой старой и наиболее плотно населенной части колонии многие ополченцы после падения города вернулись домой только для того, чтобы увидеть, что их урожай уничтожен, остатки домашнего скота захвачены врагом, а дома сожжены дотла.

Сколько канадцев погибло во время завоевания колонии, остается неизвестным. Все сражения оказывались весьма кровопролитными, а к ним добавлялись постоянные небоевые потери. Как в городах, так и в сельской местности все жители столкнулись с голодом и эпидемиями. Оккупация и хозяйственная разруха лишали колонистов всякой надежды на будущее. Потери канадцев в Семилетней войне могли составлять 6 или 7 тыс. человек, т. е. ⅒ часть всего населения колонии. Поражение в этой войне таило для колонистов опасность повторить судьбу акадийцев и колонистов Иль-Руайяля, но оно также могло дать обществу шанс возродиться к жизни. К концу 1759 г. канадцы остро нуждались в возврате к жизни с более успешным контролем рисков, с которыми абитаны, торговцы, вояжёры, ремесленники и все остальные имели дело уже более века. Они вернулись домой, чтобы хоть как-то пережить зимы 1759–1760 гг. и чтобы дождаться развития событий в обществе, где отныне правили чужеземцы.

«Какая картина! — писал английский эссеист Горацио Уолпол[170], узнав о взятии Квебека в 1759 г. — Армия ночью карабкается вверх по отвесной скале, цепляясь за пни деревьев, чтобы штурмовать город и атаковать врага, укрывшегося за крепкими стенами и вдвое превосходящего ее числом!» Эта радостная новость, которая пришла так быстро после предшествовавших удручающих сообщений из долины реки Св. Лаврентия и которая венчала собой для британцев «чудесный год побед»[171], омрачалась только смертью Уолфа на Равнине Авраама. В сельской местности по всей Англии жгли фейерверки, а в честь этой победы была выбита специальная памятная медаль; разгромное поражение около водопада Монморанси было забыто; никто не думал о том счастливом стечении обстоятельств, которое позволило англичанам добиться успеха; безжалостный молодой генерал, посылавший летом 1759 г. свои войска и американских рейнджеров грабить и жечь беззащитные сельские поселения, стал национальным героем. В Новой Англии, где были очень сильны пуританские убеждения и недоверие к католичеству, а французские претензии на территории внутри Североамериканского континента ограничивали перспективы экспансии, общественность оплакивала «достойного и мужественного» офицера, гибель которого должна была вызвать «слезы на глазах каждого британца и вздох глубокого сожаления в душе каждого протестанта». В 1771 г. художник Бенджамин Уэст закончил картину, в которой дал свое видение смерти Уолфа; полотно пользовалось огромной популярностью. Может быть, оно стало наиболее значимым изображением в высшей степени символического триумфа британского империализма, который неизменно придавал большое значение тактической смелости и военному гению этого британского военачальника.

Хотя французское сопротивление продолжилось и после падения города Квебека, оно не могло длиться долго. Когда в сентябре 1760 г. пал Монреаль, капитуляция Новой Франции была лишена драматизма. Окруженные превосходящими силами противника губернатор де Водрёй и его французские войска не имели иного выбора, кроме как сдаться генералу Джеффри Эмхёрсту и его артиллерии. Так закончились десятилетия острого конфликта между французами и англичанами в Северной Америке. Сражения начались у форта Дюкен на реке Огайо, а затем сместились через водный коридор рек Гудзон и Ришельё далее к Луисбуру и северо-восточному углу Североамериканского континента. Наиболее упорные бои шли за Босежур, Осуиго, Карийон, Луисбур и город Квебек; акадийцы стали самыми трагическими и многочисленными жертвами среди мирного населения. Однако всех остальных жителей Новой Франции из колонии не депортировали; генерал Эмхёрст предложил им гарантии религиозной свободы, сохранение их собственности и равные с британцами торговые права.

Впрочем, мир, установившийся в долине реки Св. Лаврентия, не решил судьбу Канады. Весь 1761 г. Франция и Англия продолжили сражаться за свои империи в так называемой Семилетней войне в Индии, в Карибском бассейне и в Европе. Когда Испания вступила в эту войну как союзница Франции, конфликт распространился на Вест-Индию. В течение нескольких месяцев 1762 г. французские войска удерживали порт Сент-Джонс и большую часть рыболовецких баз на острове Ньюфаундленд. Однако британская мощь возобладала. Война еще не успела закончиться, а в Лондоне общественность уже обсуждала выгоду от победы. Британия не могла сохранить все, что захватили ее армии. От чего же следовало отказаться? Некоторые убеждали, что нужно сохранить производивший сахар остров Гваделупу[172] — конечно, он имел больше выгодных перспектив, чем холодная Канада. И не была ли Ямайка куда более важным торговым партнером, чем вся Новая Англия? Многие считали именно так, другие — иначе. Когда однажды вечером в Лондоне группа странствовавших портных, изрядно выпив, стала обсуждать эту тему, незадачливого сторонника приобретения островов Карибского моря «ударили по голове кувшином, в котором помещается галлон пива, и изгнали из их компании». Действительно, для того чтобы сохранить Канаду, имелись серьезные стратегические причины. Изгнание Франции из долины реки Св. Лаврентия обещало окончание международной конкуренции за меха, а также нападений индейцев, вызванных этим противостоянием; но при этом открывалась перспектива торговой экспансии на Запад, а со временем и заселения внутриконтинентальных территорий западнее колонии Нью-Йорка.

По этим причинам в 1763 г. карта Северной Америки была перекроена. По Парижскому мирному договору Франция лишилась всех территорий на материке, и жители Новой Франции официально стали подданными британской Короны. Право ловить рыбу у северного берега Ньюфаундленда и право владеть островами Сен-Пьер, Микелон, Гаити, Мартиника, Сент-Люсия и Гваделупа и располагавшаяся на Южноамериканском континенте Гвиана — вот и все, что осталось от некогда обширных владений Французской империи в Западном полушарии. Вся территория к востоку от реки Миссисипи — от Гудзонова залива до Мексиканского залива — оказалась в руках англичан. Испания обладала землями к югу и к западу от реки Миссисипи, а также заявила свои права на северную часть Тихоокеанского побережья Северной Америки. Русские промышленники добывали шкуры каланов в самом дальнем северозападном углу континента в местах, которые еще не были известны европейцам. В октябре 1763 г. королевской Прокламацией создавался административный механизм на новых британских территориях. Квебек был провозглашен колонией, его границы весьма приблизительно включали в себя полуостров Гаспе и бассейн реки Св. Лаврентия от острова Антикости до реки Оттава. В Новую Шотландию вошла часть материка, расположенная к северу от залива Фанди, а также острова Сент-Джон (остров Принца Эдуарда) и Кейп-Бретон. Полуостров Лабрадор, остров Антикости и острова Мадлен были включены в состав колонии Ньюфаундленд, чтобы взять под единый контроль весь рыбный промысел. Земля Руперта была закреплена за КГЗ. Заселение территорий к западу от Аппалачей было запрещено, так как вся континентальная британская часть Северной Америки — большой треугольник, в который входили Великие озера и земли к югу от них между Аппалачами и рекой Миссисипи, — была признана «Индейской территорией».

Крах Французской имперской мощи в Северной Америке ознаменовал начало важнейшей фазы развития территории, которая со временем стала Канадой. В 1760–1840 гг. новые поселенцы преобразовали северовосточную часть континента, основывая города, расчищая земли под поля, строя дороги, дома, изгороди и амбары. Многие тысячи людей — мужчин, женщин и детей самого простого происхождения, но исключительной приспосабливаемости и стойкости — стали неотъемлемой частью этих преобразований. Они вынесли трудности миграции, неудобства при заселении чащоб, обустройства в необжитых местах, опасности, вызванные ловлей рыбы в открытом океане и заготовками леса самым примитивным способом ради создания к 1840 г. больших колониальных обществ. Однако при этом случались неудачи или ограничения. Благосостояние поселенцев зависело от погоды и от войны. Их судьбы определялись действиями экономических и политических сил, о которых они ничего не знали. Жизненные перспективы поселенцев зависели от решений колониальных властей. Кроме того, в провинциальных обществах, состоявших из людей самого разного происхождения, повседневная жизнь окрашивалась тем особым этническим, языковым и религиозным колоритом, который оказывался определяющим именно для данной местности.

Все эти факторы обусловливали жизнь обычных жителей Британской Северной Америки в период между падением Новой Франции и началом эры железнодорожного сообщения. В эти три четверти века перемен колонии представляли собой «пестрое и разобщенное владение». Расположенные на окраинах Британской империи, под «Солнцем славы Англии», они ощущали сильное влияние имперской торговли. Эти колонии возникли в рамках имперской структуры управления, намеревавшейся подчинить колониальные общества Британскому парламенту, но при этом создававшей также систему местной администрации, которая руководила жизнью в Новом Свете. Восстания 1837 г. и Война 1812 г. были в определенном смысле результатами британского имперского присутствия и недостатков его административной системы в Северной Америке. Между 1760 и 1840 гг. для заселения колоний — поодиночке или семьями — прибыли сотни тысяч поселенцев, мужчин и женщин. Часто бывало так, что, пострадав от социальных, экономических и технологических преобразований в Британии, они искали новые возможности в Новом Свете. Обстоятельства, в которых они оказывались, сильно разнились и бросали им разные вызовы. Даже новые города, где «все вертелось и сверкало», добавляли колониальному обществу неожиданный элемент разнообразия.

Однако и в самом начале было немного предвестников этого развития. Создание «Индейской территории» во внутренних районах Северной Америки в соответствии с Прокламацией 1763 г. было скорее вопросом жизни или смерти, нежели актом великодушия. В отчаянной последней попытке остановить экспансию европейцев летом 1763 г. индейские племена организовали серию кровавых устрашающих рейдов против торговых постов во внутренних районах континента. Под блестящим командованием воина по имени Понтиак из племени Оттава они убили более 2 тыс. человек. Необходимо было срочно усмирить индейские волнения. Однако эта прокламация преследовала и другие цели. Она также отражала необходимость управления новыми подданными, безопасности новой территории и примирения интересов мехоторговцев, поселенцев и спекулянтов на Западе. По крайней мере молодому Джорджу Вашингтону было ясно, что запрет на переселение к западу от Аппалачей являлся ничем иным, как «временной мерой, дабы успокоить умы индейцев». И события вроде бы подтвердили его правоту. Чтобы дать пристанище тем, кто желал переселиться из прибрежных колоний в глубь континента, в 1768 г. были выведены из состава «Индейской территории» земли к югу от реки Огайо. Шестью годами позже, когда Квебекский акт расширил границы этой колонии, включив в нее области внутри континента, где осуществлялась торговля пушниной (бассейн Великих озер), и зону тюленьего промысла в заливе Св. Лаврентия, «Индейская территория» была стерта с карты Америки[173].

Впрочем, эти корректировки не помогли британским властям разрешать затруднения и преодолеть неэффективность своей деятельности, что вело после 1763 г. к росту раздражительности в североамериканских колониях. И хотя Квебекский акт в отдаленной перспективе должен был способствовать англизации канадцев, жители Новой Англии с подозрением относились к признанию в этом законе французского гражданского права, сеньориальной системы и Римско-католической церкви. Их возмущали новые границы колонии, расположенной на реке Св. Лаврентия, потому что они препятствовали их собственной экспансии на Запад. И они возражали против британских налогов, которыми облагались колонии, чтобы компенсировать расходы, понесенные Англией во время долгой войны с Францией, и облегчить финансовое бремя управления новоприобретенными территориями. Протест уже вспыхнул в Массачусетсе, когда доставленный на корабле груз чая, за который британские власти потребовали таможенную пошлину, был сброшен в воды Бостонской гавани[174]. Когда в Вестминстере — наряду с рядом мер, призванных навести порядок в Массачусетсе, — был принят Квебекский акт, недовольство колонистов воплотилось в сражении при Банкер-Хилле на окраине Бостона, где местные ополченцы (отряды милиции) вступили в бой с британскими войсками[175]. Не считая этого сражения, главным событием первого года Американской революции стало вторжение в Канаду. Сент-Джон, расположенный юго-восточнее Монреаля, был захвачен осенью 1775 г., но атака американцами Квебека в последний день того же года потерпела неудачу, а весной мятежников вынудили отступить. Когда, наконец, в 1783 г. был заключен мир[176], рубежи британских территориальных претензий в Северной Америке были отодвинуты к Великим озерам, определяя юго-восточную границу территории, которая стала современной Канадой. Известные в 1776–1867 гг. под общим названием Британская Северная Америка несколько колоний, учрежденных в этих северных владениях в 1760-е гг., все еще по большей части принадлежали индейским племенам.

В северной части континента местные народы превосходили европейцев по численности в соотношении по меньшей мере 2:1 и занимали куда более обширные области, чем пришельцы. Ни одна из их групп не представляла собой единой общности. Языки и обычаи отделяли индейские племена одно от другого. Так же обстояло дело и с основами их материального воспроизводства. То же самое относилось и к европейскому населению Британской Северной Америки, численность которого не превышала 100 тыс. человек, что было вызвано их разным происхождением, занятием совершенно различными видами экономической деятельности и жизнью в обособленных, далеко разбросанных друг от друга поселениях. В широком смысле европейская колонизация концентрировалась в двух районах: на Атлантическом побережье и в долине реки Св. Лаврентия. За их пределами — в восточной части лесной зоны материка, на его обширных внутренних равнинах и на Тихоокеанском побережье — доминировали индейские племена, хотя небольшие группки европейцев, вовлеченных в торговлю пушниной, занимали форпосты, разбросанные по внутренним территориям и вдоль побережья Гудзонова залива.

Заселение берегов Атлантического океана формировалось стратегическим и экономическим факторами. Британские чиновники традиционно называли остров Ньюфаундленд «огромным английским кораблем, стоящим на якоре недалеко от Банки»[177] и предназначенным для рыболовного промысла, но холодный, негостеприимный остров заселялся чрезвычайно медленно. Хотя европейские суда добывали рыбу в его прибрежных водах в течение столетий, они делали это сезонно, уплывая из Европы весной и возвращаясь осенью. В Британии это сезонное рыболовство рассматривалось как жизненно важная мореходная школа, превращавшая «салаг» в морских волков, способных служить в военно-морском флоте во времена кризисов. Кроме того, рыболовство было выгодным делом, на котором сделали свои состояния многие английские купцы. Заселение Ньюфаундленда, которое могло повредить как безопасности, так и прибылям англичан, не приветствовалось. Однако неодобрение торговцев и политиков не могло предотвратить постепенный рост населения острова в XVIII в. Когда рыболовецкие флотилии покидали осенью Ньюфаундленд, члены команд, заключившие договоры на два или три летних сезона, оставались зимовать на острове, чтобы охранять и поддерживать в порядке все береговое хозяйство и приспособления, необходимые для засолки и хранения летнего улова. Другие предпочитали Ньюфаундленд перспективе остаться без работы в Девоне или голодать в Ирландии. Некоторые находили себе жен среди служанок, привозимых на остров офицерами и другими чиновниками, и решали обосноваться здесь навсегда. В начале 1760-х гг. на Ньюфаундленде зимовали 8–9 тыс. человек. Из них постоянными жителями было чуть меньше половины, включая, по-видимому, от 850 до 900 женщин и примерно 2 тыс. детей.

Каждое лето сезонные рыбаки удваивали число европейцев на острове. В это время в бухточках собирались толпы людей и работа кипела, но базовые модели заселения почти не менялись. Население концентрировалось там, где лучше всего ловилась рыба: между мысом Бонависта и югом полуострова Авалон. Вдоль сильно изрезанного берега здесь были разбросаны маленькие, жмущиеся к береговой полосе кучки домишек, сараи, навесы, плавучие пристани (или причалы) и сушилки для рыбы или сушильные рамы. Эта граница моря и суши летом превращалась в эпицентр бурной деятельности. Из каждого поселка день за днем, с мая по сентябрь маленькие лодки с экипажами из трех, изредка четырех человек выходили на местные промысловые районы, чтобы загрузиться пойманной на наживные переметы треской. Шлюпки с английских кораблей, заведенных на лето в бухты и расснащенных, действовали наравне с лодками местных рыбаков. Каждый вечер улов разделывался и солился; каждое утро его раскладывали и развешивали на сушилки, до тех пор пока в конце лета или осенью весь груз на кораблях не вывозился на рынок. Ритм этой однообразной работы почти везде был одинаков. Она останавливалась только во время шторма. В одном месте на промысел могли выходить 50 лодок, в другом — всего дюжина. Но мастерство работников и обстоятельства были удивительно сходными. Порт Сент-Джонс, имевший свой гарнизон из двухсот или около того солдат и скопление торговых складов, был главным центром острова. Но и здесь, так же как и в самых маленьких поселках, крупный рогатый скот, овцы и домашняя птица бродили по крутым тропкам, идущим от здания к зданию, и добывали корм в кустарнике за домами. Это были поселения практического предназначения. Везде наблюдалась озабоченность жителей исключительно рыбным промыслом. «По грязи и отбросам всех разновидностей, — писал Джозеф Бэнкс, ботаник из экспедиции капитана Кука, обследовавшей Ньюфаундленд в 1760-х гг., — Сент-Джонсу, по моему мнению, принадлежит бесспорное первенство».

В Новой Шотландии пустота, порожденная выселением акадийцев в 1755 г., уже начала заполняться. Вступая во второй десяток лет своего существования, Галифакс — деятельный, даже изысканный город был сконцентрирован вокруг великолепной гавани и отступал к лесу, кустарнику и скалам. Его рост обеспечивали британские инвестиции, торговля с Новой Англией и подготовка к штурму города Квебека. Галифакс окружали палисады; на городском горизонте доминантой была внушительная англиканская церковь; солдаты занимались строевой подготовкой для парадов; правительственные чиновники составляли внушительный слой его населения численностью 3–4 тыс. человек. Хотя количество жителей сократилось в трудные для него времена, когда после 1760 г. Британия ограничила дотации, Галифакс оставался самым важным портом между Бостоном и Квебеком в течение десятилетия. За его пределами выходцы из Новой Англии начали основывать сельскохозяйственные поселения по берегам залива Фанди и рыболовецкие поселки вдоль побережья Атлантики. Переселенцы прибывали сюда из относительно небольшого числа городов Новой Англии и потому имели множество кровных связей и брачных уз друг с другом. По большей части они предпочитали селиться рядом с теми, с кем жили в соседних районах в Новой Англии. Например, из 104 человек, переехавших из Чатема (Массачусетс) в Ливерпуль и Баррингтон (Новая Шотландия), более чем половина мужей и жен носили всего пять фамилий. В официальных документах часть этих новоприбывших жителей характеризуется как «Неимущие…[и] Ленивые»; о других говорится как о «состоятельных <…> [и] трудолюбивых». К 1763 г. их крошечные новые поселения усеяли все побережье от входа в залив Фанди до Ливерпуля, расположенного к юго-западу от Галифакса. В колонии проживало примерно 9 тыс. человек. Но поскольку их фермы и рыболовецкие базы только начинали создаваться, а большинство поселенцев пытались изо всех сил выжить, Новая Шотландия испытывала серьезную зависимость от Новой Англии, форпостом которой, по сути, она и была во многих отношениях.

В начале 1760-х гг. британских чиновников многое восхищало в ландшафте Квебека. Рассматривая долину реки Св. Лаврентия сквозь призму своего английского воспитания, они видели в этой колонии один из примеров упорядоченного, стабильного, истинно феодального аграрного общества, о котором с такой нежностью ностальгически вспоминали британские джентри XVIII в. Беленые коттеджи, удобные фермы, тянувшиеся от берегов широкой реки Св. Лаврентия к скалам и темным лесам Канадского щита, множество церковных шпилей, свидетельствовавших о значении религии, маленькие мельницы и лесопилки, господские дома как признак феодального порядка и крепкого материального достатка абитанов, которые часто сочетали «крестьянскую речь» с некоторой «естественной обходительностью и чувством собственного достоинства, свойственными джентльмену», — все подтверждало эту точку зрения. И протяженная линия селений, тянувшихся вдоль берегов реки, вдохновляла многих людей на сентиментальные описания и романтические очерки.

Подобные взгляды редко охватывали всю картину. Между жизнью абитанов в Северной Америке и реальной жизнью в сельской Европе, вкупе с воспоминаниями об этой жизни, существовала огромная разница. Хотя сельские жители на фермах в долине реки Св. Лаврентия были держателями-цензитариями, сеньоры были ненамного богаче абитанов и сельское хозяйство носило скорее индивидуальный, чем коллективный характер. Власть Католической церкви ограничивалась разбросанными далеко друг от друга поселениями, а священников было недостаточно для их посещения. К середине XVIII в. для многих абитанов Франция была уже чужой страной. Примером может служить группа акадийцев, переселившихся туда после изгнания в 1755 г., но вскоре вновь пересекшая Атлантический океан и осевшая частью в испанской Луизиане, частью в британской Новой Шотландии. После того как несколько поколений из них родились в Северной Америке, они уже не были больше европейцами. Более того, почти пятая часть франкоканадцев проживала в городах Квебек, Монреаль и Труа-Ривьер. По-видимому, еще 2 тыс. человек жили вне узких границ колонии на территориях пушного промысла около Великих озер, где они с индейскими женами и детьми-метисами сформировали особую популяцию, которую британские чиновники часто пренебрежительно называли необузданными бродягами.

Для всех этих людей начало 1760-х гг. стало периодом адаптации к присутствию британских солдат, которые наглядно демонстрировали смену имперского правления; к тому, что англоязычные торговцы быстро заняли ведущие позиции в торговой жизни Монреаля, а также к распространению английского землевладения, в результате чего к концу десятилетия в руках англичан оказалось 30 сеньорий. Параллельное существование французского и английского свода законов, отражавших различные экономические и социальные ценности, порождало трения в купеческой среде и административную неразбериху. Адаптация была также необходима медленно возрождавшейся мехоторговле, вновь отстраивавшемуся городу Квебеку, пострадавшему от войн, и рецессии после инфляции цен предыдущего десятилетия. Но большинство франкоканадцев в 1760-е гг. продолжали вести устаревший образ жизни в хорошо знакомой им обстановке.

Помимо этих нескольких городов и поселений, знания европейцев о северной части континента оставались ограниченными. Исследователи и торговцы, пересекавшие его вдоль и поперек, были коммерсантами, а не учеными. Их знание водных маршрутов, по которым они в основном передвигались, было практическим, и соответственно его было трудно перенести на карты. Информация, которую эти люди накапливали во время своих странствий, долгое время не привлекала к себе внимания, а то и оказывалась полностью забытой. Описания известных им территорий содержались в рассказах аборигенов, но их тоже было трудно систематизировать и обобщить. Когда английский картограф Джон Митчелл опубликовал в 1755 г. свою карту Северной Америки, на ней довольно точно изображались Гудзонов залив, полуостров Лабрадор, Атлантическое побережье и низовья реки Св. Лаврентия. Однако Великие озера у него лишь отдаленно напоминают то, что мы видим на современных картах, и он оставил пустыми пространства к югу и западу от Гудзонова залива, заметив, что «длинные и Варварские Названия, недавно данные некоторым из этих Северных Областей Канады и озерам, мы не поместили, так как они бесполезны и сомнительны». В лучшем случае в 1763 г. вся территория, лежащая к западу от Гудзонова залива, в частности река Нельсон и рукава реки Саскачеван, оставалась для европейцев terra incognita[178].

Эта территория, конечно, не была необитаемой. Между Великими озерами и Скалистыми горами жило пять различных индейских групп, (условно идентифицированных по языку и по типу культуры). Лесная окраина Канадского щита была территорией анишинабе (оджибве). Ассинибойны и западные кри занимали пространства, на которых сегодня находятся Южная Манитоба и Саскачеван. Они были охотниками и собирателями, жившими дарами этой разнообразной территории и подчинявшимися строго установленным сезонным ритмам. В целом в соответствии с традиционными представлениями кри были жителями лесов и зоны паркового леса, а ассинибойны — жителями паркового леса и прерий, но их хозяйственные системы пересекались друг с другом, и между ними происходил активный экономический и культурный взаимообмен. К югу и западу от района обитания ассинибойнов и кри жили племена, входившие в конфедерацию черноногих[179]. Это были равнинные охотники, которые не занимались рыбной ловлей и не строили каноэ и почти полностью зависели от охоты на бизонов, которые давали им пищу, одежду, жилища и орудия труда. Дальше на север, в низких широтах Арктики между горами на западе и Гудзоновым заливом, жили племена, говорившие на диалектах атапаскского языка и кочевавшие в соответствии с сезонной миграцией оленей карибу — главного источника их жизни. Все эти пять групп уже имели определенные контакты с европейцами. Но образ их жизни все еще определялся традиционными для них верованиями, навыками, а также ритмами сезонных изменений. В большей степени для них была характерна преемственность, чем стремление к переменам; общаясь с европейцами и даже что-то заимствуя у них, туземцы сохраняли в значительной мере собственную автономию.

Все еще незнакомой европейцам оставалась целая мозаика индейских племен, занимавших Тихоокеанское побережье. За исключением 10 тыс. атапасков, проживавших в северных районах между Скалистыми горами и береговой горной грядой, эти народы говорили на языках, неизвестных в восточной части континента. Они и сами друг друга разделяли лингвистически. Современная наука предполагает, что у племен, насчитывавших примерно 100 тыс. человек, существовало, вероятно, 30 непонятных друг другу языков, которые относились примерно к полудюжине языковых семейств. Племена хайда, цимшиан, нуганулх (нутка), нухалк (белла-кула), тлинкиты, квак-вака-вака (квакиутль) и сэлиши выработали сложные, насыщенные церемониями богатые культуры в щедрой на ресурсы окружающей среде побережья. Река, море и земля предоставляли им вдоволь пищи; дома, каноэ и емкости для хранения они делали из западного красного кедра; другие растения и животные разнообразили их рацион и служили материалом для орудий труда и одежды. Торговля давала обсидиан и нефрит, если их не было в местности проживания. Ведя оседлый образ жизни и будучи избавленными от бесконечного поиска пропитания, эти народы создали богатые традиции орнаментальной резьбы и символических ритуалов. Ряды деревянных домов, направленных фасадами к морю, а тыльной стороной к лесу, и массивные покрытые резьбой столбы, которые были характерны для прибрежных деревень, придавали удивительный вид и делали их культуру одной из наиболее искусных и высокоразвитых индейских культур в Северной Америке.

Малочисленные группы инуитов, обитавшие в высоких арктических широтах, были разбросаны по территории между дельтой реки Маккензи и полуостровом Лабрадор. Подобно племенам наскапи и монтанье, жившим к востоку от Гудзонова залива, они в 1760 г. все еще оставались в значительной мере вне сферы европейского влияния. Уклад индейских народов, проживавших в бассейне Великих озер и реки Св. Лаврентия, а также восточнее на Атлантическом побережье, напротив, радикально изменился из-за контактов с европейцами. Здесь в живых осталась лишь малая часть туземцев. Оспа и ружья ирокезов, приобретенные у голландцев, сильно уменьшили численность гуронов и их союзников и в значительной степени истребили население территории, которая затем стала именоваться Верхней Канадой. Хотя около 1 тыс. индейцев племени оджибве переместились с северного берега озера Гурон на полуостров[180] к северу от озер Эри и Онтарио, общая численность коренного населения падала. Ниписсинги, например, насчитывавшие в 1615 г. 700–800 человек, через полтора столетия имели всего 40 воинов и не более 200 человек. Некогда существовавшие различия между группами, проявлявшиеся в их одежде и обычаях, по мере передвижения, усиления контактов и проникновения европейских товаров стали способствовать появлению общих черт в культуре индейских племен, проживавших на территориях, которые с севера примыкали к Великим озерам. Еще более нагляден пример всегда являвшихся малочисленными микмаков и малеситов из Новой Шотландии; они стали жертвами болезней и растущей зависимости от европейских товаров. Эпидемии и европейская торговля разъедали не только материальную культуру коренных народов, но и их духовные традиции. На Ньюфаундленде племя беотуков было выдавлено в глубь острова как микмаками, пришедшими туда из Новой Шотландии, так и европейскими рыбаками, чье присутствие ограничило местным индейцам доступ к столь необходимым для них прибрежным источникам пропитания. Само их существование оказалось под угрозой.

Для европейцев конца XVIII в. вызовы, с которыми их сталкивала жизнь в Британской Северной Америке, представлялись вполне ясными. Им следовало открывать неизведанные земли, эксплуатировать их ресурсы, развивать торговлю и заселять дикие дебри. И они великолепно справлялись с этими вызовами. Историк Сьюзанн Зеллер весьма успешно сопоставила практику научного исследования Британской Северной Америки в этот период с двумя основными импульсами, порожденными британским воображением в «Путешествиях Гулливера» (1726)[181] и в «Робинзоне Крузо» (1719)[182]. «Гулливеры» (или исследователи) стремились открывать и наблюдать, улучшать и пополнять имевшиеся географические знания, вносить свой собственный полезный вклад. «Робинзоны», напротив, являли собой тип переселенца, который, подобно своему литературному тезке, стремился выяснить особенности своей новой земли и стать ее владельцем. Конечно, торговцы и исследователи расширяли географические знания с ошеломляющей скоростью. Еще до конца 1760-х гг. Сэмюэл Хёрн, выйдя из фактории КГЗ на реке Черчилл[183], обследовал тундровые земли индейцев чипевайн и оттуда по реке Коппермайн добрался до Большого Невольничьего озера на западе Арктики. Через несколько лет Мэтью Кокинг проник на территорию, населенную племенами черноногих. Пройдя всю известную часть маршрута мехоторговцев из долины реки Св. Лаврентия, Александр Маккензи не остановился, а продолжил двигаться на север и на запад, продемонстрировав поразительную способность проходить через неизведанные земли, достигнув в 1789 г. берегов Северного Ледовитого океана, а в 1793 г. — Тихого океана. В первые годы нового столетия Саймон Фрейзер и Дэвид Томпсон пробились через западные горные массивы, выйдя к устьям рек Фрейзер и Колумбия, где речные воды смешиваются с водой приливов. По примеру испанцев Хуана Франсиско Бодега-и-Куадро[184] и Хуана Хосе Переса Эрнандеса, открывшего острова Королевы Шарлотты, в 1778 г. великий английский мореплаватель Джеймс Кук отплыл из залива Нутка на острове Ванкувер в район Берингова пролива; через 14 лет прилегающую к Тихоокеанскому побережью внутреннюю область начал обследовать его соотечественник Джордж Ванкувер. В 1820-х гг. британские экспедиции под руководством сэра Уильяма Перри, сэра Джона Франклина, сэра Джона Ричардсона и другие нанесли на карту западную часть Арктики. Это были достижения, огромные по масштабу и смелости. К 1790 г. исследователи устранили многие неточности, мешавшие картографу Джону Митчеллу, а еще через 50 лет оставалось нанести на карту только отдельные детали.

Среди людей, внесших вклад в распространение научных знаний о Британской Северной Америке — в особенности, ее восточной части, — встречались бывшие британские офицеры, а также высокообразованные люди свободных профессий и купеческого сословия, жившие в самих колониях. Титус Смит-младший[185] в Новой Шотландии, Абрахам Пинео Геснер[186] из Нью-Брансуика[187], Филип Генри Госс[188] из Нижней Канады и Кэтрин Парр Трейл[189] из Верхней Канады — это всего лишь несколько имен из многих дюжин людей, продвигавших до 1840 г. ботанические, геологические и другие естественнонаучные знания о колониях, в которых они находились. Конечно, Трейл, получившая широкую известность как книги «В лесной глуши Канады» («The Backwoods of Canada», 1836), сознательно позаимствовала название своей очередной работы — «Канадские Крузо» («Canadian Crousoes», 1852) — у Даниеля Дефо.

В связи со всеми этими обстоятельствами отношение европейцев к индейским племенам не было ни простым, ни единообразным. Торговля пушниной сделала туземцев и европейцев взаимозависимыми. Предпринимались искренние попытки «спасти» коренные народы, обратив их в христианство и приучив к земледелию. Тем не менее, по большому счету беотуков игнорировали, когда они голодали. И, говоря по существу, очень немногих европейцев беспокоило то воздействие, которое оказывали на жизнь индейцев географические открытия, торговля и последовавшая за этим колонизация территорий. Резкое сокращение численности индейских племен, происходившее с 1500 г., было вполне объективным показателем этого воздействия. Однако чиновники и поселенцы были слишком захвачены теми перспективами, которые открывали перед ними только что обретенные бескрайние просторы, чтобы обращать внимание на такие свидетельства. Большинству индейских племен годы, наступившие после 1763 г., принесли болезни, голод и упадок культуры.

Вдохновленные военными и дипломатическими успехами 1750-х гг. британские политики представляли себе, что 1760-е гг. будут временем великих свершений для их империи. Охватывая весь мир, она, казалось, предлагала бесконечные возможности для извлечения прибыли. Продукция колоний могла удовлетворять потребности Британии; потребители в колониях могли покупать британские товары, а поселенцы — платить британские налоги. В Северной и Южной Америках, как полагал видный политический деятель лорд Рокингем[190], Британия имеет настоящие «налоговые копи». В этой системе Канаде отводилась важная роль. Ее рыба и меха должны были приносить огромное богатство. Китовый жир для освещения, китовый ус для корсетов, а также изделия железоделательного завода в Сен-Морисе должны были вносить свою лепту в торговлю империи. Конопля и лен, выращенные в долине реки Св. Лаврентия, сократят зависимость Британии по этим статьям от иностранных государств. Древесина из канадских лесов будет поставляться в Вест-Индию. Кроме того, как восторженно указал лорд Шелбурн[191] из Совета по торговле[192], мирный договор 1763 г. дал Британии возможность «обеспечивать одеждой множество индейских народов, не считая 70 тыс. акадийцев [он имел в виду франкоканадцев], которые в таком холодном климате должны ежегодно изнашивать британских изделий на все 200 000 ф. ст.».

Этот грандиозный план меркантилистов, основанный на убеждении в том, что краеугольный камень империи — это самодостаточность, и разработанный в соответствии с предписаниями, которые предоставляли британским коммерсантам монопольные торговые права в пределах всей империи, был поколеблен Американской революцией. Признав огромный вклад тринадцати колоний в общий баланс имперской торговли, лорд Шелбурн высказал опасение, что с их потерей «Солнце славы Англии <…> закатилось навеки». Шотландский экономист Адам Смит не был с ним согласен. Опубликованный в 1776 г. его труд «Исследование о природе и причинах богатства народов» бросал вызов самим принципам ограничений и монополий, которые лежали в основе преобладавших представлений об империи. Но поддержки А. Смитом свободной торговли между народами было недостаточно, чтобы покончить с привычными доктринами. При помощи тех коммерсантов, чьи состояния были нажиты при старой системе, британские политики постарались сделать империю образца 1783 г. не менее самодостаточной, чем ее предшественница. Колонии в составе Британской Северной Америки должны были заменить Новую Англию, Нью-Йорк и Пенсильванию в качестве поставщиков в Вест-Индию; морские припасы — особенно пенька для канатов и белая сосна для мачт — должны были поставляться из Нью-Брансуика и из долины реки Св. Лаврентия, а не из Мэна и Массачусетса. Растущее население Британской Северной Америки должно было потреблять британские промышленные товары, а иностранные суда и купцы не должны были допускаться в порты колоний.

Такой коммерческий проект было проще вообразить, чем реализовать. Британская Северная Америка не могла прокормить саму себя, не говоря уже о поставках в Вест-Индию. Поэтому при необходимости на рынки Нью-Брансуика и Новой Шотландии позволялось поступление зерна, скот и лес из США, и лучшее, что могла сделать верховная власть, — это использовать для транспортировки только британские корабли. Таким же образом американские морские припасы, древесина, скот, мука и зерно попадали на британские острова Вест-Индии, а ром, сахар, патока, кофе и другие товары, производившиеся на этих островах, могли отправляться на британских кораблях в Соединенные Штаты. И даже такой компромисс тем не менее был выгоден для северных колоний. В конце XVIII в., когда порты Вест-Индии были открыты для американских судов, расстроенные чиновники из Новой Шотландии отмечали, что «Капиталы <…> уменьшаются, <…> [их] купцы как можно быстрее выходят (из бизнеса. — Ред.) и <…> [их] интересы повсеместно страдают…»

Еще одну брешь в бастионе имперской самодостаточности пробила контрабанда. Американские рыболовы, получив разрешение сушить свой улов на протяженных, сильно изрезанных берегах Новой Шотландии, полуострова Лабрадор и островов Мадлен, развернули здесь бурную незаконную торговлю такими товарами, как чай, ром, сахар и вино. По мнению одного из купцов Новой Шотландии, пострадавшего от этой торговли, в 1787 г. в их колонии трудно было найти хотя бы один дом, в котором бы не было «американского тюка». Двадцать лет спустя губернатор Ньюфаундленда подсчитал, что 90 % патоки, потреблявшейся в колонии, поступает нелегально из Вест-Индии через Соединенные Штаты. В начале XIX в. развитию черного рынка много способствовало появление на нем гипса из Новой Шотландии, который во все больших количествах обменивался на контрабанду в приграничных водах, между островков в заливе Пассамакуодди. Чиновники пытались «отвадить [американских] Негодяев» от берегов, но дело осложнялось силою обстоятельств и готовностью контрабандистов считать себя «то британскими подданными, то, буквально на следующий день, гражданами Соединенных Штатов, в зависимости от того, как им было выгодно».

В Англии трудности сохранения замкнутой, самодостаточной империи становились все яснее. Рост населения и усиливавшаяся урбанизация вызвали сомнения в способности страны кормить себя. После 1795 г. целая серия неурожайных лет привела к подъему цены на хлеб. В случае отсутствия поставок зерна из-за границы голод казался неминуем. Однако колонии не были готовы производить его в достаточном количестве. В разных колониях урожайность и соответственно цены сильно колебались, а высокая стоимость перевозки зерна через Атлантику обычно поглощала те тарифные преимущества, которые предоставлялись Британией зерну из колоний.

Тем не менее события разворачивались так, что Британии пришлось сохранять верность принципиально закрытой торговой системе. Возобновление войны между Британией и Францией в 1803 г. заставило каждую из сторон организовать блокаду ряда европейских портов. Когда американские корабли, направлявшиеся в Европу, были захвачены британцами, президент США Томас Джефферсон наглухо закрыл гавани своей страны. Это немедленно избавило американских торговцев и судовладельцев от конкуренции в регионе, оставив судам Британской Северной Америки только гавани Карибского бассейна. Но когда шхуны и сани, принадлежавшие несогласным с такими мерами американцам, повезли на север муку, поташ и другие товары, чтобы наполнить трюмы судов Британской Северной Америки, у купцов не было больших трудностей с комплектованием. Их задача стала еще проще, когда в Британской Северной Америке было создано несколько «свободных портов», где британские и американские суда могли торговать определенными товарами. Благодаря этому в Нью-Брансуике и Новой Шотландии наблюдался расцвет деловой активности. Вплоть до начала 1820-х гг., когда эта схема утратила силу, Приморские колонии извлекали экономическую выгоду из своей важнейшей роли в трансатлантической торговле.

В то же самое время блокада[193], организованная Наполеоном I Бонапартом, серьезно мешала масштабной торговле древесиной в Северной Европе (на Балтике), от которой очень сильно зависела быстро развивавшаяся экономика Британии. Резко взлетевшие цены быстро уравновесили высокую стоимость перевозки в больших объемах лесоматериалов через Атлантику. Поставки древесины из Британской Северной Америки в Англию за пять лет начиная с 1804 г. увеличились в тысячу раз. Это, безусловно, была торговля «в тепличных условиях», ставшая возможной в силу особых обстоятельств. Неудивительно, что ее участники старались обезопасить свой бизнес. Когда им удалось получить тарифные преференции, которые давали производителям из колоний весомое преимущество над их иностранными конкурентами, лес из Британской Северной Америки стал продаваться на полностью защищенном рынке. Последствия этого для колоний были очень значительными. Сотни кораблей с грузом леса уходили из долины реки Св. Лаврентия и Нью-Брансуика, из Пикту и с Острова Принца Эдуарда. Экспансия и процветание являлись определяющими факторами того времени.

В Англии, однако, общественное мнение вскоре стало склоняться в пользу свободной торговли, и на горизонте колониального оптимизма появились тучи. Таможенные пошлины на лесоматериалы были особенно оскорбительными в глазах тех, кто вслед за Адамом Смитом поддерживал принцип laissez-faire[194] в торговой политике; в 1821 г. их возражения привели к уменьшению преференций на колониальный лес. В течение 1830-х гг., когда идеи свободной торговли стали обретать все больший вес, старые аргументы в пользу пошлин повторялись с возраставшим рвением: торговля — это связь, обеспечивающая единство Британии и ее колоний; без налоговых льгот торговля лесом окажется невыгодной и колониальный экспорт сведется к небольшому количеству пушнины; отменить таможенные пошлины — значит сделать сиротами колонии-детей и нанести ущерб их стране-матери. Подкрепляемые призывами к патриотизму, возобладали аргументы личной заинтересованности и бездействие. Таможенные преференции вновь распространились на поставлявшийся из колоний лес, и с их помощью плохое, дающее трещины здание меркантилизма дожило до 1840-х гг.

Для колоний это оказалось своего рода пирровой победой. Постоянная неопределенность относительно судьбы пошлин на лесоматериалы в значительной мере обусловливала усиление непредсказуемости торговли, которая и без того уже была чрезвычайно чувствительна к обычным колебаниям экономических циклов. После спада 1820—1830-хгг. в Нью-Брансуике (и в несколько меньшей степени в Верхней и Нижней Канадах) начался бум; колебания на британском рынке, слухи об изменении тарифов и реальные регулирующие меры воздействовали на находившуюся в сильной зависимости экономику колоний. Вопрос о преференциях принимал настолько угрожающие размеры в Нью-Брансуике, что когда в 1831 г. новость об отклонении Британским парламентом предложения снизить пошлины стала после пяти месяцев дурного предчувствия известна в Сент-Эндрюсе, его жители с восторгом подняли тосты за здоровье тех членов Британского парламента, которые выступили в защиту их интересов. Затем они организовали причудливое праздничное представление в гавани. Вечером в День святого Георгия

Однако развитие свободной торговли в Британии было не остановить. К середине века колониальная система, которую многие поколения жителей Британской Северной Америки считали «сколь возвышенной и внутренне присущей природе и обществу», столь и неизменной по своей сути, развалилась. С современной точки зрения эта система представляла собой в меньшей степени взаимосвязанный комплекс принципов, нежели недостижимая цель в виде постепенных мер, применяемых в угоду британским интересам. Но эти меры столь серьезно влияли на экономику колоний и на жизнь колонистов, что многие боялись их отмены. В Монреале появился манифест в поддержку присоединения к Соединенным Штатам[196], а жители Чатема (Нью-Брансуик), встревожив местные власти, 4 июля 1849 г. прошли по улицам, стреляя в воздух из пистолетов и распевая «Янки Дудл»[197]. В конце концов, однако, последствия торговой революции 1840-х гг. оказались не столь катастрофичными, как ожидалось. Проведя многие десятилетия под крышей протекционизма, колонии оказались достаточно жизнеспособными, чтобы рассчитывать на свои собственные силы.

На бумаге по крайней мере разношерстные колонии Британской Северной Америки управлялись довольно просто. Высшие полномочия возлагались на Британский парламент. В каждой колонии губернатор осуществлял взаимосвязь между верховной властью империи и местными интересами. Исполнительный совет делил с губернатором административную и судебную сферы ответственности, а выборные ассамблеи (в Квебеке ассамблея появилась после 1791 г.) выражали интересы самих колонистов. Наряду с этой центральной иерархией власти действовали мировые судьи (назначенные губернатором, но вполне независимые), которые выполняли функции местных магистратов, распространяя исполнительную власть до самых отдаленных сообществ и обеспечивая определенный уровень локального контроля.

На практике все выходило гораздо запутаннее. Роль парламента во внутренних делах колоний была незначительной, особенно в последнюю четверть XVIII в. Никакие британские налоги после 1776 г. в колониях не вводились. Вплоть до 1782 г. дела колоний находились в ведении Совета по торговле, в общих чертах координировавшего деятельность отдельных министерств (Казначейства, Таможни, Адмиралтейства), в ведении которых находились и заокеанские владения британской Короны. Затем колонии были переданы в ведение министерства внутренних дел. Когда в первые годы XIX в. ответственность за дела колоний была возложена на военного министра, он был слишком озабочен борьбой с Францией, чтобы уделять должное внимание проблемам не столь неотложным. Даже появление самостоятельного министерства колоний в 1815 г. не принесло больших реальных изменений. Британских парламентариев интересовали общие моральные и колониальные вопросы, такие как рабство или иммиграция, но делами отдельных колоний они редко занимались. Представитель колонии Нью-Брансуик в Лондоне, несомненно, не был одинок, когда с унынием размышлял о том, что «Империя столь велика, а мы столь далеки, что наши дела — это просто скука».

В этой ситуации губернаторы теоретически обладали властью, сравнимой с властью монархов эпохи Тюдоров[198]. В качестве представителей Короны и символов имперского контроля они стояли высоко в иерархии колониальных обществ и пользовались огромным влиянием. На практике же их власть была ограниченной. Исполнительные, судебные и законодательные органы колоний работали не в вакууме. Заботясь о своем будущем, многие губернаторы придумывали, как действовать сообразно настроениям, царившим в министерстве колоний. Не получая достаточно конкретных указаний, они предпочитали придерживаться консервативной линии поведения, осуществляя такую политику, которая более всего соответствовала полученным ими инструкциям, а также самым обычным административным требованиям. Значительную роль в системе управления играли назначаемые исполнительные советы. Они собирались примерно раз в месяц для обсуждения петиций об особых льготах, принятия правил и утверждения ссуд и лицензий, рекомендованных теми министерствами, которым они непосредственно подчинялись. Но поскольку члены этих советов относились в целом к своим функциям как к служебной рутине, их инициативы были ограниченными, а действия — осторожными.

Хотя у губернаторов было право вето в отношении законодательных решений или они могли распустить избранную ассамблею, осуществить это на деле было не так просто — и к тому же не слишком мудро, если она пользовалась поддержкой населения. У большинства губернаторов было не много возможностей назначения на должность за оказание услуги, чтобы смазать колеса действующего механизма, и они по большому счету зависели от согласия ассамблей на любое превышение уже согласованных расходов. Депутаты как представители народа обычно с подозрением относились к «благим» предложениям, например относительно помощи обездоленным иммигрантам, что грозило растратой небольших фондов, которые находились в их ведении. Обычно ассигнования выделялись на строительство местных дорог и мостов и на содержание школ, с другими посягательствами на общественный кошелек депутаты расправлялись очень быстро. Поэтому наиболее мудрые губернаторы признавали ограниченность своей власти и действовали в соответствии с пожеланиями местной общественности, влияя на нее и направляя, но редко когда диктуя ей что-либо. Те, кто пытался действовать иначе, часто ссорились с ассамблеей и сталкивались с протестами, имея мало способов действия.

Некоторые губернаторы оказали значительное влияние на развитие своих колоний. Наглядной иллюстрацией этому был энергичный, творчески мысливший Джон Грейвз Симко — первый лейтенант-губернатор Верхней Канады. Он стремился сделать эту новорожденную колонию образцом эффективного британского управления. Хотя большие суммы, которые казались ему необходимыми для реализации своего плана — на финансирование развития, на обеспечение образования «для высших классов», на содержание Англиканской церкви, — в колонии так и не появились, Симко заложил там прочные основы консерватизма и лояльности среди населения. Он понимал заботы простых поселенцев и стремился удовлетворить их потребности, создав эффективную систему земельных пожалований. Увлекшись идеей формирования в этой глуши иерархического общества, Симко сделал большие земельные наделы доступными для именитых людей, а также для всех, кто способствовал бы заселению и исполнял роль местных джентри. И хотя не многие следовали такому плану, именно они и стали ядром колониальной элиты. Разработав «шахматный план» («Chequered Plan») земельного межевания, согласно которому стандартный тауншип[199] имел стороны 15 на 20 км (9 на 12 миль), разбивался на 14 рядов, в каждом из которых находилось по 24 участка площадью по 200 акров и резервировалось две седьмых от общего числа наделов, разбросанных по тауншипу, для обеспечения нужд церкви и государства, Симко придал ландшафту основные геометрические характеристики. Действуя по смелому плану развития колонии, по которому Лондон, расположенный на реке Темзе в Верхней Канаде, должен был стать постоянной столицей колонии, а военные дороги, проложенные оттуда до Йорка и от Йорка до озера Симко, должны были стать основными сухопутными транспортными путями, он проложил маршрут для заселения колонии.

С течением времени баланс сил в колониальных администрациях менялся. В XVIII в. недостаток контроля, отсутствие быстрой связи, малочисленность колониальных обществ и возможности протекции, развивавшейся вместе с ростом новых колоний, позволяли многим губернаторам играть более значительную роль, чем их преемникам в XIX в. В новом столетии сужались полномочия исполнительной власти при усилении власти выборных ассамблей и росте эффективности английского Министерства колоний. Разумеется, темпы перемен в разных колониях были разными. В конце XVIII в. в Новой Шотландии американские лоялисты[200] успешно отстояли исключительное право выборной ассамблеи предлагать финансовые законопроекты. В обеих Канадах, напротив, Конституционный акт 1791 г., установивший разделение колонии на верхнюю и нижнюю провинции, предоставлял губернатору и назначаемому им Совету контроль над теми существенными доходами, которые приносили земельные резервы британской Короны. Обладая подобной фискальной независимостью, губернаторы могли проводить непопулярную политику, обращая мало внимания на оппозицию в ассамблеях.

Такая ситуация вела к негодованию и конфронтации, особенно в Нижней Канаде, где британский губернатор и преимущественно англоговорящий Совет успешно игнорировали ассамблею, в которой доминировали депутаты французского происхождения. Когда в 1831 г. контроль над всеми местными доходами окончательно перешел в руки канадских ассамблей, враждебность и отсутствие сотрудничества между избираемыми и назначаемыми ветвями власти привели к целой череде последовавших друг за другом кризисов. Несмотря на все попытки их урегулирования, политическая обстановка сохраняла напряженность.

В 1837 г. в Нижней и Верхней Канадах поднялись восстания. Их непосредственные причины были вполне ясны. В Нижней Канаде мятеж был вызван отказом британского правительства изменить структуру колониального управления, а также принятым вопреки пожеланиям ассамблеи решением позволить губернатору использовать доходы провинции без согласия ассамблеи. Причиной волнений в Верхней Канаде стала слишком активная роль, которую лейтенант-губернатор сэр Фрэнсис Бонд Хед сыграл на выборах в ассамблею, способствуя победе консервативного большинства. Но корни недовольства лежали глубже. По мере роста населения в обеих Канадах, усложнения его социальной структуры и увеличения доходов провинций старая система управления все менее и менее соответствовала своим задачам. В Верхней Канаде, где новые иммигранты преимущественно являлись выходцами из семей скромного достатка, придерживались евангелических религиозных убеждений и стали постоянно растущей частью населения, недовольство было вызвано сохранением одной седьмой части земель колонии (фонд церковных земель — The Cleargy Reserve) в интересах Англиканской церкви, а также богатством и могуществом «Семейного союза» («Family Compact») — маленькой группы чиновников, тесно связанных семейными узами, покровительством и консервативными политическими взглядами, доминировавшей в системе управления провинцией в 1820-1830-х гг.

В Нижней Канаде ситуация была намного сложнее. Английская и канадская партии сложились в местной ассамблее в начале XIX в., но само общество здесь не было строго разделено по языковому принципу вплоть до 1809–1810 гг. Тогдашний импульсивный губернатор сэр Джеймс Генри Крейг положил начало событиям, которые привели к конфронтации французов и англичан в провинции. Ошибочно отождествив устремления франкоканадцев с наполеоновскими и видя в них угрозу английским властям, он заключил в тюрьму без суда лидеров Канадской партии (Parti Canadien), дважды распускал ассамблею и попытался закрыть газету «Ле Канадьен» («Le Canadien»), которая была основана за четыре года до этого для защиты интересов канадцев французского происхождения.

За второе и третье десятилетия XIX в. иммиграция и экономическое развитие изменили облик общества в Нижней Канаде, сделав еще более глубоким раскол между французами и англичанами. «В городах, — писал в 1831 г. француз Алексис де Токвиль[201], посетивший Канаду во время своей поездки в США, — англичане выставляют напоказ свои огромные состояния. Канадцы обладают гораздо более скромным достатком, отсюда зависть и мелкое раздражение…» Даже в сельской местности многие ощущали, что «английская раса <…> угрожающим образом разрасталась вокруг них (франкоканадцев. — Ред.) <…> [и] что в конечном счете они <…> [будут] поглощены». Под лозунгом «Наша религия, наш язык и наши законы» газета «Ле Канадьен» продолжала будить националистические чувства. «Все, что только могло воспламенять народный гнев против англичан, — от больших проблем до ничтожных мелочей, — затрагивается в этой газете», — сообщал А. де Токвиль. Предложение объединить обе Канады, активно выдвигавшееся в 1822 г. колониальными чиновниками и английскими коммерсантами, только усилило опасения франкоканадцев быть полностью окруженными англичанами. Для Луи-Жозефа Папино — превосходного оратора из Канадской партии, возглавлявшего сопротивление идее слияния, — Нижняя Канада представлялась самобытной территорией, которую важно было сохранить как французский и католический родной дом для абитанов.

С того момента, когда в 1826 г. Канадская партия превратилась в Патриотическое движение (Партию патриотов), которое возглавил набиравший популярность Папино, его критика англоговорящих коммерсантов, доминировавших в советах и судебных органах Нижней Канады, стала активизироваться, как и требования реформ. Законодательный совет был, по его словам, «зловонным трупом», а члены совета — «аристократией банкротств». Англия должна осознать, убеждал Л.-Ж. Папино, что ассамблея, где большинство принадлежало франкоканадцам, не может терпеть «отвратительную и невыносимую» аристократию, представители которой, назначаемые как в исполнительный, так и в законодательный советы, есть всего лишь «двадцать тиранов, убежденных, что все их злоупотребления останутся безнаказанными». Воодушевленный убедительной победой на выборах 1834 г., он еще настойчивее продолжал следовать своим республиканским и националистическим идеалам. Между тем экономические условия в колонии ухудшались. Было несколько неурожайных лет, а в 1837 г. разразился торгово-финансовый кризис, спровоцированный крахом английских и американских банков. Среди всеобщего уныния один из встревоженных современников писал, что «в Канаде громадная нехватка всего, а трудности повсеместны».

В 1837 г., когда Британия отвергла требование Партии патриотов передать контроль над расходами провинции в ведение ассамблеи, ее лидеры инициировали серию митингов. На одном из них, проходившем в Монреале, Л.-Ж. Папино сравнил ситуацию в Нижней Канаде с положением американцев в 1775 г. Волнения продолжались все лето. В течение нескольких осенних недель вооруженные патриоты контролировали некоторые окрестности Монреаля. В ноябре в самом городе шли уличные бои. Для восстановления порядка были вызваны английские войска. Многие лидеры Партии патриотов были арестованы, другие бежали в долину реки Ришельё. В конце ноября восставшим удалось отбить атаку правительственных войск на Сен-Дени. Однако они были плохо организованы, плохо вооружены, и им не хватало тактического руководства, чтобы надолго удержать завоеванное. Под Сен-Шарлем они потерпели поражение, а затем после яростного сопротивления потерпели окончательный разгром под Сент-Эсташем. Несколько сотен патриотов было убито или ранено, имуществу был нанесен значительный ущерб, а более пятисот мятежников оказалось в тюрьме. Папино вместе с несколькими соратниками бежали в США. Второе, не столь масштабное восстание, начавшееся в ноябре 1838 г., было быстро подавлено. Двенадцать его участников казнили, а 58 человек были отправлены на каторгу в Австралию.

В Верхней Канаде яростный критик «Семейного союза» Уильям Лайон Маккензи и 800 его сторонников, решив воспользоваться отправкой местных войск в Нижнюю Канаду, в начале декабря 1837 г. отправились в поход на Торонто в попытке свергнуть правительство и установить демократическое правление по типу США. Вооруженный вилами, дрекольем и ружьями, но необученный и недисциплинированный этот пестрый отряд радикалов быстро разогнала местная милиция. Оппозиция могущественному «Семейному союзу» была многочисленной, но восстания хотели лишь немногие. После второго неудачного выступления в окрестностях Брентфорда мятеж закончился. Маккензи бежал в США, двое из его помощников были повешены и еще несколько сторонников — сосланы.

Ни первое, ни второе восстание не были удачными, но вместе они оказали существенное влияние на колониальную администрацию. В 1838 г. действие конституции Нижней Канады было приостановлено. Британское правительство, осознав необходимость переоценки ситуации, направило Джона Джорджа Лэмбтона, графа Дарэма в Британскую Северную Америку в качестве генерал-губернатора, наделив его обязанностями определить «форму и будущую систему управления» этих канадских провинций. Отправляясь в путь, «Джек-радикал», лорд Дарэм уже обдумывал план создания союза всех колоний в Британской Северной Америке. Однако ни овая Шотландия, ни Нью-Брансуик не заинтересовались этим проектом и необходимы были решительные действия. Впрочем, и сам Дарэм вскоре убедился, что восстания не являлись отражением «вражды между правительством и народом». Оказавшись в Нижней Канаде, он обнаружил, что «борьба велась не за принципы, а за расу», что «две непримиримые нации внутри одного государства»[202]. Решение проблемы он видел в ассимиляции франкоканадцев. Поскольку они являли собой «старое и консервативное общество в новом, постоянно развивающемся мире», ассимиляция представлялась ему неизбежной; более того, она могла быть ускорена путем объединения Верхней и Нижней Канад. Если это произойдет, то представители очевидного большинства — англоязычных колонистов (около 55 % от общего населения обеих провинций) — будут законным образом господствовать в объединенной ассамблее, и франкоканадцам, низведенным до положения меньшинства, придется отказаться от своих националистических устремлений.

В отчете лорда Дарэма содержались и другие радикальные предложения. Критикуя «узкую, коррумпированную, наглую клику тори» — «Семейный союз», — которая монополизировала власть в Верхней Канаде, он утверждал, что во внутренних делах колониальные правительства должны нести ответственность перед своими избирателями, т. е. он считал, что исполнительная власть (или, говоря современным языком, Кабинет), должна назначаться избранным большинством в ассамблее и пользоваться его поддержкой. Он призывал создать органы самоуправления и местный верховный суд. Он доказывал, что фонд церковных земель, предназначенный для обеспечения дохода государственной Церкви, необходимо ликвидировать; что аграрную и иммиграционную политику нужно реформировать и что необходимо поддерживать обретение населением Британской Северной Америки собственной идентичности, чтобы противодействовать сильному влиянию Соединенных Штатов.

Подобный набор провокационных предложений в то время не мог получить единодушное одобрение. Канадцы французского происхождения были непримиримо настроены против планируемой политики, которую они посчитали, по выражению монреальского епископа Лартига, попыткой «pour nous anglifier, c’est-à-dire nous décatholiser…» («нас англизировать, иными словами, нас раскатоличить»). Англоговорящие тори выразили сомнение в здравомыслии лорда Дарэма и отвергли его отчет как «постыдный и пагубный». Реформаторов обрадовала перспектива создания местного самоуправления внутри той крепости, которую представляла собой Британская империя. А английские парламентарии, готовые объединить провинции, приняли в штыки идею ответственного правительства. Подобно тому как они противостояли индустриализации, оплакивая крах меркантилизма, они не хотели ослаблять административных уз, от которых зависела, по их ощущениям, лояльность колоний метрополии.

В данном контексте энергия, исходившая от южного соседа Британской Северной Америки, оказывала на нее сильное воздействие. Американская революция заставила и британских чиновников, и тори из тринадцати североамериканских колоний с подозрением относиться к демократическим настроениям. На рубеже веков их беспокоило переселение американцев в Верхнюю Канаду и «республиканские принципы», к которым апеллировали в противостоянии колониальным правительствам. Затем в июне 1812 г. США объявили войну Британии и атаковали обе Канады. Поскольку многие колонисты Верхней Канады совсем недавно прибыли туда из Соединенных Штатов, эта провинция казалась «чисто американской колонией». Президент США Томас Джефферсон, убежденный, что поселенцы с готовностью сбросят иго британской власти, полагал, что захват Канады — это «всего лишь дело марша»[203]. К 1812 г. в канадских гарнизонах оставалось едва ли более 2,2 тыс. британских солдат, а сопротивление индейцев продвижению американцев в западной части бассейна Великих озер было подавлено под Типпекано на реке Уобаш[204]. Однако видимость легкой добычи была иллюзорной. Ранний успех благодаря искусной тактике командира 49-го полка генерал-майора Айзека Брока[205] повысил уверенность в своих силах канадской милиции. Текумсе, вождь племени шауни, воины которого были разбиты при Типпекано, встал на сторону британцев; его индейские союзники сыграли решающую роль в победах англичан на Западе в 1812–1813 гг., пока сам вождь не пал под Моравиантауном. В целом американские войска оказались на удивление неуспешными. Одной из их армий командовал генерал слишком полный, чтобы ездить верхом, а на Куинстонских высотах американские ополченцы, ссылаясь на свои конституционные права, отказались выполнять приказ и вторгаться в Верхнюю Канаду. Кроме того, англичанам отчаянно везло, особенно в случае с Лорой Секорд, сумевшей передать в британский гарнизон планы противника, подслушанные ею во время обеда американских офицеров в ее доме[206]. Большинство жителей хотели, чтобы их оставили в покое. Фермеры, которые нашли в британской колонии дешевую землю и низкие налоги, отнюдь не стремились присоединяться к Американской республике.

В начале военной кампании 1813 г. завоеватели попытались рассечь обе Канады, взяв Кингстон. Но сначала они атаковали более легкую цель — город Йорк (Торонто), заняли его, сожгли общественные здания и захватили военные склады. Стычки и перестрелки происходили на Ниагаре в течение всего лета и осени 1813 г. Американцы захватили форт Джордж, но были отбиты под Стони-Криком и Бивер-Демсом. Оставляя форт Джордж, американцы дотла сожгли Ньюарк (Ниагара-он-зе-Лейк). На это англичане ответили яростными репрессиями в Буффало. Одержав победу на озере Эри, американцы удерживали его под своим контролем до конца войны. Затем они вновь переправились через реку Ниагара, но не сумели вновь захватить форт Джордж. Темной ночью на 25 июля усталые войска встретились у Ландис-Лейн в пределах слышимости Ниагарского водопада и вступили в ожесточенную беспорядочную схватку, которая закончилась безрезультатно.

Столкновения происходили и на территории вдоль озера Шамплен и долины реки Св. Лаврентия и на побережье Атлантического океана. Британские войска из Галифакса под командованием одаренного военачальника сэра Джона Шербрука, лейтенант-губернатора Новой Шотландии, вторглись в округ Мэн[207], взяли штурмом Кастейн и удерживали большую часть Мэна в течение всей войны. В августе 1814 г. они атаковали Вашингтон и сожгли немало зданий, включая Белый дом. Однако для большинства жителей Новой Англии и Новой Шотландии война была событием эпизодическим, она почти не сказалась на торговых операциях между американцами и британцами в прибрежных водах. Примерно такие же настроения витали в Нидерландах на переговорах Британии с Соединенными Штатами. В Гентском договоре, подписанном накануне Рождества 1814 г., стороны согласились вернуться к статус-кво 1811 г. Верхняя Канада, как отметили некоторые ее жители, «сохранилась» для Британии. В течение последующих 175 лет многие желающие могли найти своих героев и героинь среди тех, кто участвовал в этой войне. Брок, Секорд и Текумсе были среди них не в последних рядах. Однако, в конце концов, это был всего лишь локальный конфликт.

По англо-американским соглашениям 1817 и 1818 гг. район Великих озер был освобожден от регулярных войск, а 49-я параллель была принята в качестве южной границы британской территории между Лесным озером и Скалистыми горами. Однако американские амбиции и американское влияние не давали покоя многим британским правителям. В 1820-1830-е гг. огромные суммы были потрачены на укрепление Кингстона и строительство канала Ридо между Кингстоном и Байтауном (Оттава), чтобы обеспечить более безопасный и запасной водный путь от Монреаля до Великих озер на случай, если американцы когда-либо захватят контроль над долиной реки Св. Лаврентия. Увеличение числа методистов и баптистов в поселениях первопроходцев в Верхней Канаде рассматривалось как американская угроза Англиканской церкви. И американские школьные учебники, «в которых о Великобритании говорилось не в самых уважительных выражениях», и американские учителя, которые прививали детям «гнусавый выговор», религиозный фанатизм и неискоренимую ненависть к британской политической системе, — все это решительно критиковалось. Если в этих опасениях и было больше паранойи, чем истины, они подпитывались ощущением непрочности британских институтов в отдаленных внутренних районах континента.

Это беспокойство лишь подтвердилось последними судорогами восстаний 1837 г., справедливость этого беспокойства. Уильям Лайон Маккензи, бежавший из Торонто, был с энтузиазмом принят в Буффало. В северных штатах он вместе с другими беглецами быстро нашел поддержку, которая позволила им организовать серию пограничных налетов, чтобы вызвать страх и неуверенность в британских колониях. В 1838 г. часть мятежников создала тайное общество, называвшееся «Ложи охотников», с целью освобождения Верхней Канады от «британского рабства»; они организовали несколько небольших вторжений туда. В «Ложах» быстро стали доминировать американцы. По некоторым оценкам, численность тайного общества превысила 40 тыс. человек. Среди его наиболее дерзких попыток дестабилизировать отношения между Британией и Соединенными Штатами были сожжение парохода «Сэр Роберт Пиль» в районе архипелага «Тысяча островов»[208] и взрыв памятника Айзеку Броку на Куинстонских высотах в 1840 г. Хотя Л.-Ж. Папино отказался поддержать также пограничные рейды в Нижнюю Канаду и первый налет 6 февраля 1838 г. окончился унизительным провалом, лидеры мятежников создали в самой колонии впечатляющую подпольную организацию «Братья-охотники» («Les frères chasseurs»). В последние месяцы 1838 г. несколько тысяч инсургентов подняли второе восстание. Оно было быстро подавлено, но горькие воспоминания о событиях 1837–1838 гг. еще долго сохранялись в памяти и французов, и англичан.

Знаменательно, что постоянные уговоры американцев сбросить тиранию и гнет Британии никогда не казались канадцам очень убедительными. В 1760–1840 гг. британские колонии были неразрывно связаны со страной-матерью не только узами чувств и финансовой зависимости, но также единой системой управления и торговыми отношениями. Не считая франкоканадцев, большинство населения колоний имели корни в Британии; значительное их число прибыло на север — на британскую территорию — из Соединенных Штатов после Американской революции. По меркам того времени суммы, расходуемые Британией на колонии, были огромными. Год за годом эти расходы на военное строительство и на содержание войск вливались в денежный оборот колоний. В частности, войска потребляли так много канадской пшеницы, что купец Ричард Картрайт заявил в 1792 г.: «До тех пор пока британское правительство будет считать, что оно поступает правильно, нанимая людей и отправляя их сюда поедать нашу муку, наши дела будут идти превосходно».

Для тех, кто переселялся в колонии, процесс освоения земли и «отвоевания» ее у дикой природы принимал эпический размах. Колониальные сообщества образовывались в процессе борьбы за выживание в новой окружающей среде. Экономика колоний и расширение ее границ зависели как от труда мужчин и женщин, так и от местных ресурсов. Когда верховный судья Нижней Канады Уильям Смит написал в 1787 г., что «люди, а не деревья составляют богатство страны», он создал базовое уравнение: народ есть власть и процветание. Численность населения являлась мерой успеха и прогресса. Пользуясь этой простой шкалой, можно увидеть замечательный рост населения в 1760–1840 гг. Число поселенцев-европейцев — в колониях считали только их — выросло в 16 раз; к 1841 г. в Британской Северной Америке проживало более 1,5 млн человек неаборигенного населения. Численность индейцев уменьшилась за эти же 80 лет в 10 раз.

В 1760–1800 гг. иммиграция на территорию Британской Северной Америки носила произвольный характер. У Британии не было ясного плана по заселению своих заокеанских территорий. Английский парламент, убежденный в том, что эмиграция подорвет мощь нации, по большому счету выступал против переселения британцев в колонии. Поэтому британские чиновники, стремясь обеспечить безопасность населенной католиками-акадийцами Новой Шотландии после основания Галифакса в 1749 г., поощряли заселение ее «иностранными протестантами», приезжавшими в основном из долины реки Рейн. Думая о защите колоний безопасности, они также приглашали оставаться там тех солдат, чьи полки в Америке оказывались расформированными, предлагая им земельные наделы. Но в течение пятнадцати лет после 1760 г. было принято считать, что Канада и Новая Шотландия будут заселены первопроходцами, которые сами начнут продвигаться на север с территории уже сложившихся колоний Британской Северной Америки. Прокламации, в которых сообщалось о наличии свободной земли в обеих этих колониях, предназначались для жителей Массачусетса, Коннектикута, Пенсильвании и Нью-Йорка. Однако только Новая Шотландия привлекла значительное число переселенцев — и лишь в тот промежуток времени, когда было запрещено селиться к западу от Аппалачей. Поселенцев и мехоторговцев привлекали Квебек и Монреаль, но этих людей было мало. Губернатор колонии Квебек Гай Карлтон писал, что немногочисленные мигранты «предпочтут длинные, неприветливые зимы Канады более жизнерадостному климату и более плодородным землям южных провинций Его Величества»; разве что в случае «катастрофы, о которой не хотелось бы и думать», колония останется территорией франкоканадцев.

Часть мигрантов пересекла Атлантический океан по собственной воле. В 1770-е гг. примерно 1 тыс. человек решились оставить свои фермы в Йоркшире, где росла арендная плата, и поселиться в имении Майкла Франклина — крупнейшего чиновника Новой Шотландии. Десятилетием ранее энергичный, умевший убеждать людей земельный спекулянт Александр Макнатт привез в свои огромные угодья в Новой Шотландии 600 ирландцев. Однако власти сразу оценили «опасность для Ирландии потери такого количества населения», и подобная практика была тотчас же запрещена. Тем не менее, игнорируя правила, ирландцы регулярно продолжали проникать на остров Ньюфаундленд вместе с рыбаками, а с 1770-х гг. в Канаду стали перемещаться небольшие группы шотландцев из Хайленда[209], заселяя земли по берегам залива Св. Лаврентия.

Куда более значительными оказались потоки миграции, вызванные событиями Американской революции. В 1783–1784 гг. большое число военнослужащих и гражданских беженцев, сохранивших во время революции верность британской Короне, покинули штаты, только что объявившие о своей независимости, и перебрались в Британскую Северную Америку. Примерно 35 тыс. этих лоялистов оказалось в Новой Шотландии, а около 9 тыс. — в Квебеке. Влияние этого потока оказалось огромным. Население полуострова Новая Шотландия сразу выросло вдвое; к северу от залива Фанди, где еще в 1780 г. проживало менее 1,75 тыс. человек европейского происхождения, спустя всего несколько лет 14–15 тыс. лоялистов господствовали в новой колонии Нью-Брансуик. Вероятно, еще 1 тыс. лоялистов осела на все еще малонаселенных островах Сент-Джон (после 1798 г. переименованный в остров Принца Эдуарда) и Кейп-Бретон (который в 1784 г. обрел статус отдельной колонии и оставался таковой вплоть до 1820 г.). Что касается внутренних районов, то примерно 7 тыс. лоялистов заняли практически пустовавшие до этого земли в верхней части озера Эри, на Ниагарском полуострове[210], вокруг залива Куинт и вдоль северного побережья залива Св. Лаврентия. Еще 1–2 тыс. лоялистов расселились в устье реки Ришельё, рядом с озером Сент-Франсис и в нижнем течении реки Оттава.

Как группа лоялисты имели друг с другом мало общего, кроме опыта переселения с обжитых мест. Военные и гражданские, чернокожие, белые и ирокезы, образованные и неграмотные, богатые и бедные, они были потомками первых колонистов и недавних переселенцев, проживавшими прежде во всех бывших тринадцати колониях Британии и представлявшими все социальные слои колониальных обществ. И хотя в сложившейся мифологии принадлежность к лоялистам обычно ассоциируется с обладателями гарвардских дипломов, бывшими владельцами брошенных плантаций, богачами и чиновниками высокого ранга, обладающими родословной, восходящей к пассажирам «Мэйфлауэра»[211], таких среди лоялистов, несомненно, было меньшинство. Большинство же составляли обычные люди: владельцы небольших ферм, ремесленники, наемные работники, мастеровые, и члены их семей. Среди приехавших в Новую Шотландию, было около 3 тыс. чернокожих, в основном беглых рабов. Они селились отдельно от белых неподалеку от Шелбурна, Дигби, Шедабукту, а также в Галифаксе. Их надежды обрести самостоятельность редко воплощались в реальность, и в 1792 г. почти 1,2 тыс. чернокожих из Новой Шотландии отправились в Сьерра-Леоне[212]. Среди тех, кто двинулся на территорию к северу от Великих озер, было и почти 2 тыс. индейцев, в основном ирокезы из Ирокезской конфедерации (Конфедерации шести племен), которых вел вождь племени мохоук Джозеф Брант. За их лояльность британской Короне и за понесенные в войну потери им были дарованы земли на реке Гранд-Ривер.

Несмотря на патетические заявления лоялистов насчет верности, такие как, например, эпитафия на могиле Томаса Гилберта в Гейджтауне (Нью-Брансуик): «Он был известен преданностью своему Королю в 1775 г.», не многие из них являлись доктринерами. Захваченные борьбой, расколовшей все сообщества пополам, многие лоялисты посчитали, что мятежным вигам не удастся одержать верх над властью Британии. Другие вообще выбрали «лоялистскую» позицию под влиянием тех решений, которые приняли их друзья (или враги). Как показала жизнь, они сделали неверную ставку и поэтому, проиграв, должны были уйти. Были и такие, кто пришел на север просто потому, что там раздавали землю и продовольствие. Губернатор Новой Шотландии Джон Парр был определенно прав, когда заявил, что «большинство из тех», кто прибыл в Шелбурн — главный распределительный пункт, «были не так уж озабочены лояльностью — это было слово, из которого они просто извлекали выгоду».

Вне зависимости от причин переезда на новых местах большинство лоялистов столкнулись с трудностями. Некоторые из них жаловались больше по привычке, но для большинства испытания оказались вполне реальными. Обратившаяся за медицинской помощью группа лоялистов из Новой Шотландии сводила причины своих мучений к «тяжелому труду, неустроенности Жилья, продуваемым Хижинам, Длительному Недоеданию и Недоброкачественным Продуктам». Недовольство было естественным следствием условий, порожденных таким массовым наплывом населения. Надо было прокормить тысячи людей. Сначала нужно было провести межевание и отвести земельные участки, прежде чем новички смогли их получить. Спрос на продовольствие, на семена и на предметы первой необходимости привел к повышению цен. Нестабильность социальных и экономических условий в жизни на фронтире вызывала трения между самими лоялистами, между лоялистами и старожилами, а также между лоялистами и теми «поздними лоялистами», которые прибыли после них. Особенно много так называемых «поздних лоялистов» было в Верхней Канаде. В колонию хлынули переселенцы из Нью-Йорка и Пенсильвании, привлеченные доступностью хорошей, дешевой земли и поддерживаемые после 1791 г. лейтенант-губернатором Симко, который восторгался сельскохозяйственным опытом американских пионеров. Среди них были квакеры, меннониты и другие пацифисты, вызывавшие неприязнь в родных местах по причине своего неучастия в событиях 1776–1783 гг. К 1812 г. в Верхней Канаде проживало примерно 80 тыс. человек. Приблизительно 80 % из них являлись выходцами из США, но не более четверти из них составляли лоялисты и их потомки.

Как почти все иммигранты вообще, переселенцы, прибывавшие в Британскую Северную Америку, были относительно молоды. Подавляющее большинство в их сообществах составляли дети и молодежь. В этих сообществах люди рождались закономерно чаще, чем умирали. Женщины, обычно выходившие замуж в возрасте чуть старше 20 лет, как правило, имели по нескольку детей. В результате наблюдалась мощная динамика, о чем свидетельствовал опыт одного из миссионеров в Нью-Брансуике, который с 1795 по 1800 г. обвенчал 48 супружеских пар, крестил 295 младенцев и похоронил 17 человек. Хотя в конце XVIII в. в Квебек прибыло мало иммигрантов, но и там преобладали подобные реалии. В течение всего XIX в. население этой колонии фактически удваивалось в течение каждых 25–27 лет. Это составляло приблизительно 2,8 % годового прироста — показатель, который в наши дни характеризует рост населения во многих африканских и азиатских государствах, столкнувшихся с проблемой «демографического взрыва».

С наступлением XIX в. трансатлантическая миграция в Британскую Северную Америку увеличилась. Прежде туда отправлялись почти исключительно жители шотландского Хайленда; после 1815 г. среди переселенцев можно было встретить выходцев из любых частей Британских островов, но больше всего было ирландцев. Масштабы эмиграции приняли огромные размеры. Согласно официальным данным (вероятно, заниженным), в Британскую Северную Америку с Британских островов в первой половине XIX в. отправился 1 млн человек. Не менее 60 % из них пересекли Атлантику до 1842 г., когда английский писатель Чарльз Диккенс, посетив Монреаль, увидел эмигрантов, которые сотнями «сидят на пристанях возле своих ящиков и сундучков…»[214].

Эти потоки миграции во многом были результатом изменения ситуации в самой Британии, население которой росло значительно быстрее, чем в других европейских странах. Насчитывая не более 13 млн человек в 1780 г., Соединенное Королевство[215] к 1831 г. имело уже более 24 млн жителей. Современники вместе с преподобным Томасом Мальтусом, чей нашумевший труд «Опыт о законе народонаселения» («An Essay on the Principle of Population») был опубликован в 1798 г., в основном объясняли это явление повышением рождаемости. В то же самое время началось разрушение традиционного британского образа жизни под влиянием сельскохозяйственной и промышленной революций. В Англии процесс огораживания покончил с открытыми полями, общинными землями, заменив коллективное ведение фермерского хозяйства компактными индивидуальными земельными наделами. В Шотландии попытки англичан разрушить традиционное клановое общество и развить экономику Хайленда привели к тому, что горные долины превратились в пастбища для овец. В Ирландии выращивание картофеля позволило быстро растущему сельскому населению выживать, до бесконечности деля свои фермы настолько, что к 1821 г. плотность сельского населения Ирландии была самой высокой в Европе.

Последствия перемен повсюду оказались глубоко разрушительными. К 1815 г. ирландцы, по словам французского историка Эли Алеви, превратились в «сплошной пролетариат — невежественный, нищий, полный суеверий и необузданный». Шотландские лендлорды поначалу пытались переселить вынужденно покинувших свои дома мелких арендаторов на побережье, где те могли бы промышлять рыбной ловлей и сбором водорослей. После 1815 г. масштаб сжигания бурых водорослей[216] уменьшился, а попытки повысить эффективность земледелия в Хайленде продолжались, сопровождаясь массовыми и часто жестокими выселениями, которые в народе стали называть «чистками». Применение новых ротаций севооборота, научных методов ведения сельского хозяйства и других усовершенствований привело к значительному росту продуктивности английского сельского хозяйства. Лишенные прав выпаса на открытых общинных пастбищах скваттеры и мелкие арендаторы были вынуждены пополнять ряды сельских батраков, уходить в растущие города или же бороться за выживание на своих одном-двух акрах земли, подряжаясь при этом работать дома на ручных ткацких станках или вязать на рамах. Эти решения часто вели к нищете. Заработки батраков были безнадежно низкими. В первые годы промышленного переворота жизнь в городах для неквалифицированных работников была очень трудной; они не были приучены к фабричной трудовой дисциплине; работа часто бывала не только изнурительной, но иногда и опасной; рабочий день был длинным, зарплаты низкими, а условия жизни тяжелыми. В прежние годы можно было по договору зарабатывать дома на сносную жизнь прядением или ткачеством, однако в начале XIX в. технические усовершенствования и расширение фабричного производства уменьшили спрос на эти виды деятельности и оплату такого труда. Долгие часы работы приносили семье всего лишь один-два пенса в день, чего не всегда хватало даже на скудное питание, состоящее из муки грубого помола, пахты и картофеля.

Нищета и безработица особенно усилились, после того как герцог Веллингтон окончательно разгромил Наполеона при Ватерлоо в 1815 г. Многие тысячи солдат, моряков и других военнослужащих, которые участвовали в войне в Европе, вернулись домой в поисках работы, когда страна переживала спад в отраслях промышленности, развивавшихся в военное время, а цены на пшеницу с наступлением мира упали. Авторитетные обозреватели оценивали количество нуждавшихся почти в 15 % от всего населения Великобритании и предполагали, что на улицах Лондона промышляет до 120 тыс. нищих детей — двойников диккенсовского Оливера Твиста. Вслед за призывами Мальтуса священники предостерегали прихожан насчет «неуместности и даже аморальности вступления в брак», если они не в состоянии обеспечивать своих детей, но эти призывы едва ли могли решить столь глобальную проблему.

В век господства британской промышленности, убеждал Патрик Кохун[217] в своем «Трактате о населении, богатстве и ресурсах Британской империи» («A Treatise on the Population, Wealth, and Resources of the British Empire», 1814), решением данной проблемы становится эмиграция. Перенаселение и экономическая стагнация могут быть скомпенсированы эмиграцией в колонии, где люди смогут потреблять британские промышленные товары и поставлять сырье для британских фабрик. Для таких аргументов пришло время. К 1815 г. широко признавались положительные стороны эмиграции. В феврале того же года первое с 1749 г. официальное сообщение об эмиграции появилось в эдинбургских газетах под заголовком «Либеральное напутствие переселенцам» («Liberal Encouragement to Settlers»). В течение последующих 25 лет (и далее) проблема эмиграции оставалась темой, к которой в Британии проявлялся существенный интерес. Ее поднимал в «Дон Жуане» (1824) и лорд Байрон: «Печальный результат страстей и картофеля / Двух сорняков, которые ставят в тупик наших экономических Катонов»[218]. Правительственные программы переселения, инициативы крупных землевладельцев, запросы парламентского комитета, филантропические рискованные начинания, нормативы, регулирующие «эмиграционный бизнес», и «теории колонизации» формировали эмиграционные потоки. Тем не менее перемещение из Британии в Британскую Северную Америку в этот период представляло собой по преимуществу переезд семей и отдельных индивидуумов от трудностей, преследовавших их на родине, в поисках более сносной жизни в колониях. Переселение было прагматическим выбором людей, жизнь которых была разрушена; большинство из них были относительно бедными (но не нищими); их надежды на скромные удобства и безопасность являлись ограниченными. Во всем этом почти не было утопической мечтательности.

Во время плавания через Атлантику эмигранты часто претерпевали ужасающие трудности. Многие корабли, использовавшиеся в «эмиграционном бизнесе», были мало для этого приспособлены. Они зачастую попадали в шторм. Плавания могли продолжаться 11–12 недель; в Квебек редко какое судно доходило ранее чем за 30 дней. Людей загружали в темные, грязные трюмы в неимоверных количествах. Только с 1835 г. от хозяев и капитанов кораблей требовалось, чтобы на борту имелся необходимый запас провианта, который обычно состоял лишь из питьевой воды, галет и овсяной каши. О том, как проходили эти путешествия, становится понятно из переписки агентов эмиграционных служб с чиновниками: «грязные постели», «жуткое зловоние», «сотни людей <…> сбившихся в кучу». Суда, занятые на перевозке леса, обратным рейсом на запад обычно доставляли эмигрантов. Чтобы их разместить, можно было поставить лишенные комфорта двухъярусные койки вдоль бортов на нижней (грузовой) палубе; на каждое спальное место приходилось по 1,8 кв. м (6 кв. футов). (На корабле водоизмещением 400 т эта грузовая палуба составляла примерно 30 м / 100 футов в длину и 7,5 м / 25 футов в ширину.) На этом пространстве, имеющем по 32 койки с каждой стороны и лишенном света или вентиляции, если не считать люков, можно было перевозить через Атлантический океан 200 человек по положению, действовавшему с 1803 г., и 300 человек по постановлению от 1828 г. (тогда по центру, по-видимому, ставился еще один ряд коек). При этом многие корабли брали на борт больше пассажиров, чем разрешалось по закону. Когда после одного из рейсов, совершенных в 1820-е гг., судно «Джеймс» прибыло в Галифакс, из 160 пассажиров, севших на корабль в Уотерфорде, 5 человек умерло в море, и еще 35 человек высадили на острове Ньюфаундленд, поскольку они были очень больны и не могли продолжать плавание. У остальных был тиф, причиной которого лейтенант-губернатор провинции посчитал «скудное питание во время плавания <…> переполненность корабля, грязь и <…> отсутствие медицинской помощи».

В 1832 г. холера собрала обильную жатву в тесных пространствах кораблей с эмигрантами на борту. В течение всего лета этого года суда добирались до портов Британской Северной Америки после мучительных переходов, сопровождавшихся смертями и болезнями. И хотя все такие корабли останавливали на острове Гросс-Иль (Grosse Ile), расположенном в 30 милях от города Квебека, а правила карантина становились все строже, в июне эпидемия добралась до него и до Монреаля. В течение недели заболели более 250 человек, а в середине июня, когда эпидемия достигла своего апогея, в каждом из этих городов ежедневно умирало по 100 человек. По всей долине реки Св. Лаврентия были организованы санитарные посты (boards of health) и карантинные изоляторы, однако панические настроения продолжали распространяться. Девятнадцатого июня еврейский купец Александр Харт писал из Монреаля:

Школы и лавки были закрыты, работа шла только там, где заготавливали доски толщиной в 1 дюйм для гробов. Когда в сентябре эпидемия закончилась, число жертв в Квебеке оценивалось почти в 3,5 тыс. человек, в Монреале — еще почти 2 тыс. человек плюс несколько сотен умерших в Верхней Канаде и в восточных провинциях. Двумя годами позднее вторая эпидемия унесла жизнь 1,25 тыс. человек в Верхней и Нижней Канадах, не считая смертельных случаев в Новой Шотландии и в Нью-Брансуике.

В 1801–1815 гг. в Британскую Северную Америку приехали примерно 10 тыс. человек из разных районов Хайленда и с островов Шотландии. В этой волне иммиграции важнейшую роль играл один человек — Томас Дуглас, граф Селкирк. Этот богатый, энергичный человек, которого глубоко волновало бедственное положение хайлендеров, очаровали перспективы Америки и привлекали идеи основоположников политэкономии, посвятил свою жизнь созданию шотландской колонии в Британской Северной Америке. В 1803 г. он сопровождал 800 эмигрантов в плавании с Гебридских островов до Острова Принца Эдуарда, где приобрел для них землю. В следующем году лорд Селкирк находился в Верхней Канаде, выкупив землю неподалеку от озера Сент-Клер, чтобы создать там свое второе поселение, которое получило название Болдун.

Однако территория эта оказалась болотистой и опасной для здоровья, а кроме того, власти Верхней Канады весьма прохладно восприняли мечту лорда Селкирка о создании здесь процветающего гэльского[219] сообщества в качестве оплота против экспансии США и их влияния в этой колонии, так что этому проекту не суждено было воплотиться в реальность. К 1812 г. он сосредоточил свои интересы на Западе, получил огромное земельное пожалование от КГЗ. Дарованные земли располагались на реках Ред-Ривер и Ассинибойн. До 1815 г. почти 350 шотландцев переселились на реку Ред-Ривер. Но маленькая колония страдала от многих трудностей, включая сопротивление со стороны СЗК, наводнений и полчищ саранчи. В 1820-е гг. колония стала расширяться, причем ее рост обусловливался не постоянным притоком шотландских переселенцев, как предполагал лорд Селкирк, а тем, что туда переселялись бывшие служащие КГЗ со своими туземными женами и увеличивавшиеся в своей численности метисы-католики, связанные с монреальскими торговцами пушниной кровным родством, а также той ролью, которую они играли в качестве охотников на бизонов и поставщиков провизии. Однако самым важным из всех начинаний лорда Селкирка стала его книга, опубликованная в 1805 г., «Наблюдения над нынешним состоянием горных районов Шотландии с точки зрения причин и возможных последствий эмиграции» («Observations on the Present State of the Highlands of Scotland, with a View of the Causes and Probable Consequences of Emigration»). В ней он оспаривал аргументы тех, кто выступал против эмиграции, и отстаивал права людей, которые крепко держались за свою независимость и создавали фермы в лесах Новой Шотландии, Острова Принца Эдуарда и Верхней Канады, чтобы сохранить собственный традиционный образ жизни. Эта книга оказала огромное влияние на общественное мнение Британии относительно эмиграции.

В течение десятилетия, начавшегося в 1815 г. после подписания мирного договора с Францией, британское правительство, столкнувшись с проблемой обнищания собственного населения, а также с проблемой эмиграции этого населения во враждебные с недавних пор США и осознав необходимость стимулировать заселение Верхней Канады, где доминировали американцы, предложило поощрять колонизацию Британской Северной Америки за счет оказания помощи квалифицированным работникам при переезде туда. В общей сложности примерно 6,5 тыс. демобилизованных солдат, безработных ткачей с их семьями из шотландских долин и католиков из некоторых беднейших районов Ирландии и других людей были переправлены через Атлантический океан и расселены на выделенных для них землях в Питерборо, Перте и по берегам реки Ридо в Верхней Канаде. Кое-кто называл эти усилия «вышвыриванием бедняков», однако в целом они были успешными, поскольку предоставляли для иммигранта шанс начать новую жизнь. Кроме того, благодарные отзывы тех, кто воспользовался такой возможностью, несомненно, способствовали дальнейшему росту эмиграции. Однако вместе с тем проекты помощи переселенцам требовали больших затрат и было решено их не продолжать.

Исполнение отдельных пунктов правительственной программы вскоре взяли на себя частные корпорации, которые стали заниматься колонизацией. Основанная в Англии в 1824 г. Канадская компания (the Canada Company)[220], например, приобрела почти 2,5 млн акров земли в Верхней Канаде, из которых более 1 млн акров примыкали к озеру Гурон. К 1830 г. 50 тыс. акров из этих земель были проданы, появилась маленькая уютная деревня Гуэлф, продолжалось строительство и в окрестностях Годрича. Несмотря на слухи о том, что служащие компании действовали бесцеремонно, и на заявление одного из самых колоритных ее наемных работников — Уильяма (Тигра) Данлопа насчет того, что компания игнорировала права поселенцев, по мнению многих, ее энергичная программа освоения территорий в значительной мере способствовала развитию Верхней Канады в 1830-е гг. Канадская компания имела своих представителей во всех крупных портах Британии и Ирландии, которые совместно с агентами других компаний, таких как Земельная компания Нью-Брансуика и Новой Шотландии или Британско-американская земельная компания, активно действовавшая в Восточных Тауншипах Квебека, распространяли географические карты, брошюры и рекламные объявления в большинстве крупных городов, в городках и деревнях Британии. В 1820— 1830-е гг. эта информация вдохновляла индивидов и целые семьи уезжать в Британскую Северную Америку.

В начале 1830-х гг. сельская Англия столкнулась с волнениями, которые получили название беспорядки «Капитана Свинга»[221]. Сельские батраки жгли амбары и ломали молотилки, требуя повышения оплаты труда и работы в зимний период. Под давлением беспорядков многие сельские приходы стали субсидировать эмиграцию как вид гуманитарной помощи самым бедным своим членам и безработным. Таким образом, в обе Канады приехало около 20 тыс. человек, прежде чем этот поток иссяк из-за того, что в самой Британии положение дел изменилось, а в обеих Канадах началось восстание 1837 г. Все эти локальные, спорадические, кратковременные и плохо документированные инициативы ускользали от внимания историков, пока Уэнди Камерон и Мэри Макдугалл Мод не изучили деятельность Петуортского эмиграционного комитета (Petworth Emigration Committee), который в 1832–1837 гг. переправил в Верхнюю Канаду более 1,8 тыс. человек из Суссекса и соседних графств на специально зафрахтованных кораблях. Исследователи пришли к выводу, что большинство из переселенцев, эмигрировавших по этой линии, хорошо приспособились, повысили свой жизненный уровень и внесли значительную лепту в развитие колонии. Куда менее ясным представляется вопрос, насколько их отъезд способствовал улучшению ситуации в приходах, которые они оставили. В целом, по всей видимости, усилия, приложенные Петуортским эмиграционным комитетом, и понесенные им расходы больше помогли Новому Свету, чем Старому.

Главное, о чем в данной связи не стоит забывать, — это мобильность британского населения. В начале XIX в. миллионы людей переезжали из одной деревни в другую, пересекали границы приходов, устремлялись в растущие города или отплывали на кораблях в колонии. Те, кто предпочитал покинуть родину, зачастую принимали это решение, а также выбирали место под влиянием брошюр, путеводителей и описаний, содержавших довольно однообразные увещевания и советы. Среди сотен изданий, зазывавших читателей в Британскую Северную Америку, были книжки Эндрю Пикена «Обе Канады, привлекательные в наши дни для предприятий переселенцев, колонистов и состоятельных людей» («The Canadas, as they at Present Commend Themselves to the Enterprize of Emigrants, Colonists and Capitalists») и Уильяма Кейттермоула «Эмиграция: преимущества эмиграции в Канаду» («Emigration: The Advantages of Emigration to Canada»). Агенты прочесывали районы, печально известные своим «лишним» населением, добавляя непосредственное общение с людьми к этим письменным предложениям. Переселенцы, уже оказавшиеся в колониях, высылали своим родственникам наличные деньги или оплаченные проездные билеты. Судовые агенты также объезжали сельские районы Британии, набирая пассажиров. Но пожалуй, самыми действенными были письма тех, кто, прибыв в колонии до 1820 г., сообщал о своих достижениях и о возможностях, предоставляемых новыми землями: «Строевого леса мы имеем в изобилии»; «у нас много хорошей пищи и грога…»; «Мальтуса здесь не поймут»; «Умоляю тебя, удержи Энтони в мукомольном деле <…> ибо таким способом здесь он сможет очень хорошо зарабатывать»; «перспективы, которые открываются перед тобой здесь, равны десяти к одному по сравнению с тем, что ожидает тебя на родине»; «Англию я люблю больше, чем Канаду, но в Англии слишком много народа, а здесь людей не хватает». Поскольку первопроходцы редко писали о трудностях, с которыми сталкивались, и о мучивших их сомнениях, их письма были убедительными. По сравнению с Британией новая страна предлагала высокие заработки, дешевую землю и хорошие перспективы. Поэтому десятки тысяч людей решались пересечь Атлантику. Они продавали фермы, собирали все свои скудные сбережения и начинали новую жизнь.

Формы, которые приобретала эта новая жизнь, частично зависели от того, где и когда она начиналась. В связи с тем, что рыбный промысел породил прочные связи между английскими портами и особыми поселениями на острове Ньюфаундленд, эмигранты из Сомерсета имели склонность скапливаться в заливе Тринити-Бей, а переселенцы из Девона — в заливе Консепшн-Бей. Таким же образом ирландцы тяготели к Сент-Джонсу и к южным районам полуострова Авалон. Поскольку большинство из них прежде проживали всего лишь в нескольких приходах на юго-западе Англии и на юго-востоке Ирландии, вновь прибывавшие, скорее всего, с большой долей вероятности оказывались среди людей, близких им по воспитанию и образу жизни. Их общественные нормы, верования, даже привычные для них говор и манера исполнять песни не сильно отличались от тех, с которыми они сталкивались на новом месте. И эти особенности сохранялись. Конечно, на острове Ньюфаундленд, изолированные и относительно удаленные друг от друга селения которого приняли мало пришельцев с середины XIX в., все эти особые черты дожили до XX в.

В Верхней Канаде, напротив, нормой стало смешение. Хотя шотландцы предпочитали совместное проживание на определенных территориях, а ирландцы, составлявшие большинство среди тех, кто приплывал после 1815 г., обычно заселяли менее плодородные земли позади уже занятых участков на береговой линии озера Онтарио к северу и востоку от Кингстона, в обеих группах имелись как католики, так и протестанты. Не многие шотландцы, ирландцы и англичане селились в тауншипах, где проживали только их соплеменники, но если так случалось, то они, скорее всего, находились среди людей, приехавших из самых разных частей своего отечества. Таким образом поселенцы знакомились с обычаями и мнениями, которые отличались от их собственных, и неизбежно их старые привычки начинали меняться. Кроме того, расчистка сотни акров земли от леса в Верхней Канаде требовала совсем других навыков, чем те, с помощью которых им надо было прокормить свои семьи, обрабатывая акр ирландской земли или выплачивая ренту английскому арендодателю. Большинство колонистов создавали похожие друг на друга фермы для удовлетворения собственных потребностей. Немногочисленные культуры выращивали в разных местах на продажу, но иногда огороды демонстрировали приверженность традиционным продуктам питания и вкусам. В домах стиль мебели, расцветка тканей и использование пространства подражали старой родине; то тут, то там фасады воспроизводили архитектурные идеи, перенесенные через Атлантику. Однако в целом условия жизни в Новом Свете смягчали остроту восприятия традиций. В Верхней Канаде в большей степени, чем в Приморских колониях, а там в большей степени, чем на острове Ньюфаундленд, сложное многообразие региональных говоров, верований и практик, столь характерных для Старого Света, исчезло в утилитарном сплаве присущих Северной Америке порядков, действительно сделавших колонии Новым Светом.

Рассмотрим четыре образа. Сначала рыбак. Это отважный, видавший виды человек, знакомый с ветрами, приливами и местными течениями, мастер на все руки, способный тяжким трудом вырывать свое пропитание у коварного моря. Образ рыбака получил широкую известность благодаря популярной песне: «Ise the bye who builds the boat / And ise the bye that sails her / Ise the bye who catches fishes / And takes them to Liza» («Я тот парень, кто строит лодку, / И я тот парень, кто смело вдаль на ней идет, / Я тот парень, кто ловит рыбу, / И Лизе весь улов домой везет»)[222]. Следующий образ — торговец пушниной, «вояжёр», с мускулистыми руками, вольнолюбивый, красовавшийся в одеянии, подпоясанном ярким поясом, и в пестрой вязаной шапочке. Его жизнь — смесь опасности, тяжелого труда и духа товарищества. Либо, по словам «просоленного жителя Оркнейских островов[223]», «вояжёры» были прижимистыми и понятливыми людьми, но при этом им не хватало воображения и упорства, поскольку они спокойно мирились со своим статусом в иерархии в КГЗ. Третий образ — лесоруб, переселенец, который в зимние месяцы занимался рубкой «всякого рода древесины» в ущерб делам на собственной ферме, как считали некоторые; он необычный дровосек, который после многих месяцев уединенной жизни и очень опасной работы в лесу весной срывается в пьяный разгул, как считали другие. В любом варианте он «расточитель, склонный к злодейству и бродяжничеству», от которого более почтенным поселенцам рекомендовалось прятать своих дочерей. И наконец фермер, выносливый йомен[224], вся жизнь которого является «стремлением к безгрешности и умиротворению»; он ведет «свою родословную от библейских патриархов», и сама природа воздает ему должное. Фермер каждый вечер сидит у камина в своем уютном домике, восхищаясь добродетелью и счастьем своего семейства «под приятное и прибыльное жужжание прялки».

Эти общие представления о людях, населявших Британскую Северную Америку в ранние периоды ее истории, создают яркую картину тех экономических основ, на которых держались колонии. Разумеется, здесь существовали и иные способы заработать себе на жизнь. В небольших городках имелись свои лавочники, священники, сапожники, каретных дел мастера и т. д. В более крупных городах трудились юристы, купцы и предприниматели. И это без учета жизненно важных трудов женщин в городах и в сельской местности. Однако основными видами хозяйственной деятельности, поддерживавших экономику колоний, являлись именно рыболовство, пушной бизнес, рубка леса и фермерство. По терминологии экономистов, это были «базовые отрасли» Британской Северной Америки, и люди, занятые в них, считались узнаваемыми «канадскими» типажами. Впрочем, как большинство стереотипов, эти популярные представления наряду с крупицами истины содержали в себе много вымысла. Скорее они пригодны для создания легенд, нравоучительных басен и карикатур, чем для написания реалистических портретов. И то, что они остались в литературе, театре и в музеях, которые прославляют и воссоздают «более размеренные» колониальные времена, требует вдумчивых размышлений о той роли, которую эти виды деятельности, профессии играли в жизни наших предшественников.

В 1760–1780 гг. ньюфаундлендское рыболовство в основном было сезонным промыслом, управлявшимся из Европы. Во время Американской революции оно было разрушено вербовкой рыбаков в Британский флот и налетами каперов, поэтому при восстановлении промысла после 1783 г. на складах накопилось слишком много сушеной трески. Цены на нее упали, и купцы несли большие убытки. Последовала череда банкротств. С возобновлением войны между Британией и Францией в 1793 г. сезонный вылов рыбы сократился, а к 1800 г. население Ньюфаундленда в летний период на 90 % состояло из постоянных жителей острова, которые производили 95 % от общего экспорта местной трески. Один британский военно-морской офицер указал в докладе, что «из места рыболовного промысла остров внезапно стал превращаться в Колонию, где как-то незаметно очень большое количество Людей каждый год стало оставаться на Зиму, обзаведясь Домами, Землей и Семьями». Данное преображение быстро приняло долговременный характер за счет резкого увеличения доли приезжавших туда женщин с детьми.

Эти изменения произвели настоящий переворот в жизни Ньюфаундленда. Вплоть до конца 1770-х гг. рыболовный промысел был представлен тремя отчетливо выраженными социальными группами. Купцы, проживавшие в Британии или Ирландии, организовывали промысел, управляли складами на острове и поддерживали огромную сеть международных торговых связей. Лодочники (или поселенцы), местные жители или сезонные владели лодками и снастями для прибрежного лова и приобретали припасы у купцов, которым продавали свой улов. Третью группу составляли простые работники (как местные, так и сезонные). Они ловили рыбу для лодочников или для тех купцов, кто содержал собственные лодки на свои деньги. Но сокращающееся число работников по договору или сезонных рыбаков, а также рост цен на снасти и продукты питания (в этот период они удвоились, тогда как цена на рыбу выросла не более чем на 50 %) поставили лодочников в особо тяжелое положение. Все чаще и чаще они набирали команды из своей родни, тогда как их жены и дети занимались разделкой рыбы на берегу. Фактически лодочники спустились вниз по социальной лестнице, оказавшись на одной ступени с обычными рыбаками. Как только это произошло, они начали выращивать картофель и огородные культуры, содержать одну-двух свиней, охотиться и, возможно, собирать дикие фрукты и ягоды. По стечению обстоятельств охота на тюленей активизировалась, и это стало давать им небольшую, но столь важную прибавку к их рыбацким заработкам. Центром торговой жизни острова Ньюфаундленд стал порт Сент-Джонс. Прибрежные поселения, известные в этих краях как порты захода, снабжались из Сент-Джонса по морю, в свою очередь, отправляя напрямую городским купцам свои уловы. В таких обменах бартер заменил наличные деньги. Но постепенно сокращалось число купцов, занимавшихся локальным товарообменом; из отдаленных поселков почти полностью исчезли плотники, строившие лодки, и столяры, делавшие бочки для рыболовов, так как семьи сами стали заниматься этими ремеслами в своих общинах, становившихся все более закрытыми и самодостаточными.

Таким образом, находившиеся на большом расстоянии друг от друга, изолированные поселения Ньюфаундленда начали принимать ту форму, которая стала для них типичной в XIX и XX вв. По сути, их социальная структура упрощалась, по мере того как стирались статусные и профессиональные различия между поселенцами. Постепенно и парадоксальным образом их общество становилось более эгалитарным, в то время как связанная с современной эпохой специализация начала видоизменять мир за пределами острова. Жизнь в островных селениях, черпавших свои ресурсы с узкой прибрежной полоски земли и из моря и концентрировавшихся вокруг семей, тесно связанных кровными и брачными узами, носила в высшей степени локальный, сугубо традиционный характер. Каждая семья напрягала все свои силы, занимаясь в течение всего года великим множеством дел. И каждый член такого домохозяйства овладевал широким набором навыков, занимаясь поочередно починкой сетей, стрижкой овец, заготовкой рыбы и укладыванием в бочки свинины. В горячие периоды года все семейство трудилось сообща, но в целом существовало четкое деление на мужские и женские виды работ. Мужчины ловили рыбу, рубили лес, выполняли тяжелую работу на полях, охотились, занимались трапперством. Еще они чинили сети и ремонтировали лодки. Женщины отвечали за огороды, коров и домашнюю птицу. Они копали картофель, собирали ягоды, помогали коптить рыбу и заготавливать сено. На них лежала также вся домашняя работа. Такая напряженная деятельность по заведенному порядку позволяла иметь средства к существованию, но не более того. Жилища были скромными. Многие дома, по словам очевидца, посетившего залив Тринити-Бей в 1819 г., «имели только один этаж»; хотя лучшие из них были обшиты досками; абсолютное большинство «было построено из кругляка, неотесанного и неровного как снаружи, так и изнутри», и они имели «только один очаг в очень больших кухнях». Материальных благ было мало, и любое падение цены на рыбу или сокращение уловов, скорее всего, вызывало «ужасающую нищету и невзгоды». После суровых зим, низких уловов и малорезультативной охоты на тюленей в 1816–1817 гг. священник-методист Джордж Кьюбит писал из Сент-Джонса о том, что «Мятеж и Голод дышат нам в лицо в течение всей нынешней зимы. Я боюсь, сэр, что Ньюфаундленд почти погиб».

Рыбный промысел в заливе Св. Лаврентия сталкивался с похожими трудностями. Он также носил комплексный характер и был сконцентрирован в портах от Паспебиака (Paspеbiac) в заливе Шалёр до Аришата (АпсЬаТ) и Шетикама (СЬеНсатр) на острове Кейп-Бретон, и в нем тоже принимали участие «мигранты» с островов в проливе Ла-Манш, опытные работники береговых баз из Квебека, ангаже (сервенты) и местные «действующие рыбаки», обладавшие собственными лодками. Как и на Ньюфаундленде, главными действующими лицами промысла были «индивидуалы», потому что на своих лодках они быстро оказывались в тех местах, где ловилась рыба. Однако они зависели от купцов, доставлявших их улов на далекие рынки. Рыбаки почти всегда нуждались в снастях и той провизии, которую не могли обеспечить сами; не имея свободного капитала, они были не защищены от нестабильности в отрасли. Плохой ход рыбы, необычно сложные погодные условия (мешавшие сушить рыбу должным образом, и потому получалась «скверная сушка») и колебания цен на рынке — все эти трудности регулярно заботили жителей этого побережья. Авансом снабжая таких рыбаков всем необходимым в счет осенних поставок рыбы, купцы устанавливали определенный контроль над промыслом, которым, как известно, было трудно управлять из-за его территориальной рассредоточенности и непредсказуемости. При этом купцы определенным образом рисковали: рыбаки могли скрыться; в плохие сезоны уловы могли не покрывать авансы. Поэтому купцы зорко следили как за ценовой разницей, так и за человеческими качествами «своих» рыбаков. Однако, говоря серьезно, долги и финансовая зависимость были общим уделом рыбаков, большинство которых рассчитывали на кредиты. Отвечая на свой собственный вопрос: «Кто видел хотя бы одного процветающего Рыбака?» — лоялист Уильям Пейн откровенно описывал людей, живших этим тяжелым промыслом, как «неизменно <…> бедных и нуждающихся».

Где бы ни функционировала эта система авансового кредитования с оплатой натуральным продуктом — на острове Ньюфаундленд, в заливе Св. Лаврентия или на южном побережье Новой Шотландии, она приносила семьям рыбаков мизерные — если вообще приносила — наличные деньги. Они покупали мало товаров, относившихся к предметам роскоши и вообще старались покупать как можно меньше. Из привозных товаров они приобретали, например, мелассу[225] или железо. Фактически не имелось стимулов для развития местного производства, и рыбацкие поселки не нуждались в дорогах и не стремились возделывать землю во внутренних районах. Здесь строили только корабли и лодки, но масштабы этого судостроения, равно как его возможности обеспечивать занятость населения, были небольшими. Кроме того, целый ряд факторов — продолжающаяся зависимость от привозных продуктов питания, бедные кислые почвы, поздняя с туманами весна и потребность самого рыбного промысла в рабочих руках в летний период — сдерживали развитие местного земледелия. Во всех рыбацких районах к нему относились лишь как к дополнительному средству к существованию. И это при том, что основные доходы от рыболовного промысла концентрировались в центрах, контролировавших отрасль, — на острове Джерси в далеком проливе Ла-Манш, в портах Сент-Джонс и Галифакс, тогда как каторжная работа рыбаков обеспечивала лишь скудное повседневное существование их семьям, жившим на изрезанных берегах Атлантического океана.

Разделенная между долиной реки Св. Лаврентия и районом Гудзонова залива, но концентрировавшаяся в основном в Монреале, мехоторговля серьезно пострадала в период Семилетней войны. На самом деле столкновения начались в долине реки Огайо за два года до официального объявления войны между Францией и Англией в 1756 г. Оказавшись отрезанными от долины реки Св. Лаврентия, большинство французский факторий на территории Саскачевана закрылись еще до падения Квебека. К 1760 г. английские торговцы, действовавшие в районе Гудзонова залива, получили монополию на все меха, добываемые в западной части Североамериканского континента. Однако это преимущество оказалось недолговечным. Благодаря своему впечатляющему мастерству и опыту франкоканадские «вояжёры» — переводчики и торговцы, — обладая бренди и высококачественными английскими товарами, предназначенными для обмена, вскоре вновь стали опасными конкурентами в борьбе за пушнину Запада. В начале 1770-х гг. индеец Уапинесиу из племени кри, который в 1755–1770 гг. ежегодно доставлял в Факторию Йорк, принадлежавшую КГЗ, 20 или 30 каноэ с мехами, через посредника передал ее начальнику Эндрю Грэму, «чтоб тот не серчал, потому что этой зимой он выпил столько бренди, что не смог прийти». Стремление торговцев из Монреаля установить контакты с аборигенами и имевшиеся у них товары в виде боеприпасов, табака и спиртного, по мнению Грэма, означали, что «забывается стимул посещать Фактории Компании (КГЗ. — Ред.) и лучшие меха собраны и променены. То, что остается, собирается и привозится нам».

В течение большей части периода энергичной экспансии на Запад монреальские купцы вели весьма хаотичную, но в высшей степени конкурентоспособную торговлю. После завоевания Новой Франции ее государственная монополия на торговлю пушниной уступила место предпринимательству, в котором главную роль играли частные лица, компаньонства и их свободные содружества. Конкуренция часто была жестокой: Питер Понд дважды был замешан в гибели своих конкурентов, однако постепенно стали складываться устойчивые группировки. Крупнейшей из них стала СЗК, в которой доминировали шотландцы, первыми объединившие свои ресурсы в 1776 г. В 1779 г. 16 паев компании были распределены между девятью компаньонами, а через год их число увеличилось. У нее оставались конкуренты, но самые сильные из них в 1787 г. были приняты в новую коалицию, и в начале 1790-х гг. с ними были заключены соглашения о сотрудничестве. В соответствии с договором Джея между Соединенными Штатами и Британией 1794 г. все английские мехоторговцы должны были покинуть американскую территорию и земли к юго-западу от Великих озер. Часть из них в 1795 г. примкнула к СЗК, но остальные сохранили независимость и начали конкурировать с компанией во внутриконтинентальных районах. Чтобы усилить свои позиции, компания Форсайта-Ричардсона и компания Джеймса Лейта образовали в 1798 г. Новую Северо-Западную компанию (также известную как Компания XY по маркировке на тюках ее мехового товара). К ним вскоре присоединился Александр Маккензи и другие зимующие в Северной Америке партнеры старой СЗК, недовольные своим положением в этой организации. Ожесточенное, дорогостоящее соперничество между двумя монреальскими группами захватило все внутренние районы континента. Оно тяжело сказалось на самой маленькой по размерам Компании XY, однако после смерти Саймона Мактавиша, властного «Маркиза» старой СЗК, в 1804 г. бывшие конкуренты объединились для проведения совместных операций.

Столкнувшись с уменьшением оборота в те годы, когда агрессивные монреальские торговцы осваивали Запад, КГЗ начала подражать своим конкурентам и бросать им вызов, ведя торговлю с аборигенами. В стремлении сравняться с соперниками компания проявила характерную для нее методичность: реки наносились на карты и строились фактории. Однако она уже на 20 лет отставала от Питера Понда, открывшего на реке Атабаска свое Эльдорадо, и не могла эффективно эксплуатировать богатства этой территории, до тех пор пока в 1815 г. не взяла к себе на службу вояжёров. Прочная вместительная «йоркская» лодка стала основой транспортной системы КГЗ в континентальных областях. Она была медленной и неповоротливой, но управлять ею было проще, чем каноэ, и в целом она могла бы служить символом самой компании в эти годы.

В течение трех десятилетий интересы группировок, сосредоточенных в долине реки Св. Лаврентия и в районе Гудзонова залива, вели конкурентную борьбу за свои позиции и преимущества в торговле пушниной. Множилось количество факторий. К 1789 г. их было построено свыше ста, две трети из которых принадлежали торговцам из долины реки Св. Лаврентия. В течение следующих шестнадцати лет было построено еще 323 фактории, примерно 40 % из которых владела КГЗ. Подобное соперничество не могло продолжаться. Расходы монреальских торговцев на содержание континентальных факторий были огромными. Траты КГЗ тоже росли, хотя в 1805 г. в факториях компании работало менее пятьсот постоянных наемных работников. Конкуренция поднимала цены и истощала запасы пушнины. Когда во время Наполеоновских войн рынок мехов в Европе сократился, трудностей в отрасли стало больше. Дивиденды акционеров КГЗ, составлявшие в конце XVIII в. 8 % годовых, между 1809 и 1814 гг. не выплачивались вообще. К 1814 г. на Западе оставалось всего 100 действующих факторий (42 из которых принадлежали КГЗ). Тем не менее конкуренция подвергала опасности меховой промысел, ив 1821 г. произошло слияние КГЗ и СЗК. К 1825 г. КГЗ монопольно управляла всего лишь сорока пятью факториями.

Индейцы, проживавшие во внутренних районах континента, в десять раз превосходили по численности европейских поселенцев, до тех пор пока эпидемия оспы в 1818–1821 гг. не выкосила туземцев. Последствия активного проникновения европейских торговцев на данную территорию после 1760 г. оказались чрезвычайно значительными. К 1800 г. лишь немногие индейцы жили существенно дальше 25 км (15 миль) от ближайшей торговой фактории. Освобожденные от тяжелой необходимости долго добираться до отдаленных рынков и менее стесненные вместимостью своих каноэ, аборигены были в состоянии интенсивнее заниматься трапперством. Индейские племена кри и ассинибойнов утратили свою стратегическую роль «посредников», придававшую им мощь, и были вынуждены найти себе новую нишу на трансформировавшемся Западе, став поставщиками пропитания для мехоторговцев-европейцев. С этой целью кри переселились к западу от «межозерной» области[226] и Лесного озера, а ассинибойны двинулись на юг и вышли к окраинам области паркового леса и лугов, где стали охотиться на равнинных бизонов. Но это был традиционный промысел индейских племен черноногих и манданов, у которых теперь имелись лошади с юга и ружья, которые они получали непосредственно у американских торговцев пушниной, а также у мехоторговцев из района Гудзонова залива или из долины реки Св. Лаврентия. Конфликт между кри и ассинибойнами, с одной стороны, и их юго-западными соседями — с другой, обострялся. К 1830-м гг. черноногие вновь господствовали на равнинах, став поставщиками бизоньих шкур для Американской меховой компании и КГЗ. Получая хороший доход от охоты на бизонов, приносившей как минимум 80 тыс. меховых полостей ежегодно, черноногие пережили одно или два десятилетия культурного подъема, который слишком быстро привел к разочарованию вместе с ускоренным сокращением после 1860 г. некогда бесчисленных бизоньих стад.

Трудными оказались 1820— 1830-е гг., хотя и не до такой степени и для племени оджибве, переселившегося на территорию, освобожденную кри, и для чипевайан из северных лесов. Бобры, американские лоси и карибу, безжалостно истребляемые для продажи и пропитания, стали все реже встречаться на этих регионах. Индейцы оджибве, которые прежде обычно охотились коллективно большими группами от 20 до 35 человек на огромной территории, теперь стали зависеть от небольших обособленных семейных охотничьих угодьев. Утратив прежнюю мобильность, стали больше охотиться на кроликов и других мелких животных. В 1820-е гг. индейцы, проживавшие на берегах реки Рейни-Ривер, приобретали у КГЗ шкуры бизонов, из которых делали себе мокасины и одежду. К 1840 г. охота велась на животных с целью пропитания и на пушных зверей, в результате чего они были почти полностью истреблены. Экологические основы, на которых держался традиционный образ жизни аборигенов, оказались серьезно подорваны. Многие индейские племена попали в зависимость, по крайней мере эпизодическую, от европейской помощи, и их многовековая самодостаточность была поставлена под угрозу.

Ко всему этому следует добавить последствия алкоголизации и эпидемий. Только в одном 1803 г., когда шла активная конкурентная борьба между компаниями, во внутренние районы континента было поставлено более 21 тыс. галлонов спиртного. В 1780-е гг. индейцев чипевайан практически истребила оспа; по оценкам Сэмюэля Хёрна, вероятно завышенным, племя потеряло 90 % своих членов. Оспа также унесла жизнь многих оджибве, сиу и ассинибойнов. В 1818–1820 гг. корь и коклюш стали вероятной причиной смерти половины брандонских ассинибойнов[227], трети западных кри и других племенных групп. В 1838 г. оспа вновь выкосила огромное количество аборигенов — может быть, две трети или больше ассинибойнов, черноногих и кри из Северного Саскачевана, — хотя новая вакцина, примененная служащими КГЗ, снизила уровень смертности среди равнинных кри и других племен, живших в лесной зоне и в зоне парковых лесов в Центральной и Южной Манитобе, в южной части Саскачевана и в Восточной Альберте. Ограбленные, развращенные, вытесненные со своих исконных территорий и совершенно деморализованные из-за своей вовлеченности в периферию коммерциализированного мира европейской цивилизации, к 1840 г. индейские племена внутренних районов уже твердо встали на тот путь, который вел их к резервациям, волнениям и полному отчаянию 1870— 1880-х гг.

Как показывают огромные состояния и особняки, принадлежавшие семействам Макгилл, Маккензи, Мактавиш, Фробишер и Эллис из Монреаля, и фешенебельный образ жизни британских акционеров КГЗ, торговля пушниной являлась очень прибыльным делом. Но точно так же как и в случае с рыболовством, доходы от него концентрировались в тех центрах, откуда велось управление отраслью, а отнюдь не в тех местах, откуда поступал товар. Поскольку потребности индейцев удовлетворялись продукцией, производимой в Европе, торговля мало стимулировала экономическое развитие на местах. Значение коммерции определялось тем общим влиянием, которое она оказывала на туземные племена, и последствиями с точки зрения нужд политического и институционального развития Британской Северной Америки. Торговля пушниной была той формой, в которой отливалась современная Канада. Возникшая благодаря бобровым мехам из северных лесов и создавшая два основных торговых пути в глубь континента, распространяясь по рекам, она в конечном счете и определила границы страны.

При всей обширности и богатстве лесов Британской Северной Америки они не имели большого коммерческого значения, до тех пор пока наполеоновская блокада европейских портов не взвинтила английские цены на древесину и не создала канал ее трансатлантических поставок, которые и сделали лес главной статьей экспорта Британской Северной Америки в начале XIX в. Меха, составлявшие до 1790 г. основную часть корабельных грузов из Нижней Канады, к 1810 г. стали занимать всего 10 % от их общего объема, тогда как лес и изделия из древесины, включая корабли, приносили колонии три четверти экспортного дохода. Вплоть до 1830 г. экспортировались в основном грубо отесанные топором бревна прямоугольной формы, главным образом «стволы», но затем начался постоянный рост спроса на пиломатериалы — дильсы (доски толщиной 7,5 см / 3 дюйма), доски толщиной 5 см / 2 дюйма и на обшивную доску толщиной в один дюйм 2,5 см / 1 дюйм. В 1840 г. эти пиломатериалы составляли более одной трети всей древесины, импортированной Британией из колоний.

К тому времени лишь леса, произраставшие по берегам притоков рек Мирамиши, Сент-Джон и Оттава, не знали топора дровосека. Лес (тес и разного рода пиломатериалы, а также товары вроде бочарных клепок) поступал на рынок Квебека из бассейнов рек Трент и Ришельё, отправлялся через Атлантический океан из района реки Сагеней и многих маленьких бухт залива Св. Лаврентия. Связанные с реками лесозаготовки сначала быстро продвигались во внутренние районы, при этом вырубались лучшие сосны на довольно узкой полосе смешанного леса, состоявшего из канадской ели, белой сосны и северного темнохвойного леса. Только по мере того как количество больших деревьев в доступных местах стало сокращаться, а производительность лесопилок возрастать, вырубать начали и деревья не столь впечатляющих размеров. Затем лесорубы перебрались на небольшие речки, где им приходилось подчас расчищать заторы, возводить плотины и дамбы, чтобы усиливать водный поток для промыва лесосеки, или строить «каналы» на болотистых участках, а также спуски и лесосплавные желоба, чтобы обходить пороги. И если в начале XIX в. еще редко встречались сколько-нибудь обширные пространства очищенной от леса земли, то к 1840 г. в гуще смешанных лесов появились большие вырубленные участки леса. Из-за частых пожаров, даже если немногие из них принимали гигантские размеры, подобно случившемуся в 1825 г. на реке Мирамиши пресловутому «Большому пожару», уничтожившему тысячи квадратных миль леса, к середине столетия ландшафт был обезображен шрамами в виде многочисленных сгоревших и почерневших лесных участков.

Лесную промышленность в первые годы ее развития сформировали три основных фактора — технология, климат и регламентации. В технологическом отношении вся отрасль была поразительно однородной: производство кругляка или пиломатериалов требовало больших физических усилий людей и животных при использовании энергии ветра и воды. От Новой Шотландии до Канадского щита деревья валили топорами, затем на быках их тащили к берегам рек (причем со временем быков вытеснили лошади) и сплавляли по весеннему половодью. Все эта работа была тяжелой, а часть операций еще и опасной. Лучшие деревья в среднем достигали 46 м в высоту (150 футов), и их осторожная валка требовала особого умения и усилий. Топор с односторонним лезвием, использовавшийся для рубки деревьев и обрубания ветвей, весил 2 кг (около 5 фунтов). Топор с широким лезвием, применяемый при обтесывании бревен для получения гладкого прямоугольного бруса, был в два раза тяжелее. Даже после распила деревьев на несколько частей (более удобных для обработки) и их обтесывания (при котором терялось около четверти древесины) брусья часто достигали 12–15 м (40–50 футов) в длину и 60 см (24 дюйма) в ширину. Это был очень громоздкий товар для перевозки и погрузки на корабли. Поэтому сплав колод и брусьев по рекам в порты или на лесопилки был самой рискованной частью труда лесорубов. В особенности на узких стремнинах бригады сплавщиков работали лихорадочно, проводя свои плоты мимо топляков и мелей с помощью шестов или багров. Они часто оказывались в ледяной воде, постоянно рискуя жизнью и здоровьем.

Сезонная цикличность лесозаготовительных работ определялась климатом. Деревья легче было валить, когда в них прекращалось движение соков; перемещение массивных «стволов» было гораздо легче по снегу и льду, а лесоповалом занимались в основном зимой. Сплав леса по рекам зависел от подъема уровня воды при весеннем таянии снега. В порты, по крайней мере в Квебек, лес доставлялся только летом и осенью. Работа лесопилок, использовавших силу воды, также зависела от времени года.

Облик отрасли обусловливали и регламентации. И хотя в разных колониях они различались, повсюду существовала тенденция ограничивать и регулировать индивидуальный доступ дровосеков в леса. Имперские законы XVIII в., целью которых было сохранить мачтовый лес для Королевского военно-морского флота, оказались архаичными и неэффективными в условиях интенсивного заселения территорий и роста рынка сбыта древесины. К середине 1820-х гг. для рубки деревьев на принадлежавших Короне землях нужно было приобрести лицензию. За небольшую плату, вызывавшую тем не менее глубокое недовольство, дровосеки получали право за определенное время вырубить оговоренное количество леса на том или ином участке общественных владений.

Когда лесная отрасль только начинала развиваться, в колониях уже существовал рынок сбыта леса, хорошая древесина имелась в достатке, и требовался небольшой капитал для заготовки пиломатериалов. В отрасли доминировали семейные группы и товарищества, объединявшие по три-шесть человек, и, возможно, фермеры, заинтересованные в том, чтобы поработать в окрестных лесах в межсезонье. Эти предприятия, часто работавшие непостоянно, обычно производили от 20 до 200 т древесины в год и продавали ее местным владельцам складов за наличные или в кредит. Лесозаготовительная деятельность часто тесно совмещалась с другими хозяйственными работами в сельской местности, как это точно показывает дневник, который вел в 1818 г. фермер из Нью-Брансуика Уильям Дибли. После нескольких записей, относившихся к январю-марту, где говорилось о деятельности его сыновей Джека и Уильяма, рубивших в то время лес, Дибли пишет:

Такая неформальная, легко доступная отрасль, которая связывала поселенцев через посредничество владельцев складов и местных купцов из местных портов с находившимися на другой стороне Атлантики торговыми домами, была важным дополнением к жизни фермеров.

Перемены стали ощущаться со второй четверти XIX в., когда крупные предприниматели усилили контроль над этой отраслью экономики. Новации, которые они осуществляли, были вызваны ростом капиталовложений в лесную промышленность, обусловленным необходимостью осваивать отдаленные и труднодоступные районы, а также многообразием заготовляемых лесоматериалов. Одновременно более высокие цены на лицензии и ужесточение контроля во владениях Короны (ограничивавшее незаконную вырубку) привели к росту стоимости эксплуатации лесных ресурсов: была повышена цена на лицензии и ужесточены правила пользования казенными лесными угодьями с целью сокращения нелегальной вырубки. Конкуренция и цикличные бумы и спады, терзавшие отрасль, были особенно вредны для мелких, независимых предпринимателей. Совокупность этих факторов вытесняла из лесной отрасли небольшие семейные предприятия, открывая путь немногочисленным могущественным компаниям к коммерческой интеграции.

В отличие от рыболовства и торговли пушниной лесная заготовка лесоматериалов в значительной степени способствовала росту инвестиций в колонии и их развитию. Она стимулировала иммиграцию в Северную Америку, удешевив трансатлантический переезд на судах, возивших лес в Британию, поскольку в противном случае обратно они шли бы без груза. В судостроении, которое развивалось бок о бок с лесозаготовками и создало большую часть флота, перевозившего лес через Атлантический океан, в городе Квебек только в 1825 г. было занято более 3,3 тыс. человек. В лесной отрасли трудились многие тысячи работников: они рубили лес, занимались его транспортировкой, сортировали древесину и грузили ее на корабли. Потребность лагерей дровосеков в сене и продовольствии стимулировала развитие земледелия. Бесчисленное количество небольших по объему поставок осуществляли местные фермеры, которые возили зимой на лесные делянки сено, овес и другой провиант. Большое количество овса, говядины, свинины и домашнего скота поставляли лесорубам на реке Мирамиши фермеры с Острова Принца Эдуарда; из Квебека мука высшего сорта, свинина, разрубленные на четвертины говяжьи туши, сливочное масло, сухари и другие продукты шли на пропитание «множества людей в Лесах» северной части Нью-Брансуика.

Англичане, посещавшие колонии, часто называли местных фермеров неряшливыми. Привыкшие к рачительному, во все большей степени «научному» земледелию у себя на родине, они ужасалась при виде домашнего скота, объедавшего в лесу ветки, неубранного навоза или пшеницы, посеянной среди пней. Многие сокрушались по поводу широко распространенной в колониях практики год за годом чередовать на одних и тех же полях посевы пшеницы и землю под паром, поскольку это непременно истощает почву. В действительности такие простые и доступные методы, применявшиеся в большей части Британской Северной Америки, вполне соответствовали местным условиям, о чем большинство людей, посещавших эти колонии, едва ли догадывалось. Земля здесь была относительно дешевой, капитала — в дефиците, а рабочих рук не хватало, и они стоили дорого.

Создать ферму в колонии было очень трудно. Вся земля там находилась в плену лесов, и освободить ее от деревьев можно было только с помощью непосильного труда. За год энергичный поселенец мог расчистить участок в лучшем случае площадью примерно 4 акра; по мере расширения маленькой фермы у него появлялись другие занятия и снижались темпы трудов по расчистке земли. Кроме того, расчищенная земля быстро зарастала сорняками и молодыми деревьями, постоянно напоминая о том, что все достигнутые тяжким трудом успехи могут быстро исчезнуть. Палатка, примитивный шалаш из веток или грубо сколоченная хижина без окон часто становились первым домом поселенцев — мужчин и женщин — на новой земле. Когда это жилище заменялось чем-то лучшим — чаще всего бревенчатой хижиной, — она в основном была маленькой и очень простой. Многие такие дома не имели фундамента, полы в них были земляные, а размеры составляли не больше 5×7 м (16×25 футов). Эти одноэтажные жилища, обогреваемые очагом, на котором также готовилась еда, были, как правило, дымными, насквозь продуваемыми и темными. Обставлены они были скудно и нисколько не спасали от мошки и комаров, которые водились в изобилии. Каркасные дома были гораздо просторнее, но они стоили в пять-десять раз дороже хорошо построенных бревенчатых хижин и встречались относительно редко в недавно заселенных областях колонии.

Топор и вол (которого предпочитали лошади за силу) были главными орудиями, с помощью которых семейство первопоселенцев могло улучшить свое существование. Плуги мало использовались, пока поля не были полностью очищены от пней. Сев шел вручную, урожай тоже вручную косили косами. Молотили цепами, так как до 1832 г. в Верхней Канаде отсутствовали механизмы для этой работы; она считалась утомительной, грязной, которую выполняли на полу амбара, предварительно отворив все двери, чтобы с помощью ветра отделить зерна пшеницы от половы. Чтобы поддерживать в рабочем состоянии все предметы быта и орудия труда, фермерской семье приходилось проявлять много терпения и смекалки. Один иммигрант-ирландец — более обеспеченный, образованный и обустроенный человек по сравнению с большинством поселенцев, хорошо уловил способность к приспособлению, которая была необходима в новой жизни. В 1832 г. он писал в Дублин:

По словам знаменитой Кэтрин Парр Трейл, леди испытавшей все тяготы жизни первопоселенцев и написавшей об этом в 1836 г. превосходный отчет «В лесной глуши Канады» («The Backwoods of Canada»), это была жизнь, «подобная существованию Робинзона Крузо».

Тысячи ферм в Верхней Канаде начинались подобным образом, поглотив для своих нужд молодость бесчисленного множества мужчин и женщин, знавших только нескончаемый труд. Со временем, однако, маленькие расчищенные участки земли, на которых сажали овес, кукурузу, тыкву, картофель и турнепс, разрастались до размеров больших полей, пригодных для посева пшеницы и ржи. Помимо Баков и Брайтов («так звали три четверти тягловых волов в Канаде», заявляла миссис Трейл) фермы обзаводились типичным набором живности — коровами, телятами и свиньями, курами и утками. В результате развивалась сложная сельская экономика. В Верхней Канаде девять фермеров из десяти сеяли пшеницу, но в отличие от древесины до 1840-х гг. пшеница не была основной статьей экспорта. Транспортные расходы, британское ограничительные «хлебные законы» и цены в Канаде обычно мешали канадской пшенице попадать в британские пекарни. Даже в удачные для экспорта пшеницы годы в Британию из колонии завозилось в среднем менее четырех скромных бушелей на человека. Значительное количество муки отправлялось на пропитание растущего городского населения колонии, и поэтому пшеница обычно приносила фермерам по крайней мере одну пятую часть доходов. Но объем ее производства сильно колебался год от года. Это было также особенно важно для некоторых районов Верхней Канады. В восточной части Онтарио поташ (из которого делали щелок, нужный для варки мыла) и лес часто были важнее пшеницы; в районе озера Онтарио в качестве оплаты труда регулярно принимались большие партии свинины, а к западу от него продажи ржи, табака и ячменя, как правило, превосходили закупку пшеницы. И хотя от 40 до 50 % расчищенной земли на окраинах поселков отводилось под пшеницу, земледелие Верхней Канады в целом зиждилось на более широком, смешанном базисе.

Не многие поселенцы в колониях были способны или хотели бы совсем отказаться от рынка. Если им нечего было продавать, то долги, в которые они залезали, приобретая у местных лавочников все необходимое, привязывали колонистов к коммерческой системе. Абсолютная самодостаточность была недостижима и нежелательна. В те годы, когда они очищали свою землю от деревьев и строили дома в глухом лесу, многие из них рассматривали свои фермы не столько как средство получения прибыли, сколько как способ и смысл существования на новых территориях. Но если рабочих рук хватало и рынок для продажи их продукции был доступен, то поселенцы, предполагая, что в наступающем году цены могут быть хорошие, уже могли засадить несколько лишних акров не для того, чтобы кормить семью, а в надежде на то, что эти излишки принесут им наличные деньги или помогут выплатить долги. Во многом таким же образом другие трудились некоторое время на рубке леса, чтобы увеличить свои доходы. Причем производство товарных излишков часто являлось результатом больших, чем ожидалось, урожаев либо большого и здорового приплода, а не продуманного решения. Основной целью создания многих ферм в ранний колониальный период оставалось самоснабжение фермеров вне зависимости от превратностей рынка. В целом фермер продавал только то, что он и его семья не могли потребить сами.

Конечно, не все фермы были такими. Особенно на берегах Великих озер в Верхней Канаде, которые заселялись раньше всего и где в первые десятилетия XIX в. уже существовали крупные хозяйства, а фермеры, впитав дух и теории передового английского земледелия, осуществляли чисто коммерческую деятельность. Их поля имели дренаж и были удобрены; севооборот производился ими согласно одобренным воззрениям; их кобыл и телок для улучшения породы покрывали только привозные жеребцы и быки. Тем не менее до 1840-х гг. в большей части Верхней Канады связи между фермой и рынком оставались непрочными. Язвительные визитеры жаловались на «неподобающую и расточительную роскошь» фермеров, предпочитавших питаться только самым лучшим («ростбиф чуть ли не каждый день»). Местные энтузиасты, проповедовавшие идеи научного земледелия и создававшие для их популяризации сельскохозяйственные общества, которые мало кто посещал, сетовали на невежество и апатию фермеров, которые отказывались улучшать породу своих домашних животных и качество зерновых. Однако фермеры не могли оценить реформы, до тех пор пока не побеждали окончательно в борьбе за создание своего дома и семьи и пока усовершенствования в транспортировке не делали надежные рынки сбыта вполне доступными для них.

Многие черты сельскохозяйственной экономики в Верхней Канаде раннего колониального периода были характерны для земледелия на всех остальных территориях Британской Северной Америки. Во множестве районов Нью-Брансуика, Новой Шотландии и Острова Принца Эдуарда мелкие фермеры были связаны с большим миром коммерции посредством кредитов, долгов и векселей. Но на менее богатых почвах и в более сложных климатических условиях в этих провинциях производство излишков сельскохозяйственной продукции, если оно вообще было, оказывалось меньше по объему и в большей степени непостоянными, а рыночные отношения не имели такого же значения, как в Верхней Канаде. «Просвещенные» лидеры местных сельскохозяйственных сообществ напрасно старались всю первую половину XIX в. преодолеть традиционные «предрассудки» шотландцев и других земледельцев, приверженных работе по старинке. Известный человек, но закоренелый тори из Новой Шотландии, выдающийся общественный деятель и создатель литературного образа Сэмюэла Слика Томас Чандлер Халибёртон[229] писал в конце 1820-х гг., что потребности шотландских хайлендеров «сравнительно малы; все их амбиции по преимуществу ограничены приобретением лишь самых насущных жизненных благ». Ни премии, стимулирующие повышение урожайности и улучшение породы скота, ни те неимоверные усилия, которые были затрачены в 1820-х гг. на то, чтобы «недосягаемая наука облагородила труды пахаря», не привели к тому уровню коммерциализации и к усовершенствованию сельского хозяйства, на которые рассчитывали сторонники этих мер. «Я никогда не видел и даже не слышал рассказов о другой такой стране, где бы имелось столько же естественных преимуществ, как здесь», — объявил коробейнику-янки Слик, сетуя на то, что местное население, прозванное им «синие носы» (Bluenoses)[230], «либо спит, либо не видит этих преимуществ». Жителям Новой Шотландии недостает трех качеств — «Трудолюбия, Предприимчивости, Хозяйственности», поэтому, продолжил Слик, им следовало бы иметь «на гербе <…> Сову» и надпись: «Она спит всю жизнь напролет» в качестве девиза.

Описывая Нижнюю Канаду, комментаторы начала XIX в. также сокрушались по поводу той неторопливости, с какой велось традиционное сельское хозяйство. Однако в этом уже давно заселенном регионе, где фермы заняли все плодородные земли долины реки Св. Лаврентия, заходя на более бедные почвы Канадского щита, характер сельской жизни и ее проблемы были иными. В течение последних четырех десятилетий XVIII в. растущее население расчищало новые земли в сеньориях, расположенных в долинах, с поразительной скоростью. В 1790-е гг. доступ к рынкам Вест-Индии и рост цен в Англии стимулировали развитие местного земледелия, и квебекские купцы рассылали по долине агентов, чтобы они «скупали все зерно, которое не было нужно самим фермерам для пропитания». Сельская местность Нижняя Канада процветала, так что многие франкоканадцы, по заявлению заместителя главного почтмейстера провинции Джорджа Хериота, стали «отказываться от старинного костюма и пристрастились к европейским промышленным товарам и платью». И хотя земледелие, основанное на простом двух- или трехлетнем цикле севооборота, при котором доминировали пшеница и пастбища, представлялось европейским визитерам предельно неэффективным, к 1802 г. экспорт пшеницы по стоимости соперничал с экспортом пушнины. И лишь в последующие годы он стремительно сократился. Быстро растущее внутреннее потребление уменьшало количество пшеницы, предназначенной для экспорта, а необходимость расселять новые семьи заставляла постоянно делить старые сеньориальные земли на все более мелкие участки. Снижение урожаев из-за обильного зарастания полей чертополохом и прочими сорняками, что ухудшало качество росшей на них пшеницы и изготовленной из нее муки, а также увеличение плотности населения побуждали фермеров диверсифицировать производство. Они стали сажать все больше картофеля, который к концу 1820-х гг. составлял почти половину всего урожая. Свинина вновь стала неотъемлемой частью рациона абитанов, и к 1840 г. экстенсивное натуральное хозяйство смешанного типа стало нормой в Нижней Канаде. Абитаны из перенаселенных сеньорий, из которых небольшое, но постоянное количество эмигрантов уже выехало в Соединенные Штаты в поисках лучшей доли, старались собственноручно выращивать все, что было необходимо для удовлетворения своих нужд. Уровень жизни в сельской местности Нижней Канады в XVIII–XIX вв. всегда был низким.

Рыболовство, торговля пушниной, лесозаготовки и земледелие — виды хозяйственной деятельности, каждый из которых отличался собственной, вполне четкой цикличностью, методами и приемами работы; они влияли на жизнь в Британской Северной Америке. Однако необходимо помнить, что люди живут в конкретных местах, что каждое сообщество имеет специфический набор видов деятельности и что условия их повседневного существования создаются отдельными людьми и социальными группами, которые в течение определенного времени используют имеющиеся различные возможности, решая при этом возникающие проблемы. Только пристально всмотревшись в местный быт, мы можем хоть в какой-то мере постигнуть богатство и разнообразие того мира, в котором жили, любили, трудились, развлекались, надеялись и приходили в отчаяние, боролись и побеждали жители Британской Северной Америки. Мы полагаем, что лишь таким образом можно извлечь из призрачного небытия прошлого жизнь обычных колонистов, сделав их понятнее современным читателям, имеющим свой жизненный опыт, далеких от тех людей, кто в меру собственных сил вносил лепту в развитие страны в ранний колониальный период.

В начале 1760-х гг. Теофиль и Фелиситэ Аллер жили в скромном доме на берегу реки Ришельё в приходе и сеньории Сент-Урс. Их относительно небольшая по местным понятиям ферма имела всего лишь 100 м (110 ярдов) в ширину, прямо по берегу реки, но в длину участок был в 15 раз больше, простираясь на запад примерно на 730 м (800 ярдов) от берега реки. Аллеры расчистили землю, сохранив на остальном наделе лес и кустарник, которые большую часть года давали им дрова, материалы для строительства изгородей и другие стройматериалы, а также фураж для домашнего скота. Грубые ограды делили 27 арпанов принадлежавшей Аллерам расчищенной земли (примерно 23 акра, или 9 гектаров) на огород (0,6 арпана), луг (приблизительно 7,4 арпана) и пашню (19 арпанов), половина которой оставалась под паром. И хотя Теофиль каждый год засевал свой участок по-разному и собирал разные урожаи, пшеница (две трети урожая), овес (вероятно, четверть урожая) и горох были у него основными культурами. В 1765 г. учетчик при переписи насчитал у него в собственности две лошади, две коровы, две овцы и две свиньи. В действительности это означало, что ферма едва обеспечивала пропитанием Теофиля, Фелиситэ, их маленьких детей (которых к 1767 г. было трое) и двух старших дочерей от прежних браков. По сравнению с большинством своих соседей Аллеры жили в трудных условиях.

Несколько бóльшие по размерам, но в целом точно такие же фермы выстроились в ряд по обоим берегам реки выше и ниже по течению от того места, где стоял дом Аллеров. Вниз по течению линия поселения выходила за пределы прихода Сент-Урс, пролегая по низинной песчаной почве соседнего прихода Сорель вплоть до слияния рек Ришельё и Св. Лаврентия, а вверх по течению она доходила до плодородных земель прихода Сен-Дени. В общей сложности в этих трех приходах в 1765 г. проживали 1750 человек. В нижнем течении реки Ришельё дома располагались настолько близко друг к другу, что соседи могли громко переговариваться, находясь у входных дверей. То здесь, то там образовывались крохотные деревеньки, в которых 6—12 домовладений окружали церквушку. Большинство этих жилищ были похожи на хижину Теофиля и Фелиситэ, хотя их домик был, возможно, одним из самых маленьких: длина каждой стены была чуть больше 5 м (16 футов). Он был построен традиционным способом (pièсе-sur-pièсе) — из горизонтальных подогнанных друг к другу тесаных прямоугольных брусьев — и представлял собой простую лачугу. Единственная комната могла занимать весь первый этаж строения; здесь на открытом огне Фелиситэ готовила еду, семейство трапезничало и спали Теофиль с женой. На чердаке над этой комнатой хранились продукты и, по всей видимости, там же спали дети. Мебели было мало. Хотя большинство семей, вероятно, имело сосновые столы, у Аллеров такого не было. Помимо большой и довольно искусно сделанной кровати в их доме находилась небольшая чугунная печь (которая стоила дороже самой хижины), три старых стула, сосновый сундук и деревянный буфет. Имелись также два кубка, две чашки и пять вилок, но не было ни одной тарелки. Ели, по-видимому, прямо из чугунков и чугунных сковород или же из тех чашек и мисок, которыми обладали супруги. Кофейник, подсвечник, миски и бутылки, использовавшиеся Аллерами, могли быть изготовлены местными жестянщиками и горшечниками, но большая часть их скарба была самодельной. Теофиль имел молоток, зубило, долото и стамеску, а также простой сельскохозяйственный инвентарь — топоры, мотыги и косу. Фелиситэ, вероятно, делала для семьи лоскутные одеяла и шила постельное белье.

Яркий портрет повседневной жизни в низовьях реки Ришельё в рассматриваемый период, созданный историком Алланом Гриром, показывает, что существование мужчин и женщин из года в год повторяло один и тот же цикл, хорошо знакомый также и Аллерам. Новый год для земледельца начинался в апреле или в начале мая, когда надо было пахать и сеять. Шагая вслед за волами или за лошадьми и за тяжелым колесным плугом, заимствованным у крестьян Северной Европы (он и господствовал в Канаде, пока в XIX в. его не заменил поворотный плуг), Теофиль готовил поля для сева; Фелиситэ (возможно, с помощью двух старших дочерей) сажала тыкву, капусту, лук, табак и зелень в огороде, за которым женщины должны были ухаживать в течение всего лета. Засеяв поля зерном, Теофиль огораживал их изгородью, чинил дом, амбар и инструменты, рыл дренажные канавы. Помимо рутинной работы, связанной с приготовлением пищи, стиркой, поддержанием чистоты, уходом за одеждой и домом, Фелиситэ должна была еще доить коров, сбивать сливочное масло и кормить домашнюю птицу. В середине лета наступал сенокос, когда скашивалась трава и заготавливалось сено. В сентябре жатва зерновых принуждала усердно трудиться практически всех работоспособных людей; более крупные фермы могли дополнительно нанимать батраков, но Аллеры не могли себе этого позволить. По окончании уборки урожая изгороди убирались с полей, чтобы скот мог пастись на стерне, и такой подъем зяби проводился, если позволяло время и погода. Если оставалось время и позволяла погода, могли пахать и под озимые. С наступлением зимы резали скот, чтобы запастись мясом и сэкономить фураж. Во всех домах долины реки Ришельё женщины занимались изготовлением одежды, пряли шерсть, шили наряды, изготавливали одеяла и льняное полотно для семьи. В январе и феврале Теофиль и его соседи молотили в амбаре зерно, кололи дрова и заготавливали материал для возведения изгородей, а возможно, расчищали еще немного земли. Более состоятельные фермеры вывозили на рынок те излишки зерна, мяса или сливочного масла, которые оставались после уплаты церковной десятины. А затем ранней весной жители всей долины занимались производством кленового сахара.

Свое влияние на жизнь абитанов в низовьях реки Ришельё оказывали и общие демографические законы. Большинство мужчин здесь женились до достижения ими возраста 20–30 лет, а большинство женщин выходили замуж, едва достигнув двадцатилетия, и очень немногие молодые люди обоего пола оставались одинокими. Свадьбы справляли главным образом поздней осенью или зимой, что отражало календарь проведения сельскохозяйственных работ и наличие провизии, необходимой для подобных торжеств. Дети в определенное время года рождались чаще, чем в остальные месяцы, потому что это обусловливалось сроками бракосочетаний и самим циклом труда земледельцев. Незаконнорожденные дети встречались редко, а уровень рождаемости по современным стандартам был относительно высоким (от 47 до 52 новорожденных на 1 тыс. жителей). Общий уровень смертности, напротив, был низким и редко когда достигал уровня рождаемости. Хотя уровень смертности зависел от заболеваемости оспой, холерой, брюшным тифом и гриппом, а также от нехватки продуктов питания в неурожайные годы, на реке Ришельё люди редко умирали от голода. Женщины, рано выходя замуж, в большинстве своем имели много детей. Первый год жизни младенца был опасным. В конце XVIII в. примерно четверть всех детей умирала, не дожив до своего первого дня рождения. Но после достижения ими годовалого возраста выживаемость детей становилась относительно высокой, а в течение XIX в. младенческая смертность несколько уменьшилась.

Таким образом, семьи часто были большими. Вполне нормальным считалось иметь 8—10 детей. За шесть лет его первого брака с Амабль Менар у Теофиля родилось пятеро детей. Выжила в младенчестве только одна дочь. Когда овдовевший Теофиль нанял в домработницы вдову Фелиситэ Одэ, у нее тоже была маленькая дочь. В их браке, заключенном через год после смерти Амабль, за шесть лет родилось еще трое детей, прежде чем сам Теофиль скончался в 1767 г. Фелиситэ вскоре вновь вышла замуж и родила своему новому мужу по крайней мере трех сыновей. В 1770-е гг. в ее третьей семье было не менее восьми детей.

Жизнь Аллеров протекала в традиционной системе обязанностей перед сеньором и церковью. Хотя Теофиль, его соседи и их наследники могли продать, подарить или заложить свою землю, сеньоры сохраняли за собой право конфисковать ее при определенных обстоятельствах. Они также взимали c каждого цензитария (в широком смысле абитана) своих сеньорий ежегодные платежи — так называемые cens et rentes. Большинство абитанов были обязаны также оплачивать дополнительные поборы — за покупку земли, пользование общим пастбищем, право ловить рыбу или изготовление кленового сахара. Самые бедные из них с трудом платили эти подати: к 1840 г. цензитарии сеньории Сорель задолжали своему сеньору по меньшей мере 92 тыс. фунтов, а цензитарии прихода Сент-Урс — примерно 71 тыс. фунтов. Несмотря на эти долги, абитаны не оспаривали прав сеньоров на землю и не отрицали своих обязанностей перед ними как перед реальной властью в общине, которая поддерживалась еще и правом сеньора занимать в церкви скамью в первом ряду и почетное место во время проведения всех местных церемоний.

Католическая церковь также играла важную роль в жизни абитанов. Соблюдение религиозных обрядов было нормой, духовный авторитет священника распространялся на многие стороны жизни общины, а церковь собирала со своих прихожан весьма внушительные средства. Священникам полагалась церковная десятина, которая законом была установлена в ¹⁄₂₆ часть от урожая всех зерновых; кроме того, абитаны каждое воскресенье делали пожертвования, ежегодно вносили плату за места на церковной скамье и периодически вносили деньги на ремонт церковного здания. Вместе с сеньориальными податями эти выплаты составляли значительные суммы обложения, подчас доходившие до половины стоимости всей продукции фермы, которая оставалась после того, как нужды семьи абитанов были удовлетворены. Эти платежи затрудняли процесс накопления богатства в их руках, укрепляя экономическую власть священников и сеньоров и поддерживая их влиятельный социальный статус в общинах. Впрочем, эта власть была далеко не абсолютной. Сеньоры не определяли выбора культур, которые должны были выращивать их цензитарии, и не вмешивались в их личную жизнь. Абитаны сопротивлялись власти сеньоров, задерживая, например, выплату феодальных податей и пользуясь значительной самостоятельностью при ведении своих личных дел. Точно так же и в отношениях с Церковью абитаны формально соблюдали обряды при посещении мессы и крещении новорожденных детей. Однако при этом они сохраняли традиционные народные верования, пользуясь знахарскими снадобьями и заговорами, которые церковные власти отвергали как предрассудки и магию. Время от времени абитаны сопротивлялись клерикальным инициативам, грозившим увеличением их финансового бремени.

При всем постоянстве уклада жителей низовьев реки Ришельё после 1760 г. в этом регионе наступили значительные изменения. Молодежь, жившая дома и зависевшая от родственников, которые помогали ей расчищать пашни и строить дома и амбары, селилась в отдалении от реки, пока не заняла всю пригодную для обработки землю в этих трех приходах. В начале XIX в. многие фермы состояли сплошь из возделанных полей, демонстрируя ландшафты, почти лишенные деревьев. Крохотные деревушки стали маленькими городками. Сорель в 1790-е гг. процветал в качестве судостроительного центра, а в 1820-е гг. он уже стал портом, в который заходили рейсовые пароходы, курсировавшие по реке Св. Лаврентия. К 1815 г. Сент-Урс превратился в населенный пункт, состоявший «примерно из шестидесяти домов, многие из которых были основательными, хорошо построенными каменными сооружениями». В центре поселения стояли «очаровательная церковь и дом приходского священника <…> [и] неподалеку — господская усадьба». Среди жителей Сореля было много «весьма состоятельных» людей, а также торговцев и ремесленников. Двадцать пять лет спустя в Сен-Дени имелось 123 дома, винокуренный завод, мельница и лесопилки. Среди его жителей, которых насчитывалось более 600 человек, были купцы, нотариусы, мельники и такие мастеровые, как кузнецы и плотники. К 1825 г. в этих трех приходах проживало 11 тыс. человек.

За много лет до этого наступило время, когда большинство сыновей уже не могли создавать себе собственные фермы поблизости от родительских домов. На бедных почвах прихода Сорель абитаны стали делить свои наделы для детей, подрабатывая при этом на сезонных работах в пушном промысле. Получаемое ими жалованье в 1790-е гг. принесло этим людям относительное процветание. Однако хорошие времена быстро кончились. По мере того как в 1790–1831 гг. население прихода выросло в четыре раза, потребность в работниках в пушном деле уменьшилась. С сокращением дополнительного дохода мелких ферм к 1831 г. (площадь немногих из них превышала 35 акров, или 14 га) и община стала беднеть.

Фермеры прихода Сен-Дени, в 1831 г. имевшие в среднем по 67 акров пахотной земли, напротив, разбогатели. В целом, как и их соседи из прихода Сент-Урс, они старались прежде всего накормить свои семьи, но при этом производили довольно большие излишки пшеницы для монреальского рынка. Осознав, что количество пшеницы на продажу — и тот ром, чай и перец, которые можно было за нее получить, — зависят от большего количества возделываемой ими земли, чем нужно для простого выживания, фермеры Сен-Дени изменили относительно демократическую систему ее наследования, которая использовалась в XVIII в. По мере роста населения прихода только родители, имевшие необычно большие наделы земли, продолжали делить ее более или менее равными долями между своими отпрысками. Остальные стремились передать свои фермы целиком одному из сыновей. В результате население прихода стало уменьшаться, так как молодые мужчины и женщины уходили из него в поисках лучшей доли; некоторые стекались в растущие города, чтобы стать чернорабочими или ремесленниками. Те, кто оставался в приходе, во все большем количестве являлись безземельными. К 1831 г. в Сен-Дени владевшие землей абитаны (составлявшие в 1765 г. ⁹⁄₁₀ глав домохозяйств в долине реки Ришельё) оказались в меньшинстве. По большей части они жили относительно хорошо, в более просторных и гораздо лучше обставленных домах, чем жилище Аллеров. И хотя наделы этих абитанов не очень существенно превосходили размерами ферму Теофиля, они были намного лучше возделаны и имели гораздо больше скота. Однако каждый седьмой из этих земледельцев был арендатором, а почти четверть из них зарабатывала на жизнь поденной работой. Большинство таких людей жили бедно, подвергаясь опасностям, под бременем долгов и не имели даже той уверенности в завтрашнем дне, которую собственная земля давала таким семьям, как Аллеры. Когда в 1830-е гг. несколько неурожайных лет подряд оставили большую часть обитателей Сент-Урса и Сен-Дени без излишков пшеницы, вызвав экономические затруднения, многие из них полностью обнищали.

Тауншип Гамильтон, расположенный на северном берегу озера Онтарио на полпути из Кингстона в Торонто, поднимается с плоской, плодородной, лежащей в низменности равнины к холмистой горной гряде с ледниковыми отложениями в центре. К северу эта гряда кончается отвесными откосами, обозначаюшими северную границу данного тауншипа на озере Райс. Это очень красивая местность. В конце XVIII в. ее большую часть покрывал кленовый лес. На возвышенности росли дуб и сосна, а во влажных местах хорошо произрастали ясени, кедры и тсуги. Период вегетации равнялся здесь в среднем 188–195 дням, а лето без заморозков длилось 140 дней на берегу озера и 120 дней или около того во внутренней территории. Этот район с преобладавшими здесь плодородными серокоричневыми почвами, был словно создан для фермерства.

Тауншип Гамильтон, лежащий на основной водной артерии, которая вела в западные районы Верхней Канады, был быстро заселен. Среди его жителей оказался Роберт Уэйд, эмигрировавший в 1819 г. из графства Дарэм на северо-востоке Англии. Ему было 42 года, он имел жену и восьмерых детей. В Англии он был довольно успешным арендатором и прибыл в Новый Свет с суммой, которой хватило на покупку 200 акров (80 гектаров) земли в Гамильтоне, на самом берегу озера. Будучи одним из приблизительно семьсот колонистов, поселившихся здесь в течение второго десятилетия XIX в., он быстро обустроился. Разместив семью в двух бревенчатых хижинах, которые были построены в его новых владениях, Роберт Уэйд приобрел 6 коров, 18 овец, 10 свиней, 2 лошади и жеребенка и начал использовать 30 акров очищенной от леса земли — половина представляла собой пастбище. В течение года он получил еще один участок земли в тауншипе Отонаби к северу от озера Райс. В 1821 г. Роберт Уэйд обладал в тауншипе Гамильтон одной из лучших ферм со смешанным хозяйством.

Соседи Уэйда представляли собой довольно пеструю по составу группу. В течение первых двух десятилетий XIX в. в Гамильтон стекались поселившиеся поначалу в разных уголках колонии семьи лоялистов. Американцы пересекали озеро Онтарио, чтобы воссоединиться с родственниками, которые прибыли сюда в числе первых переселенцев. Другие приехали из Британии. По меньшей мере восемь человек из них оказались бывшими военно-морскими офицерами, пенсии которых обеспечивали им постоянный и значительный доход. Некоторые, подобно Роберту Уэйду, прибыли с солидными деньгами. У многих людей было мало денег, но предостаточно физических сил и горячего желания работать. Для большинства из них путь к успеху в Новом Свете оказался куда длиннее, тяжелее и тернистее, чем тот, по которому шел Роберт Уэйд.

В 1821 г. в тауншипе Гамильтон проживало менее 200 семей (1,25 тыс. человек). Но земель, принадлежавших Короне и открытых для заселения, там уже не оставалось. Большая часть этих владений Короны, находившихся в резерве для поддержки Церкви и администрации, уже была сдана в аренду, а более половины территории все еще поросшего лесом тауншипа Гамильтон оказалась в руках спекулянтов. Такое спекулятивное землевладение заведомо означало, что вновь прибывшим необходимо было иметь солидную сумму для приобретения собственности в этой чрезвычайно привлекательной местности.

По сравнению со стоимостью коронных земель (доступных за пределами Гамильтона по 5 пенсов за акр) фермы в пределах тауншипа стоили дорого. Дороже всего стоили участки на берегу озера, хотя цены варьировались в зависимости от степени и качества проведенных там улучшений. В начале 1820-х гг. расчищенная земля продавалась в среднем по 15 шилл. за акр. Нерасчищенную землю можно было купить за половину этой стоимости, но требовалось еще 80—100 ф. ст. на покупку орудий труда, скота и семян, чтобы построить дом и амбар и расчистить несколько акров. Короче говоря, чтобы обустроиться на участке площадью в 100 акров, переселенцам нужно было иметь по крайней мере 150 ф. ст. Без такой суммы они становились бы арендаторами или наемными работниками. Последствия были очевидны. В 1821 г. треть фермеров в тауншипе Гамильтон обрабатывала взятую в аренду землю коронного резерва, а почти половина держателей земли являлись арендаторами. Более трети всего благосостояния тауншипа находилось в руках ⅒ части его населения.

К 1840-м гг., т. е. примерно через 20 лет после прибытия Роберта Уэйда в Гамильтон, средняя стоимость расчищенной земли в нем почти утроилась, а нерасчищенной — поднялась более чем в два раза, а арендная плата по сравнению с уровнем 1819 г. выросла в пять раз. Собственникам земли подобная инфляция дала значительный рост капитала; в 1834 г. Уэйд оценивал свое имущество в 1,6 тыс. ф.ст. Чтобы реализовать эту прибыль, фермы стали делить, и по мере того как новые семьи обзаводились своими домами, лес оттеснялся все дальше и дальше. Многие фермы на берегу озера теперь имели добротные дома и крепкие амбары, стоявшие посреди огороженных полей. Дороги стали удобнее, а с 1842 г. открылось движение почтовых дилижансов, связавшее Кобург — процветавший торговый центр, с местной глубинкой. Однако из-за постоянного притока новых иммигрантов рынок труда в Гамильтоне был перенасыщен, и хотя цены на землю росли, оплата труда снижалась. Это быстро придало обществу Гамильтона характерную сословную замкнутость. Для иммигрантов со скромными средствами, прибывшими с Британских островов или из других мест, этот тауншип являлся перевалочным пунктом, где можно было познакомиться с реалиями Нового Света и немного подзаработать, прежде чем продолжить борьбу за умеренный комфорт и самостоятельность. В то же время для тех, кто имел капитал либо связи или кто мог сразу приобрести землю в собственность, Гамильтон был подходящим местом для того, чтобы здесь осесть и наслаждаться всеми атрибутами английской сельской жизни. К середине XIX в. в этом тауншипе имелось сельскохозяйственное общество, общественная библиотека, где выдавались на дом книги, любительское театральное общество, крикетный клуб и общество охотников. Чарльз Батлер, в 1830-е гг. эмигрировавший с женой и семьей из Миддлсекса с капиталом примерно в 1 тыс. ф.ст., оценил эти достоинства, решив обосноваться в окрестностях Кобурга. Поселиться же в Питерборо — всего в 40 км (25 милях) от Гамильтона, на другом берегу озера Райс, — полагал он, значило бы «полностью изолировать себя и Семейство от Общества…».

Роберт Уэйд относился к этим новичкам довольно критически, считая их «разорившимися джентри». Вполне типичным для них было семейство Данбара и Сюзанны Муди. Данбар, уроженец Оркнейских островов, бывший военный, обнаружил, что его пенсия не дает ему возможности жить в Англии на приемлемом для него уровне. Его жена Сюзанна была сестрой Кэтрин Парр Трейл. Еще в Англии она написала два трактата, направленных против рабства. Она выросла в обеспеченной, культурной, образованной семье, в которой дети были очень начитанны и получали хорошее образование, изучая поэзию, живопись и естествознание. По финансовым соображениям после своего бракосочетания в 1831 г. супруги Муди переехали в Канаду и вскоре поселились на земельном участке в четвертой концессии[231] тауншипа Гамильтон. Через 20 лет в своей книге «Выживание в чаще, или Лесная жизнь в Канаде» («Roughing It in the Bush: or Forest Life in Canada») Сюзанна попыталась показать, «что значили глухие леса Канады для трудолюбивых и достойных вечного уважения честных бедняков и что они означали для утонченного настоящего джентльмена». Обладая немного большей художественностью и драматическим видением, чем осознавала Сюзанна, ее заметки часто граничат с фантастикой. И тем не менее талантливая современная писательница Маргарет Этвуд[232] усмотрела в них некий намек на навязчивое принуждение, страх, напряжение и тяжкий труд, которые пронизывали частые столкновения поселенцев и леса на фронтире Верхней Канады. Никакой отрывок не сможет передать глубину поэтического цикла Этвуд «Дневники Сюзанны Муди» («The Journals of Susanna Moodie»), но стихотворение «Поселенцы» («The Planters») — это, несомненно, самый точный, навевающий воспоминания рассказ о том, что означала для тысяч мужчин и женщин расчистка земли:

Когда в 1810 г. подполковник Джозеф Габбинс, его жена Шарлотта Батоу, трое их детей и девять слуг прибыли в Нью-Брансуик, они оказались в мире контрастов. Сент-Джон был небольшим плотно застроенным коммерческим центром, в котором проживало приблизительно 3 тыс. человек. Столица колонии Фредериктон представляла собой нечто вроде большой деревни, в которой имелось около двухсот домов, разбросанных, по словам одного из жителей, «по восхитительному лугу, представлявшему собой самое роскошное пастбище для овец, которое мне приходилось когда-либо видеть». Дома здесь были опрятными и удобными, фермы — дорогими и «милыми», прелестные коттеджи с прекрасными, сбегавшими по склонам лужайками. Впрочем, со всех сторон их окружали лес и множество крохотных, грубо сколоченных из кривых досок лачуг, продуваемых сквозняками и окуриваемых дымом, чтобы отгонять комаров. Население колонии, насчитывавшее около 30 тыс. человек, состояло из акадийцев, индейцев, лоялистов и американцев, приехавших сюда до и после иммиграционного бума 1783–1784 гг., а также из нескольких сотен мигрантов, которые прибыли сюда прямо с Британских островов. Более половины поселенцев проживали в долине реки Сент-Джон; остальные были редко разбросаны по периферии провинции. Высшее общество вращалось вокруг Дома правительства (Government House), где устраивались приемы, балы и собирались для совместных санных прогулок. Но у многих жителей на берегах реки Мирамиши «обычно на столе с утра до вечера» стояла бутылка рома, и почти везде имелись переселенцы, пережившие или помнившие «крайнюю степень нужды».

Не зная этого, старший офицер Габбинс прибыл в колонию в качестве инспектора милиции. Он должен был контролировать обучение военному делу гражданских ополченцев, от которых зависела оборона Нью-Брансуика в случае, если напряженность между Британией и Соединенными Штатами приведет к войне. Поселившись в выделенном ему загородном имении недавно умершего лоялиста, состоятельного верховного судьи колонии Джорджа Ладлоу, подполковник и его жена были сразу же приняты элитой Фредериктона. По служебной надобности Габбинс был вынужден много ездить по провинции, и его инспекционные поездки заставили его столкнуться с самыми разными сторонами жизни в Нью-Брансуике. Он был истинным английским джентльменом и убежденным тори, так что многие из этих встреч должны были быть для него малоприятными. Но при этом Габбинс был зорким наблюдателем сцен колониальной жизни.

Путешествия по этой лесистой территории были делом нелегким. Превосходный экипаж, привезенный Габбинсом в Нью-Брансуик, оказался практически бесполезным ввиду отсутствия приличных дорог. Зимой реки замерзали, давая людям возможность ездить по ним в гости и возить продукцию на рынок, так как лошади с легкостью тащили по льду сани, преодолевая 96 км (60 миль), а то и более за день. Но у Габбинса, совершавшего инспекционные поездки в летнее время, такого преимущества не было. Он ездил верхом, и часто случалось, что ему приходилось пробираться «сквозь мрачный лес по отвратительной дороге». За пределами долины реки Сент-Джон он зачастую был вынужден пересаживаться в каноэ и шлюпки. Когда он путешествовал севернее Шедиака, по местности, о которой в Фредериктоне мало что было известно, строевых лошадей военных надо было менять на местных «пони», привычных к продвижению по густому лесу, в котором «они едва ли могли делать два одинаковых шага подряд, а были вынуждены перепрыгивать с корня на холмик и перескакивать пеньки со скоростью пять или шесть миль в час». Время движения в этих поездках было трудно рассчитать, на ночлег следовало останавливаться там, где он предлагался, несмотря на все неудобства; редко когда тогдашние постоялые дворы имели несколько гостиных. Таким образом, записал Габбинс, «если бы я брал с собой слугу, мне пришлось бы делить с ним комнату или же отправлять его ночевать на конюшню. Поэтому я ездил без слуги».

Габбинса очаровало племя микмаков, которых он называл «мичил-макинаками». Он посетил миссионерскую станцию в Окпаке к северу от Фредериктона, где 40 или 50 индейских семей собирались каждое лето, и описал конструкцию их вигвамов, крытых берестой. Неподалеку от Ришибукту он обнаружил группу микмаков, чье положение он оценил значительно выше положения других их соплеменников. Они обеспечивали себя «в основном рыбной ловлей», хотя также выращивали кукурузу и картофель и рубили лес на продажу. Габбинс считал, что сокращение поголовья стад американских лосей и карибу является причиной того, что многие микмаки вынуждены «вопреки своим склонностям зимой рубить дрова для печей, а летом пахать землю для пропитания».

Он докладывал и о деятельности Компании Новой Англии[233]. Это было самое старое из миссионерских обществ Англии со штаб-квартирой в Лондоне, но управляли им в Нью-Брансуике несколько местных англиканских священников. Деятельность общества была посвящена приобщению индейцев к «цивилизации» и их христианизации. Денежные средства, выделявшиеся на достижение этих целей, например пособия, выплачиваемые всякому поселенцу, взявшему в ученики индейского ребенка, по мнению Габбинса, «тратились самым постыдным образом». Молоденьких девушек доверяли «наиболее развратным личностям» и по крайней мере одно пособие выплачивалось колонисту, у которого «в слугах был мальчик-мулат». Габбинсу представлялось совершенно понятным, что рост поселений и распространение земледелия привели к сокращению численности дичи, лишив тем самым аборигенов «могучего стимула охотиться», и поэтому индейцы стали «инертными, ленивыми и зависимыми». Когда этот процесс был дополнен тяжелой алкоголизацией аборигенов, они быстро привели себя «во многих случаях в состояние, недостойное человеческой природе». И наконец, пришел к пессимистическому выводу Габбинс, «аборигены <…> деградируют буквально со скоростью, прямо пропорциональной интенсивности их контактов с европейцами».

Четверть века спустя после появления лоялистов в Нью-Брансуике его ландшафт все еще хранил следы первозданности. К 1810 г. леса были сведены всего лишь на 0,25 % территории колонии, составлявшей 28 тыс. кв. миль. На некоторых фермах деревья истреблялись кольцеванием: вокруг всего ствола срезалось широкое «кольцо» коры. Хотя такие деревья могли простоять еще не один год, листвы на них не было и под ними можно было что-нибудь выращивать. Однако сразу было выгоднее валить деревья, сжигать кустарник, распиливать древесину до пригодных для строительства размеров, на дрова или сжигать ее. Такая расчистка, отмечал Габбинс, «требовала колоссального труда» и тем не менее «пни и корни все еще оставались, уродовали землю и в течение многих лет не давали возможности пользоваться плугом…» Во время своих поездок Габбинс постоянно видел участки земли, покрытые обгорелыми и поваленными деревьями; поля, разделенные изгородями, которые «сделаны либо из тонких деревьев, либо из более толстых стволов, расщепленных на лаги; эти ограды извиваются змейкой». Типичным был также вид домов и амбаров на фоне стены леса.

Габбинс был потрясен и степенью изолированности жизни в колониях. В Шедиаке его с любопытством приветствовали акадийские женщины, «полностью одетые по моде, которая существовала в Нормандии примерно век тому назад». Дальше к северу он с удивлением столкнулся с акадийскими рыбаками, «даже не слышавшими о Бонапарте или о войне с Францией». И Габбинс не мог забыть ни то любопытство, с каким хозяин дома, у которого он остановился на реке Мирамиши, просматривал «несколько старых лондонских газет» из его багажа, ни неоднократно повторенное им при этом восклицание: «Какая суета, мне кажется, творится в этом мире!». Небрежное и произвольное применение провинциальных законов местными судьями по сравнению со строгостью столичных блюстителей закона во Фредериктоне вызывало более серьезное беспокойство, как и низкое качество медицинской помощи в провинции. Один бессовестный шарлатан, утверждал Габбинс, «прописал кайенский перец в больших дозах как лекарство при лечении легочных болезней»; другие лекари по своему невежеству «безнаказанно совершали убийства». Еще резче Габбинс выступал против распространения евангелических учений в тех сельских районах Нью-Брансуика, где не имелось англиканских храмов. Будучи англиканином по вероисповеданию, он не имел достаточно времени для общения с «отъявленными фанатиками», распространявшими «свои зловредные доктрины» среди народа. «Падение морали» не должно было казаться удивительным там, мрачно заключал он, где новообращенные верят, что их души безгрешны, где проповедники «Нового Света» (New Light)[234] провозглашали, что «средоточие греха лишь сердце человека».

В целом Габбинс считал жителей Нью-Брансуика сильно американизированными как по образу жизни, так и по настроению. Британские традиции — «в религии, опрятности, бережливости, хозяйственности <…> [и] кулинарии» почти не сохранились в колонии даже среди прямых потомков англичан. Бедных «не учат уважать богатых, как в Европе». Что еще хуже, слуги настаивают на своем праве обедать «вместе с хозяином и хозяйкой, которых они называют “мистер” или “миссис”». А хуже всего, полагал Габбинс, — это отсутствие в американских детях «привязанности» к своим родителям. Этот недостаток, по его убеждению, был присущ англоговорящей молодежи Нью-Брансуика. И, как ни парадоксально, среди акадийцев, которых официальные круги все еще подозревали в нелояльности Британии, было гораздо больше почтительности и порядка, столь любезных сердцу Габбинса, чем среди обычных колонистов-англичан Нью-Брансуика. «Их отношение к своим родителями и друзьям, равно как и к тем, кто по положению выше их, и даже к чужакам, — подчеркнул он, — особенно заметно контрастировало с невежественной самодостаточностью простолюдина английского происхождения».

Габбинс пришел к выводу, что причины всего этого кроются в условиях жизни в Нью-Брансуике. Поскольку нерасчищенные земли здесь были дешевы, вновь прибывающие люди быстро перемещались на эти отдаленные, изолированные территории, где земли были легкодоступны. Там их ожидали и «одиночество, и очень большие трудности». Семьи, у которых не было денег или которые не имели возможность купить многие необходимые товары и утварь, «понемногу [должны были] делать все сами, чтобы обеспечить средства к существованию». Фермеры становились «ткачами, красильщиками, портными, сапожниками и плотниками». Неопытность усугубляла вызов, с которым они столкнулись, и многие скатывались «очень быстро на уровень варварства». В лучшем случае их «обучение преодолевать трудности» приводило к тому, что «они отвыкали от привычек, присущих им на родине». Из-за малого числа наемных работников и их дороговизны даже офицеры и люди благородного происхождения были вынуждены «испытывать все тяготы земледельческого труда». Лишь немногие из поместий богатых лоялистов продолжали процветать в XIX в. В этой стране, писал Габбинс, «богатство родителей составляют дети, и вдовы с большой семьей считаются состоянием».

Многое из этого Габбинс осуждал. Он, например, утверждал, что бесконечная рутина сельскохозяйственной работы, с которой сталкивался почти каждый, не дает людям возможности получить образование и приводит к тому, что молодежь колонии «определенно уступает своим родителям во всем, что относится к манерам и к поведению в хорошем обществе». Даже старшее поколение представлялось ему небезупречным. Нагляднее всего его недостатки проявлялись на заседаниях ассамблеи, члены которой часто оказывались «бедными и невежественными». Он заявлял, что собственное жалованье депутатов было «величайшей целью их амбиций» и при обсуждении вопросов на заседаниях палаты «они чаще озабочены личными интересами и собственной популярностью, нежели <…> общественным благом».

Впрочем, даже Габбинс посчитал многое в обществе Нью-Брансуика достойным восхищения, хотя на этот счет он высказывался менее прямолинейно. Здесь «практически неизвестны» грабежи, люди оказывают щедрую помощь тем, кто стал жертвой несчастья. Поселенцы собираются в «компании» для совместной работы (в Верхней Канаде они назывались «пчелами»), чтобы помочь вновь прибывшим построить себе дома и начать расчистку земли. При этом они работают только за еду и выпивку, что порождает чувство коллективизма и понимание того, что помощь должна быть взаимной. Заработки были относительно высокими. Даже самые слабые и пожилые могли заработать себе на жизнь. И хотя английские промышленные товары здесь стоили в два раза дороже, чем в Британии, а врачи из Фредериктона подчас «испытывали затруднения с доставкой домой <…> [своих] гонораров, полученных в виде сена, соленой рыбы или свинины», торговля лесом быстро оживила местный рынок, способствуя «общему улучшению внешнего вида крестьян, равно как и повышению комфорта в их жилищах, увеличению поголовья и улучшению породы их скота». Размышляя о населении провинции в целом, Габбинс видел, что «все необходимое для жизни <…> выращивалось на собственных фермах, а часть предметов роскоши приобреталась за счет продажи древесины».

До 1840 г. в городах и городках Британской Северной Америки проживало относительно немного людей. Городское население составляло ⅙ часть всех колонистов, расселившихся в долине реки Св. Лаврентия в 1760 г., и примерно 10 % всех жителей Британской Северной Америки — в 1840 г. Однако, несмотря на свои небольшие размеры, города и их окрестности являлись важными центрами колониальной жизни. Они были теми скрепами, с помощью которых Новый Свет прочно крепился к Старому. Через них приходили идеи, иммигранты и товары. В них концентрировались колониальные чиновники. Их богатство и статус определяли коммерция и администрация. Торговые связи и властные функции превращали их в центры для удаленных территорий. Городские газеты распространяли новости из Англии и Британской империи до внутренних глухих районов. Современникам они представлялись местами, где «все кружится и искрится и где следить за модой просто необходимо», как это было в 1842 г. в Торонто.

Сеть городов Британской Северной Америки в 1760–1840 гг. существенно увеличилась в размерах и усложнилась по структуре. В начале этого периода только Квебек, Монреаль и Галифакс насчитывали более 3 тыс. жителей. К 1840 г. населенных пунктов такого размера было уже не меньше десятка, а число небольших городков росло еще быстрее. К 1821 г. город Квебек с его 15 тыс. жителей уже уступал по численности и торговому значению своему соседу по реке Св. Лаврентия — Монреалю. К 1832 г. Йорк, вскоре переименованный в Торонто, перерос Кингстон и стал самой большой городской общиной в Верхней Канаде с населением в 13 тыс. человек. В 1830-е гг. в восточных провинциях Сент-Джон соперничал с Галифаксом. А к 1840 г. насчитывавший 40 тыс. жителей Монреаль стал самым крупным городом Британской Северной Америки. Тогда в нем было чуть меньше жителей, чем сегодня в таких городах, как Фредериктон, Сорель и Уэлленд, и немногим больше, чем в Белвилле, Пентиктоне или Принс-Альберте (провинция Саскачеван).

В окружающей обстановке, когда вокруг было так много нового, поселенцы быстро осознали, сколь важно уметь продвигать свои интересы. Развиваться хотели все. Самые влиятельные жители множества мелких городков стали стремиться к административным должностям и к усовершенствованию транспортной системы в надежде обеспечить расширение городских центров. Маленькие селения соперничали друг с другом за роль местной резиденции или районного центра. И то и другое означало оживление жизни в городе благодаря эффективности работы собственных чиновников. К 1840 г. среди горожан всех важнейших региональных центров были судьи, шерифы, секретари мировых судей, сборщики налогов, королевские земельные агенты, чиновники местных администраций, смотрители школ и инспекторы по лицензиям. В 1830-е гг. жители Кингстона предвкушали процветание за счет облегчения доступа к внутренним районам благодаря строительству системы каналов Ридо и Трент[235]. А в начале следующего десятилетия им предписывали избегать ошибок, допущенных в городе Нью-Йорке, где Бродвей, имевший в ширину 80 футов[236], что «изначально считалось вполне достаточным», теперь оказался забитым транспортом. Их «АВЕНЮ должна иметь сто футов в ширину, быть прямой как стрела и доходить до Пасторского поля (Priest’s Field), где она будет заканчиваться КРУГЛОЙ или КВАДРАТНОЙ площадью, окруженной древними соснами, которые останутся в качестве священных памятников первобытному лесу».

Животворящее сочетание мечты и энергии создавало величественные здания и впечатляющие планы, согласно которым улицы прокладывались через пустыри. Твердая основа для дальнейшего развития могла закладываться там, где заводские склады или другие естественные преимущества давали росту дополнительный импульс. Как только небольшие поселки превращались в деревни, а деревни — в городки, на картах появлялись новые названия. Хартии крупных городов знаменовали собой рост населенных пунктов, добившихся явного успеха. Наиболее значимыми городами стали расположенные на маршрутах мореплавания коммерческие центры, причем каждый из них обслуживал обширную внутреннюю территорию. Для Монреаля — главного порта на реке Св. Лаврентия — эти внутренние районы включали Верхнюю Канаду, до тех пор пока улучшение транспортной системы, в частности канал Эри[237] и каналы на реке Св. Лаврентия и, наконец, появление железной дороги, не ускорило развитие Торонто. Но в большинстве своем каждая колония имела свой собственный главный торговый порт. И хотя франкоязычные газеты Монреаля сохраняли интерес к новостям из Франции, каждый из этих основных центров был ориентирован в первую очередь на Британию. Связи между самими крупными городами были на удивление слабыми. В 1840-х гг. в газетах Галифакса, Сент-Джона и Сент-Джонса практически не содержалось коммерческой информации, относившейся к обеим Канадам. А те немногочисленные сведения из Галифакса, которые появлялись в газетах городов Квебек и Монреаля, обычно опаздывали на десять дней, а то и на две недели.

Весна и осень были сезонами самого интенсивного судоходства и напряженным временем. Общая картина в Монреале и Сент-Джоне различалась только деталями от того, каким в 1820-е гг. описывал Галифакс самоуверенный молодой военный инженер капитан Уильям Мурсом:

Менее значительные города находились дальше от берега. Они имели меньше жителей, уступали по торговым оборотам и обслуживали местные рынки, поставляя на них товары, которые поступали из региональных центров, а иногда и прямо из Британии или с островов Вест-Индии. Каждый из таких городков имел свой торговый квартал, а их лавки, пусть и не такие многочисленные и просторные, как в метрополии, обычно «имели большой ассортимент и были очень опрятными».

Лавочники расширяли торговые сети еще дальше в глубь континента, достигая весьма отдаленных поселков. Магазины, размещавшиеся рядом с кузницей, каретной мастерской, таверной и мельницей, являлись неотъемлемой частью «растущих деревень», разбросанных по заселенной сельской местности. На полках этих магазинов, как писал поэт Оливер Голдсмит[241] (канадский внучатый племянник своего более знаменитого ирландского тезки) в поэме «Поднимающаяся деревня», «можно найти все, что нужно и еще многое другое». Здесь — «гвозди и одеяла», а там — «хомуты и большую супницу»:

Владельцы сельских лавок становились центральными фигурами в сельских общинах, скупая местную продукцию, ссужая кредиты семьям соседей, поставляя экзотические товары, а также импортируемые из-за границы отдельные предметы роскоши. Кроме того, они были дальними ответвлениями широкой коммерческой и финансовой системы, корнями уходившей в фабрики, банки и торговые дома Британии.

В 1840 г. даже самые большие города были разительно не похожи на современные. В отличие от расползающихся в разные стороны мегаполисов наших дней Монреаль, Торонто, Квебек, Галифакс и Сент-Джон были компактными маленькими центрами. Каждый из них имел свою пристань и район со складами, зоны розничной торговли и фешенебельные улицы, но они были небольшими и немногочисленными. Богатые и бедные, купцы и разнорабочие жили на разных улицах, но и те и другие селились практически во всех частях крупного города. Соседство зачастую было ошеломляющим. В 1830-е гг. в Торонто появилась импозантная и изящная Кинг-стрит, но по ней волы тянули повозки, а в соседнем квартале, прямо на берегу озера, располагался оживленный рыбный рынок. В восточной части старого города великолепные особняки преуспевающих купцов окружали ветхие маленькие домишки иммигрантов и рабочих, ютившихся на задворках этого района. В западной части в прибрежной полосе озера красовались общественные здания и частные особняки, построенные в георгианском и неоготическом стилях, но чуть дальше от берега их сменяли куда более скромные строения.

Торговое сердце Монреаля размещалось в пределах пяти кварталов. Отдаляясь от берега, прибывший гость последовательно наблюдал относительно компактное средоточие пакгаузов, пансионов, гостиниц и таверн, брокерских и адвокатских контор, розничных лавок, банков и страховых компаний и, наконец, мелкую промышленность. Внутри эти зоны также существенно различались. Поскольку конторы самых крупных купцов, перевозчиков и торговых агентов размещались прямо среди пакгаузов и прибрежных отелей, некоторые из них и жили в этом районе на верхних этажах трех- и четырехэтажных зданий. Архитекторы и другие специалисты обитали на центральных улицах района. По его внутренним границам располагались медеплавильни, каретные, свечные и другие ремесленные мастерские. Большие литейные заводы и фабрики располагались к западу и к востоку. За ними на южном склоне Королевской горы (Мон-Руайяль) сохранялись сельские усадьбы, построенные в начале XIX в. купцами, разбогатевшими на торговле пушниной, такими как Джеймс Макгилл, Саймон Мактавиш и Уильям Макгилливрей.

В Монреале и Квебеке начали появляться отдельные этнические кварталы. В обоих городах англоговорящие жители непропорционально густо заселили центральный деловой сектор. Франкоканадцы преимущественно проживали в районах ремесленников, рабочих и мелких лавочников. Это разделение четко соответствовало распределению богатства и власти. И хотя франкоканадские инвесторы владели немалой недвижимостью в Монреале и Квебеке, банковское дело, страхование и оптовая торговля находились почти исключительно в руках англичан. Банки, особняки и общественные здания, например здание таможни, наглядно демонстрировали британское господство, подражая вкусам метрополии в своей георгианской и классической архитектурной стилистике. Англиканские соборы в обоих городах тоже определенно походили на лондонскую церковь Св. Мартина-в-Полях (St. Martin-in-the-Fields).

В небольших городках здания располагались не так скученно, как в центральных кварталах крупных городов, а их окраины еще сильнее напоминали окружающую сельскую местность. Семьи и отдельных людей разделяли уровень дохода, социальный статус и религиозная принадлежность, и люди придавали большое значение нюансам этих различий. Однако в маленьких селениях все знали друг друга в лицо, и большинство обитателей ощущали себя частью сообщества. Часто такая идентификация порождала чувство гордости за место проживания. Оно самыми различными способами проявлялось в газетах, зданиях мэрий, благоустройстве улиц и дискуссионных клубах, возникавших в этих населенных пунктах, эффект от которых заключался в придании истового местничества укладу жизни. Лорд Дарэм счел данное явление наиболее поразительным аспектом устройства Верхней Канады. В 1839 г. он писал:

Городок Кобург на озере Онтарио дает ясное представление о динамичном характере развития таких «мелких локальных центров». Будучи в 1820-е гг. чуть больше деревни, в 1830-х гг. он стал коммерческим центром притяжения территории в глубине континента, выходившей за границы тауншипа Гамильтон. К 1833 г. пароходное сообщение соединило северный берег озера Райс с конечным пунктом дилижансового маршрута из Кобурга, связывавшего его с Йорком и Кингстоном. В конце этого десятилетия пакетботы Королевской почтовой линии соединили Кобург с Рочестером и другими портами на озере. В 1837 г. он получил статус города. Пять лет спустя среди его жителей было 14 состоятельных купцов, в нем имелись мельница, лесопилка, 10 гостиниц и таверн, 4 каретные мастерские и множество портных, кожевников, мебельщиков и пекарей. Пять адвокатов и четыре врача практиковали рядом с парикмахерской и аптекой. В городе также находились конторы агентов двух банков и одной страховой компании. Поскольку Кобург был административным центром графства Нортумберленд, в нем жили несколько чиновников администрации графства, в также местные почтмейстер и таможенник. В городе, состоявшем из каркасных, обшитых тесом домов, большинство которых представляли собой простые полутораэтажные конструкции, Методистская церковь построила в отдалении от озера большое и великолепное каменное здание Колледжа Виктории (Victoria College). Немногочисленные преуспевающие коммерсанты возвели большие дома; некоторые из них были кирпичными, а многие имели названия — «Новый дом» (New Lodge), «Буковая роща» (Beech Grove), «Холм» (The Hill). Особняк, выставленный в 1843 г. на продажу, был типичным для таких домов: «очаровательно расположенный жилой коттедж» с пятью спальнями, столовой, гостиной и посудным шкафом; с лужайкой, конюшней, амбаром и «коровник с тремя стойлами». Весь участок в целом занимал около двух акров, и с него открывался «восхитительный вид на Озеро и на Гавань». В 1842 г. в Кобурге при содействии церкви Св. Петра был основан Епархиальный теологический институт, принадлежавший Англиканской церкви. В городе имелись Механический институт (Mechanics Institute) и Ложа верноподданных оранжистов (Loyal Orange Lodge). Однако число горожан едва ли превышало 1 тыс. человек.

По мере того как в первой половине XIX в. малые города разрастались, превращаясь в большие, они становились средоточием социальных перемен. Городское общество усложнялось, вырастал спрос на товары и услуги. Появились новые ремесла, новые профессии и виды деятельности, такие как мебельщики и каретники, возчики, носильщики, мясники сапожники, находившие свои места в структуре городского общества. Разница между самыми богатыми и самыми бедными стала более заметной, а социальное расслоение — более отчетливым. Высокая степень концентрации людей обострила этнические и религиозные различия между ними. Напряжение в обществе возрастало, по мере того как протестанты и католики, канадцы французского, английского и ирландского происхождения ощутили свою самобытность и начали соперничать друг с другом, защищая собственные интересы. Иногда это соперничество заканчивалось насилием. В 1830—1840-е гг. во время празднеств протестантов-оранжистов в честь победы Вильгельма Оранского над ирландскими католиками в битве при Бойне 12 июля 1690 г.[242] многие получали синяки, а кое-кому разбивали головы, когда оранжисты набрасывались на «Зеленых»[243] католиков в ирландских кварталах некоторых крупных городов. В свою очередь, ирландские иммигранты и франкоканадцы, конкурировавшие между собой за рабочие места на лесозаготовках в долине реки Оттава, терроризировали город Байтаун (Оттава) своим буйством, пьянством и потасовками в весенний сезон.

Почти всегда антагонизм, вызывавший подобные вспышки эмоций, удавалось быстро уладить и погасить. Старые, основанные на доверии методы городского управления, которые помогали многим людям стать частью городского сообщества путем распределения среди них временных работ (на строительстве дорог, в охране общественного порядка и т. п.), постепенно уступили место более централизованным и профессиональным методам управления городом. Отвечая на изменившиеся обстоятельства и отражая рост нового среднего класса, который сформировался на основе расширявшихся евангелических конгрегаций, разные группы реформаторов искали решение проблем растущих городов, где жители были незнакомы друг с другом. Движущей силой реформ стала борьба за улучшение системы образования. Горожане также стремились улучшить охрану общественного порядка и усовершенствовать управление коммунальным хозяйством применительно к работе канализации, системе водоснабжения и уличного освещения, поскольку количество отходов росло, а качество воды ухудшалось. Проводились также кампании против театров и питейных заведений. Зародившись в Монреале в конце 1820-х гг., движение за трезвость завоевало поддержку всей Британской Северной Америки. Стараясь перекричать шумные многолюдные сборища, ораторы восхваляли добродетели. Те, кто брал на себя обязательство воздерживаться, отрекались от таких крепких спиртных напитков, как виски или ром, либо начинали вести абсолютно трезвую жизнь. В эти же годы зародилось движение саббатарианцев, предписывавших жителям Британской Северной Америки каждое воскресенье не работать и «не слоняться без дела под предлогом отдыха», а изучать Библию и молиться. Разумеется, что большинство англикан и католиков «святое веселие воскресного Божия дня» предпочитали строгому служению Господу. Другие считали «Проклятые общества любителей пить холодную воду» потенциально опасными организациями, предназначенными для того, чтобы «произвести впечатление и одурачить простых и неосторожных людей». Однако памфлеты и такие газеты, как «Канадский защитник трезвости» («The Canada Temperance Advocate») и «Крисчен Гардиан» («Christian Guardian»), распространяли взгляды сторонников реформ, и это дало свои результаты. В 1840-е гг. крупнейший город, известный своим пристрастием к алкоголю и пьянству, к 1890 г. стал в провинции Онтарио образцом праведности евангелистов, заслужив репутацию «доброго Торонто».

В 1840 г., за четверть века до встречи представителей единой провинции Канады с делегатами Приморских колоний в Шарлоттауне[244], на которой обсуждались перспективы создания единого трансконтинентального государства, Британская Северная Америка представляла собой удивительно фрагментированное образование. Поселения выходцев из Европы были беспорядочно разбросаны в ней на пространстве свыше 2,5 тыс. км (1,5 тыс. миль) между Сент-Джонсом и рекой Сент-Клер. По большей части 1,5 млн человек проживали в небольших, отделенных друг от друга анклавах. Все рыбацкие деревушки были обращены к морю, ютясь на узких полосках земли в изолированных бухточках на сильно изрезанном побережье Атлантического океана. Нередко они стояли на скалах, окруженных еловым лесом — «убогим ельником <…> пригодным разве что для обитания диких зверей». Там, где почвы были пригодны для земледелия, они, как правило, граничили со скалами или нагорьем: плодородные торфяники залива Фанди были зажаты отвесными откосами, достаточно крутыми для того, чтобы их называли «горами», хотя они и не были столь уж высокими. Богатые земли долины реки Св. Лаврентия часто в пределах 1–2 миль ее течения сменялись голым гранитом Канадского щита и кислыми почвами Аппалачей. Канадский щит спустился к долине реки Св. Лаврентия ниже города Кингстон и демонстрировал колонистам свое зазубренное южное окончание несколькими уступами к северу от Питерборо. Остров Принца Эдуарда представлял собой вариацию на ту же тему: большей частью он состоял из песков и болот. Но даже там, где земля была приемлемой, климат ограничивал возможность ее использования. На острове Кейп-Бретон только что прибывшие шотландцы нашли свободные плоскогорья, но с удручающе коротким периодом вегетации растений.

Этнические различия наряду с языковыми и религиозными усиливали фрагментацию населения, особенно в долине реки Св. Лаврентия, где два языка и два вероисповедания отражали разницу в происхождении, мировоззрении и историческом опыте людей и разделили население, судьбы которого были связаны воедино коммерческим значением Монреаля. Однако те же самые факторы сегментировали англоговорящее общество Верхней Канады и порождали пеструю мозаику идентичностей среди жителей Нью-Брансуика, Новой Шотландии, острова Принца Эдуарда и острова Ньюфаундленд. Гэльский язык, скрипки и волынки можно было услышать повсеместно от Пикту до Инвернесса, но и в XX в. религия разделяла шотландцев в Новой Шотландии. В своем романе «Берег пролива», ярко рисующем жизнь в восточной части Новой Шотландии между двумя мировыми войнами, Чарльз Брюс[245] писал, что на побережье, населенном католиками, «танцевали, играли в карты и ходили в церкви с крестом на шпиле. <…> Подальше от берега <…> [где католиков было мало и жили они разрозненно] проходили благотворительные распродажи, устраивались земляничные фестивали, а маленькие белые церквушки были похожи на коробки…» Более или менее упорно держащиеся за свои корни различные группы переселенцев — акадийцы, ирландцы, немецкоговорящие потомки протестантов, прибывших в 1750-е гг., англичане и янки — добавляли разнообразия восточным колониям. Будучи по большей части результатами процесса заселения, в ходе которого разные люди в разное время приезжали из разных мест в то или иное пригодное для обитания местечко, свободное от леса, такие особенности дольше всего сохранялись в самых изолированных селениях.

Это пестрое колониальное владение не объединяли никакие экономические или политические интересы. Конечно, техника и технологии обусловливали сходство в заселении и производственной деятельности в прибрежных рыболовецких районах и подтверждали, что наступление дровосеков на леса в Нью-Брансуике мало чем отличалось от подобных действий в верхней части долины реки Оттава. Впрочем, рыболовство, сосредоточенное в маленьких рыбацких поселках, разбросанных по изрезанному бухтами побережью, и основанное на ресурсе, доступ к которому очень трудно контролировать, носило сугубо децентрализованный характер. Да и торговля лесом, привязанная к разным речным бассейнам, превращала колонии в полосу селений, расположенных на берегах крупнейших рек. В обеих данных отраслях работали люди разного происхождения, которые никогда не скрывали свои культурные отличия, разделявшие поселенцев. Между двумя самыми важными экспортными видами промыслов практически не было никаких связей. И рыбаки, и лесорубы имели мало общего, но вели очень суровую, опасную жизнь.

Большинство жителей Британской Северной Америки были фермерами, вся энергия которых расходовалась на одну или две сотни акров земли в Новом Свете, обеспечивавших их не только средствами к существованию, но и дававшими чувство уверенности в себе, доставляя удовлетворение достигнутым. Там, где рыночные отношения были неразвиты, а так было во многих колониях, жизненный горизонт фермеров оказывался узким. Для некоторых из них он едва ли уходил за лес, окружавший их расчищенные участки. Для других был ограничен небольшим кругом соседей, разделявших их повседневные заботы и интересы. Но для многих крупные городские центры были далекими и, по сути, неведомыми.

В некоторых районах Нью-Брансуика, а также в обеих Канадах занятие земледелием совмещалось с заготовкой леса: поселенцы рубили деревья, а излишки фермерской продукции продавались в лагерях лесорубов. Но к 1840 г. эти сферы деятельности стали самостоятельными. В долине реки Св. Лаврентия лесозаготовки переместились на реку Оттава и ее притоки, сильно удалившись в глубь Канадского щита и выйдя далеко за пределы основных земледельческих районов Верхней и Нижней Канад.

В Нью-Брансуике стали вырубаться леса в практически незаселенных внутренних районах на севере и востоке провинции. Не имели колонии и совместных политических интересов, не считая реакции на такую внешнюю угрозу, как отмена льготных колониальных тарифов на британском рынке. Однако даже в случаях всеобщих кризисов действия колоний чаще носили сугубо индивидуальный и своекорыстный характер, нежели перерастали в общую позицию. Жизнь в долине реки Св. Лаврентия и на побережье Атлантики была столь изолированной, что когда один из канадских протестантских священников вернулся в октябре 1864 г. из Шарлоттауна, его спросили о жизни в восточных колониях: «А что там за люди?».

До тех пор пока щепетильность викторианских моралистов не подчинила себе нравственность в колониях, общество в Британской Северной Америке было грубым, решительным, энергичным и отчаянным. Жизнь была трудной и опасной. Частой и нежданной гостьей была смерть. Жизни множества молодых людей уносили внезапные бури, падающие деревья, неустойчивые каноэ, неисправная техника, дизентерия и другие болезни, тяжелые роды. Бесчисленное множество здоровых людей становились калеками из-за неточных ударов топора, падений и других несчастных случаев. Там, где жизнь была столь ненадежной, она и ценилась невысоко. Повсеместно распространенными источниками отдохновения, утешения и тепла служили ром и виски, тогда как более обеспеченные люди в огромных количествах потребляли импортный кларет и портвейн. В результате самые незначительные разногласия часто перерастали в неистовые ссоры. Соседи дрались друг с другом на кулаках. Джентльмены предпочитали дуэли. Во время политических дебатов и при общении социальных групп, соперничавших по определенным вопросам, привычными были словесные оскорбления. Яростные стычки между политическими фракциями во время выборов, а также между протестантами и католиками ежегодно 12 июля, несомненно, носили ритуальный характер, от которых получали удовольствие как от формы развлечения, так и от присущей им воинственности. Но они указывали и на глубоко скрытый анархизм. Сколько бы усилий ни тратили местные судьи, назначаемые констебли и другие чиновники в попытках навести на обжитых землях порядок, законы повсюду ценились только за то, что их можно было нарушать. Скваттеры игнорировали установленные правила и попросту присваивали принадлежащие Короне земли. Лесорубы регулярно пользовались уловками, чтобы не платить сборы за поваленные ими деревья. И те и другие вполне могли применять силу или угрожать ее применением, чтобы не подпускать близко конкурентов и напугать рьяных инспекторов. В целом такое поведение свидетельствует о значительной независимости ума, духе индивидуализма и беспечности характера. Все эти качества конкурировали с сильным желанием властей создать упорядоченное, законопослушное общество.

За пределами южных отрогов Канадского щита жизнь была совершенно иной. Европейцы здесь составляли незначительное меньшинство, затерянное на бескрайних, малонаселенных просторах. По сравнению с колониями на востоке на Земле Руперта и в Новой Каледонии[246] почти не было следов европейского проникновения. Случайному наблюдателю жизнь аборигенов могла представляться точно такой же, какой она была полвека тому назад. Большинство местных племен сохраняли традиционный для них образ жизни. Почти повсюду рыбная ловля и охота все еще давали основные средства к существованию небольших, далеко разбросанных друг от друга групп индейского населения. Отряды индейцев передвигались как хотели по всей территории, по обыкновению не подчиняясь каким-либо европейским предписаниям. Только редкие фактории мехоторговцев — эти маленькие островки английского быта на принадлежавших аборигенам землях — были единственными наглядными свидетельствами того, что данные области входят в орбиту Британской империи. Однако перемены произошли и здесь. Значительное число местных аборигенов боролись за выживание. Алкоголь облегчал им торговлю пушниной, но ослаблял дух индейцев. Европейские запросы и европейские ружья истощали природные ресурсы, от которых зависели их промысел и жизнь. Некоторые группы переселились на новые территории, появился новый этнос смешанного индейско-европейского происхождения. К 1840 г. на реке Ред-Ривер проживало 2,5 тыс. метисов, т. е. в пять раз больше, чем в 1821 г. Все сильнее завися от охоты на бизонов, в связи с чем летом 1840 г. свыше 1,2 тыс. повозок отправилось на равнины с этой реки, метисы играли большую роль в снабжении продовольствием факторий КГЗ. Их активность вынуждала другие индейские племена, проживавшие на равнинах и на окраине зоны парковых лесов, приспосабливаться к новым условиям. Несмотря на кажущуюся стабильность, география населения внутренних районов континента была крайне подвижной.

В целом Британская Северная Америка была необычайно рыхлым политическим образованием. Жившие в ней люди плохо знали друг друга. Разделенные по происхождению и роду занятий, языку и религии, они жили как бы в разных пространствах и временах. В то время как индейские племена на западе подчинялись смене времен года, передвигались вслед за дичью и сохраняли древние верования в анимистическую вселенную, инженеры восточных колоний прославляли мощь и надежность пара. На фоне гибких, изменчивых ритмов сельскохозяйственной деятельности фабрики и плавильные производства Монреаля порождали призрак соблюдения работы по часам и строго заведенного порядка. Людей отличали также условия жизни, внутренние устремления и стиль поведения. Поселенцы, вынужденные жить в переполненных бревенчатых хижинах с земляным полом, со всех сторон окруженных лесом, имели очень мало общего с теми, кто своими прическами, элегантной одеждой и остроумными беседами завоевывал всеобщую благосклонность на модных официальных soirée[247]. Столь же символично, что манеры янки постоянно портили мечтания тори. Когда к кроткой, благовоспитанной Сюзанне Муди как к равной обратилась «наглая» девица — «существо <…> облаченное в ветхое, грязное красноватое одеяние из дрянной ткани, имеющее очень глубокий вырез спереди <…> с нечесаными, спутанными прядями, падающими прямо на ее худое, назойливо-любопытное лицо…», возмущению Сюзанны не было предела от небрежной фамильярности со стороны «безродных» соседей.

Если учесть то состояние раздробленности, которое сложилось к 1840 г., то создание Конфедерации колоний было, конечно, смелой идеей, осуществление которой начиная с 1867 г. являлось триумфом технологий и ответственного подхода. И тем не менее фундамент в основание современного государства был заложен в период с 1760 по 1840 г. Торговля пушниной, связавшая долину реки Св. Лаврентия с Западом континента, формировала процесс заселения и открыла возможность создания нации a mari usque ad mare. По мере расширения ареала поселений сложились и основные структуры и типы в сельской жизни. Проведенные в этот период землеустроительные работы и появившиеся города изменили ландшафт. На дорогах, проложенных до 1840 г., появились новые виды транспорта. Мировоззрение последующих поколений канадцев сформировали взгляды и ценности, выкованные в процессе колонизации.

В середине XIX в. Британская Северная Америка была менее радикальной, чем США, и не столь консервативной, как Британия. Жители Верхней Канады в большей степени следуют лозунгу «Вперед!»[248], чем их английские кузены. Обитатели Новой Шотландии, по заверениям коробейника-янки Сэма Слика, «вечно ленивы»; пока мы «идем вперед», они «тащатся в обратную сторону». Колонисты были более эгалитарными и, как уверяли некоторые, более жадными, чем английские мужчины и женщины, хотя своими манерами и мыслями отличались от янки. Они были менее экспансивными и выражали больше почтения к властям по сравнению с соседями. Одна англичанка, прибывшая в середине XIX в. в Торонто из США, точно, хотя, возможно, и совершенно случайно, подытожила смещение большей части представлений современников, заметив, что горожане там «не носятся “ второпях ” по улицам», как это делается южнее (в США. — Ред.), и что «там не видно и слоняющихся без дела».

Эти представления в значительной мере сложились под влиянием условий развития Британской Северной Америки. В целом англоязычные колонисты были народом-мигрантом. Согнанные с обжитых мест индустриализацией, перенаселенностью или по идеологическим убеждениям, преследованиями, они оказались в окружающем пространстве, где все находилось в движении. Миграция и смешение обесценивали традицию. Привязанность к месту ослабела в связи с переездами. Сообщества всякий раз приходилось организовывать заново. До 1840 г. земли в колониях было вдоволь, стоила она недорого и была доступна. Поэтому складывавшиеся здесь общины были очень не похожи на те, которые существовали в густонаселенной, малоземельной Европе. В Новом Свете было мало очень богатых и очень бедных людей; первых — поскольку земля per se[249] не давала одним возможности разбогатеть, а вторых — потому что доступ к земле позволял большинству семей получить определенный уровень безопасности и хотя бы минимальные средства к существованию. Это относилось ко всем колониям, в том числе и к Нижней Канаде периода до 1840 г., и поэтому мечты лоялистов о создании земельной аристократии здесь быстро улетучились.

Экономические и социальные различия, разумеется, существовали. Некоторые иммигранты прибыли в колонии с капиталом, тогда как другие имели мало денег или вовсе не имели. Местные земельные рынки были подвержены инфляции в связи с ростом населения и с земельными спекуляциями. Когда цена на землю росла, имевшие ее колонисты оказывались в выигрыше, а тем, у кого земли не было, вообще становилось труднее ее получить. Однако по меньшей мере до 1840 г. переселенцам, желавшим приобрести землю, можно было совершить еще один переезд — в поселение по соседству, где она еще была относительно дешевой. А тем франкоканадцам, которых не привлекали земли на отрогах Канадского щита, не слишком далекими казались рабочие места на текстильных фабриках Новой Англии. В колониях, как и в США, резервы доступной земли оказывали на общество уравнительное воздействие и приводили всякого «простолюдина» в Британской Северной Америке к утешительной мысли о том, что во многих отношениях он на самом деле «ничуть не хуже своего хозяина».

Тем не менее вера в индивидуалистический, эгалитарный образ жизни никогда не была столь вездесущей в Британской Северной Америке, как у ее южного соседа. Во все более замыкавшемся в себе франкоканадском обществе с его семейными связями, приходами, сплоченными поселениями, находящимися в долинах, усиливалось чувство общности. Здесь признавали обязательства перед священником и сеньором и выражали им почтение. Люди все еще помнили о своих корнях и были крепко привязаны к традиционным институтам. Все это воспитывало чувство этнической и региональной обособленности, которое привязывало каждого франкоканадца к организованному сообществу. В других колониях время от времени возникавшие либеральные тенденции восставали против врожденного консерватизма провинциальных политиков и устремлений колониальных элит, очень преданных британским традициям. Краеугольным камнем англоязычного консерватизма в Британской Северной Америке была лояльность, а это понятие здесь включало в себя не только преданность британской Короне, но и одобрение государственной Церкви, британских свобод и английского империализма. Все это, как надеялись колонисты в середине XIX в., должно было привести к тому, что их манеры, политика и общественное устройство станут не просто «отличаться от американских, но и значительно их превзойдут». К тому же суровый климат, кислые почвы и ограниченное количество пригодной для проживания земли в Канаде мешали местным жителям воспринимать территорию своего обитания как бескрайнюю империю, населенную добродетельными йоменами. Такая «поэтическая идея», говоря словами Алексиса де Токвиля, едва ли могла захватить воображение канадцев в той мере, в какой она господствовала в сознании американцев. Вместе взятые прочные связи с Британией и реалии северной жизни умерили дерзкий, агрессивный индивидуализм, ассоциировавшийся с американским фронтиром.

И все же опыт заселения Британской Северной Америки пробуждал у многих колонистов осознание важности и возможностей прогресса. Прагматическим императивом было вытеснение девственной природы, чтобы создать фермы. Это было жизненно необходимо. Лес являлся препятствием. В течение короткого периода времени, может быть, он оказался безжалостным, однако проходили годы, и лес отступал под лезвиями топоров поселенцев. И те, кто принимал участие в этой титанической битве, редко оценивали ее результаты иначе, чем успех. Довольно показательно, что нераспределенные земли домена Короны обычно называли «пустошами». Земля была отвоевана колонизацией. Ее ресурсы, прежде всего древесина, предназначались для того, чтобы ими воспользоваться. Когда были выработаны правила контроля расхищений, это делалось не для того, чтобы сохранить лес, но чтобы навести порядок в эксплуатации и направить доход от лесного промысла в казну.

Экологические взаимосвязи осознавались смутно, хотя к 1840 г. уже появились признаки того, что, стремясь обрести господство над окружающей средой, поселенцы нанесли природе вред. Во многих тауншипах почти все деревья оказались вырубленными. Последствия были суровыми. Лишившуюся защиты в виде листвы и мощной корневой системы землю иссушало солнце, и по ней барабанила дожди. Вода утекала с поверхности, вместо того чтобы впитываться в землю. Плодородный верхний слой почвы смывался, часто заиливая ручьи и реки. Уровень залегания грунтовых вод понижался, отчего посевы увядали на корню, а колодцы высыхали. Уровень воды в ручьях и реках стал непредсказуемым, достигая даже опасных значений, особенно во время весенних разливов. Вскоре владельцы водяных мельниц от острова Кейп-Бретон до Канадского Запада (Онтарио) стали просить власти о помощи, чтобы преодолеть негативные воздействия от таких изменений на их дамбы и работу колес на мельницах. В Нью-Брансуике древесные опилки уже доставляли неприятности, засоряя берега рек и забивали жабры рыб. А к 1850 г. мельничные дамбы, построенные практически на всех основных реках в верхних участках зоны воздействия приливов, серьезно мешали ходу на нерест атлантического лосося. Европейский спрос на меха привел к резкому сокращению численности бобров и других пушных зверей. В обеих Канадах стал наблюдаться локальный дефицит разных видов дичи, которые в прежние времена здесь водились в изобилии. Странствующие голуби, некогда столь многочисленные, что их можно было в сумерки просто сбивать палкой, оказались почти истребленными. К 1849 г. так же сильно уменьшилась численность диких индеек. Даже рыбные ресурсы Ньюфаундленда в этот период демонстрировали признаки своего истощения. По мере того как окружающая среда Британской Северной Америки страдала от натиска колонизации, туда были завезены новые растения и животные, многие из которых — пшеница, овес, овцы и крупный рогатый скот — имели огромное экономическое значение. Однако вместе с этими новыми культурами и другими растениями (розами и нарциссами), завезенными с чисто декоративными целями, из Европы прибыли чертополох, лопух, полевая горчица и иные сорняки. Все вместе это изменило облик местности.

И все же в 1840 г. нельзя было найти ни одного колониста, который прожив хотя бы десятилетие в одном определенном месте Британской Северной Америки, остался бы равнодушным к преобразованиям, совершенным мужчинами и женщинами. В целом наибольшие успехи, равно как и перспективы последующего развития, демонстрировала Верхняя Канада. К востоку от нее, там, где земли были скуднее, а климат суровее, намного труднее было обеспечить скромные средства к существованию, и у местных поселенцев оптимизм относительно будущего опирался не столько на уверенность, сколько на надежду. Поэтому созданный Томасом Халибёртоном Сэм Слик подчеркивал богатство ресурсов Новой Шотландии, стараясь убедить сомневающихся колонистов в том, что их провинция обладает большими возможностями. Через несколько лет многие обитатели Верхней Канады могли бы вторить убеждению, что «ничего не нужно <…> кроме трудолюбия и предприимчивости <…> чтобы превратить пустынные безлюдные места» на этой территории в «настоящую землю Гесем»[250]. Иные должны были бы согласиться с самоочевидной истиной относительно того, что ни одна страна не может позволить себе «состояния полного покоя». Лишь немногие поселенцы, жившие на востоке или на западе континента, могли отрицать важное откровение, содержавшееся в бесчисленных письмах иммигрантов на родину. В них говорилось, что в том новом мире тяжелый труд и немного везения принесут обыкновенным мужчинам и женщинам независимость и скромный достаток. Исходя из этого убеждения, англоговорящие поселенцы в особенности стали высоко ценить важность частной собственности и свои личные интересы. Жизненный опыт привил им сильную привязанность к дому, к своей семье и к собственной независимости. Господство над окружающей средой превратилось в инструмент достижения важной цели — материального благополучия. Со временем смутно осознаваемые людьми чувства стали убеждениями. И такие влиятельные идеи — основы либерального индивидуализма — нашли отражение в экономических и политических дискуссиях конца XIX в., несмотря на попытки определить Канаду как политическую нацию, в которой могли процветать этнические и культурные различия и в которой уважались бы права разных групп населения. И хотя с тех пор изменилось очень многое, канадцы все еще сражаются со своим историческим наследием, стараясь примирить аргументы в пользу индивидуальных возможностей с требованиями в защиту коллективных прав при формировании страны XXI в.

Восточная оконечность Североамериканского континента — это мыс Спир, вдающийся в Атлантический океан у Сент-Джонса, остров Ньюфаундленд. Расстояние отсюда до островов Королевы Шарлотты, расположенных на северо-западной оконечности Британской Колумбии, составляет 80° з.д. — т. е. почти четверть пути вокруг нашей планеты. В два раза меньше расстояние от северной точки острова Элсмир, расположенной под 83° с.ш., там, где кончается суша и горы упираются в Северный Ледовитый океан, до Пойнт-Пили[252] у озера Эри на 42° с.ш. Канада — это большая страна. Наше главное достижение, которое мы до конца не осознаем, заключается в том, что нам удалось получить такую большую часть земной поверхности, собрать ее воедино в политическом смысле и (более или менее) успешно удерживать ее.

В 1840 г. все население Британской Северной Америки — так тогда называлась современная Канада — составляло приблизительно 1,5 млн человек и было рассредоточено в семи колониях. Жители Ньюфаундленда численностью 60 тыс. человек были сосредоточены в восточной, похожей по своим очертаниям на омара части полуострова Авалон между мысом Пайн на юге и мысом Бонависта (который открыл в Северной Америке Жак Картье в 1534 г.) на севере. Население других колоний было приблизительно следующим: Новая Шотландия — 130 тыс., Нью-Брансуик — 100 тыс., Остров Принца Эдуарда — 45 тыс., Нижняя Канада (Квебек) — 650 тыс. и Верхняя Канада (Онтарио) — 450 тыс. человек. (Две последние колонии — «обе Канады» — были объединены в Провинцию Канада британским законом 1841 г.). Территории, расположенные к западу и северу от озера Верхнее, принадлежали КГЗ, как и бассейны всех рек, впадающих в Гудзонов залив. Эта компания, краткое название которой иногда шутливо расшифровывалось как Here before Christ[253] — «Мы были здесь еще до Рождества Христова», имела исключительное право на торговлю за Скалистыми горами — на территории, которая называлась Орегоном и Новой Каледонией и находилась тогда в совместном владении с американцами; она простиралась от границы мексиканской части Калифорнии под 42° с.ш. на юге и до 54°40′, где начиналась Русская Аляска[254]. Все коренное население на востоке, на западе и в Арктике составляло, по всей видимости, не более 300 тыс. человек.

Северный Ледовитый океан и его острова были теми пространствами, которые Канаде предстояло исследовать в первую очередь. К этому ее призывали такие названия, как пролив Дейвиса (Девисов пролив) и залив Фробишер, данные в честь первооткрывателей XVI в. Мартина Фробишера и Джона Дейвиса. В 1825–1827 гг. лейтенант Британского военноморского флота Джон Франклин обследовал около 1,6 тыс. км (1 тыс. миль) северного арктического побережья к востоку и западу от устья реки Маккензи. В 1845 г. он отправился на поиски Северо-Западного прохода, но обратно не вернулся. Исследователь умер на британской военном корабле «Эребус», скованном льдами к западу от острова Кинг-Уильям в 1847 г. В то время никто не знал, что с ним произошло. Попытки найти Франклина и членов его экспедиции, впервые предпринятые в 1848 г., продолжались до 1859 г., когда были обнаружены их записки. Позже, в 1984 г., была обнаружена первая поразительная находка — два замерзших и отлично сохранившихся тела членов команды Франклина[255].

Арктика была и доныне остается местом одновременно жестоким и величественным, где выживание зависело от способности адаптироваться, находчивости, мужества и везения (хорошего или плохого, каковым мог быть случай). Аборигенное население как на севере, так и на юге страны на протяжении нескольких тысяч лет прекрасно приспосабливалось к природе Канады. Новым белым жителям пришлось сделать то же самое.

Даже на юге Канады существует своя зимняя сказка, впрочем, как и летняя. На всей территории страны, за исключением прибрежной полосы Британской Колумбии, ледостав, или, как говорят франкоканадцы, la prise des glaces[256], был одним из двух главных событий года. Другим таким событием был весенний ледоход. С ноября по апрель зима сковывала льдом реки и озера, лишала возможности двигаться лодкам, каноэ и баржам, прекращала сельскохозяйственные работы и частично приостанавливала даже бизнес. К середине ноября рабочий сезон заканчивался почти везде в сельской местности и кое-где в городах. Энергию тогда давала главным образом проточная вода, хотя к 1830-м гг. ситуация начала меняться благодаря паровым машинам. Вода приводила в движение большинство мельниц и лесопилок, которые закрывались с наступлением зимы, а вслед за ними переставали работать мельники и торговцы лесом. Когда замерзали реки и каналы, пароходы вытаскивали на берег, сплавщики уходили домой, строительство останавливалось, рабочих увольняли, фермеры пребывали в бездействии, устраивали праздники или делали и то и другое. Работа, которую эти оставшиеся не у дел люди могли получить в зимний сезон, в основном сводилась к рубке деревьев на лесозаготовках для сплава вниз по рекам в конце апреля, когда сходил лед. Лагеря дровосеков находились на реках Мирамиши и Сент-Джон в Нью-Брансуике, а также на реках Сен-Морис, Гатино и Оттава в Нижней Канаде.

Зима приносила с собой бедность, поскольку количество рабочих мест сильно сокращалось, а предметы первой необходимости — продовольствие, топливо и одежда — становились более важными для жизни и дороже. В городках это могло вызвать трудности; люди на фермах были лучше готовы к наступлению зимы. Они заполняли погреба бочками с яблоками, картофелем, турнепсом, морковью и капустой, заготавливали дрова и — по мере развития транспорта — закладывали уголь в угольные подвалы. Нужно было установить зимние ставни на окна, закрыть фундаменты дерном или ветками. К декабрю телеги и повозки убирались, давая дорогу саням с полостями из бизоньих шкур. И тогда можно было начинать наслаждаться зимой!

Это время года в Европе или на Западном побережье страны часто казалось мрачным, но для англо- и франкоканадцев на востоке Канады этот период был в основном радостным: светило солнце, сверкал снег и звенели колокольчики на санях. Гостья из Британии Анна Джеймсон писала в 1838 г., что зима была временем «балов в городах, танцев в фермерских домах, ухаживаний и свадеб…». Из окна своего дома в Торонто она наблюдала, как по улице проезжали самые разнообразные сани — сани, использовавшиеся как экипаж, грузовые сани или красивые прогулочные санки, поставленные на высокие полозья, которые быстро катили спортивного вида молодые щеголи или офицеры местного гарнизона. Больше всего миссис Джеймсон нравилось смотреть на сани, груженные древесиной, — кленовыми, березовыми, сосновыми и дубовыми бревнами, которые везли в город, чтобы положить в бесчисленные камины. По свидетельству этой дамы, высота саней с бревнами достигала шести или семи футов; на штабеле дров могла лежать пара мороженых оленьих туш с торчащими в разные стороны рогами, а на них сидел завернутый в одеяло возница; его меховая шапка была надвинута на уши, а длинный красный шарф придавал веселый вид. С этой высоты он управлял парой толстых волов, «из ноздрей которых в пронизывающем морозном воздухе клубился колечками пар, — вся эта повозка, в общем, была не менее живописна, чем фургоны с виноградом в Италии.»

Впрочем, зима не была сезоном, радовавшим купцов и бизнесменов. Только подумайте о капитале, лежащем на замерзшей мельнице мертвым грузом и не приносившем никакого дохода! Бизнесу, настоящему бизнесу требовались импорт и перевозки по воде, но чтобы доставить шерстяные ткани, фарфор, инструменты, одежду из хлопчатобумажной ткани, нужно было ждать весны. Река Св. Лаврентия замерзала выше Квебека; Монреаль в буквальном и переносном смысле стоял с ноября до мая. Инженер-строитель Томас Колтрин Кифер гневно писал об этом:

Представьте себе, что в конце ноября холодным, дождливым вечером вы едете в дилижансе из Фредериктона в Вудсток (Нью-Брансуик). Впереди подъем на холм. Усталые лошади медленно тянут экипаж вверх по длинной грязной дороге, делая порой только милю в час. А железнодорожный состав легко бы проехал это расстояние со скоростью от 50 до 65 км (30–40 миль) в час и ночью, и днем, не останавливаясь, для того чтобы вытянуть колеса из трясины, покормить сеном либо овсом лошадей или сменить их. Неудивительно, что поезда притягивали к себе канадцев с огромной силой, ведь составы двигались. Поезда избавили общество от кабальной зависимости от грязи и слякоти, даже более того, от зимнего рабства. Движение больше не зависело от животных или погодных условий. Регулярность, контроль, скорость, пунктуальность — эти замечательные буржуазные добродетели железных дорог обеспечивали бизнесменов тем, о чем они долго мечтали, а именно уверенностью в получении прибыли.

В Британской Северной Америке с ее лесами, изолированностью и огромными расстояниями транспорт играл ключевую роль почти во всем. Каноэ определили радиус деятельности франкоканадцев и их гибкость; благодаря каноэ смогла развить свою деятельность СЗК; к 1840 г. крепкая «Йоркская» лодка стала оплотом КГЗ. Транспорт помогал создавать торговлю, в некоторых отношениях он выполнял ее функции. Томас Колтрин Кифер называл железную дорогу «железным цивилизатором». У него есть интересное высказывание о том, что использование пара «оказало воздействие, сравнимое только с влиянием изобретения книгопечатания на человеческий разум».

Развитие техники и инженерного дела повлекло за собой новшества в различных сферах человеческой деятельности, например в биологии и медицине, но наиболее ощутимый эффект для общества имело создание паровой машины и телеграфа. Эти перемены происходили вначале медленно, затем — в течение второй половины XIX в. — быстрее, и к 1900 г. Канада была уже совсем другой страной. Специалист по социальной истории Эйза Бриггс назвал этот период в истории Великобритании «веком усовершенствований». Но то, что для Великобритании было скромным «усовершенствованием», для Канады стало революцией.

Более того, железные дороги представляли собой экономический фактор долгосрочного значения. Капиталовложения в них были огромными. Но хотя железные дороги поглотили колониальные денежные накопления, иными словами, капитал, этих инвестиций было недостаточно. Британская Северная Америка к тому времени импортировала значительные объемы капиталов из Великобритании. Они приходили в виде акций железнодорожных компаний, т. е. прав собственности; в виде облигаций, т. е. различных форм долговых обязательств железных дорог; сами правительства колоний не могли противостоять требованиям оказать помощь в железнодорожном строительстве. Эта поддержка часто оказывалась в форме предоставления гарантий железнодорожных облигаций, подобно гарантиям, предоставленным на определенных условиях Актом о гарантиях железнодорожных облигаций (Railway Guarantee Act), принятым в Провинции Канада в 1849 г. Каждый муниципалитет хотел, чтобы через его город проходила железная дорога, желательно магистральная линия, поэтому для того, чтобы убедить железнодорожные компании провести линию в нужном направлении, в ход шли муниципальные обязательства. Строительство железной дороги начиналось с того, что необходимо было получить официальное разрешение, и законодательные органы колоний, а позднее провинций выдали множество таких разрешений. Начиная с 1850 г. каждый год под грифом «частные законопроекты» принимались статуты со списками новых компаний, и на бумаге этих компаний было гораздо больше, чем тех, которые действительно делали топографическую съемку для дороги или укладывали рельсы, не говоря уже о тех, которые изготавливали товарные вагоны или локомотивы. Один железнодорожный инженер заметил: «Самая длинная поездка по железной дороге — это путь от [получения] разрешения до подвижного состава».

Первой канадской железной дорогой была линия между озером Шамплен и рекой Св. Лаврентия; она была всего 14 миль длиной и тянулась от Ла-Прери, что напротив Монреаля, до Сен-Жан-сюр-Ришельё. Когда в 1836 г. строительство этой дороги было закончено, она представляла собой полотно из неровных деревянных рельсов, стянутых железными скобами; работала эта дорога только с весны до осени. Но, несмотря на риск — скобы имели дурное свойство ломаться и цепляться за вагоны, — эта линия была рентабельной. Джону Молсону, основавшему в 1786 г. свою пивоварню (Molson’s Brewery)[258], принадлежало 20 % всех капиталовложений в эту дорогу, и фактически почти все инвестиции в нее сделали местные предприниматели. К 1851 г. линия озеро Шамплен — река Св. Лаврентия была уже оснащена железными рельсами, работала круглый год и продлена на юг, к границе с США, где она соединялась с Центральной железной дорогой штата Вермонт («Central Vermont»). К тому времени у нее уже появился серьезный конкурент — дорога, идущая от Монреаля к незамерзающему атлантическому порту Портленд (штат Мэн), — первая международная железнодорожная магистраль в мире. Эта дорога была построена на американские и монреальские деньги и проходила через Шербрук, в ходе ее строительства проявился предпринимательский талант жившего там Александра Тиллоха Голта[259]. Когда в 1853 г. строительство магистрали было завершено, отчасти по настоянию Голта она была включена в более крупный британский железнодорожный проект «Гранд Транк Рейлуэй» («Grand Trunk Railway»).

Великий бум в британском железнодорожном строительстве в 1840-х гг. стал возможен благодаря громадному объему частных сбережений, накопленных за предыдущие 50 лет в результате промышленной революции. Когда оказалось, что капитал, вложенный в железные дороги, может приносить прибыль, британцы стали искать новые инвестиционные возможности за границей — во Франции, в США и не в последней степени в Британской Северной Америке. Инженерное дело можно было экспортировать, так же как капитал. Британские инженеры предпочитали строить высококачественные дороги на тщательно обследованных участках, имевших полосы отчуждения; количество подъемов и поворотов должно было быть минимальным. Если для этого требовались дорогостоящие мосты, земляные работы и туннели, значит, так тому и быть. Это означало высокие первоначальные затраты, но в конечном итоге при хорошем дорожном полотне эксплуатационные расходы были низкими.

Однако условия строительства в Канаде сильно отличались от британских. Затраты на рабочую силу в Англии рассчитывались с учетом почти круглогодичного дешевого труда бригад. Похоже, никто не сообщил компании «Гранд Транк Рейлуэй», что в Канаде все строительные работы останавливаются в ноябре, что при строительстве на всех этапах нужно принимать во внимание сильные морозы, что производительность труда там была более низкой, а оплата — более высокой.

Компания столкнулась с большинством перечисленных выше проблем. Железная дорога, которую она строила, принадлежала британским собственникам; ее основные акционеры и подрядчики были британцами. Фактически эта железная дорога была детищем подрядчиков, стремившихся к освоению новых миров. Первоначальные затраты на дорогу были такими же высокими, как в Великобритании, а некоторые проблемы, связанные с рабочей силой и строительством, оказались типично канадскими. Однако дорога была построена. На участках между Монреалем и Торонто или между Торонто и Гуэлфом можно до сих пор увидеть старые каменные красивые здания станций; длинные широкие ограждения, обнесенные насыпью к востоку от Торонто и высокие мосты над глубокими долинами — к западу. Тем не менее через несколько лет «Гранд Транк Рейлуэй» понадобилась финансовая помощь акционеров, держателей облигаций и, что было неизбежно, помощь правительства Провинции Канада. Правительства, которые дают разрешение на строительство подобных линий, часто бросают вызов судьбе. Как только часть дороги построена, сразу же на правительства оказывается жесткое давление, с тем чтобы закончить строительство, даже с помощью поручительства, если это необходимо. Правительства и депутатов, составлявших большинство в ассамблее, можно было убедить санкционировать выдачу займа, иногда с помощью аргументов, иногда с помощью дарения пакетов акций, иногда посредством прямых взяток. Это грязная история. Британский инженер сэр Эдмунд Хорнби как-то сказал с сожалением: «Честное слово, не думаю, что канадцы ведут себя лучше турок, когда речь идет о контрактах, должностях, бесплатных железнодорожных билетах или даже о наличных деньгах». Правительство и оппозиция вели борьбу по поводу «Гранд Транк Рейлуэй», но, в конце концов, в июле 1862 г. Акт об урегулировании проблем «Гранд Транк Рейлуэй» (Grand Trunk Arrangement Act) положил конец спорам. Новый управляющий сэр Эдвард Уоткин отличался железной хваткой. Трудности компании на этом не закончились, но к 1880 г., когда магистраль дошла до Чикаго, ее будущее не вызывало сомнений.

В отличие от лондонских законодателей их коллеги в Британской Северной Америке не были джентльменами, занимавшимися обсуждением национальных проблем, живя главным образом на личные доходы. Без сомнения, многие члены парламента Провинции Канада были джентльменами, но большинство из них занимались предпринимательством. Как и в Англии, работа в парламенте была обязанностью по отношению к обществу, но в большинстве случаев это была дорогостоящая обязанность. Во время сессии парламента его члены находились далеко от дома, поэтому их дела неизбежно страдали. В 1848 г. генерал-губернатор Канады лорд Элгин[260] объяснял эту ситуацию следующим образом:

В Новой Шотландии и Нью-Брансуике строительство железных дорог проходило иначе. Правительства этих провинций не смогли убедить своих обладателей капиталов вкладывать средства в строительство, поскольку население там было слишком малочисленным, чтобы обеспечить в будущем достаточную прибыль. Но жители провинций, особенно отличавшееся политической активностью население южной части Нью-Брансуика, настойчиво требовали построить дорогу. Так как железнодорожных компаний, которые хотели бы заняться этим строительством, не нашлось, правительство Нью-Брансуика взяло дело в свои руки. В результате от Сент-Джона до Шедиака была проложена казенная линия длиной примерно в сотню миль, получившая восхитительное название «Европейская и Североамериканская железная дорога». В Новой Шотландии были построены две дороги — Галифакс — Труро и Галифакс — Виндзор, которые также финансировались и управлялись властями этой провинции.

Вскоре компания «Нова Скошиа Рейлуэй» («Nova Scotia Railway») вслед за другими железнодорожными компаниями обнаружила, что само существование дороги привело к изменениям, которые нельзя ни остановить, ни предотвратить. Железные дороги, как и скоростные шоссе позднее, создали свой собственный ритм, имевший непредсказуемые побочные действия. Начали исчезать маленькие таверны, которые стояли по сторонам старой грунтовой дороги между Галифаксом и Труро на расстоянии нескольких миль одна от другой и которые продавали овес для лошадей, пиво для путешественников и давали приют и тем и другим. Теперь же люди пользовались железными дорогами с их легкостью в управлении, скоростью и комфортом. В таких крупных городах, как Галифакс, Сент-Джон, Квебек, Монреаль, Торонто, Гамильтон, доступность железных дорог внесла заметные коррективы в жизненный уклад, ускорив происходившие в них перемены. В 1872 г. Джордж Браун, издававший в Торонто газету «Глоуб» («Globe»), продавал половину ее тиража за пределами этого города, а в 1876 г. специальные утренние поезда доставлял ее в Гамильтон, где она конкурировала с местными газетами. Железные дороги создавали совсем новые рынки и делали доступными многие новые вещи. В 1885 г. у министра почт сэра Александра Кемпбелла были все основания подвести итог последних сорока лет репликой: «Какие времена! Какие перемены!».

К 1900 г. мир путешествий, передвижения и торговли разительно изменился. В результате как в политике, так и в экономике появились новые способы мышления. То, что можно было соединить с помощью железных дорог, могло при соответствующих обстоятельствах быть соединено и политическим средствами. Концепции объединения Италии 1859–1860 гг. и объединения Германии 1867 г. были следствием появления железных дорог. Конечно, Гражданская война в США (1861–1865) была выиграна армиями северян, но их победа стала возможной благодаря железным дорогам, которые позволили Северу реализовать его преимущество в людских и материальных ресурсах.

Концепция Канадской конфедерации была частично выработана на основе тех достижений, которые принесли железные дороги. Законченная в 1876 г. Межколониальная железная дорога между Галифаксом и городом Квебек была той ценой, которую Нью-Брансуик и Новая Шотландия заплатили за вступление в Конфедерацию. Казначейство Острова Принца Эдуарда затратило столько средств на строительство своей железной дороги длиной 219 км (136 миль), что ему пришлось залезть в долги, которые в итоге и заставили эту провинцию «вкатиться» в состав Конфедерации! Линия, проложенная в 1890-х гг. на острове Ньюфаундленд между Сент-Джонсом на Восточном побережье и Порт-о-Баск на западе (ее длина составляла 800 км, или 500 миль), едва не разорила провинцию и строителей. К тому времени Канадской тихоокеанской железной дороги (КТЖД), строительство которой было завершено в 1885 г., уже начала приносить прибыль. Движение по ней было столь оживленным, что в 1903 г. Канада решила, что ей нужна уже не одна трансконтинентальная магистраль, а две. Иными словами, к 1900 г. разветвленная сеть железных дорог и электрических трамваев опутывала, подобно щупальцам осьминога, Галифакс и Сент-Джонс, Монреаль и Торонто, Виннипег, Калгари и Ванкувер, укрепляя их связи с внутренними районами страны.

В 1840 г. колонии Британской Северной Америки все еще были разъединены и изолированы друг от друга. Их обособленный статус символизировали первые почтовые марки 1850-х гг. Каждая колония — Ньюфаундленд, Остров Принца Эдуарда, Новая Шотландия, Нью-Брансуик, Провинция Канада имела свою собственную марку, а в 1858 г. к ним присоединились Остров Ванкувер и Британская Колумбия. В каждой колонии имели своего губернатора, администрацию, таможню, и каждая колония была озабочена своими отношениями с Великобританией. В Новой Шотландии представительные органы существовали с 1758 г., на Острове Принца Эдуарда — с 1769 г. (с того времени, когда остров стал колонией), в Нью-Брансуике — с 1784 г., в обеих Канадах — с 1791 г., на острове Ньюфаундленд — с 1832 г. На ранних стадиях колониального управления эта система функционировала довольно успешно, хотя некоторые трения между избираемыми ассамблеями и назначаемыми советами, совмещавшими законодательные и исполнительные функции, были неизбежны. Однако по мере того как колонии разрастались и ассамблеи все более открыто критиковали злоупотребления исполнительной власти, управлять такими колониями становилось все труднее. Именно растущую напряженность между американскими колониями и Британией не удалось преодолеть в 1760-х гг. Однако сложность ситуации в Британской Северной Америке 1840-х гг. заключалась не столько в тирании британского правительства, сколько в господстве колониальной исполнительной власти, осуществляемой небольшой группой влиятельных чиновников. Губернаторы, назначаемые Лондоном, делали все, что могли; срок их службы обычно длился от пяти до семи лет, так что они приезжали и уезжали. Члены провинциальных исполнительных советов работали намного дольше. Губернатор Новой Шотландии Джозеф Хау решительно отмечал в 1839 г.:

В 1830-х гг. в Исполнительный совет Новой Шотландии входили члены пяти-шести семей и людей, связанных с ними брачными узами. Проблема состояла не в том, что эти олигархи были глупыми или неумелыми; наоборот, они работали даже слишком хорошо, заботясь о своих друзьях и родственниках и используя правительство в своих собственных целях, когда им это было нужно. Эти люди научились пополнять свои ряды, выдавая дочерей за способных молодых людей, ищущих должностей, продвижения по службе и покровительства. Лишь Ассамблея Нью-Брансуика имела какое-то подобие контроля над Исполнительным советом, что стало возможно благодаря тому квазиамериканскому способу управления, который лоялисты, поддерживавшие британцев во время Американской революции, привезли с собой из США после 1782–1783 гг. Ассамблеи других колоний ощущали, что им тоже следует контролировать исполнительные советы, усиливая опору на большинство депутатов в избираемых ассамблеях. В этом случае исполнительный совет можно распустить, если он будет вести себя слишком вызывающе. У губернаторов всегда была техническая возможность сделать это, но они редко использовали ее из-за трудностей, описанных Джозефом Хау.

Колониальные реформаторы считали свою борьбу за систему кабинета министров, т. е. за «ответственное правительство»[261], делом высоких принципов, попыткой применить партийную систему, которая создавалась в Великобритании в 1830-х гг., к колониальной практике 1840—1850-х гг. За развитием британской системы кабинета министров пристально наблюдали в Британской Северной Америке, в частности Джозеф Хау из Галифакса и Роберт Болдуин из Торонто. Не случайно именно Новая Шотландия и Провинция Канада отличались особым стремлением использовать в своих правительствах кабинетную систему. В этом движении были свои драматические моменты, трения, резкие споры из-за принципов. Тори утверждали, что реформаторы, которые боролись за ответственное правительство, делали это только для того, чтобы получить властные полномочия — контроль над бюджетом и назначениями, и все разговоры о контроле ассамблеи над исполнительной властью лишь маскировали их жадность.

Тори, долго сохранявшие власть в Новой Шотландии и Провинции Канада, начали постепенно сдавать позиции и потерпели окончательное поражение на двух важных всеобщих выборах 1847 г. Правительства обеих колоний ушли в отставку в начале 1848 г., после того как предложено было вынести им вотум недоверия. Новые правительства, названные реформистскими, теперь заседали в палатах Исполнительного совета, делали назначения, осуществляли текущее руководство. Лорд Элгин отмечал:

Это все было прекрасно. Но система ограничений, о которых писал лорд Элгин, прошла суровую проверку в 1849 г., когда реформистское правительство провинции Канада приняло закон о возмещении убытков участникам восстания 1837 г. (Rebellion Losses Bill). Поддержанный большинством реформистов, многие из которых были франкоканадцами, он компенсировал утрату собственности тем, кто участвовал в военных действиях во время восстания. Однако правительство не провело четкой границы между обычными гражданами и активными участниками восстания. Тори были в ярости, так как считали, что правительство не должно платить гражданам за участие в бунте. Толпа разгневанных тори, преимущественно англоговорящих, собралась в Монреале (тогда это была столица Провинции Канада), напала на подписавшего этот законопроект губернатора лорда Элгина и бросилась поджигать комплекс парламентских зданий с помощью новых газовых ламп. Да, это был мир быстрых действий! Законопроект о возмещении убытков стал законом, но Монреаль уже больше никогда не был политической столицей. В 1850 г. правительство переехало в Торонто, затем в город Квебек. Хотя вышеупомянутый закон вызвал беспорядки, организованные тори в апреле 1849 г., эти волнения отчасти явились результатом спада в торговле, вызванного изменениями в британской экономической политике. Через год после перемещения капитала на запад в Торонто бизнес был восстановлен, и почерневшие от копоти стены старых зданий парламента в Монреале остались лишь воспоминанием.

Провинция Канада представляла собой странную колонию, объединявшую Верхнюю и Нижнюю Канады. Ее протяженность от полуострова Гаспе до города Сарния[262] была равна 1,6 тыс. км; объединяла эту колонию география — река Св. Лаврентия, ее эстуарий и земли около Великих озер, новая система каналов, а также еще более новая и постоянно растущая система железных дорог. Вместе с тем эта колония была также разобщена. Нижняя Канада, которая затем стала провинцией Квебек, сохраняла свой язык, гражданское право, систему образования, тесно связанную с Католической церковью. В Верхней Канаде (в будущей провинции Онтарио) все эти институты были совершенно другими. Большая часть населения Нижней Канады продолжала владеть землей по старым сеньориальным правилам, хотя ситуация менялась; в 1854–1855 гг. были приняты законы, направленные на ликвидацию прежней системы. Кроме того, Провинция Канада была колонией, которая потенциально могла стать федерацией, поскольку ее каждая часть имела равное представительство в общих органах законодательной власти. И это при том, что в 1841 г. население Нижней Канады было в полтора раза больше населения Верхней Канады; равное представительство в законодательной власти имело целью нивелировать численное преимущество франкоканадцев. В конце концов, достижению этой цели помешало создание Реформистской партии[263], когда Роберт Болдуин убедил Луи-Ипполита Лафонтена в том, что подобный союз будет служить интересам как франкоканадцев, так и англоканадцев.

Несмотря на различия, в некоторых делах обе Канады имели устойчивые общие интересы. Они касались торговли, транспорта и не в последнюю очередь развития политической системы, которая отвечала бы чаяниям жителей этой колонии и была сосредоточена на новой идее кабинетного правительства. Благодаря этой общности Провинция Канада превратилась к 1860-м гг. в самую мощную и зрелую колонию Британской Северной Америки.

Большинство канадцев — либо иммигранты, либо их потомки. К 1840 г. франкоканадцы жили здесь уже более двухсот лет — за это время сменилось семь поколений, — и их фольклорные традиции уходили к далеким истокам. Робер де Рокбрюн (1889–1978) помнил историю своего рода, рассказанную ему отцом, дедушкой и другими предками; например, из уст в уста передавалась история, произошедшая в 1690-х гг., — женитьба его предка французского офицера Ларока де Рокбрюна на Сюзанн-Катрин де Сен-Жорж — веселой пятнадцатилетней девушке из Монреаля. Отец Робера рассказывал ему о том, как в Квебеке их венчал епископ Лаваль, как при восходе луны они вернулись в Монреаль на каноэ и Рокбрюн бережно на руках нес спящую невесту. Эта история всегда нравилась маленькому Роберу, выросшему в Л’Ассомпсьоне в 1890-х гг. Это были его предки! Было и много других историй: участие его дедушки в восстании 1837 г. и последовавшая за этим женитьба на молодой красавице, которая помогла ему бежать от британских войск. Отец вынимал из сундука какой-нибудь бережно хранимый предмет одежды и рассказывал семейную историю, связанную с этим предметом. Многое в жизни франкоканадцев было основано на духовной близости, которую создавали их язык, воспоминания и семейная история, слитые воедино.

Другие группы иммигрантов прибывали из Англии, Шотландии и Ирландии. Почему их выбор пал на Канаду? Обычно их приезд был обусловлен весомыми материальными соображениями, нежели религиозными преследованиями. И как правило, это были люди определенного типа, которые часто приезжали к родственникам, уже хорошо обустроившимся на новом месте. Типичный иммигрант был молод, честолюбив и понимал, что дороги назад нет: на его старой родине общество и экономика были настолько консервативны, что там он не смог бы достичь успеха или изменить свой социальный статус. Среди иммигрантов часто встречались мужчины и женщины, перемещавшиеся из-за экономических трудностей, не столь серьезных, как бедность, но их финансовое положение было достаточно тяжелым, чтобы они решились на крайний шаг. Эти люди, как правило, смогли скопить небольшую сумму денег, которых хватало на переезд и на жизнь до первого урожая. Богачам на их прежней родине не было необходимости эмигрировать, а самые бедные просто не могли позволить себе переезд.

Но было в иммиграции этого периода и одно исключение — миграция ирландцев, связанная с голодом 1847–1848 гг. Переезд через Атлантический океан на скрипучих плохо построенных кораблях, которые в любом ином случае возвращались бы пустыми в Канаду, стоил очень дешево. Эти ирландские иммигранты были такими бедными, голодными и плохо приспособленными, что они создавали большие социальные проблемы везде, куда бы они ни высаживались на берег, будь то Нью-Йорк, Бостон, Сент-Джон, Квебек или Монреаль. Ирландцы иммигрировали от отчаяния. Но в большинстве своем это были способные, энергичные и жаждущие улучшения своего экономического положения люди, т. е. обладатели буржуазных добродетелей. Не уезжайте, советовал в 1821 г. один сведущий британец, если вы можете обеспечить себе стабильный, пусть даже и скромный доход в Британии. Не уезжайте, если вы не любите работать. Не уезжайте, если вы занимаетесь торговлей и не знаете фермерского дела. А если вы живете в нужде или боитесь в ней оказаться, поезжайте на Остров Принца Эдуарда.

Пересечение Атлантики в середине XIX в. было совсем не таким, как в середине XVIII в. Хотя большинство судов еще не было оборудовано дополнительными паровыми машинами, а условия содержания иммигрантов были довольно примитивными, в целом совершать подобные путешествия стало легче. Впрочем, нельзя отрицать, что даже в 1840-х гг. эти условия вряд ли можно было назвать здоровыми. Сотни пассажиров, среди которых были и дети, и восьмидесятилетние старики, теснились почти без света и воздуха; инфекционные болезни косили людей, еды не хватало (либо она была плохо приготовленной). Переход через Атлантический океан на корабле водоизмещением 700 т мог быть как благоприятным, так и опасным, как веселым, так и страшным. Зимой таких путешествий следовало избегать любой ценой, но и в другое время года случались сильные штормы, а это грозило большой опасностью. Суда могли просто исчезнуть, не оставив следа, что и происходило со многими из них. Джеймс Эффлик, тесть сэра Джона Томпсона, ставшего позднее премьер-министром Канады, был капитаном морского корабля из Галифакса; летом 1870 г. он, его команда и корабль, на котором они плыли, просто исчезли. Пассажирские пароходы, совершавшие регулярные рейсы, тоже пропадали: тем же летом затонул «Сити оф Корк». В феврале 1860 г. пароход «Хангэриэн» компании «Аллан Лайн», имевший дополнительную паровую машину, совершал регулярный рейс из Портленда, штат Мэн, в Ливерпуль. Во время ночной бури, когда он огибал юго-западную оконечность Новой Шотландии, его выбросило на берег у мыса Ледж; в результате погибло около ста человек. Пересекать Атлантический океан могли крепкие и решительные люди, не боявшиеся рисковать своими жизнями и жизнями своих детей во время длительного и зачастую опасного плавания.

Оставив позади океан, иммиграционную службу и карантин, прибывший в Новый Свет человек нуждался в какой-то денежной сумме, чтобы доехать до желаемого места назначения. До того как Канада присоединила земли Великого Запада, все, кроме лоялистов и вышедших в отставку британских офицеров, должны были покупать землю. Ее можно было получить бесплатно только после принятия в 1872 г. Закона о земельных участках (Dominion Lands Act)[264]. Иммигранту также было нужно содержать себя и семью до того, как он вырастит урожай. Конечно, это было нелегко, но возможно. Этого можно было добиться, если переселенцу повезет с участком, если он был готов работать и умел это делать. Опыт обращения с топором или плугом тоже был нелишним.

Многих преследовали неудачи, однако были и успешные истории, о которых рассказывают меньше, чем следует. Джеймс Кройл родился в Глазго в 1821 г. В начале 1845 г. он приехал с семьей в Квебек, имея в кармане семь соверенов (1 соверен был равен 1 ф. ст. или 20 шил.). Часть этих денег он потратил на то, чтобы вместе с семьей доехать до графства Гленгарри (Верхняя Канада), где жил брат его жены. Шурин одолжил Кройлу семена, скот и сельскохозяйственные орудия, а на оставшуюся от семи соверенов сумму Кройл закупил пропитание, чтобы прожить лето. После этого у него осталось пять шиллингов, и он начал работать. В 1845 г. Кройл собрал хороший урожай и вернул шурину семена и половину собранной сельскохозяйственной продукции. Продав другую половину, он закупил провизию на следующий год. Весной того же года Кройл взял в аренду небольшую ферму, выплачивая за нее 20 ф. ст. в год, и к концу сбора урожая 1848 г., когда истек срок аренды, у него уже были собственные орудия труда и скот. В 1849 г. он арендовал уже две соединенные между собой фермы за 33 ф. ст. в год. Осенью 1851 г. обе фермы были выставлены на продажу. У Кройла еще не было сбережений, но земля на этих фермах была хорошая, а его сыновья росли здоровыми и крепкими. Был созван семейный совет, на котором Кройл сказал сыновьям, что если они все будут работать, то смогут выплатить стоимость этих ферм. В конечном итоге, как заметил один историк, главной движущей силой на семейных фермах была семья самого фермера. Так, семья Кройла купила обе фермы за 300 ф. ст., которые выплачивались по 50 ф. ст. в год, плюс проценты по ставке, приблизительно 4–5 %. Сорок акров уже были расчищены, а из оставшейся земли Кройл и его сыновья расчищали по 6 акров в год. Таким образом, к 1861 г., т. е. через 16 лет после приезда этой семьи в Канаду, они сумели выплатить долг и расчистить участок площадью 100 акров (40 га). Их ферма к тому времени стоила 1 тыс. ф.ст. (Это были колониальные фунты стерлингов, так называемая «галифакская валюта», хотя Канада официально перешла на доллары примерно в 1858 г.) Два старших сына к тому времени ушли из семьи на свои собственные фермы, но Кройл и двое младших сыновей продолжали работать на его земле.

Поражает бережливость этой семьи, описанная Кройлом в мемуарах. Летом семья питалась беконом, говядиной и ветчиной, которые они коптили сами, яйцами от своих кур, сыром и сливочным маслом, изготовленными из молока собственных коров. В октябре они резали корову или молодого бычка; четверть туши получал кузнец, другую — сапожник, еще одну — портной, а последняя четверть доставалась им самим. Еще одно домашнее животное резали в декабре; тушу разделывали, замораживали и клали в бочки с соломой, где она хранилась до конца марта. Половину шкуры второго животного получал за свою работу дубильщик, а другая половина возвращалась Кройлу. Раз в году на ферму приходил сапожник и шил обувь для всей семьи. Животный жир вытапливали для того, чтобы из него изготовить свечи; из остатков жира, сваренного с золой, получали мыло. Женщины пряли шерстяную пряжу и ткали полотно, шили одеяла и покрывала, делали перины. Когда женился сын или выходила замуж дочь, Кройл продавал пару лошадей и одну-две коровы, чтобы, как он выражался, справить молодым «приличный наряд». Но он при этом нисколько не беднел, так как на свет все время появлялись новые телята и жеребята. Экономике сельского хозяйства нужны были телята, жеребята и дети!

Особенность этой экономики, по крайней мере на канадском Востоке, заключалась в том, что почти всегда удавалось получить урожай какой-нибудь культуры. Если было слишком сыро для пшеницы, удавалось собрать много картофеля и сена. Для фермеров Восточной Канады широкое разнообразие их продукции означало, что они могли производить почти все, что им было нужно, и зачастую даже с излишками. Разумеется, то, что было для семьи Кройла обыденными обязанностями, сегодня никто не делает — чего стоит настоящий тяжелый труд по расчистке земли (эти самые 6 акров год), т. е. рубка деревьев, их распил, сжигание кустарника и, наконец, корчевание пней, из-за которых болело сердце и спина! Если даже эти пни несколько лет гнили, их было исключительно трудно вытащить из земли. А кроме того, фермеры должны были выполнять свою обычную работу. Даже зимой домашние животные не давали отдохнуть — коров нужно было доить два раза в день; лошади, куры и свиньи требовали корма и ухода. Нужно было рубить и колоть дрова, ставить или чинить изгороди, варить варенье и делать соленья; прясть, ткать и шить одеяла — и делать тысячу других дел, которые откладывались на зиму, когда не надо было трудиться на открытом воздухе.

Основным развлечением в сельской местности были танцы, обычно кадриль, под аккомпанемент файфа[265] и скрипки (фидл); вариации были самые разнообразные — шотландские, ирландские, американские. Повсеместно в Онтарио и Квебеке пили виски, а в Атлантических провинциях — дешевый ром, который привозили на кораблях из Вест-Индии. Из чего бы ни делали виски — из подмороженной ржи, из подгнившей тыквы или, как того требовали правила, из осоложенного ячменя, — оно всегда было чистым и крепким. Когда виски поджигали, оно горело бледно-голубым пламенем. Порой алкогольные возлияния и фермерское дело плохо сочетались друг с другом. Многое в сельской местности делалось сообща, часто ради шуток и забавы, но не только. Однако для совместной работы по строительству амбара или дома нужна была хотя бы капелька трезвости. Писательница Сюзанна Муди, автор книги «Выживание в чаще, или Лесная жизнь в Канаде», особенно раздражалась, когда много народу собиралось для заготовки леса. «Шумят, бесчинствуют, напиваются» — так описывала она подобные сборища. Миссис Муди, английская дворянка, переехавшая в Канаду в 1832 г. вслед за мужем, знала об этом не понаслышке; как-то раз ей в течение трех дней пришлось кормить и поить тридцать двух мужчин, собравшихся для работы. Многие общественные мероприятия невозможно было провести без пунша.

Репетицию хора в Галифаксе и, без сомнения, в других местах, нужно было обязательно сдобрить порцией пунша, и находился знаток того, как смешать ром, лимонный сок и сахар для небольшого подкрепления в перерыве. Ведь когда поёшь, так хочется пить!

Мужское население повсеместно употребляло алкогольные напитки. В XVIII в., как, впрочем, и в XIX в., пьянство джентльменов не считалось зазорным. Сохранилось свидетельство двадцатидвухлетнего капитана военно-морского флота из Галифакса — в 1787 г. он и еще 20 джентльменов обедали у губернатора. Выпив 60 бутылок кларета и дюжину или две бутылок пива, те из них, кто еще мог держаться на ногах, двинулись вверх на холм к Цитадели, чтобы попытать счастья с девицами на Барракстрит.

Но в XIX в. борцы за трезвость нанесли удар любителям алкоголя. Начиная с 1830-х гг. появились движения за трезвость, которые пропагандировали замечательные свойства холодной воды. Фактически члены общества «Сыновья трезвости» убедили правительство Нью-Брансуика в виде эксперимента ввести «сухой закон». Он был принят в 1852 г., введен в действие 1 января 1853 г. и отменен в следующем году как совершенно невыполнимый. Другой вариант этого закона, который был отважно принят в 1855 г. и введен в действие 1 января 1856 г., заставил правительство уйти в отставку и тоже был отменен. После этого правительства Нью-Брансуика старались больше не возвращаться к данной проблеме. Другие колонии не пытались ее решить. Тем не менее в колониях в то время росло число протестантов, которые считали пьянство грехом. Движение за трезвость было популярно среди методистов и баптистов, а также среди пресвитериан; англикане оставались к нему равнодушны, а католики вообще его игнорировали. В конце концов, ведь именно святой Бенедикт[266] считал, что пинта вина в день не является чем-то греховным или опасным[267].

Не следует думать, что на заседаниях обществ трезвенников только звучали проповеди и демонстрировалось благочестие. Молодой человек или девушка, в семье которых отец пил, имели представление о том, что может сделать виски, и без лекций, предсказывавших алкоголикам адские муки. В этих обществах часто состояли молодые, энергичные и предприимчивые люди — какие угодно, но только не бесхарактерные; они давали деньги на проведение танцев, пикников, ужинов и прогулок на санях зимой. А во время катания на санях не было лучшего способа согреться, чем выпить виски. По мере того как эти институты развивались и совершенствовались, они порождали такие организации, как жилищные кооперативы и страховые компании. Деловые сообщества часто были результатом деятельности частных коллективов.

Однако как бы возвышенно эти сельские радости ни начинались, применительно к культуре фронтира действовало нечто вроде закона Грешема[268]: более примитивные обычаи вытесняли более цивилизованные. Все протестантские деноминации всеми силами старались сохранять устои цивилизации. Но люди, населявшие сельские районы Британской Северной Америки, бывали ограниченными, нетерпимыми и порой грубыми. Например, шаривари[269] — шумная шуточная серенада новобрачным — зачастую была безобидным и веселым обычаем, но если молодых не любили, она могла превратиться в большую неприятность.

Оранжистская и «зеленая» стороны ирландской жизни и политики, перенесенные на землю Канады, внесли свой вклад в досуговое насилие и групповые трения. Можно считать удачным то обстоятельство, что ирландские католики селились в городах, а ирландские протестанты больше тяготели к сельской местности. Но при этом марш оранжистов в Торонто или в другом месте мог легко (а после нескольких порций виски просто неизбежно) вылиться в хулиганские выходки протестантов. Особенно ценным оружием в таких стычках были топорища.

К 1840-м гг. количество дуэлей уменьшилось, но хотя они были вне закона, полностью еще не исчезли. Джентльмену было трудно отказаться от дуэли и сохранить при этом самоуважение или, что было еще важнее, уважение своих друзей. Об этих изменениях свидетельствует случай с Джозефом Хау из Галифакса. Когда Джон Халибёртон, сын главного судьи сэра Брентона Халибёртона, вызвал на дуэль редактора газеты Хау, которому было больше тридцати лет, тот не смог отказаться от дуэли. Ему нужно было либо рисковать жизнью, либо «проститься с карьерными перспективами». Поэтому дуэль состоялась рано утром в субботу 14 марта 1840 г. около башни Мартелло в Пойнт-Плезант. Дуэль проходила по обычному порядку — пистолеты для обоих, кофе для одного. Неизвестно, на каком расстоянии они стрелялись; пятьдесят шагов не было тогда редкостью, хотя сэр Люциус О’Триггер, ирландский дуэлянт из пьесы Ричарда Бринсли Шеридана «Соперники», заявлял, что «настоящей дистанцией для джентльмена»[270] нужно считать двадцать шагов! Джон Халибёртон стрелял первым и промахнулся. Хау, хороший стрелок (он вырос в лесной местности, расположенной вдоль Норт-Вест-Арм[271]), выстрелил в воздух. По его словам, он не собирался лишать жизни единственного сына пожилого человека. Самое лучшее в истории Хау — тот результат, который он получил в итоге: после этой дуэли у него всегда было право решать, примет он вызов или нет. Ему не надо было что-то объяснять или извиняться. Через полтора месяца Хау получил второй вызов, на сей раз от сэра Руперта Денниса Джорджа, секретаря провинции Новая Шотландия. Если бы не случай с Халибёртоном, Хау не смог бы отказаться от дуэли, а теперь он просто сказал «нет». Он не ссорился с сэром Рупертом по личным мотивам и не выстрелил бы в него, если бы согласился на дуэль. Хау также не хотел, чтобы застрелили его; как газетчик, он привык соизмерять способности человека и его вознаграждение. В результате над сэром Рупертом в Галифаксе просто посмеялись, и это было лучшим исходом дела.

Политика неизбежно была ареной столкновения местных пристрастий и сильных эмоций. В небольших городках соперничали гостиницы; в более крупных городах конкурировали газеты, в которых оппонентов открыто проклинали, обливали грязью, а членов своей партии всячески расхваливали. Семьи смаковали свои политические предпочтения и передавали их из поколения в поколение. В графстве Антигониш, Новая Шотландия, бытовала поговорка о том, что смешанные браки невозможны не только между католиками и протестантами, но также между консерваторами и либералами.

В те годы выборы проходили совсем не так, как сейчас. На избирательных участках было шумно, голосование было публичным и привлекало внимание общества. Избиратель-мужчина не голосовал тайно в четырех стенах. Он не прячась вставал и объявлял о своем выборе; зеваки, собравшиеся вокруг избирательного участка, приветствовали или осмеивали решение избирателя, либо выказывали смешанные чувства. Если использовать бытовавший тогда эвфемизм, такие выборы назывались мужественной британской системой открытого голосования. Иногда за этим следовало другое, менее мужественное, но также британское явление в виде битья противника по голове.

Читая подобные описания жизни общества Британской Северной Америки, можно предположить, что в нем царила грубость. Порой это было именно так, например в 1840-х гг., во время Войны Шинерс — конфликта между ирландцами и франкоканадскими лесорубами в Оттаве[272]. Однако эти вспышки происходили нерегулярно, в основном когда эмоции какой-нибудь группы зашкаливали или когда не срабатывал общественный контроль со стороны Церкви и общества. Так было в 1849 г., во время беспорядков, вызванных законопроектом о компенсации ущерба участникам восстания 1837 г., или во время бунтов Алессандро Гавацци[273] в городах Квебеке и Монреаль (1853), причиной которых стало недовольство католиков действиями священника-вероотступника, оклеветавшего Католическую церковь.

Система правоохранительных органов также была разработана обществом, и это было сделано гораздо тщательнее, чем можно было ожидать. Как и в Великобритании, правосудие в колониях было доверено главным образом мировому судье, который работал бесплатно. Хотя мировые судьи, назначаемые колониальными правительствами колоний, могли иметь любую профессию — фермера, жестянщика, рыбака, купца, это были, как правило, люди, обладающие некоторым авторитетом в обществе. Должность мирового судьи не предполагала глубоких знаний юриспруденции, обычно эти судьи не были юристами. В колониях бытовала старая поговорка, гласившая, что законники зарабатывали больше денег, защищая преступников, чем участвуя в их судебном преследовании. Мировой судья был также во многом продуктом того сообщества, в котором он жил, и в этом коренилась как сильная сторона данного института, так и — в некоторых частях Британской Северной Америки — слабая. Что можно было сделать с мировым судьей, на которого так сильно давила шайка местных хулиганов, что он боялся начать их судебное преследование или вынести им справедливый приговор, если они уже были осуждены? Поскольку мировые судьи получали гонорары, некоторые из них брали взятки и были не слишком достойными людьми. В рассказах о жизни в Новой Шотландии в 1830-х гг., собранных в книге «Часовщик, или Рассуждения и поступки Сэма Слика из Сликвилла» писателя Томаса Чандлера Халибёртона, есть персонаж судья Петтифог, который предстает в большей степени мошенником, чем служителем закона. Этот судья и его констебль Набб изображены такими отъявленными негодяями, каких редко удается встретить.

Когда Канада была на 150 лет моложе, чем сейчас, такие реалии, как рождение, жизнь, болезни и смерть, были гораздо ближе людям, чем сегодня. Свет и мрак, тепло и холод, удобство и лишения, пресыщение и голод — об этих вещах мы сегодня вспоминаем лишь изредка, призывая на помощь свое воображение. Например, когда целый день прокатаемся на коньках по замерзшему озеру, а потом сядем у камина с чашкой чаю. Тогда жизненный простор был широким, но границы жизни — узкими. Ошибка во время рубки леса, небольшой порез ножом, сильная простуда могли иметь фатальные последствия. Прекрасным сентябрьским днем 1841 г. генерал-губернатор Канады лорд Сайденхэм ехал верхом по Кингстону. Внезапно его лошадь споткнулась и упала, и Сайденхэм получил серьезный перелом правой ноги. Через две недели генерал-губернатор умер от столбняка. В 1880 г. во владельца и редактора торонтской газеты «Глоуб» Джорджа Брауна выстрелил его бывший подчиненный, который был чем-то недоволен. Рана была поверхностной, но началась гангрена, и через семь недель Браун умер. Выступая в парламенте после этой внезапной и необъяснимой смерти своего коллеги, сэр Джон Александр Макдональд процитировал Эдмунда Бёрка[274]: «Мы сами — тени и гоняемся тоже за тенями».

Женщинам приходилось еще тяжелее. Рождение ребенка могло иметь ужасные последствия, ибо если роды происходили с осложнениями, могло случиться все, что угодно. Необычное строение таза, неправильное положение ребенка — эти и другие отклонения могли убить ребенка, мать или обоих. В каждой семье были свои трагедии. Детская смертность была исключительно высокой. В период между 1871 и 1883 гг. у Джона и Энни Томпсон родилось девять детей — четверо из них умерли в младенчестве, а пятый остался инвалидом из-за полиомиелита. Истории о смерти детей из романов Чарльза Диккенса кажутся нам сегодня слезливо-сентиментальными, но они отражали реальность, которой мало кому удавалось избежать. Смерть детей была темой многих популярных песен. На косе угрюмой старухи-смерти были надписи: дифтерия, коклюш, корь, тиф, оспа.

Однако характер этой трагической жатвы изменился или начинал меняться. Прививки от оспы уже делали, но они были рискованными, и большинство людей сопротивлялось вакцинации. К 1800-м гг. Эдвард Дженнер сделал замечательное открытие — прививку вакциной, содержащей коровью оспу. Простой эфир был впервые использован в медицинских целях в Бостоне в 1846 г., и его, так же как и хлороформ, применяли для анестезии в Великобритании и Британской Северной Америке. Доктор Эдвард Дэгги Уортингтон впервые использовал анестезию в Шербруке на востоке Канады в 1847 г. В 1853 г. королева Виктория родила сына Леопольда, и во время родов ей давали хлороформ. Об этом «благословенном хлороформе» она впоследствии вспоминала с благодарностью. У королевы были основания для этого, поскольку Леопольд был ее восьмым ребенком за 13 лет. Пример Виктории способствовал росту популярности анестезии среди ее подданных.

Впрочем, между изобретениями и их практическим применением, не говоря уже о принятии этих новшеств широкой публикой, часто проходил большой период времени, и для медицины эта тенденция была особенно характерна. Анестезия быстро стала распространенной практикой, тогда как предвзятое отношение к прививкам от оспы сохранялось долго. В 1870-е гг. обязательная вакцинация от оспы вызвала беспорядки в Монреале. В 1885 г. крупной эпидемией оспы были охвачены Монреаль и Оттава. Она не была последней: в 1902 г. эта болезнь опустошила Голт в провинции Онтарио, а в 1924 г. — Виндзор.

Что касается завезенной из Азии холеры, то защита от нее была слабее. Эта смертельная болезнь убивала быстро. Человек мог умереть от нее через 24 часа, после того как испытал первые приступы боли. В Европу холера пришла в 1831 г.; администрация колоний знала об этом, и карантинные пункты были установлены на острове Гросс-Иль на реке Св. Лаврентия ниже острова Орлеан, а также в бухтах Галифакса и Сент-Джона. В 1832 г. холера тем не менее пришла в город Квебек, Монреаль и порты Приморских провинций. В начале 1850-х гг. она снова вернулась, и отдельные вспышки продолжались до 1880-х гг. включительно. Эндемическим очагом этого заболевания является Индия, им заражались и продолжают заражаться через загрязненную питьевую воду. Эту проблему можно было решить посредством контроля чистоты питьевой воды и ее хлорирования, но обществу понадобилось время, чтобы это понять. Еще больше времени было нужно, чтобы создать общественные системы водоснабжения как необходимые препятствия заражению воды.

Докторам тоже нужно было учиться. В Британской Северной Америке университетам довольно рано были приданы медицинские школы. В 1829 г. так была организована Медицинская школа в Университете Мак-Гилл, а к 1850-м гг. другие медицинские школы также последовали этому примеру, стремясь сделать медицинское образование академическим, а не просто обучением врачебному ремеслу. Даже в самых удачных случаях подобные объединения существовали не без проблем. В Университете Куинз в Кингстоне и Университете Дальхаузи в Галифаксе всегда были напряженность и трения между самими университетами и их медицинскими школами. Функции этих учреждений были разными, но в конце концов они поняли, что зависят друг от друга.

Вероятно, самым поразительным последствием широкого применения простого эфира и хлороформа стала возможность проведения всевозможных операций, о которых нельзя было помыслить раньше. Первые операции с применением простого эфира часто бывали успешными, но пациенты умирали от инфекции. Требовалось время, чтобы понять важную вещь для операционной, а именно стерильные условия. Даже в 1870-х гг. хирурги оперировали без перчаток плохо вымытыми руками, держа скальпель в зубах, если руки были заняты. В 1867 г. была опубликована информация о выдающемся открытии Джозефа Листера, касающегося антисептики, т. е. стерильных условий во время хирургической операции и использовании карболовой кислоты для дезинфекции ран. Понадобилось десять лет, чтобы это новшество было признано. К 1890-м гг. уже большинство операций проходило успешно и заканчивалось благополучно.

Вероятно, самые значимые перемены в Канаде в течение шестидесяти лет с 1840 по 1900 г. произошли в медицине. Исключительно важным шагом было разрешение женщинам работать в больницах, и не только медицинскими сестрами, но и врачами. В 1860-х гг. Эмили Стоу, первую женщину-врача в Канаде, не приняли в Медицинскую школу Торонто. Она уехала изучать медицину в Нью-Йорк, а затем вернулась в Торонто, где с 1867 по 1880 г. занималась врачебной практикой, не имея лицензии. Наконец, в 1880 г. ей разрешили получить диплом врача. В 1883 г. был открыт Женский медицинский колледж Онтарио, а в 1886 г. перед женщинами капитулировал весь Университет Торонто.

Если почитать газеты того периода, то медицина предстанет очень странным миром. Каждая газета печатала огромное количество рекламных объявлений о чудесных лекарствах, которые якобы могли вылечить любые болезни, от обычной простуды до больного колена горничной или пневмонии. А если в бутылочке еще оставалось лекарство, его вполне можно было дать больной лошади. Например, лекарство «Реди Релиф» компании «Редуэй» излечивало больного от «боли, страданий, слабости и старческой немощи, приводя его в состояние радостного наслаждения обретенным здоровьем и силой». Причем действовало это средство так быстро, что благодарные пациенты считали столь скорое выздоровление волшебством. И они были недалеки от истины — содержание спирта в большей части лекарств составляло 90 %.

Реклама запатентованных лекарств не вызывала доверия, но если посмотреть на другие аспекты социальной жизни Канады XIX в., то и их освещение в газетах было весьма завлекательным и, без сомнения, не соответствующим действительности. Газеты могли — и они это делали — публиковать все, что им нравилось. Репутация торонтской газеты «Глоуб» держалась на злободневных и зачастую пристрастных репортажах; в своих статьях «От редактора» Джордж Браун, который был владельцем и редактором газеты, наслаждался свободой выставлять на осмеяние кого угодно; как правило, это были его политические противники. Публика относилась к этому терпимо, поскольку считала, что газеты должны поддерживать друзей и поносить недругов. Материалы в газетах того времени были похожи на современные карикатуры; даже когда мы знаем, что они преувеличивают, мы находим их забавными. А законы о клевете не отличались строгостью. Конечно, читать газеты викторианской Канады было не скучно. В них было все: ограбления, бунты, убийства, повешения, катастрофы (на море и на суше), войны (в Европе и Северной Америке), скандалы и месть. Описание бала, прошедшего в Шарлоттауне в 1884 г., было сделано в таких пышных выражениях, которые были присущи временам Римской империи:

Это восхитительное использование гипербол было прокомментировано следующим образом в одной газете, выходившей в Сент-Джоне: «Ну и отчаянные же парни работают в прессе Острова Принца Эдуарда!»

Газеты извлекали выгоду из политики, политики нуждались в газетах. У газет были свои принципы, но и то и другое можно было купить и продать. Впрочем, иногда их и продавать было не надо, ибо газетчики и тактика газет менялись очень круто. В 1854 г. Джон А. Макдональд потребовал, чтобы газета «Спектейтор» («Spectator»), выходившая в Гамильтоне, поддержала его, резкое изменив свою политическую направленность. Откровенно говоря, это было возмутительное требование, так как оно означало, что данной газете пришлось бы оказать поддержку местному политику, деятельность которого она критиковала в течение многих лет. «Это чертовски крутой поворот, — написал редактор газеты в ответном письме Макдональду, а потом преданно заверил: Однако я думаю, мы сделаем это». Газеты преодолевали и более сложные препятствия, участвуя в создании будущей Конфедерации.

К концу 1850-х гг. Провинция Канада и четыре Приморские колонии уже получили самоуправление, обрели четкую идею того, что они собой представляют, и у них появились честолюбивые замыслы относительно их возможного места в мире. При этом было неясно, где проходила граница между юрисдикцией Министерства по делам колоний в Лондоне, с одной стороны, и жадными, обеспокоенными и переменчивыми правительствами колоний в Сент-Джонсе, Шарлоттауне, Галифаксе, Фредериктоне, Торонто или городе Квебеке — с другой. Вполне очевидным, впрочем, был тот факт, что колонии жаждали больше власти и размер колонии здесь значения не имел — важны были проблемы, которые волновали жителей колоний. Вопросы отправления судопроизводства так же занимали местное население Острова Принца Эдуарда, как и жителей гораздо более крупной и могущественной Провинции Канада. В колониях в это время уже начали создавать свое законодательство, уточняя и проясняя старые, основанные на общем праве процедуры, касающиеся долгов и должников, вдовьего права и в целом прав женщин. Колонии настаивали на освобождении женщин от ограничений в контроле над движимым имуществом, т. е. над деньгами и ценными бумагами, которыми в соответствии с общим правом прочно владел муж. По мере того как увеличивалось население колоний и их благосостояние, строились железные дороги и налаживалась торговля, росла и самоуверенность колоний, чтобы не сказать дерзость, и стремление жить так, как они считали нужным.

Однако если вы, скажем, достигли должности премьер-министра Нью-Брансуика или Новой Шотландии, какой следующий пост вы могли бы занять? Уйти в отставку и стать судьей? Некоторые премьер-министры провинций так и поступали. Но когда премьер-министр Новой Шотландии Джозеф Хау потерпел поражение в 1853 г., он не смог стать судьей, потому что не был юристом. Его преемнику, члену Консервативной партии Чарльзу Тапперу также не удалось этого сделать, поскольку он был врачом. Сэмюэл Леонард Тилли — премьер-министр Нью-Брансуика — был аптекарем в Сент-Джоне. Хотя судейская коллегия и считалась достойным местом после завершения политической деятельности, работа судьей не была равноценной заменой для талантливых людей, достигших в колониях высшей государственной должности. Фрэнсис Хинкс, премьер-министр Провинции Канада, был банкиром, в 1855 г. он был назначен британским правительством губернатором острова Барбадос и позднее — губернатором Британской Гвианы. Однако к 1860-м гг. правительство Великобритании решило, что нужно прекратить назначать губернаторами колоний проигравших выборы колониальных политиков, каковы бы ни были их заслуги. Джозеф Хау мог бы стать одним из них в 1863 г., но вместо этого он получил должность в Имперской службе по охране рыбных ресурсов (Imperial Fisheries Protection Service), где жалованье было гораздо ниже. Политики в колониальном обществе того времени роптали по поводу ограничений и барьеров на карьерном поприще. Так же на это реагировали газеты и широкая публика.

Беспокойство колониальных политиков было напрямую связано с ростом их политических амбиций. Однако это было свойственно не только им. Сэр Эдвард Уоткин, возглавлявший тогда компанию «Гранд Транк Рейлуэй», начал думать, что новые политические объединения могли бы стимулировать железнодорожное строительство; такого же мнения придерживался и сэр Хью Аллен, владелец пароходной компании «Аллен Лайн» и «Монтриол Телеграф Компани» («Montreal Telegraph Company»).

В 1860-х гг. большие перемены произошли не только в системе железных дорог, но и в пароходном сообщении. «Ройял Уильям», оснащенный вспомогательным двигателем, был первым пароходом, который в 1833 г. пересек Атлантику на пути из Квебека и Пикту, Новая Шотландия, в Грейвсенд с семью пассажирами на борту и грузом угля из Пикту. Больше всего от этого достижения выиграл Сэмюэл Кунард. Он родился в Галифаксе в 1787 г. и заработал начальный капитал на китобойном промысле, лесозаготовках и добыче угля. Кунард инвестировал полученную прибыль в судоходство и складские помещения, а также в созданную в 1825 г. «Галифакс Бэнкинг Компани». Он ухватился за идею использовать вспомогательный паровой двигатель на парусных судах, так как это означало, что тогда эти суда — хотя бы частично — перестанут зависеть от ветра или погоды. Трудно было сразу обеспечить регулярность сообщения, его точность и скорость, так как покорить море было непросто; нельзя было полностью исключать и человеческие ошибки. Тем не менее знаменитая пароходная линия Кунарда, ставшая очень успешной, конечно, является его наиболее значительным достижением.

В 1839 г. Кунард представил на рассмотрение британскому правительству предложение организовать регулярное почтовое сообщение между Ливерпулем, Галифаксом и Бостоном. Получив субсидию в размере 55 тыс. ф.ст. в год на десять лет, он продолжал получать ее и по истечении данного срока, частично из-за того, что Королевскому военно-морскому флоту понравился внешний вид его судов и их скорость. Эта пассажирская линия начала функционировать одновременно с выпуском в Великобритании первой почтовой марки стоимостью в 1 пенни. Выйдя из Ливерпуля двенадцатью днями раньше, первое почтово-пассажирское судно «Британия» прибыло в Галифакс в два часа ночи 17 июля 1840 г. Обратите внимание на время — в два часа ночи парусное судно обычно останавливалось из-за сильной качки, чтобы продолжать движение после рассвета. Но «Британия» не собиралась ждать — она высадила пассажиров, выгрузила почту и сразу отправилась в Бостон, где пришвартовалась в десять часов вечера 19 июля. К 1855 г. Сэмюэл Кунард стал использовать на своей линии только железные пароходы, а в начале 1860-х гг. заменил гребные колеса гребными винтами. После своей смерти в 1865 г. он оставил немалое состояние. В 1866 г. один житель Новой Шотландии писал своему другу из Галифакса: «Мне не хватает нашего старого друга сэра Сэмюэла К. Полагаю, он оставил 600 000 ф. ст. <…> кругленькая сумма, которую он заработал с тех пор, как ты и я помним его почти нищим, — вот и все, что можно сказать о Пароходах за эти 20 лет…» И действительно, это все, что можно сказать о пароходах!

Не менее значительное место в истории Канады, чем деятельность Кунарда, занимает «Аллен Лайн». Эта шотландско-канадская судоходная компания была основана в 1819 г. В 1854 г. консорциум Аллена создал в Монреале «Монтриол Оушен Стимшип Компани», а в 1855 г. она также выиграла контракт на доставку почты в Британской империи. Как и компания Кунарда, «Аллен Лайн» процветала благодаря использованию нового типа судов и их оснащения. С 1850-х до 1909 г. канадцы путешествовали в основном на пароходах этой компании, затем она была продана КТЖД. На протяжении шестидесяти лет канадцы плавали на таких кораблях «Аллен Лайн», как «Кэнэдиэн» («Canadian»), «Индиэн» («Indian»), «Сармашиэн» («Samatian»), «Паризьен» («Parisian»), печально известный «Хангэриэн» («Hungarian»)[275], «Сардиниэн» («Sardinian»), «Буэнос Ейриэн» («Buenos Ayrean») (первый стальной пассажирский рейсовый пароход, пересекший Атлантику) и многих других. Эти пароходы отплывали летом из Монреаля, а зимой — из Портленда, штат Мэн. Однако предпринимательские способности Хью Аллена не ограничивались судоходством — он также занимался железными дорогами, банковским делом, страхованием и промышленным производством. В 1864 г. он основал в Монреале «Мерчантс Бэнк» («Merchants’ Bank»), который вскоре стал одним из наиболее агрессивных канадских банков. Аллен представлял собой квинтэссенцию монреальского финансиста, и его очень успешная деятельность способствовала становлению Монреаля как финансовой столицы Канады начиная с 1860-х гг.

Судовладельцы и правительство работали рука об руку. Успех «Аллен Лайн» стал возможным благодаря тому, что в 1853 г. по указу правительства Канады главный фарватер реки Св. Лаврентия на участке река Св. Лаврентия — озеро Сен-Пьер — был углублен на 16 футов. Правительство также приняло решение профинансировать установку и дальнейшее обслуживание нескольких маяков на подходе к заливу Св. Лаврентия. Самый важный маяк находился на мысе Рейс на южной оконечности острова Ньюфаундленд.

Через 25 лет после открытия первых трансатлантических пароходных линий по дну Атлантического океана был проложен подводный телеграфный кабель. Телеграфные компании появились в Канаде через два года после удачной прокладки первой телеграфной линии Сэмюэла Морзе между Вашингтоном и Балтимором в 1844 г. В 1847 г. Хью Аллен основал «Монтриол Телеграф Компани», которая вскоре соединила Монреаль с Портлендом, Торонто и Детройтом. Трансатлантический подводный кабель был естественным порождением судоходства и телеграфа. Первый кабель был проложен по морскому дну в 1858 г. из Ирландии в залив Тринити на острове Ньюфаундленд. Королева Виктория посылала сообщение президенту США Джеймсу Бьюкенену, прежде чем кабель перестал работать из-за того, что морская вода просочилась через изоляцию. Второй кабель, проложенный с помощью нового стального корабля-гиганта «Грейт Истерн», вышел на берег в бухте Хартс-Контент на острове Ньюфаундленд в июле 1866 г. Трансатлантический кабель и пароходы, так же как железные дороги, были символами того, насколько остальной мир стал ближе к Канадским берегам и насколько расстояния сократились благодаря мощи технологии.

Эта великолепная новая сеть телеграфных кабелей, новшества в сфере транспорта и конструкции судов подкрепляли политическое движение к созданию Конфедерации. Политики Британской Северной Америки были в полной мере знакомы с этими техническими новшествами и пользовались ими; они путешествовали на судах компаний Хью Аллена и Сэмюэла Кунарда, были клиентами «Мерчантс Бэнк», посылали сообщения в телеграфной компании Аллена. Движение за образование Конфедерации направлялось бизнес-сообществом Монреаля, но делалось это тихо и незаметно. Монреальская «Газетт» («Gazette»), в наибольшей степени выражавшая взгляды этого сообщества, была поборником нового движения к Конфедерации — объединению всех колоний Британской Северной Америки.

Новые изобретения и новые технологии порождали новые экспансионистские политические и социальные идеи. Хотя не все их разделяли, но те, кто читал газеты, должны были знать, что мир быстро меняется. Неудивительно, что еще в 1851 г. Джозеф Хау говорил о том дне, когда внимавшая его словам молодежь услышит паровозный гудок в ущельях Скалистых гор. В том же году Хау сделал неудачную попытку дать им возможность услышать этот гудок в районе Кобекид-Хиллс (Cobequid Hills), предложив правительствам Новой Шотландии и Нью-Брансуика, Провинции Канада, а также правительству Великобритании построить Межколониальную железную дорогу из Галифакса в Монреаль. Принимая во внимание эту неудачу, Хау нельзя упрекнуть в том, что он считал морские просторы за пределами Новой Шотландии более привлекательными, чем 1 тыс. км (600 миль) лесистой местности между Галифаксом и Монреалем, и что в своих устремлениях к образованию «федерации империи» он отдавал предпочтение пароходам, а не поездам.

В конечном итоге через вышеупомянутую 1 тыс. км лесистой местности были проложены рельсы. Конфедерация вскоре создала централизованную правовую и политическую структуру, но для ее окончательного воплощения в жизнь нужны были технологии строительства железных дорог. Порывистый романтик из Шербрука Александр Т. Голт, финансовый гений Конфедерации, был изначально тесно связан с железными дорогами; Жорж-Этьен Картье, экспансивный участник восстания 1837 г., занявшийся юриспруденцией и «поправевший», приобрел свой первый политический и юридический опыт, занимаясь финансами компании «Гранд Транк Рейлуэй». Этим же путем пошел и его более сговорчивый и гибкий коллега Джон А. Макдональд. Как и они, большинство отцов Конфедерации являлись юристами и бизнесменами, прекрасно осведомленными о новшествах 1860-х гг.

Конфедерация была во многих отношениях поразительным явлением. Можно перечислить причины ее создания, но так и не понять сути. В образовании Конфедерации, как и в образовании всех удачных политических структур, сыграли свою роль подходящее время, везение, сочетание нужных людей и событий. Люди в этом случае представляли несколько совершенно разных и отделенных друг от друга колоний.

Еще в 1858 г. в Провинции Канада существовало движение за Конфедерацию, отчасти вызванное крахом фондовых рынков в Нью-Йорке в 1857 г. и его экономическими последствиями, отчасти — внутренними проблемами самой Провинции Канада. Это была политика, принятая правительством Картье-Макдональда (Жорж-Этьен Картье занимал тогда пост премьер-министра), состоявшая в потребности найти что-то более существенное, чтобы избежать второстепенного скандала, связанного с его обязательствами сделать Оттаву новой столицей провинции. Но это первое движение к Конфедерации в 1858 г. не вызвало большого интереса в Атлантических колониях, поскольку они шли своим собственным курсом и достаточно успешно. В Лондоне британское правительство также отнеслось к этому движению прохладно, полагая, что нарушение политического равновесия в Провинции Канада — временное явление. Депрессия 1857–1858 гг. шла на убыль, и правительство провинции удержалось, приняв Оттаву в качестве будущей столицы. Для создания Конфедерации не было сделано почти ничего, но самая возможность этого была предана гласности и стала предметом обсуждения. И это уже было кое-что.

Консервативная партия Провинции Канада относилась к идее Конфедерации скорее со страхом. Прежде всего, ее создание было большим шагом, поскольку даже консерваторы неохотно признавали, что в состав Конфедерации придется включить Северо-Запад (территорию КГЗ, называвшуюся Землей Руперта). Консерваторы и некоторые реформаторы считали этот регион всего лишь огромным «белым слоном», огромной пустынной территорией, управление которой будет только поглощать значительные средства. Заселение Северо-Запада, по их мнению, могло произойти только спустя десятилетия.

Реформистская партия, которую не удовлетворяло тогдашнее положение Северо-Запада, проводила более напористую политику по отношению к нему. Реформистам было тяжело находиться в одной политической упряжке с франкоканадцами, и они были вполне уверены в том, что провинции необходимы изменения. Их не сильно волновала жизнь Атлантических колоний, но очень беспокоило «франкоканадское доминирование» в Провинции Канада. При этом реформисты не хотели полного разрыва с франкоканадским регионом на востоке Канады, так как железные дороги, каналы и порт Монреаля имели для них слишком большое значение. Они собирались создать что-то вроде общего рынка для двух частей провинции, с тем чтобы объединить основные коммуникации и транспорт, разделив и так не имевшие ничего общего культурные учреждения этих частей. В ноябре 1859 г. члены Реформистской партии собрались на большой съезд в Торонто, где скрытые сепаратистские настроения и стали явными.

Это был съезд Джорджа Брауна, и это была его партия. Браун был высоким, довольно грубоватым шотландцем с длинным лицом, напоминавшим бутылку виски «Джонни Уокер». Принадлежавший по своему вероисповеданию к Свободной пресвитерианской церкви[276], Браун негативно относился к католикам, и политика, которую он проводил, была антикатолической. Используя свою газету «Глоуб» (Торонто), он создал политическую партию преимущественно из фермеров-протестантов, проживавших в западной части провинции. Реформистская партия ставила перед собой две главные цели, которые в дальнейшем она преследовала все более и более активно.

Во-первых, эта партия требовала, чтобы западная часть Провинции Канада (Онтарио) получила такое представительство в ассамблее, которое бы пропорционально отражало ее долю населения. Браун настаивал, что нужно покончить с чудовищной системой равного представительства от обеих частей провинции, ибо население западной части на полмиллиона человек превышало население восточной части (Квебека). Иными словами, 0,5 млн протестантов были так же представлены в ассамблее, как треска где-то в районе полуострова Гаспе. Еще в 1840-х гг. принцип равного представительства работал против франкоканадцев, когда население востока Провинции Канада в полтора раза превышало численность населения запада. Теперь, к концу 1850-х гг., ситуация стала прямо противоположной, поэтому Джордж Браун и его партия требовали ввести представительство, соответствующее реальному количеству населения. Газета «Глоуб» выдвинула лозунг: «Представительство по населению!»[277]А поскольку население запада Канады продолжало увеличиваться быстрее населения ее востока, это требование Реформистской партии становилось все более настойчивым. Большинство политических лозунгов быстро исчезает естественным образом из обихода, но популярность данного лозунга росла с каждым годом.

Все это можно было бы не принимать всерьез, если бы реформисты Джорджа Брауна не состояли сплошь из протестантов. Протестанты западной части Канады были возмущены введением так называемой системы раздельного школьного обучения в 1850-х гг., позволявшей родителям посылать своих детей в государственные школы, в которых можно было выбирать религию. Эта система была заложена в первоначальном варианте конституции 1840 г., но немногие тогда обратили на это внимание. Раздельные школы, которых было довольно мало, управлялись весьма свободно, так что их количество начало уменьшаться. Однако в 1850 г. был принят новый закон, который решительно пресекал этот либерализм. В 1855 г. правительственное большинство, сильно зависящее от голосов франкоканадских избирателей, приняло постановление о расширении полномочий школьной системы, поддерживаемой католическим меньшинством. Этот факт в сочетании с недовольством в Англии тем, что с санкции папского престола были образованы новые католические епархии, заставил протестантов еще больше опасаться Католической церкви. Если бы католические раздельные школы на западе Канады были организованы по четким разумным принципам, то лишь очень немногие из методистов или пресвитериан могли бы увидеть в них что-то кроме беззакония и тирании. Этот новый закон обострил стремление западной части Канады иметь собственное правительство. Джордж Браун так сформулировал суть этого конфликта на заседании ассамблеи:

Решение этого вопроса, которое предложила Реформистская партия в 1859 г., заключалось в образовании федеративной Провинции Канада с единым правительством, выполняющим некоторые общие функции, и двумя местными правительствами (на востоке и на западе), выполняющими остальные функции. Даже реформисты признавали, что ввиду экономической взаимозависимости нужно будет сохранить некоторое подобие союза, хотя и децентрализованного.

Вторая цель реформистов была более долгосрочной, но не менее важной. Растущему населению запада Канады было необходимо жизненное пространство. К середине 1850-х гг. стало очевидно, что в этой части провинции уже не осталось хороших земель по умеренным ценам. Поселенцы устремлялись в регион Канадского щита, в малозаселенные районы графств Гастингс, Виктория, Симко, Грей и Брюс. В этих местах с их скалами, березами, белыми соснами, черникой и озерами хорошо отдыхать в летних коттеджах, как это до сих пор практикуется в Мускоке, на озере Бейс и в Пэрри-Саунд, но для фермерства данная местность не подходит. Браун и его партия подыскивали земли позади скал докембрийского щита и озера Верхнее, простиравшиеся до прерий долины реки Ред-Ривер. Реформисты считали, что нужно аннексировать пустынные прерии, принадлежавшие КГЗ. Опыт СЗК доказал, что хартия КГЗ не имела большого значения. Однако честолюбивые планы реформистов не заканчивались Скалистыми горами, за которыми на реке Фрейзер были обнаружены новые месторождения золота, породившие «золотую лихорадку» 1858 г. Орегонский договор о границах 1846 г. четко продвинул 49-ю параллель — границу между Британской Северной Америкой и США — к Тихому океану. К концу 1858 г. здесь на Западном побережье были образованы две колонии: Остров Ванкувер и материковая Британская Колумбия. На востоке национальное чувство не было еще окончательно сформировано, но оно росло и, в конце концов, достигло Тихого океана. Как писала газета «Глоуб» еще в 1854 г., «…у нас в планах империя…».

Обе главные цели Реформистской партии — отказ от системы раздельных школ и желание аннексировать территории КГЗ и Запада — вызывали протест у Либерально-консервативной партии Картье-Макдональда. Эта партия была образована в 1854 г. из двух, так как франкоканадцы в своих политических взглядах медленно сдвигались вправо. Этот сдвиг был неизбежен, по мере того как с учреждением ответственного правительства у франкоканадцев укреплялось ощущение безопасности их языка и национальных институтов, а религиозное возрождение делало их Церковь более сильной и активной. Во взглядах англоговорящих (и некоторых франкоговорящих) консерваторов на востоке Канады отражались интересы крупного бизнеса и средств сообщения Монреаля. Александр Т. Голт, который был родом из Шербрука, и Жорж-Этьен Картье, происходивший из Монреаля, к 1858 г. уже задумывались о преимуществах Конфедерации. Другие консерваторы были более равнодушны к этой идее, и они вздохнули с облегчением, когда после 1860 г. наступившее процветание ослабило кампанию за изменение политической структуры Канады. Сам Макдональд не очень-то ратовал за политические перемены, — а какому политику во власти это нужно? — но он всегда называл свою партию Либерально-консервативной. Как и многие консерваторы, Макдональд любил стабильность, однако ему также нравилась готовность либералов подхватывать идеи, время которых пришло. Несомненно, в вопросе «представительства по населению» позиция Макдональда была совершенно ясной, в противном случае франкоканадцы не проголосовали бы за его партию. Либерально-консервативная партия сильно зависела от голосов этих людей, поэтому для Макдональда и его либерал-консерваторов было важно сохранять статус-кво, по крайней мере на данный момент. И почему, собственно, франкоканадские католики должны были согласиться с избранием в парламент 82 протестантов с запада провинции, что следовало из принципа «представительство по населению», вместо существовавшего равного представительства по 65 мест?

В апреле 1861 г. прогремели первые залпы Гражданской войны в США. В течение нескольких месяцев напряжение росло, и внезапно британцы и янки оказались на грани войны. Газеты Нью-Йорка и Чикаго кичливо сообщали жителям Британской Северной Америки: «Как только кончится эта война, мы и с вами расправимся!» Поэтому британские колонии, особенно большая и уязвимая Провинция Канада, чувствовали себя как никогда одинокими и изолированными в североамериканском мире, становившемся все более враждебным.

Внутри Провинции Канада углублялись политические разногласия, а политическая власть разделялась настолько поровну, что это создавало тупик. В мае 1862 г. правительство консерваторов ушло в отставку, после того как выделило средства для укрепления канадской милиции. Следующее правительство было не лучше. Чтобы и его отправить в отставку, было достаточно изменения политического курса или ошибки администрации. Правительство Ташэ[278] — Макдональда было вынуждено сложить свои полномочия в июне 1864 г. в связи с тем, что министр финансов Александр Голт выделил несанкционированный заем в 100 тыс. долл. компании «Гранд Транк Рейлуэй». В 1861–1864 гг. выборы в Провинции Канада проходили дважды, и у власти побывало четыре правительства.

После отставки четвертого правительства 14 июня 1864 г. в городе Квебек — столица тогда еще не переехала в Оттаву — стали думать, что делать дальше. Можно было бы привести к власти пятое правительство, проведя, возможно, еще одни выборы. Но предыдущие выборы в 1863 г. мало что изменили, и никто не был уверен, что следующие выборы помогут скорректировать неустойчивое равновесие между партиями.

Внезапно эта проблема — тупик и разногласия между консерваторами и реформистами — была решена Джорджем Брауном. В 1864 г. он предложил компромисс, который был лучше, чем федерация только в одной Провинции Канада. Предложение Брауна заключалось в том, что и он сам, и его партия будут содействовать продвижению идеи создания Конфедерации — союза всех колоний Британской Северной Америки, включая Провинцию Канада. В этом случае внутренние проблемы этой провинции были бы решены путем превращения двух ее частей в две новые провинции. Это было масштабнее, лучше и, очевидно, более приемлемо для консерваторов — Джона А. Макдональда и Жоржа-Этьена Картье. Поворот на 180 градусов, совершенный Брауном, — его предложение сформировать коалиционное правительство с целью создания Конфедерации — был абсолютно сенсационным. Это обстоятельство заставило некоторых историков предположить, что настоящим инициатором создания Конфедерации был не мужчина, а женщина — Энн Нельсон Браун, новая жена Брауна.

Она была представительницей семьи Нельсон из Эдинбурга, владельцев достаточно известного издательства[279]. Она много путешествовала и была хорошо образованна, свободно говорила на немецком и французском языках. Джордж Браун познакомился с ней летом 1862 г., через пять недель сделал предложение, которое было принято, и женился в ноябре. Все было сделано стремительно! К июню 1864 г. у Брауна уже были обожаемые жена и ребенок, которыми он гордился. Многим из того, что мы сейчас знаем о создании Конфедерации, мы обязаны тем вдохновенным письмам, которые он писал из Квебека домой.

Конфедерация могла бы дать западу Канады «представительство по населению» в центральной палате общин и собственную идентичность в новой отдельной провинции. И то и другое находилось бы в юрисдикции новой нации Британской Северной Америки, что имело бы гораздо более патриотичный смысл, чем федеративная система в Провинции Канада. Сама по себе федерация в рамках только Провинции Канада не открывала ничего нового, а с образованием Конфедерации можно было говорить о формировании нации.

Выдающийся компромисс Джорджа Брауна получил поддержку и в конечном итоге был закреплен посредством создания политической коалиции, четко придерживавшейся данного принципа. «Великая коалиция», как ее стали называть, включала три из четырех главных политических групп провинции: Жорж-Этьен Картье представлял франкоканадских консерваторов, Джон А. Макдональд — англоканадских консерваторов и Джордж Браун — Реформистскую партию (четвертой группой была «Парти руж» [«Красные»], франкоканадская левоцентристская партия, имевшая разногласия с Католической церковью). Коалиционное правительство, сформированное в конце июня 1864 г., было более сплоченным и могущественным, чем какой-либо другой кабинет Провинции Канада за многие годы, и его политика, направленная на создание Конфедерации, получила поддержку 92 членов ассамблеи из 130 депутатов. Теперь это была настоящая власть, движущая сила, обеспечивающая все движение к Конфедерации.

Таким образом, Конфедерация возникла в основном благодаря политическим трудностям в Провинции Канада. Осознание этих трудностей и, вероятно, невозможность возврата к прежнему состоянию дел заставили местных политиков решительно двигаться вперед. Коалицию в составе Брауна, Макдональда и Картье поддерживала общественность, которая была убеждена, что, стремясь к созданию Конфедерации, политики действуют правильно. Несомненно, такая форма была решением канадских политических проблем, но она означала и нечто большее — она отражала формулу a mari usque ad mari («от моря до моря»). Житель Новой Шотландии, путешествовавший по западу Канады, написал в сентябре 1864 г.:

Этот аргумент проник через все границы между колониями.

Тем не менее, внутренние споры, происходившие в Провинции Канада, вряд ли оказывали заметное влияние на четыре Атлантические колонии. Они были самостоятельными, преуспевали, в них не было никаких разногласий, похожих на те, которые раздирали Провинцию Канада, и они хотели заниматься своими собственными делами. Так было в 1858 г. и — частично — в 1864 г. Остров Принца Эдуарда являлся колонией, которая меньше всего была готова принять перемены, ее жителям было вполне удобно жить, работая на своих фермах, собирая урожай картофеля, вылавливая омаров, гуляя по морскому побережью и издали наблюдая за жизнью на материке. К 1864 г. многие жители этой колонии никогда в своей жизни не пересекали пролив Нортамберленд[280]. Новая Шотландия по разным причинам также испытывала колебания относительно вступления в Конфедерацию. Процветание в этой колонии началось после того, как в 1854 г. был подписан Договор о взаимности (Reciprocity Treaty)[281], по которому США предоставили Новой Шотландии определенные уступки по импорту в обмен на возможность ловить рыбу у ее побережья. Суда жителей колонии выходили в море из Ярмута, Мейтленда, Эйвонпорта, Грейт-Виллиджа, Мэккана, Паррсборо; они бороздили все океаны планеты; многие жители Новой Шотландии были лучше знакомы с Йокогамой, Кантоном, Барбадосом и Фалмутом, чем с Оттавой. Ситуация в Сент-Джоне, колония Нью-Брансуик, была аналогичной, но и здесь были некоторые отличия — эта колония хотела иметь на своей территории конечную станцию железнодорожной магистрали, идущей из Монреаля, а также быть зимним портом последнего — одним словом, получить для себя ту роль, которая всего десятилетие назад досталась Портленду, штат Мэн. Из всех колоний остров Ньюфаундленд был наиболее отдален от вышеописанных событий — и по своему отношению к ним, и географически; местное население находилось максимально далеко от материка. Но в 1860-х гг. прибрежный лов рыбы приносил мало прибыли, и экономические трудности заставляли жителей колонии задумываться о том, что раньше им казалось невероятным.

Впрочем, у жителей Атлантических колоний был еще один важный, хотя и пассивный аргумент в пользу создания Конфедерации, который на Острове Принца Эдуарда называли «делом славы». Это была мысль о том, что несколько колоний Британской Северной Америки могли бы, подобно тому, как это сделали сто лет назад американцы, объединиться в одну страну, создать нацию, которая взяла бы на себя ответственность за огромную территорию к северу от границы с США и как-то обустроила эту территорию. Политики и газеты каждой из Атлантических колоний чувствовали силу данного аргумента, хотя в разных колониях его трактовали по-разному. Теперь Провинция Канада дала сильный и вполне реалистичный толчок к осуществлению этой идеи, витавшей в воздухе на протяжении жизни нескольких поколений.

Большое влияние на движение к Конфедерации и связанные с ним перемены оказала очень напряженная обстановка, вызванная Гражданской войной (1861–1865) в США. В Северной Америке никогда еще не было подобной войны — ни Американская революция, ни Война 1812 г. не были столь разрушительны. Если для объединения вам нужны доводы, говорил в своем выступлении в Монреале 20 октября 1864 г. известный оратор и националист Томас Д’Арси Макги, то они заключаются в одном слове — circumspice[282]. «Посмотрите вокруг себя в нынешний век потрясений, — продолжал он, — посмотрите на долины Вирджинии, холмы Джорджии, и эти причины станут вам ясны, как божий день». К югу от границы шла война, грохотали орудия, царила смерть. Колонии, которые уже почувствовали, что они могут совершать шаг к освобождению, неожиданно оказались в опасной ситуации. «Нам показали, — говорил в 1867 г. Макги, — что дни колониальной комедии, которую разыгрывало Правительство, закончились и канули в прошлое и политика в Новом Свете стала жесткой и почти трагической».

Гражданская война доказала жителям Британской Северной Америки, что федерации — даже такие, как Соединенные Штаты, — распадаются, если они недостаточно централизованы. Война также продемонстрировала, что как только американцы перестанут воевать друг с другом, их агрессия вполне может перекинуться на другие страны.

Несколько инцидентов, произошедших в ходе Гражданской войны, разожгли аппетиты янки. Наиболее неприятным из них стала ситуация с кораблем конфедератов «Алабама». Этот корабль был построен в Ливерпуле под самым носом у британского правительства якобы как торговое судно, но дипломатическому представительству США в Лондоне «Алабама» подозрительно напоминала военный корабль. Однажды это судно, которому даже не дали названия, ушло во Францию, где и было закончено его оснащение. Так началось двухгодичное смертоносное бесчинство «Алабамы»[283]. Когда в 1864 г. это судно было наконец потоплено в Бискайском заливе военными кораблями северян, сумма только прямых нанесенных им убытков составила 15 млн долл. Государственный департамент США и американские газеты утверждали, что случай с «Алабамой» продлил Гражданскую войну на два года: поскольку американское правительство тратило на войну по 2 млрд долл. в год, косвенные иски к Великобритании о возмещении убытков составили еще 2 млрд, и в конечном счете эта сумма оказалась равной 4 млрд долларов! Искренне Ваш!

Как весьма неделикатно намекнули американцы, этот счет можно было бы прекрасно оплатить с помощью Британской Северной Америки. И хотя у Великобритании не было реального намерения оставить нас, совсем другое дело было бы, если бы мы, колонисты, сами решили уйти. В основе политики лорда Пальмерстона[284], возглавлявшего либеральное британское правительство во время Гражданской войны в США, лежало убеждение в том, что хотя у Британской Северной Америки было много недостатков — эти колонии дорого обходятся и ими неудобно управлять, — их все-таки не нужно отдавать американцам. Эти колонии были наследием прошлого, и какими бы чертовски неудобными они ни были, у Великобритании были обязательства и перед ними, и перед собой. Но колонии, как и дети, вырастают. Тогда как Великобритания не хотела отдавать их американцам, в том, что колонисты возьмут будущее в свои руки, не было ничего плохого или ущемляющего гордость британцев. И кроме того, это обошлось бы гораздо дешевле.

Новым министром по делам колоний в правительстве Пальмерстона был Эдвард Кардуэлл, блестящий администратор со спокойным характером. Жесткость принимаемых им решений маскировалась его застенчивостью в парламенте. Пользуясь поддержкой своих коллег в кабинете министров и членов своей партии, Кардуэлл вел дела с присущей хорошим администраторам жесткостью: если у вас есть политический курс и вы в него верите, проводите его в жизнь, не отклоняясь. Таков был курс Кардуэлла по отношению к Конфедерации в период 1864–1866 гг.

В течение 1864 г. движение за Конфедерацию набирало силу. В конце лета этого года в Шарлоттауне была спешно проведена конференция по вопросу о союзе Приморских колоний. Этот союз был излюбленным проектом местных губернаторов, и за прошедшие годы он получил не только одобрение Министерства по делам колоний, но и несколько бессистемную поддержку колониальных премьер-министров. Узнав об этой конференции, руководители Провинции Канада поинтересовались, можно ли будет представить на ней более широкие предложения относительно союза всех колоний. Итак, 1 сентября 1864 г. канадцы сошли на берег в гавани Шарлоттауна, куда прибыли на корабле «Королева Виктория» («Queen Victoria»), чувствуя себя, как выразился Джордж Браун, словно Христофор Колумб. Идея канадцев привела в полный восторг делегатов от Новой Шотландии, Нью-Брансуика и даже некоторых от Острова Принца Эдуарда. Создать нацию! Через месяц намеченные в Шарлоттауне предложения по созданию союза были детально проработаны на Квебекской конференции. На обеих конференциях делегаты пили и танцевали не менее усердно, чем работали. К концу октября 1864 г. на свет появились официальные предложения по созданию Британского Североамериканского союза (British North American Union).

Британское правительство немедленно ознакомилось с ними. Эдвард Кардуэлл стремительно приступил к разработке концепции Конфедерации, которая, условно говоря, еще не успела остыть после балов, вечеринок и совещаний в Шарлоттауне и Квебеке. В конце ноября 1864 г., когда стало очевидно, что у этого проекта есть достаточная поддержка в колониях, Кардуэлл сделал Конфедерацию частью политического курса британского правительства. Он объявил об этом уже в декабре 1864 г., настояв на том, чтобы проект был принят губернаторами в Шарлоттауне, Сент-Джонсе, Фредериктоне и Галифаксе; он рассылал о нем депеши, заменил непокорного губернатора Новой Шотландии, шантажировал губернаторов Острова Принца Эдуарда и Ньюфаундленда, совершил даже нечто вроде coup d’état[285] в Нью-Брансуике. Если бы Кардуэллу ничего не помешало, Конфедерация была бы образована в 1865 г. и все колонии вошли в ее состав.

Однако на его пути встали местные выборы на Ньюфаундленде, Острове Принца Эдуарда и в Нью-Брансуике, где был поднят вопрос о Конфедерации. Эти выборы привели к тому, что на Ньюфаундленде данная идея была отложена, а в провинциях Остров Принца Эдуарда и Нью-Брансуик отвергнута вовсе. Эти результаты отразили сильное недовольство общественности той быстротой, с которой продвигалась идея Конфедерации. Большая преданность Великобритании со стороны местного населения и полное отсутствие железнодорожного сообщения с Квебеком или Монреалем привели к тому, что Приморские провинции и долину реки Св. Лаврентия все еще разделяло огромное расстояние. Кроме того, в отличие от жителей Провинции Канада избиратели Приморских провинций не считали, что дело Конфедерации не требует отлагательств. Какой бы привлекательной ни казалась эта идея, проводить ее в жизнь нужно было осмотрительно и без спешки. Многим жителям этих провинций не нравились условия создания союза.

Население Новой Шотландии здесь не было исключением. Этой колонии удалось избежать выборов в связи с тем, что правительство Чарльза Таппера было только что выбрано в 1863 г. и не надо было голосовать снова до 1867 г. Поскольку Таппер прекрасно понимал, что жители Новой Шотландии, вполне вероятно, могли и не поддержать идею Конфедерации, он не хотел рисковать, проводя повторные выборы, где бы поднимался этот вопрос. Таппер сделал все от него зависящее — дождался подходящего момента. В апреле 1866 г. из Фредериктона пришли вести о том, что на основании полученных Кардуэллом полномочий губернатор прекратил работу антиконфедеративного правительства и привел к власти правительство, которое поддерживало идею Конфедерации. Тогда Таппер начал действовать. В том же месяце он провел резолюцию в пользу Конфедерации через обе палаты законодательного собрания Новой Шотландии. Еще через два месяца избиратели Нью-Брансуика поддержали проконфедеративную позицию своего правительства. Даже если бы давление со стороны Кардуэлла не было настолько сильным, чтобы заставить жителей Ньюфаундленда или Острова Принца Эдуарда принять идею Конфедерации, он понимал, что наиболее важную роль играли колонии, расположенные на материке, и если бы они были за Конфедерацию, это бы решило дело.

Жителям Новой Шотландии не совсем нравились условия Конфедерации, но еще меньше им нравилось то, как Таппер манипулировал их согласием, не проводя выборы, хотя он и действовал в соответствии с конституцией. Делегация противников Конфедерации из Новой Шотландии приехала в Англию в 1866 г. и оставалась там почти год, пытаясь заблокировать принятие Британским парламентом закона, который впоследствии стал называться Актом о Британской Северной Америке. Но у них ничего не получилось. Британское правительство, Чарльз Таппер, Джон А. Макдональд и другие были убеждены в своей правоте и непреклонны. С помощью магии верховной власти Вестминстера три колонии — Канада, Новая Шотландия и Нью-Брансуик — превратились в новое образование — доминион Канада, в состав которого вошли четыре провинции: Онтарио, Квебек, Новая Шотландия и Нью-Брансуик.

Акт о Британской Северной Америке был подписан королевой Викторией 29 марта 1867 г. и обнародован в полдень 1 июля того же года. Жители Новой Шотландии, впрочем, как и некоторые жители Нью-Брансуика, были в отчаянии, они активно протестовали и возражали, но британское правительство не поддавалось. Что могли предпринять колонисты, чтобы противостоять долгосрочным политическим изменениям, проведенным Лондоном при молчаливом согласии местного правительства? Единственное, что могли сделать и сделали Джозеф Хау и другие противники Конфедерации, — это наказать на выборах тех, кто их предал. На выборах в доминионе и в провинциях в 1867 г. сторонники Конфедерации в Новой Шотландии потерпели сокрушительное поражение. Из 19 мест, принадлежавших Новой Шотландии в новой палате общин доминиона, 18 получили антиконфедераты, а из 38 мест в ассамблее этой провинции к ним перешло 36. Это было сделано весьма решительно! Джон А. Макдональд и другие были ослеплены уверенностью премьер-министра Новой Шотландии Чарльза Таппера, который был одним из тех людей, которые считают, что можно делать любые вещи, была бы наглость. Да, у него были свои методы, но о них еще долго и мучительно вспоминали в Новой Шотландии.

Сэр Джон А. Макдональд, теперь уже посвященный в рыцари и ставший премьер-министром Канады, редко демонстрировал большую находчивость и умение, нежели в переговорах относительно той сложной ситуации, в которой оказался новый доминион Канада и бывшая колония, а теперь новая провинция Новая Шотландия. Макдональд получил известие от Сэмюэла Леонарда Тилли (Нью-Брансуик), который лично посетил Новую Шотландию, о том, что невозможно было дольше игнорировать эту ситуацию (как того, похоже, хотел Чарльз Таппер). Как только Макдональд узнал об этом и как только Тилли стал настаивать, что ничего нельзя сделать, поскольку многое было упущено, когда Новой Шотландии позволили продолжать проводить свою линию, Макдональд взял это дело в свои руки. Он разрешил сложности политической ситуации в Новой Шотландии, находясь от нее на расстоянии тысячи миль, используя свою замечательную интуицию. Он смягчил условия образования союза и провел Хау в правительство доминиона в качестве гаранта этих условий.

Что касается Нью-Брансуика, то условия вхождения в Конфедерацию этой провинции были несколько лучше, чем условия Новой Шотландии. Более того, выборы по этому вопросу прошли там два раза в 1865 и 1866 гг., и таким образом Нью-Брансуик занял свое место в доминионе на основе народного мандата. На федеральных выборах в августе 1867 г. Нью-Брансуик обеспечил правительству Макдональда поддержку восьми из пятнадцати депутатов, избранных от этой провинции.

Когда в 1865 г. происходили основные дебаты по поводу Конфедерации, мнения франкоканадцев разделились поровну. На выборах 1867 г. сторонникам Макдональда, поддержку которому оказали католические епископы, удалось получить 47 из шестидесяти пяти мест от Квебека. Многим квебекцам начинала нравиться идея иметь свой собственный провинциальный центр власти и снова вернуть столицу в город Квебек. Оттава, рассуждали они, могла бы остаться отдаленной федеральной столицей.

Провинция Онтарио с самого начала выступала за Конфедерацию и была движущей силой ее создания. Правительство получило там 52 места из восьмидесяти двух.

Итак, в 1867 г. новое правительство сэра Джона А. Макдональда начало свою работу, опираясь в палате общин на рабочее большинство в 35 мест. Этого было достаточно для выполнения большей части намеченных задач, но недостаточно для самоуспокоения.

Макдональд сделал для разработки конституции 1867 г. больше, чем кто-либо другой. Чарльз Таппер и Сэмюэл Леонард Тилли были политиками провинциального масштаба, и ни один из них не был юристом; Александр Т. Голт был железнодорожным магнатом и бизнесменом. Жорж-Этьен Картье действительно имел опыт юридической практики, но в основном в области железных дорог и гражданского права, и этот опыт вряд ли мог пригодиться в последовательной и вдумчивой разработке конституции. Джордж Браун был газетчиком. Тридцать три отца Конфедерации имели весьма скромные познания в области управления и юриспруденции, не говоря уже о государственной службе. Макдональд сказал своему старому другу судье Джеймсу Роберту Гауэну из Барри в провинции Онтарио, которого знал еще со времен восстания 1837 г., что помочь ему никто не сможет и поэтому ему придется сделать все самому: «Мне практически никто не помогает. Ни у одного участника [квебекской] Конференции (кроме Голта из Министерства финансов), нет ни малейшего представления о том, как нужно писать конституцию. Все, что есть в этой конституции хорошего или плохого, мое». В конечном итоге вид нашей конституции является плодом гибкого и изобретательного ума Джона А. Макдональда.

Одним из первостепенных, фундаментальных вопросов стал вопрос о соотношении сил между федеральным и провинциальными правительствами. Как только слово «федеральный» прозвучало впервые, Макдональд должен был сразу понять, что оно может трактоваться по-разному и обозначать самые разные вещи. На одном конце шкалы была конституция, подобная принятой в Новой Зеландии в 1852 г., по которой провинции имели не намного больше власти, чем муниципалитеты; на другом — конституция, аналогичная первой американской конфедеративной конституции 1777–1789 гг.[286], по которой вся власть фактически принадлежала штатам. У Макдональда была одна четкая и определенная цель: не допустить того, что столь ярко проявилось в США в ходе Гражданской войны, — присущего любой федерации тяготения к внутреннему распаду. Причина этой тенденции коренилась в слишком слабом центре, поэтому Макдональд решил сосредоточить в Оттаве максимум контроля, а всем провинциям дать лишь тот минимум, который был действительно необходим.

Результатом этого решения было создание очень сильного центрального правительства, главенствовавшего над правительствами провинций. Это центральное правительство, призванное обеспечивать «мир, порядок и надлежащее управление», получило весь тот максимум власти, который могли дать разработчики проекта конституции из Министерства по делам колоний. Эта фраза была уже давно известна, хотя часто она звучала несколько иначе — «мир, благосостояние и надлежащее управление», и ее использовали каждый раз, когда Британский парламент хотел даровать широкие полномочия правительству какой-нибудь колонии. Но это было не все. Оттава назначала всех судей в стране вплоть до судов графств, оставив провинциям возможность назначать лишь магистратов (мировых судей). Кроме того, Оттава производила назначения лейтенант-губернаторов — официальных глав исполнительной власти всех провинций. Особо подчеркивалось, что кабинет министров федерального правительства наделялся правом отклонения, т. е. неограниченной властью отменить любой провинциальный закон, конституционный или нет, по любой причине. В своем известном меморандуме от 8 июня 1868 г., принятом всего лишь через год после создания Конфедерации, Макдональд сообщил провинциям, что в будущем им придется столкнуться с этим правом. Оттава гораздо чаще пользовалась этим «оружием», которое Великобритания, напротив, редко использовала против законодательной власти колоний. Макдональд видел в правительстве доминиона хозяина, а в правительствах провинций — его подчиненных. Возможно, он надеялся в конце концов низвести провинции до какого-то подобия муниципальных правительств, похожих на те, что существовали в Новой Зеландии. Некоторые из этих идей отразились в видении Макдональдом той роли, которую правительство доминиона должно играть на новом Северо-Западе, будущее которого обсуждалось в тот момент с КГЗ.

В течение пятнадцати месяцев со времени создания Конфедерации, пока Джон А. Макдональд обхаживал Джозефа Хау и избирателей Новой Шотландии, кабинет министров послал в Лондон Жоржа-Этьена Картье и Уильяма Макдугалла провести переговоры по вопросу об уступке прав собственности КГЗ на Землю Руперта. Оба эти министра в прошлом имели радикальные политические взгляды, оба были энергичными и самоуверенными. Картье был франкоканадцем по своему стилю, манерам и убеждениям, в 1830-х гг. он поддерживал участников восстания, но затем прекрасно приспособился к жесткому новому миру железных дорог и ценных бумаг, а в середине 1850-х гг. — к роли политика. Макдугалл был членом Реформистской партии из Онтарио, занимая более левую, радикальную, антикатолическую и антифранцузскую позицию, чем Джордж Браун. Макдугалл никогда бы не соединился с Картье, если бы не коалиция, в создании которой Браун сыграл важную роль в июне 1864 г. Теперь после создания Конфедерации Макдугалл был министром общественных работ в правительстве Макдональда.

Картье и Макдугалл сошлись, каждый по своим причинам, на том, что Канада должна получить от КГЗ права собственности на Землю Руперта. Она занимала очень большую территорию, границы которой хотя и были определены довольно точно, но не были нанесены на карту. По Земле Руперта протекали все реки, впадающие в Гудзонов залив. Эта территория включала западную часть сегодняшнего Квебека, большую часть северо-запада провинции Онтарио, всю Манитобу, большую часть Саскачевана и Альберты, а также частично восточные регионы Северо-Западных территорий. Вопрос для Канады заключался в цене. КГЗ хотела получить максимальную цену, и хотя она предпочитала продать эту территорию Канаде, та, судя по всему, не могла заплатить ни цену, близкую к запрашиваемой, ни рыночную стоимость этой территории. В 1867 г. США заплатили России 7,2 млн долл. наличными за Аляску, не зная точно, что на ней находится (и есть ли там что-то вообще). Компания не без основания полагала, что если Аляска стоила таких денег, то Земля Руперта, имеющая общую границу с США протяженностью в 700 миль, должна стоить гораздо больше. Называлась цифра в 40 млн долл., а шепотом говорили о том, что КГЗ хотела бы продать эту территорию американцам. Но какие бы соблазны ее ни искушали, британское правительство никогда бы этого не допустило.

После шестимесячных переговоров, которые КГЗ вела с большой неохотой, а британское правительство — весьма напористо, сделка состоялась. Канада должна была заплатить за всю Землю Руперта 1,5 млн долл. и отдать компании ¹⁄₂₀ часть плодородных земель. В начале переговоров компания хотела получить ⅒ часть этих земель, но Канада на это не пошла. Землю Руперта купило правительство доминиона, заплатив за нее с помощью имперской гарантии, и теперь это была территория доминиона, которая принадлежала ему до тех пор, пока она не была отчуждена, продана или отдана для субсидирования железных дорог. (То, что осталось от нее в 1930 г., перешло к трем западным провинциям.) Приобретение Земли Руперта было самой крупной сделкой с недвижимостью в нашей истории, и когда Ж.-Э. Картье с У. Макдугаллом вернулись в Канаду весной 1869 г., у них были основания собой гордиться.

Увлекшись переговорами в Лондоне, члены канадского кабинета министров не обратили внимания на не менее важные проблемы в районе реки Ред-Ривер. В Оттаве было легко предполагать, будто только что приобретенный Северо-Запад может управляться через Совет умеренным лейтенант-губернатором, заменившим КГЗ. Так бы оно и было, если бы не Луи Риэль, 25-летний метис с одной восьмой индейской крови и семью восьмых — франкоканадской. Этот умный, честолюбивый и тщеславный молодой человек был склонен к мечтам и фантазиям. Он вырос в колонии Ред-Ривер, а затем по совету архиепископа Сен-Бонифаса[287] Александра-Антонэна Ташэ[288], считавшего, что у мальчика есть большие способности, чтобы стать священником, получил образование в Монреале. Да, способности у Риэля были, но он употребил их не для служения Церкви, а для служения своему народу — франкоязычным метисам, которых немногочисленные англоканадцы-протестанты почти не понимали и часто недооценивали. Зимой и весной метисы жили на фермах франкоканадского типа, расположенных на большом удалении друг от друга узких участках земли вдоль реки Ред-Ривер и ее притоков. Летом и осенью они охотились на бизонов. Как и все охотники, метисы разработали собственные приемы охоты, и их отряды фактически представляли собой дисциплинированную легкую кавалерию. Уроженец Манитобы, выдающийся специалист по истории прерий У.Л. Мортон дает следующее описание летней охоты метисов:

Метисам не нравилась бесцеремонность канадцев из восточной части страны. В колонии Ред-Ривер они были шумными и агрессивными, а кроме того, канадское правительство в Оттаве уже отправило землемеров произвести межевание, и было очевидно, что его результаты не совпадут с традиционной конфигурацией прибрежных ферм метисов. Хотя канадское правительство четко заявляло о том, что права метисов на землю следует уважать, никто из лиц, облеченных властью, не мог дать гарантии, что эти права не будут нарушены.

Риэль знал свой народ и понимал, как им можно руководить. Второго ноября 1869 г. он вместе с конным отрядом метисов захватил Верхний форт Гэрри (Upper Fort Garry)[289], основной форпост КГЗ у слияния рек Ассинибойн и Ред-Ривер. Метисы удерживали его до тех пор, пока не заставили новый доминион Канада пойти с ними на переговоры. Результатом последних явилось создание в 1870 г. крошечной провинции Манитоба и предоставление особых прав метисам и франкоканадцам.

Таким образом, Луи Риэля можно считать отцом Манитобы, каким он в некотором смысле и был. Но он делал ошибки, и одна из них была довольно серьезной. Риэль знал своих людей, имел на них влияние и мог убедить их в чем-то, а они в свою очередь восхищались им, однако Риэль не знал, что такое власть и как ею пользоваться. Внезапный захват форта Гэрри в результате удачной вылазки вызвал большую напряженность и неразбериху. Франкоязычные метисы были не единственной группой смешанного происхождения, были еще англоязычные метисы, которых Риэль также хотел увлечь за собой. Однако франкоязычные метисы были лучше организованы и сплочены, и они выступили первыми. Их действия вызвали возмущение, прежде всего у жителей Онтарио, которые считали, что район реки Ред-Ривер должен естественным образом принадлежать им, по крайней мере в будущем. Риэлю стали угрожать, и хотя эти угрозы были скорее несерьезными, но как мог Риэль это знать? Он был расстроен, справедливо полагая, что против него возник тайный сговор. К концу февраля 1870 г., когда начались переговоры с Канадой и было достигнуто соглашение об отправке весной делегации в Оттаву, когда беспорядки начали стихать на Ред-Ривер, появилась еще одна угроза со стороны группы англоканадцев из Онтарио, обосновавшихся в Портаж-ла-Прери. Люди Риэля захватили их, когда они с оружием проходили через форт Гэрри (хотя, как выяснилось, они возвращались домой), поместили их в тюрьму этого поселения и в виде предостережения расстреляли самого агрессивного и шумного из них по приговору своего суда[290]. Это было весьма неблагоразумно. Кем бы ни был Томас Скотт — протестант, недавно иммигрировавший из Северной Ирландии и устраивавший скандалы в любом месте и по любому поводу, — нельзя расстреливать людей, пусть и по решению суда. Риэль так никогда не оправился от неприятностей, вызванных расстрелом Томаса Скотта. Делегатам от Манитобы, направлявшимся в Оттаву, пришлось проехать через Торонто инкогнито из-за того, что жители Онтарио пылали возмущением. Когда же делегаты прибыли в Оттаву, их арестовали по ордерам, выданным в Торонто и Оттаве, что вызвало большое смущение сэра Джона А. Макдональда. Их освободили при тайном участии премьер-министра, оплатившего счета адвокатов, но эти аресты свидетельствовали о том, что протестанты из Онтарио занимали твердую позицию, и Макдональду нужно было принимать этот факт всерьез.

Наконец 15 июля 1870 г. Манитоба, которая на карте едва ли превосходила по своим размерам почтовую марку — 225 км (140 миль) в ширину и 175 км (110 миль) в длину, — вошла в состав Конфедерации почти на тех самых условиях, о которых велись переговоры с Луи Риэлем. На запад для подъема флага была послана военная экспедиция, и это заставило Риэля скрыться. Несмотря на то что у милиции Онтарио не было официального приказа задержать его, она никогда бы не дала предводителю метисов уйти, если бы обнаружила его. В это время Риэль был признан виновным в убийстве Скотта. В 1875 г. генерал-губернатор Канады лорд Дафферин амнистировал его при условии высылки из страны на пять лет.

За колонией Ред-Ривер, в тех местах, которые теперь стали официально называться Северо-Западными территориями, широкие равнины простираются на запад, постепенно поднимаясь на высоту 750 м (2,5 тыс. футов) к обширным котловинам, находящимся в лугах южной части Альберты. Там Скалистые горы, наконец, «распрямляют свои плечи» и охватывают весь западный горизонт. На так называемых западных «равнинах» жили гордые племена ассинибойнов, кри, черноногих; большинство индейцев из этих племен имели лошадей, которые распространились из Мексики на север и к середине XVIII в. дошли до северных равнин. Равнинные племена охотились на бизонов, которые были для них всем. Американские торговцы из Форт-Бентона (штат Монтана) уже спаивали этих аборигенов, особенно черноногих, обитавших в южной части Альберты, дешевым и некачественным виски. Вскоре и Канаде предстояло столкнуться с этой трагической проблемой.

Ситуация в Британской Колумбии, ограниченной с одной стороны 49-й параллелью, а с другой — Аляской, купленной американцами (в марте 1867 г.), складывалась совершенно иначе. Ей нужно было принять непростое решение. «Золотая лихорадка», начавшаяся на реке Фрейзер в 1858 г., переместилась к северу в район Карибу[291], в Баркервилл — небольшой городок с дощатыми тротуарами, дощатыми домами и дощатым кладбищем. Теперь Баркервилл превратился в дощатый памятник «золотой лихорадке». Уже в 1865 г. золото в этом городке стало иссякать, золотоискатели уезжали, долг колонии увеличивался. Поэтому британское правительство решило, что ему не нужны две западные колонии — Остров Ванкувер и Британская Колумбия, у каждой из которых были свои собственные почтовые марки, чиновники и столицы. В ноябре 1866 г. их принудительно объединили в одну колонию с названием, как у материковой, но со столицей в Виктории. Однако с этим объединением несчастья Британской Колумбии не закончились, так как приобретение американцами Аляски создавало для жителей этой колонии серьезные трудности.

Выходов из данной ситуации было немного, и все они были неблагоприятными. В Британской Колумбии проживало, по всей вероятности, не более 11 тыс. белых поселенцев и 2620 аборигенов. Жители колонии ощущали, что живут в далекой глуши, в уютном уголке (cul-de-sac)[292] на благодатном побережье Тихого океана. Они были отрезаны от остального мира; чтобы послать письмо из Виктории в Оттаву, нужно было рядом с маркой Британской Колумбии наклеить американскую, иначе почтовая контора в США в городе Сан-Франциско, находившегося в 80 км (500 милях) южнее Британской Колумбии, не принимала письмо к отправке. Это было унизительно и несправедливо. Учитывая все эти обстоятельства, жители Британской Колумбии спрашивали себя, почему бы им не стать американцами. Некоторая часть населения Виктории была лояльна к Британской империи, но в целом в Британской Колумбии идея присоединения к Соединенным Штатам не казалась столь явно изменнической, как на востоке Канады. Она трезво обдумывалась как законная возможность. Однако население долины реки Фрейзер было настроено в пользу Конфедерации гораздо сильнее, чем жители Острова Ванкувер; несмотря на огромные расстояния и почти не разведанную континентальную территорию, доминион Канада был им все-таки ближе. В 1857–1860 гг. экспедиция сэра Джона Паллисера обследовала южную часть Саскачевана и Альберты, обнаружив новый перевал Кикинг-Хорс (Брыкающаяся Лошадь). Конечно, исследование местности не означает ее колонизацию; тем не менее приобретение Канадой территории КГЗ в 1869 г. давало законный аргумент «канадианистам» из континентальной части Британской Колумбии.

Но что мог новый доминион Канада предложить этому обширному первозданному краю с его горами и морским побережьем? Как оказалось, Канада смогла предложить ему довольно много — и даже больше, чем можно было здраво предположить. Летом 1870 г. делегаты Британской Колумбии выехали на восток, в Оттаву. Это был долгий путь пароходом из Виктории в Сан-Франциско, затем душным поездом по совсем новой трансконтинентальной магистрали «Сентрал Пасифик» — «Юнион Пасифик», проложенной только год назад через Омаху, Чикаго и Торонто. Джон А. Макдональд тогда был практически не у дел, так как в начале мая у него случился сильный приступ желчно-каменной болезни и он только начинал выздоравливать от казавшегося смертельным недуга. Всеми делами временно занимался Жорж-Этьен Картье. Британской Колумбии была нужна гарантия как минимум прокладки дороги для гужевого транспорта из Виннипега к заливу Беррарда. Однако Картье пошел дальше, кое-что зная о железных дорогах и о том, что их можно использовать как средство экспансии. Если американцы могли это сделать, то канадцам это тоже было под силу. В итоге Картье сказал делегатам Британской Колумбии: «Зачем вам вообще нужен проезжий тракт? Зимой он абсолютно непригоден, да и летом ездить по нему можно только очень медленно. Почему вы не попросите построить железную дорогу?» Делегаты не могли поверить: люди, с которыми они приехали договариваться, предложили им даже больше того, о чем они приехали просить! Конечно, это канадское предложение было принято с энтузиазмом. Съемка местности должна была начаться в течение двух лет после присоединения Британской Колумбии к Конфедерации (произошедшего 20 июля 1871 г.), а строительство дороги должно было завершиться через десять лет. Таким образом, Жорж-Этьен Картье связал канадское правительство обещанием построить дорогу к Западному побережью к 20 июля 1881 г. Консервативная фракция в Оттаве пришла в ужас от этого решения, но законопроект о Британской Колумбии был принят и этой фракцией, и всем парламентом при условии, что провинция не будет настаивать на соблюдении точных сроков. В конце концов, тогда ведь даже еще не начались топографические работы, и ближайшей железнодорожной станцией от залива Беррард был, вероятно, Барри в провинции Онтарио.

Канадский союз начал приобретать более узнаваемые очертания, после того как 1 июля 1873 г. к Конфедерации присоединился Остров Принца Эдуарда. Его жители торжествовали: после нескольких ловких манипуляций они получили бесплатную железную дорогу, гарантированное паромное сообщение с материком и в два раза больше денег на выплату их долга, чем другие провинции. Неудивительно, что когда 1 июля 1873 г. генерал-губернатор приехал с официальным визитом в Шарлоттаун для празднования этого события[293], он сказал, что, по убеждению жителей Острова Принца Эдуарда, не их присоединили к доминиону Канада, а доминион был присоединен к их провинции!

Создание союза в 1864–1873 гг. было дерзким предприятием, но его нужно было поддерживать. Межколониальная железная дорога из Галифакса в Квебек, строительство которой было предусмотрено Актом о Британской Северной Америке, была частично завершена; первый поезд был пущен по ней в июле 1876 г. Главный инженер дороги Сэндфорд Флеминг добился принятия решения возводить мосты из железа, а не из дерева. На другом конце страны строительство магистрали было всего лишь на стадии топографических изысканий. Флеминга назначили руководить и этим участком — это был огромный фронт работ. Масштаб строительства был потрясающим, и даже сейчас, спустя сто лет, магистраль производит внушительное впечатление. Американцы проложили трансконтинентальную железную дорогу в 1869 г., но различия между ней и канадской магистралью были огромными. Население США в 1870 г. составляло 39 млн человек, и только в Калифорнии такая магистраль обслуживала полмиллиона американцев. В Канаде в 1871 г. проживало 3,7 млн человек, и будущая тихоокеанская линия по завершении строительства должна была обслуживать 11 тыс. белых поселенцев, при том что аборигенные племена Британской Колумбии в расчет не принимались. Соединение разных регионов Канады посредством системы железных дорог, которая к 1885 г. должна была протянуться от Галифакса до Ванкувера, могло считаться значительным достижением для молодой страны, население которой даже в 1881 г. составляло лишь 4,3 млн человек.

Возможно, решение Картье о строительстве КТЖД было опрометчивым — так думали многие налогоплательщики в Онтарио. Тем не менее правительство Джона А. Макдональда прилагало большие усилия, и небезуспешно, чтобы решить серьезные проблемы, связанные с Северо-Западными территориями и Британской Колумбией. Совершенно очевидным было одно обстоятельство — невозможно было создать трансконтинентальную нацию, не имея физических средств для управления ею. A mari usque ad mare было нашей главной проблемой в империи и системе коммуникаций.

Канада была большой страной, неудобной и сложной в управлении, и ее внутреннее устройство зиждилось на партиях и парламенте. Места в палате общин распределялись по следующему принципу: у Квебека было 65 мест (столько же он имел в старой канадской ассамблее до 1867 г.), и эта цифра, разделенная на количество его населения, давала определенное соотношение, применяемое и по отношению к другим провинциям. Что касается избирательного права, каждая провинция продолжала использовать свои выработанные в период, предшествовавший Конфедерации, критерии до 1885 г., когда были установлены единые правила для всего доминиона. Избирательное право в провинциях и в доминионе базировалось на некотором имущественном цензе. Он не всегда был очень высоким, но во всех провинциях считалось: для того чтобы голосовать, необходимо иметь собственность. Женщины не всегда были лишены избирательных прав — в колониальные времена при определенных обстоятельствах они могли голосовать в Новой Шотландии и Нижней Канаде — но это прекратилось еще до образования Конфедерации.

Как бы справедливо ни распределялись места в палате общин, налицо был один важный момент — у Запада было мало политической власти. Даже во время выборов 1900 г. только 17 депутатов палаты общин из 230 представляли районы западнее озера Верхнее. Это не было заговором жителей восточных районов, причина заключалась в элементарной демографии. До 1885 г. подавляющее большинство членов парламента, включая сэра Джона А. Макдональда, никогда не посещали мест, расположенных западнее Джорджиан-Бей на озере Гурон. Эктор-Луи Ланжевен был исключением, так как в качестве министра общественных работ он в 1871 г. совершил официальную поездку в Британскую Колумбию по магистралям «Юнион Пасифик» и «Сентрал Пасифик».

На всеобщих выборах 1872 г. правительство Джон А. Макдональда и Жорж-Этьена Картье столкнулось с определенными трудностями в некоторых избирательных округах. Сам Макдональд, похоже, чувствовал себя уверенно в Кингстоне, Ланжевен ощущал меньшую уверенность в Дорчестере, а для Картье восточная часть Монреаля была, несомненно, опасным округом. Однако под угрозой были не только персональные места в парламенте: как и франкоканадские лидеры, Макдональд был также озабочен положением во многих других избирательных округах. Члены парламента от Консервативной партии по всей провинции Онтарио были встревожены историей с Луи Риэлем; еще не улеглись страсти после убийства Скотта, и в 1871 г. правительство Онтарио предложило вознаграждение в 5 тыс. долл. тем, кто поймает его убийцу (или убийц). Строительство КТЖД тоже вызывало беспокойство, поскольку налоги жителей Онтарио тратились на дорогу, прокладываемую через непроходимые горы в место, где было ничтожно мало белого населения. По сравнению с 82 депутатами в 1867 г. на новых выборах провинция Онтарио избирала 88, и Макдональду это совсем не нравилось. Поэтому он дал указание своим сторонникам «тратить деньги» в любых сомнительных избирательных округах, убеждая избирателей голосовать за них. В конце концов, Макдональд сказал: «Наши друзья не поскупились на пожертвования». Так оно и было.

Большая часть денег на избирательную кампанию консерваторов 1872 г. поступила от сэра Хью Аллена, монреальского магната, владельца крупной судоходной компании и президента Канадской тихоокеанской железнодорожной компании, желавшего получить у правительства контракт на строительство КТЖД. Его судоходная линия нуждалась в хорошей железной дороге, которую он мог бы контролировать. Аллену требовалось правительство, а правительству был нужен Аллен. Сэр Хью потратил огромные деньги, пожертвовав Макдональду, Картье и Ланжевену около трети миллиона долларов. (Умножьте эту сумму в долларах середины XIX в. на двенадцать, и вы получите ее современный эквивалент.)

Макдональду все-таки удалось победить на выборах 1872 г., но не очень уверенно, несмотря на подкуп избирателей. По сравнению с выборами 1867 г. количество отданных за него голосов заметно убавилось. К тому же не оправдались его прогнозы относительно Онтарио — из 88 мест этой провинции оппозиционная Либеральная партия получила по крайней мере 46, а может быть, и больше. Реальное «рабочее» большинство, поддержкой которого располагал Макдональд в палате общин, зависело от обсуждения каждого конкретного вопроса.

После выборов сэр Хью Аллен в виде вознаграждения получил контракт на строительство КТЖД при условии, что он избегнет контроля со стороны американцев в совете директоров. Макдональд не подозревал, что для того чтобы убедить правительство дать ему контракт, Аллен использовал деньги американцев, поэтому избавиться от их присутствия в совете директоров оказалось делом трудным, и все это, в конце концов, закончилось шантажом. Либералы устроила скандал 2 апреля 1873 г. В том же месяце Макдональд, который заявил, что он не замешан в данном деле, поскольку никакой личной выгоды не получил, послал комитету официальный запрос о расследовании этого скандала. В тот момент сторонники Макдональда в палате общин обладали перевесом в 31 голос. Однако партийная дисциплина тогда не отличалась строгостью, и на это большинство, конечно, нельзя было рассчитывать. Вскоре оно уменьшилось. При том что всего в палате общин было 200 мест, перевес в пользу Макдональда очень быстро сократился до восьми. Возможно, Макдональд надеялся, что его поддержат шесть новых членов парламента от Острова Принца Эдуарда, но когда они прибыли осенью 1873 г., скандал, связанный с КТЖД, был в полном разгаре. Письма и телеграммы Макдональда, посланные им сэру Хью Аллену в 1872 г., были украдены либералами и опубликованы. В этих посланиях было много пикантных подробностей: «Мне нужно еще десять тысяч. Не подводите меня». Письма, напечатанные в газетах, поддерживавших либералов, заставили даже самых убежденных сторонников консерваторов содрогнуться или молить небеса о том, чтобы все это оказалось неправдой. Однако это была правда. Сторонников Макдональда вряд ли могло успокоить его заявление о том, он просто не может вспомнить о некоторых событиях и инцидентах. Последнее, вероятно, могло иметь место: как и у многих его современников, у Макдональда иногда случались запои, но сей факт только усугублял ситуацию.

Когда в октябре 1873 г. парламент собрался на очередную сессию, его новые члены от Острова Принца Эдуарда покинули Джона А. Макдональда и перешли в основном на сторону либералов в надежде получить места в кабинете министров. Правительство полагало, что ему хватит перевеса в один голос, чтобы удержаться, но 5 ноября 1873 г. ему все же пришлось уйти в отставку. Генерал-губернатор лорд Дафферин поручил лидеру оппозиции сформировать правительство.

И Александр Маккензи это сделал. Это был невысокий живой подрядчик шотландского происхождения из Сарнии в провинции Онтарио, который в возрасте четырнадцати лет начал работать каменщиком. Он совсем не был таким угрюмым, каким его иногда изображали; у него было чувство юмора, однако ему не хватало образования; кроме того, достигнув всего тяжелым трудом и суровой честностью, Маккензи был довольно медлительным и подчас упрямым и неподатливым. Либеральная партия была весьма разношерстным сборищем, состоящим из реформистов Онтарио, либералов Приморских провинций и членов «Парти руж» («Красных») Квебека. Как только Маккензи обрел почву под ногами, он назначил всеобщие выборы на 22 февраля 1874 г., сделав скандал по поводу КТЖД дороги главной темой повестки дня. Вместе с членами своей Либеральной партии Маккензи стремился нанести консерваторам сокрушительное поражение, и им это удалось. Канадские избиратели повернулись лицом к Маккензи, и либералы получили в палате общин перевес в 71 место (из 206). Поражение консерваторов было окончательным.

В палате общин не заседали робкие или слабые люди. Чарльзу Тапперу и другим удавалось выстраивать сильные аргументы при обсуждении «слабых» вопросов, но в палате общин любили подбавить ложку дегтя в любую бочку меда. Депутаты скептически относились к проводившимся там дебатам, не доверяли риторике, красноречию или эмоциям, если последние не проявлялись непосредственно в ходе дискуссий.

Новый член парламента, который пытался произнести «запоминающуюся речь», часто обнаруживал, что во время нее зал пустел, а его прекрасные фразы и метафоры могли бы стать предметом шуток в курительной комнате. Палата общин была шумным местом, особенно если учесть наличие двух парламентских баров. Как свидетельствует Уилфрид Лорье, в 1870-е гг. во время вечерних заседаний половина членов парламента была в изрядном подпитии.

Высокий, стройный и элегантный Лорье был похож на поэта, каковым он и был на самом деле. Он впервые стал членом палаты общин в 1874 г., затем в 1877–1878 гг. недолго поработал министром и в 1887 г. занял место лидера оппозиции. С самого начала Лорье проявил в парламенте свою хватку. Он не возражал против проведения острых дебатов, так как обладал необходимой твердостью, но из-за своей врожденной утонченности не выносил грязи, пререканий и оскорблений. Лорье больше всего любил действовать в рамках повестки дня, и такие процедуры удавались ему лучше, чем спонтанная пикировка в зале заседаний парламента. Обладая глубоким театральным чутьем, Лорье был настоящим актером. Иногда говорили, что его речи так отточены, потому что он их тщательно репетировал.

Сэр Джон А. Макдональд был во многих отношениях наиболее интригующей фигурой среди всех политических деятелей данного периода. Когда он выступал в парламенте, его всегда слушали, хотя его нельзя было назвать парламентским оратором в обычном смысле. Макдональд редко отвечал аргументом на аргумент противника. Его речи были речами человека, соизмерявшего аудиторию и предмет, о котором он говорил, нащупывающего дорогу, подобно человеку, переходящему ручей по камням. Макдональд мог набрасываться на оппозицию, когда считал нужным, но его нападки обычно имели форму поучительных рассказов (как бы предназначенных для развлечения его сторонников), взятых из огромного количества прочитанных им романов, биографий и исторических сочинений. Конечно, он не отличался красотой — его когда-то густые вьющиеся волосы теперь уже сохранились только на затылке, а большой нос становился все крупнее пропорционально возрасту и количеству поглощенного виски. У Макдональда был глубокий грудной и одновременно мягкий голос, слегка сиплый из-за многолетнего увлечения спиртным. У него была прекрасная память на имена и лица, память, которая стала в это время легендой. Все эти качества привели Макдональда к тому, что его последователи оставались верными ему до конца. И он знал это, никогда не забывая, что в основе его популярности лежала власть, однако он действительно любил людей. С Макдональдом нельзя было обращаться слишком грубо, но он с бесконечным терпением переносил разные выходки.

И все-таки, когда в 1890 г. член кабинета министров Чарльз Таппер-младший (настоящий сын своего отца) захотел чего-то добиться от Макдональда, тот написал на бесцеремонном послании своего самоуверенного коллеги: «Дорогой Чарли, занимайся своими грязными делишками сам».

Парламент был таким же — резким, язвительным, комичным и весьма неотесанным. Иногда в нем кипели страсти, а в некоторых случаях швыряться друг в друга «синими книгами»[294] и другими бумагами стало парламентской традицией. Таппер однажды пожаловался, что в него попали каким-то тяжелым предметом, а оппозиция ответила, что это был всего лишь проект дополнений к бюджету. В комитетах время от времени случались и драки. Во время личного голосования те, кто голосовал «за», выстраивались в линию по одной стороне, а голосовавшие «против» — по другую, и члены парламента развлекались, перетягивая или перетаскивая какого-нибудь парламентария с одной стороны на другую. Александр Маккензи, несмотря на свой небольшой рост, один раз выбрал для этой цели более крупного Картье, но жертва сопротивлялась так энергично, что Маккензи пришлось убежать, чтобы не оказаться на чужой стороне. Порой парламент заседал под пение, мяуканье и кукареканье присутствующих. В 1878 г. после большой февральской попойки в парламенте еженедельный сатирический журнал «Кэнэдиэн Иллюстрейтед Ньюс» («Canadian Illustrated News») порекомендовал выпустить специальное издание Хансарда[295] отчетов о заседаниях парламента для городских извозчиков, чтобы научить их произносить обличительные речи должным образом.

Сэр Ричард Картрайт, занимавший в 1873–1878 гг. пост министра финансов, мог изобличать своих оппонентов из Консервативной партии жесткими и ехидными речами. Он обожал придираться к консерваторам, особенно в период восемнадцатилетнего (1878–1896) пребывания этой партии у власти. В 1890 г. сатирический журнал «Грип» («Grip» — «Тиски») опубликовал карикатуру на Картрайта, изобразив его в виде рыцаря на коне и со щитом, на котором была надпись «Blue Ruin»[296]. На карикатуре некто спрашивал политика: «Но, сэр Ричард, почему вы не позволите нам взглянуть на обратную сторону щита?» На что Синий рыцарь отвечал: «У него нет никакой обратной стороны!»

Дела у правительства Александра Маккензи обстояли не блестяще. Совладать с «избалованным ребенком Конфедерации» (Британской Колумбией), решать проблемы Тихоокеанской железной дороги, завершать другую магистраль — Межколониальную — и, что не менее важно, принимать правильные решения в условиях экономического спада 1874–1878 гг. было непросто. Либеральная партия проигрывала одни дополнительные выборы за другими, и ее преимущество в парламенте сократилось с 71 до 42. Возрождение Консервативной партии произошло не только благодаря Макдональду, но и из-за неспособности либерального правительства справиться со спадом 1870-х гг. и его последствиями для экономики Канады. Вероятно, смягчить эти последствия не было возможности — такова была позиция министра финансов сэра Ричарда Картрайта. Однако то, что он, по его собственным словам, не мог ничего сделать и был в этом убежден («У нас не больше сил, чем у роя мух, пытающихся сдвинуть колесо»), сослужило Либеральной партии недобрую услугу на выборах.

Группа монреальских промышленников убедила сэра Джона А. Макдональда принять идею протекционистской системы повышенных тарифов, и два лета подряд — в 1876 и 1877 гг. он продвигал ее там, где был на высоте своих талантов — на политических пикниках. По своей сути либеральные лидеры были сторонниками свободной торговли (фритредеры), верившими, что правительства не могут переделать экономические законы. И это несмотря на то, что американцы свободно переделывали эти законы, чтобы защитить свою промышленность; система высоких тарифов существовала в США со времен Гражданской войны. Маккензи и Картрайт считали, что тарифы были необходимы в Канаде не для защиты, а только потому, что они были основным источником доходов правительства доминиона — 77 % доходов шли от тарифов. (Даже в 1900 г. тарифы составили 73 % федеральных доходов.)

Мнения членов Либеральной партии по поводу тарифов разделились. На одном конце этого спектра были лидеры-фритредеры, на другом — либералы, которые поддерживали идею так называемой дополнительной тарифной защиты в размере, например, 20 %, где тариф начинал защищать канадских производителей от конкуренции иностранных (в большинстве своем американских) промышленников. Их позиция может быть названа соответствующей настроениям представителей крупных городов, например Эдварда Блейка, адвоката из Торонто, который был лидером либералов в 1880–1887 гг. Но в 1870-е гг. Блейк то входил в правительство, то выходил из него, поэтому более авторитетным было мнение Маккензи и Картрайта, которые хотели ввести только фискальный тариф, а именно тариф, низкий настолько, насколько это позволяли потребности правительства в налоговых поступлениях.

В 1870-х гг. эту проблему обостряла продажа американцами товаров себе в убыток (то, что мы сегодня называем демпингом). Из-за экономического спада рынки США сильно сократились, поэтому американские производители начали продавать свою продукцию в Канаде зачастую по цене ниже себестоимости, просто чтобы сбыть товар. В 1876 г. Эдвард Герни, который занимался производством печей в Гамильтоне, сообщил комитету палаты общин, что его конкуренты из Буффало поставляли печи в Канаду по цене ниже той, которая была у канадских производителей. Это делалось не только для того, чтобы избавиться от лишней продукции, но и для того, чтобы выдавить Герни из бизнеса. В феврале 1876 г. журнал «Грип» напечатал карикатуру с изображением закрывшейся канадской фабрики — перед ней дядя Сэм избивал толстой тростью (олицетворявшей американский протекционистский тариф) лежащую без сознания канадскую промышленность, «тарифная» трость которой была тонкой, маленькой и бесполезной. Рядом стоял без дела премьер-министр Александр Маккензи, одетый в полицейскую форму и с дубинкой в руке. Он задавался вопросом: «Почему я колеблюсь?» У карикатуриста журнала не было сомнений в том, что нужно было делать. Под карикатурой шла подпись крупными буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗАЩИТА!!»

Защита еще только становившейся на ноги канадской промышленности, производившей шерстяные и хлопчатобумажные ткани, изделия из железа и стали, обувь, печи, была не просто экономической проблемой, но и философской, дебатировавшейся тогда и сейчас. Этот сюжет был одним из немногих, по которому мнения двух главных политических партий Канады разделились. Макдональд, в общем-то, не преследовал никаких философских целей, так как он без всяких сомнений был сторонником свободной торговли, но у него было хорошее политическое чутье, и благодаря этому он медленно, даже против собственной воли пришел к идее протекционного тарифа. Возможно, Макдональда убедил Чарльз Таппер, который развил эту идею на основе своего новошотландского опыта, названного им Национальной политикой. В мае 1877 г. журнал «Грип» обобщил это следующим образом:

Случилось так, что всеобщее мнение склонилось к протекционистскому тарифу (как бы конкретно его ни называли). Джон А. Макдональд поддержал эту идею, а Александр Маккензи — нет. Такие решения гораздо легче принимать, когда ты находишься в оппозиции и тебе нечего терять. В результате всеобщих выборов в сентябре 1878 г. Макдональд вернулся к власти, получив значительное большинство, численно равное тому, которое он проиграл в 1874 г. Члены Либеральной партии не могли этого пережить. Некоторые из них не могли принять и новую Национальную политику (НП), которая с подачи Макдональда стала постоянной характеристикой экономической и политической жизни Канады. Главная идея этой политики состояла в том, чтобы стимулировать развитие канадской промышленности посредством тарифной структуры. Для этого нужно было ввозить дешевое сырье — хлопок, шерсть, нерафинированный сахар или мелассу — и ввести высокие ввозные пошлины (от 20 до 30 %) на товары, которые уже могла производить канадская промышленность, а именно одежду из хлопчатобумажных или шерстяных тканей, очищенный сахар, гвозди, шурупы, машины и механизмы.

Еще одним принципом НП было постоянство, с которой она проводилась. Ни один промышленник не вложил бы 100 тыс. долл. в завод, если бы у него не было уверенности, что тарифная защита будет действовать еще некоторое время. Возможно, для становления молодой промышленности достаточно было двадцати пяти лет. Каким бы ни был этот срок, Макдональд и правительство консерваторов настаивали на важности «постоянства». Либералы, которые безуспешно боролись с НП в парламенте и на трех всеобщих выборах (1882, 1887, 1891), вероятно, сражались также с промышленниками, считавшими, что их бизнес зависел от переизбрания Консервативной партии. Было это так или нет, но вполне очевидно, что Либеральная партия начала получать реальную поддержку от бизнеса только после 1893 г. К этому времени Лорье и либеральная партия отошли от идеи свободной торговли, и консерватор сэр Джон Томпсон довольно резко обрушился на семейство Мэсси[297] и других, получавших слишком большие доходы от тарифной защиты.

Фабрики — главные бенефициары новых тарифов — работали и раньше, однако только с введением НП они стали важной частью канадской жизни. Некоторым современникам казалось, что промышленность Канады возникла почти в одночасье, во время промышленного бума начала 1880-х гг. Тогда появились целые новые отрасли, производящие столовые приборы, настольные и настенные часы, фетровые шляпы, столовую посуду, изделия из шерстяных и хлопчатобумажных тканей. Первый рулон набивной хлопчатобумажной ткани в Канаде был изготовлен в июле 1884 г. на фабрике, мощность которой позволяла выпускать 27 тыс. м (13 тыс. ярдов) в день. Рос потребительский спрос, расширялась сеть сбыта.

Высокая производительность, несомненно, способствовала процветанию и повышению благосостояния страны. В 1840–1900 гг. вырос уровень жизни, измерявшийся количеством того, что можно было купить на 1 долл.; в 1900 г. на эти деньги можно было купить на 25 % больше, чем в начале данного периода. Вместе с тем в 1900 г. доллары, возможно, было труднее заработать, но об этом сложно судить. Конечно, рабочий, живущий в городе, был более экономически зависимым, чем если бы он работал на ферме. Ему приходилось покупать товары и услуги у кого-то другого. Когда люди переезжали с ферм в города, они предполагали, что их жизнь в городе будет лучше. Но этот процесс, похоже, был неоднозначным: квартирная плата в городах была высокой, и иногда семья, переехавшая в город, оказывалась в ловушке из-за неблагоприятной экономической ситуации и уже не могла вернуться назад. И все-таки не вызывает сомнений тот факт, что производительность фабрик была во много раз выше. Возьмем, например, обувь. В 1840-х гг. за день сапожник мог сшить две пары обуви, а в 1880-х гг. рабочий на новой швейной машине мог фактически сделать сотню. На самом деле он изготавливал отдельные элементы для тысячи пар, а другие девять рабочих делали остальные. Выпуск продукции резко возрастал, цены падали.

В техническом оснащении также произошли заметные перемены. Превращение ремесленника 1840-х гг. в фабричного рабочего 1880-х гг. привело к тому, что многие операции стали более однообразными. Естественно, гордость ремесленника была уязвлена работой на фабрике, поскольку для нее уже больше не требовались квалифицированные и опытные мастера, познававшие свое ремесло в течение пятнадцати или двадцати лет. Большая часть операций могла производиться неквалифицированной рабочей силой — мальчиками и девочками. Этот труд был гораздо дешевле. Детский труд — труд мальчиков младше двенадцати лет и девочек младше четырнадцати — был запрещен как в Онтарио, так и в Квебеке в 1880-х гг., но этот закон было невозможно провести в жизнь. В Новой Шотландии на работу нанимали мальчиков начиная с десяти лет, и они не должны были работать больше шестидесяти часов в неделю, пока им не исполнится двенадцать лет! Детский труд не был изобретением проклятых капиталистов, он был результатом сговора родителей и работодателей. Ребенка нужно было чему-то обучить, родителям были нужны деньги, заработанные ребенком, а работодателям нужна рабочая сила. Эти факторы не делают детский труд менее предосудительным, но виноваты в этом были обе стороны. К тому же городская семья была ответвлением фермерской семьи, так что детям приходилось работать по многу часов как в городе, так и на ферме.

Рассмотрим случай четырнадцатилетнего Теофиля Каррона, работавшего по найму на производстве сигар. В возрасте одиннадцати лет, скорее всего, по инициативе отца или матери его отдали в ученики по нотариальному договору ученичества. Через три года Теофиль начал работать по найму, и со временем он должен был превратиться в квалифицированного рабочего на сигарном производстве. Таких молодых рабочих было трудно контролировать, и фабричные мастера не особенно с ними церемонились. При малейшем нарушении дисциплины юных учеников сажали в фабричную тюрьму. Можно предположить, что если бы рабочие не хотели принимать эти условия, они бы этого не делали. У них была возможность уйти, но это было не так легко, как кажется. Можно запасать зерно или деньги, но рабочую силу нельзя запасти, как нельзя было положить на полку голод и забыть о нем. В этой сделке у рабочей силы и капитала были разные возможности. Рабочим нужно было работать, чтобы питаться. Капитал просто сидел, дьявольски усмехаясь и извлекая деньги из них самих.

С болезнями дела обстояли еще хуже. Если вы заболевали на ферме, то всегда находился кто-то, кто мог ухаживать за вами и делать вашу работу. Если же это происходило в городе и из-за болезни вы не могли работать, то заработать деньги вы уже не могли. От неожиданного удара судьбы или невезения не было никакой защиты. Несмотря на это, рабочие продолжали приезжать с ферм в города, соглашаясь поменять плохо оплачиваемую рутинную работу на ферме на более тяжелый и обязательный труд на фабрике, за который они тем не менее получали зарплату наличными и выходной в воскресенье. Эти перемены не были легкими. В таких фабричных городках, как Мэрисвилл, провинция Нью-Брансуик (к северу-востоку от Фредериктона), каждое утро рабочие вставали по гудку фабрики по производству хлопчатобумажных тканей. Так же по гудку они шли на работу, ели свой ланч, пили чай и после десятичасового рабочего дня приходили домой. На ферме нужно было постоянно ухаживать за домашними животными, но при всех ограничениях и зависимости от урожая фермер в определенной степени был сам себе хозяином. На фабрике все шло в установленном порядке, который вы не могли изменить. Выросший в сельской местности поэт Арчибальд Лампман возненавидел многие стороны жизни в новых крупных городах 1880-х гг.:

Зимой зарплата неизбежно сокращалась, поскольку традиционно это был мертвый сезон, как на фермах, так и в городах. Долгое время рабочих увольняли во время холодов даже после того, как появились железные дороги. Если много людей искали работу, работодатели могли сокращать жалованье. В то самое время, когда деньги были особенно нужны на покупку одежды для семьи, дров или угля для отопления, заработки становились меньше. В сельской местности зимы были временем общения и досуга, а в крупных городах и временем тяжелых испытаний. Кроме того, рабочий класс, как, впрочем, и средний, был почти не защищен от невезения, беды, болезней или несчастных случаев. Одна бедная семья из Монреаля задолжала 11 долл. за продовольствие. (Тогда бакалейщику платили ежемесячно или один раз в квартал.) После того как они выплатили 7 долл., заболела жена и муж попросил об отсрочке в выплате оставшихся 4 долл. Но отсрочка не была предоставлена, возможно, из-за жестоких адвокатов, которые иногда брали себе комиссионные за взыскание просроченного долга. Суд постановил взыскать с семьи 4 долл. плюс 15 долл. за судебные издержки. На зарплату рабочего был наложен арест, и в отчаянии он покончил с собой.

Профсоюзы пытались обеспечить хоть какую-то коллективную защиту от таких неприятных моментов, как сокращение заработной платы или слишком продолжительный рабочий день. Их успех зависел от средств достижения цели. Лучше всего и раньше всех это удалось тем квалифицированным специалистам, навыки которых смогли уцелеть во время механизации или были частью этого процесса, например типографским рабочим и машинистам поездов. Менее успешными были работники физического труда — у рабочего класса, как и у любого другого, была своя иерархия. Профсоюзы квалифицированных рабочих не всегда стремились таскать каштаны из огня ради своих менее квалифицированных собратьев. Один профсоюз попытался — и на какое-то время весьма успешно — заделать эту брешь, создав «Благородный и святой орден рыцарей труда Северной Америки». В него входили представители всех профессий, даже мелкие бизнесмены. Эта организация не только боролась против сокращения зарплаты или увеличения рабочего дня, но и добивалась своего официального признания. И кое-чего «рыцари труда» добились. Одним из первых конфликтов, который они разрешили, был связан с компанией трамвайных линий Торонто (1886). Президент компании сенатор Фрэнк Смит заявил, что ни один член профсоюза не будет принят на работу. Началась забастовка, и когда конфликт был урегулирован, работники получили право быть членами профсоюза.

Можно сказать, что проблемы рабочих, профсоюзов, тяжелого труда в крупных городах составляли восточный, индустриальный аспект НП Джона А. Макдональда; она была эффективной, деятельной, но сопряженной с социальными проблемами. Канадские большие города росли быстро: в 1871–1891 гг. население Монреаля удвоилось. Если население города возрастает вдвое, то нагрузка на его учреждения, пожарную охрану, очистные сооружения, поддержание правопорядка, жилищный фонд увеличивается в четыре раза. На западе Канады, в Виннипеге, эта нагрузка была значительно больше — его население выросло с 240 человек в 1871 г. до 25 тыс. — в 1891 г. Впрочем, ситуация на Западе тогда в этой сфере, как и во многих иных, была совершенно другой.

Трудно понять канадский Запад, не побывав там, — он был и остается совершенно особым миром. Там все другое — ветра, огромные расстояния, зимы, лето. А западные прерии полны разнообразия — они буквально ошеломляют ослепительным прозрачным светом, который никогда не заволакивает мгла. В необъятном небе движется, по выражению Уоллеса Эрла Стегнера[298], флотилия облаков, днища которой, похоже, задевают землю. По этим бескрайним пространствам гуляет ветер — чистый ветер, несущий запах трав, и он затягивает вас, как быстрая река затягивает форель.

На канадском Западе были свои проблемы: на фермах в прериях не хватало плодовых деревьев, и порой так хотелось воды и тени. В период освоения этих территорий там по крайней мере всегда было мясо — мясо из неизменной кастрюли на печке, такой же постоянной, как закопченный чайник у рыбаков острова Ньюфаундленд или Новой Шотландии, в котором находилась густая жидкость — чай «кожаной» консистенции. Жителю восточных районов, приехавшему в Бэттлфорд (Саскачеван) в 1870—1880-х гг., не хватало фруктового изобилия восточных ферм: груш, яблок, вишни, персиков из района Ниагары или больших желтых яблок сорта «Гравенштейн» из долины реки Аннаполис. Однако вся экономика этого региона была другой. Фермы на Востоке никогда не были полностью самодостаточными, хотя они и были близки к этому. При том, что ежегодно на Востоке выпадало около 30 дюймов осадков, какая-нибудь культура там всегда давала урожай. Но в прериях основной упор мог делаться только на зерно: на ячмень и овес — там, где было достаточно влаги, и повсеместно — на пшеницу.

В западных районах урожай нужно убирать очень быстро. Представьте себе 160 акров (65 га) полностью созревшей пшеницы, которую нужно скосить без промедления, пока ее не погубит дождь, град или мороз. Это означает, что нужно встать до рассвета и лечь спать полумертвым от усталости, когда солнце уже село; на следующий день тоже самое. Женщины работали так же много, как мужчины, — вставали в пять утра, чтобы приготовить обильный завтрак; тут же приходили мужчины и быстро съедали все подчистую; после этого нужно было быстро помыть посуду и начать варить картофель (и готовить все остальное), что требовалось для обеда, а затем браться за приготовление ужина.

Уборка урожая также требовала, чтобы лошади, а позднее уборочная техника были в хорошем состоянии. О поломке жатки или сноповязалки во время жатвы не могло идти и речи. Компания «Мэсси — Харрис»[299] и другие канадские производители выпускали качественную технику, но цены на нее были защищены 25 %-ным тарифом, предусмотренным НП. Этот тариф не пропускал на канадский рынок более дешевую сельскохозяйственную технику США (благодаря производству более крупных партий американцы могли выпускать похожие модели по более низкой цене), поэтому некоторые западные фермеры начали думать, что восточные производители используют данную ситуацию в своих интересах. Собственно, суть уборки урожая сводилась к тому, чтобы превратить в наличные деньги 160 акров зерновых культур. Фермер был бизнесменом. Он превращал свой урожай в одежду, упряжь, пиломатериалы, механизмы и даже иногда в сбережения. Поэтому инстинктивно он думал о том, как доставить продукцию на рынок, о расстояниях, о стоимости транспортировки и ценах на «северную пшеницу номер один» в Виннипеге. Некоторым сопутствовала удача. Что бы из всего этого вышло, если бы неудач было больше, чем успешных историй? Джон Фрейзер приехал из шотландского Эдинбурга в Брендон, провинция Манитоба, в 1881 г., имея при себе 2 тыс. долл., и купил участок хорошего чернозема площадью полсекции[300] у КТЖД. Через два года 40 акров (16 га) земли были засеяны пшеницей (при урожае от 20 до 30 бушелей с акра), 20 акров — овсом и еще 20 — ячменем; теперь эта земля стоила 4,5 тыс. долл. На корм скоту зимой шло сено, скошенное в прериях.

Джону Фрейзеру повезло больше, чем другим фермерам. Ему в значительной степени удалось избежать заморозков, обрушившихся на Саскачеван и Альберту в сентябре 1883 г. Кроме того, лето 1884 г. было в Саскачеване дождливым, а в Манитобе оно было неплохим. Климат в прериях может быть таким разным! В иные годы в Южном Саскачеване может стоять засуха, а в Манитобе и Северной Альберте собирают хороший урожай. Иногда два неурожайных года подряд могли привести, как это случилось в 1883 и 1884 гг. в долине реки Саскачеван, к политическому и социальному возмущению.

Сразу же нужно отметить, что с учетом всего вышесказанного заселение канадских прерий проходило мирно, и это было значительным достижением. У нас не было и десятой доли тех неприятностей, которые испытывали американцы. Это во многом произошло благодаря тому, как мы это сделали — сначала мы устанавливали закон и порядок, а уже потом пускали поселенцев.

Восстание Луи Риэля на реке Ред-Ривер в 1869–1870 гг. показало Оттаве, что Западу нужно не только военное присутствие. В первую очередь необходимы были договоры с индейцами, и в период между 1871 и 1877 гг. был заключен ряд важных таких договоров. Однако важнее всего был контроль, и не столько за коренным населением, сколько за белыми поселенцами. Они потенциально и по своей численности, и по своему влиянию вызывали больше опасений, по крайней мере об этом говорил канадцам американский опыт. Когда 25 июня 1876 г. индейцы племени сиу захватили врасплох генерала Джорджа Армстронга Кастера у реки Литл-Бигхорн, штат Монтана (так называемый «последний рубеж Кастера»), он оказался там из-за большого наплыва белых старателей, ищущих золото[301]. Эта территория принадлежала племени сиу, а старатели вторглись в нее. В 1876 г. американцы потратили на войну с коренным народами 20 млн долл. Весь федеральный бюджет Канады был меньше этой суммы; борьба с индейцами была бы катастрофой не только с гуманитарной, но и с финансовой точки зрения. Канаде нужен был мир. Канадским эквивалентом «последнего рубежа Кастера» был Договор № 6, или Договор форта Карлтон и форта Питт, заключенный в августе-сентябре 1876 г. с равнинными и лесными кри, проживавшими в долине реки Норт-Саскачеван. Когда год спустя министр внутренних дел Канады Дэвид Миллз приехал в Вашингтон, его американский коллега Карл Шурц спросил: «Как вы справляетесь со своими белыми поселенцами?» Хотя ответ Миллза в точности неизвестен, суть его сводилась к тому, что канадское правительство начало освоение Запада, прежде всего заключив договоры с индейцами, сделав тщательную и точную топографическую съемку местности, а также прибегнув к помощи Северо-Западной конной полиции (СЗКП) — именно в такой последовательности. Каждый из перечисленных выше факторов дополнял другой, а все вместе они уже были налицо до того, как стали прибывать поселенцы.

СЗКП была учреждена в 1873 г. сэром Джоном Александром Макдональдом по настойчивой рекомендации чиновников Северо-Запада, и в частности Александра Морриса, лейтенант-губернатора Манитобы и Северо-Западных территорий в 1872–1877 гг. Ничего подобного этой полиции, совершенно необычной по своим функциям и структуре, на востоке Канады не было. Существовавшая там система полицейских органов, заимствованная у Великобритании и структурированная в соответствии с британским правосудием, функционировала неплохо. В восточных регионах правосудие было исключительно местным, а право — в буквальном смысле общим. В случае реальных социальных кризисов вызывали милицию (ополчение), но это происходило довольно редко.

Однако правовая система, действующая на востоке Канады, не работала в разношерстных и примитивных сообществах к западу от озера Верхнее. У КГЗ было свое собственное право, но, как показал захват форта Гэрри Луи Риэлем, к 1869 г. она уже совсем развалилась. В те периоды, когда на реке Ред-Ривер стояли британские войска, например в 1846–1848 и в 1857–1861 гг., проблем там не возникало. Но как только эта территория превратилась в провинцию Манитоба, там, конечно, нужно было создать собственную систему правоохранительных органов, что, собственно, и составляло главную заботу Александра Морриса и Джона А. Макдональда относительно управления Северо-Западными территориями.

Идея создания СЗКП пришла к Макдональду внезапно. Эта структура обладала такими полномочиями и дисциплиной, каких не было в британской системе, за исключением, может быть, ирландской полиции (королевских ирландских констеблей). Блестящая идея одеть полицейских в алые норфолкские мундиры принадлежала не Макдональду, а командующему канадской милицией полковнику Патрику Робертсону-Россу.

(Изначально части британской регулярной армии носили форму такого же цвета.) Когда Уоллес Стегнер впервые увидел конного полицейского в Уэйберне (Саскачеван), ему было пять лет:

СЗКП выполняла одновременно военные и правоохранительные функции и имела больше общего с французскими жандармами (gendarmes), находящимися в ведении центрального правительства, чем с британскими полицейскими, но в отличие от тех и других она выполняла еще и судебные функции. Констебли СЗКП задерживали преступников, а офицеры осуществляли следствие. Сочетание таких внушительных полномочий было довольно опасным: все зависело от беспристрастности и честности офицеров и их подчиненных. Джон А. Макдональд оправдывал радикальный отход от английских правовых традиций необходимостью обеспечить правосудие на отдаленном фронтире. Он также полагал, что СЗКП — явление временное, и как только будут организованы администрации провинций, надобность в ней отпадет. На деле же она действовала так успешно, что и Альберта, и Саскачеван, ставшие канадскими провинциями в 1905 г., обратились к Уилфриду Лорье с просьбой оставить ее на их территориях. Она не только осталась там, но и пришла во все другие провинции, кроме двух (Онтарио и Квебека), хотя и без судебных полномочий.

Даже в начале 1880-х гг. недовольство жителей Саскачевана, в результате которого Луи Риэль вернулся в Канаду и произошло Саскачеванское восстание[303] марта — мая 1885 г., было не столько реакцией на действия конной полиции, сколько реакцией на решения правительства, находившегося так далеко. Путь от Реджайны или Принс-Альберта до Оттавы был длинным. Некоторые жалобы жителей Саскачевана казались не особенно серьезными. Могли ли метисы претендовать на землю, как другие получатели гомстедов? Да, могли (например, популярный лидер метисов Габриэль Дюмон так и поступил), но при условии, что у них не было земли в Манитобе. Могли ли метисы сохранить свои узкие участки, выходящие к рекам, в соответствии со старой традицией? Это было неудобно в административном смысле и вообще не приветствовалось. Однако метисы не считали свои претензии на землю несущественными. Оба вышеупомянутых вопроса были крайне важными для их жизни. Поскольку метисы не имели адекватного представительства в Оттаве, им оставалось только посылать прошения, письма и петиции. В течение многих лет эти послания приходили в Оттаву, но Министерство внутренних дел отвечало на них медленно, а принимало какие-то меры еще медленнее. В результате метисы чувствовали себя так, как лет за пятнадцать с половиной до этого на реке Ред-Ривер — обездоленными, уязвимыми людьми, окруженными врагами. Кроме того, у метисов были и другие, не менее важные поводы для недовольства, но канадское правительство мало что могло сделать для решения этих проблем. Раньше метисы работали носильщиками и перевозчиками грузов для КГЗ, но после того как было налажено пароходное сообщение по реке Саскачеван и построена новая КТЖД, эти услуги уже не были нужны, а к фермерству метисы склонности не имели. К 1884 г., когда бизоны были почти полностью истреблены, в Саскачеване начались голод и волнения.

Впрочем, если метисы оказались просто в трудном положении, то положение равнинных индейцев было катастрофическим. С конца 1870-х гг. поголовье стад бизонов неуклонно сокращалось. Причиной тому была непрекращающаяся охота с ружьями; не осознавая ее разрушительных действий, индейцы тщетно искали стада, которые когда-то были их единственным средством существования. Договоры с властями также не приносили аборигенам большой пользы. В широком смысле договоры обеспечивали их землями пропорционально количеству населения — по 128 акров (53 га) на душу, предусматривали ежегодную выплату номинальной денежной суммы в счет погашения долга, раздачу медалей и военной униформы вождям племен, помощь в ведении фермерского и сельского хозяйства, обеспечение прав на рыбную ловлю и охоту, которыми аборигены исконно занимались. Заключение договоров требовало времени на переговоры и затем на перевод текста на язык данного племени. Перевод осложнялся двумя обстоятельствами — тем, как белые канадцы понимали право, и лингвистическими трудностями. Индейцы почти всегда понимали договоры не так, как белые. Они считали, что согласились поделиться землей с белыми, так же как они делят с ними один воздух и один солнечный свет. Индейцы никогда не видели городов и не имели понятия, что по договору белые получают на их землю неограниченное право собственности. Только когда индейцы увидели дома, фермы, изгороди, а также КТЖД, медленно продвигавшуюся на запад летом 1882–1883 гг., они начали понимать, от чего они отказались.

Белое население долины реки Саскачеван также было недовольно: маршрут КТЖД был изменен. Первоначально предполагалось, что она пойдет на северо-запад от Виннипега к Эдмонтону, и с учетом этого раскупались участки, прилегавшие к проектируемой магистрали. Неожиданно в 1882 г. новая компания, достраивавшая эту линию, все изменила, пустив маршрут строго на юг через Реджайну и Калгари. В результате спекулянты оказались в дураках, а фермеры были разочарованы — часто это были одни и те же люди. Когда к этому факту добавились сильные морозы 1883 г. и дождливая погода во время сбора урожая 1884 г., белое население начало активно протестовать или по крайней мере попыталось это сделать. Проблема состояла в том, что в Оттаве никто не мог поднять голос в их защиту: у них не было своих депутатов в парламенте. Их единственным представительным органом был Совет Северо-Западных территорий в Реджайне, тогда как самыми важными вопросами — землями и правилами их пользования — полностью ведало Министерство внутренних дел, чиновники которого работали в Оттаве и Виннипеге. Это министерство вело дела довольно посредственно, особенно после того как в 1883 г. Джон А. Макдональд перестал им заниматься. Штаты министерства были раздуты, служившие в Оттаве и в регионах чиновники работали малоэффективно, им не хватало опыта, или зачастую туда назначали бывших политиков, которым была нужна «непыльная» работа.

Летом 1884 г. англоговорящие полукровки и метисы Саскачевана объединили свои усилия, чтобы вернуть Луи Риэля из штата Монтана для помощи в решении их проблем. Политическую (и, в конце концов, военную) поддержку Риэлю оказывали в основном метисы и в меньшей степени индейцы. Но после окончания пятилетнего изгнания его также приветствовали белые поселенцы города Принс-Альберт. От Риэля ожидали, что он как-то поможет исправить ситуацию с земельными претензиями, но его главное оружие — петиция, которую он подготовил для федерального правительства, похоже, никакой цели не достигло. Через несколько месяцев друзья Риэля начали упрекать его в бездействии. Испытывать выдержку Риэля было опасно. В январе 1885 г., после шестимесячного пребывания в долине реки Саскачеван он перешел к более радикальным религиозным и политическим акциям. Однако из-за этого он, во-первых, потерял поддержку Католической церкви, поскольку объявил себя «Пророком Нового Света», а во-вторых — поддержку белых жителей Принс-Альберта, так как решился на вооруженное восстание. Девятнадцатого марта Риэль и его вооруженные соратники захватили приходскую церковь в Батоше, сформировали временное правительство и потребовали сдачи форта Карлтон.

Риэль полагал, что шантаж с применением оружия, который так хорошо сработал в 1869–1870 гг. в Манитобе, может оказаться эффективным и в Саскачеване в 1885 г. Однако сэр Джон А. Макдональд не собирался поддаваться на это во второй раз и тем более второй раз уступать Риэлю. Такая позиция была в значительной мере обусловлена тем, что к тому времени строительство КТЖД было уже почти закончено. В 1869 г. Луи Риэль был хозяином Манитобы, и подступиться к нему Макдональд мог только путем изнурительных переговоров. Но в 1885 г. в распоряжении Макдональда и канадского правительства имелись войска, которые выгрузились на станции К’Аппель спустя всего 11 дней после первой перестрелки у селения Дак-Лейк 26 марта. Риэль попытался повести за собой индейцев, и после захвата им форта Карлтон это казалось возможным. Но хотя потеря этого населенного пункта существенно осложнила положение властей, так как повлекла за собой утрату правительственного контроля над Северным Саскачеваном, Риэлю не хватило умения и связей для проведения такой искусной операции, как организация индейской войны.

Восстание в дистрикте Саскачеван не сильно затронуло дистрикты Ассинибойа и Альберта. Да, в начале апреля 1885 г. население Калгари испытало некоторое беспокойство, когда пришли новости о восстании в долине реки Саскачеван, но этот страх почти исчез после прибытия из Монреаля солдат — франкоканадцев 65-го стрелкового батальона. На железнодорожной станции Калгари их приветствовали с распростертыми объятиями:

Жители Калгари особенно опасались индейцев племени черноногих, живших в 100–110 км (60–70 миль) к юго-востоку. Но индейцев успокоили обещания и льстивые речи от имени правительства доминиона, которые произносил миссионер отец Лакомб, получивший от индейцев прозвище Человек Доброго Сердца.

Несмотря на небольшую численность метисов Саскачевана, они оказали милиции упорное сопротивление. Во главе метисов стоял Габриэль Дюмон, известный своими выдающимися военными способностями. Он знал прерии, их климатические условия и ландшафт как свои пять пальцев, и если бы он имел полную свободу действий, метисы добились бы еще большего успеха. Однако даже при этом сражение при Фиш-Крик, в котором Дюмон остановил отряды милиции под командованием генерала Фредерика Добсона Миддлтона, было довольно тяжелым.

Индейцы племени кри захватили в селении Фрог-Лейк 12 человек — белых и англоязычных полукровок. Агент по делам индейцев Томас Куинн, сам имевший смешанное происхождение, был слишком самоуверен: он даже отослал обратно отряд СЗКП, так как считал, что пользуется уважением аборигенов. Второго апреля кри застрелили девять человек, включая Куинна и двух католических священников; в живых остались только две женщины и служащий КГЗ. Что касается Риэля, то за все время он вообще не сделал ни одного выстрела; он вел своих соратников, держа в руках распятие и говоря: «Стреляйте во имя Отца! Стреляйте во имя Сына! Стреляйте во имя Святого Духа!». Когда Риэля схватили, правительство должно было решить, какое обвинение ему предъявить. Соратники Риэля, метисы и индейцы, конечно, совершали убийства, но он сам не убил ни одного человека. Его вина состояла в том, что он поднял само восстание. В конце концов, его обвинили в государственной измене, применив старинный Статут[304]Эдуарда III от 1352 г. Джону А. Макдональду был известен этот Статут, так как он использовался Короной, когда сам Макдональд был молодым адвокатом и принимал участие в судебных заседаниях; тогда он считал, что в этом статуте много недостатков.

Но в 1885 г. Луи Риэль был признан виновным и приговорен к смертной казни. Некоторые считали его душевнобольным; сам Риэль отрицал этот факт, но возникли сомнения, и чтобы разобраться в этом, правительство Макдональда назначило специальную комиссию. В итоге было вынесено решение, что Риэль психически здоров. И это было неудивительно. Когда в 1881 г. Чарльз (Шарль) Гито совершил убийство президента США Джеймса Гарфилда, его признали психически здоровым, хотя у него были более очевидные симптомы душевной болезни, чем у Риэля. По стандартам XX в. и Риэля, и Гито признали бы невменяемыми. Фактически суд присяжных рекомендовал помиловать Риэля, и при рассмотрении приговора кабинету министров пришлось принять эту рекомендацию во внимание. Однако в конечном счете приговор остался в силе. Шестнадцатого ноября 1885 г. Риэль был повешен в Реджайне; спустя 11 дней такой же казни были подвергнуты индейцы, участвовавшие в резне в селении Фрог-Лейк.

Казнь Риэля вызвала бурю негодования в Квебеке. Министры, представлявшие Квебек в кабинете Макдональда, намекали на то, что приговор будет смягчен. Газеты пытались надавить на Макдональда, чтобы он вмешался, но он не поддался. Макдональд повесил бы любого, кто сделал то, что сделал Риэль, независимо от его имени и происхождения. Джон Томпсон из Новой Шотландии, только что назначенный тогда министром юстиции, объяснил парламенту, что тех, кто подстрекает аборигенов к военным действиям, ждет точно такое же наказание, как то, которое получили индейцы, участвовавшие в восстании.

Запад быстро оправился от последствий Северо-Западного восстания, особенно это касалось дистрикта Альберта, который был затронут им не слишком сильно. Одним из наиболее ярких символов этого восстановления стало развитие скотоводства. Оно началось в 1880 г., когда в Северной Атлантике появились суда-рефрижераторы, позволявшие перевозить замороженное мясо. Но в Альберте крупное скотоводство стало развиваться только после того, как в 1884 г. начался экспорт живого крупного рогатого скота в Великобританию.

СЗКП появилась в южной части Альберты осенью 1874 г., совершив трудный переход из Манитобы. Полиция выгоняла американских торговцев виски (или скорее они сами убирались восвояси), которые уже споили индейцев племени черноногих. К началу 1880-х гг. бизоны уже были истреблены, и их место мог занять крупный рогатый скот. Оттава тогда разрешила аренду земли, и крупное скотоводство стало быстро развиваться в сильновсхолмленной области к западу и югу от Калгари. Этому способствовало и наличие больших выгонов, сдававшихся в аренду. Хороший новорожденный теленок герефордской породы[305] стоил тогда 5 долл., и его можно было вырастить на бесплатной, питательной, высушенной на солнце траве Альберты так, что через три-четыре года он стоил уже в десять раз дороже. В 1884 г. Канада экспортировала 54 тыс. голов живого крупного рогатого скота в Англию, а к 1900 г. эта цифра удвоилась, так как большое количество скота стало также экспортироваться в США.

Люди, которые работали в Альберте на ранчо, приехали главным образом с востока Канады, а не из США, как иногда предполагается. Это были опытные профессионалы. Специалист по истории Запада Дэвид Брин пишет: «Власть на канадском Западе осуществлялась не теми, у кого были шестизарядные револьверы, а теми, кто носил хорошо сшитые жилеты и часто сиживал в удобных креслах клубов “Сент-Джеймс”[306] и “Ридо”[307]». В самом начале в Альберту приглашали американских специалистов-скотоводов, но к 1880 г. ковбои были канадцами или британцами. На канадских пастбищах было принято соблюдать закон и порядок; на принятое в США на фронтире использование оружия в качестве весомого аргумента в спорах здесь смотрели как на нежелательное (и незаконное) явление, пришедшее с территории, расположенной к югу от 49-й параллели.

Разведение крупного скота стало эффективным во многом благодаря новой КТЖД. Ее строительство было большим достижением, и канадцы вполне справедливо приветствовали ее завершение; даже сегодня эта дорога производит впечатление на тех, кто едет по ней из Калгари до Ванкувера. Прокладка магистрали является одной из величайших канадских историй успеха, но как во многих подобных историях, не все в ней так однозначно. Руководители строительства сильно рисковали, и не только в финансовом смысле, но и в смысле своей карьеры. КТЖД должна была быть первоклассной дорогой, иначе ее нельзя было бы использовать зимой, поэтому сэр Джордж Стивен, сэр Дональд Смит, сэр Уильям Ван Хорн и другие поставили на карту свои деньги и репутацию. В итоге к 1900 г. магистраль уже приносила прибыль им и акционерам. Общеизвестно, что последний стыковочный костыль был забит в железнодорожное полотно туманным днем 7 ноября 1885 г. в местечке Крейгелахи (СCraigellachie), находящемся в 80 км (50 милях) от Ревелстока (провинция Британская Колумбия). Возможно, более важным был первый трансконтинентальный пассажирский поезд, он отправился из Монреаля вечером в понедельник 28 июня 1886 г. и прибыл на Тихоокеанское побережье в Порт-Муди, Британская Колумбия, в полдень в воскресенье 4 июля. Все путешествие заняло пять с половиной суток.

Не менее важным, по крайней мере для развития Ванкувера, было появление в 1891 г. океанских лайнеров, в названиях которых содержалось слово «императрица»[308] и которые могли пересекать Тихий океан. В октябре 1889 г. КТЖД заказала в Великобритании три корабля, для того чтобы наладить регулярное ежемесячное сообщение с Японией и Китаем. Первый корабль «Эмпресс оф Индиа» («Императрица Индии») пришвартовался в Ванкувере 28 апреля 1891 г. Это судно водоизмещением 6 тыс. т было одним из самых крупных в тихоокеанском пароходстве. Оно вышло из Ливерпуля 8 февраля и проследовало через Суэцкий канал, имея на борту более сотни пассажиров в каютах первого класса, — это путешествие было тогда чем-то вроде круиза вокруг света. Для Канады открытие пароходного сообщения в Тихом океане имело большое значение: эти «Императрицы» с их белыми корпусами и длинными элегантными клиперскими носами, сих скоростью в 16 узлов и пунктуальностью на протяжении последующих четырнадцати лет определяли самосознание Ванкувера и его понимание своего места в мире.

История Британской Колумбии также была полна драматических изменений. В 1870-х гг. эта провинция была «избалованным ребенком Конфедерации», но после 1886 г. ее скорее можно было назвать «Большим Потлачем». По переписи 1901 г. там проживало 180 тыс. человек, т. е. в 10 раз больше, чем в 1871 г. Ванкувер был международным морским портом, а вся провинция была известна богатейшими запасами полезных ископаемых: угля, серебра, цинка, свинца и золота. Как и при любом другом развитии, здесь проявился ряд негативных последствий: большой разрыв в благосостоянии между богатыми людьми и простыми рабочими, а также плохие условия работы на рудниках в последующие годы вызвали несколько ожесточенных забастовок и дали Британской Колумбии прочное чувство классового самосознания. Конечно, эта провинция действительно изобиловала контрастами. Она в чем-то напоминала сам Ванкувер, где на одном конце Гренвиллстрит располагались доки, куда заходили океанские лайнеры-«Императрицы», а на другом — за мостом через пролив Фолс-Крик находилась вырубка с пнями, за ней начинался настоящий лес.

В Тихоокеанском регионе у Канады было не меньше проблем, чем в южной части Британской Колумбии. В 1892 г. сэр Джон Томпсон (премьер-министр страны в 1892–1894 гг.), обеспокоенный отсутствием точной границы с Аляской, поднял этот вопрос в Вашингтоне. Государственный секретарь США дал согласие на проведение совместной топографической съемки, результаты которой были обнародованы в докладе в 1895 г. На протяжении двух третей своей длины граница с Аляской не вызывала никаких проблем — ее северный участок просто шел по линии 141-го меридиана. Трудности начинались там, где граница поворачивала на юг и восток вдоль узкого длинного выступа территории (Panhadle)[309] от горы Св. Ильи (второй по высоте горы Канады — 5,5 тыс. м, или 18 тыс. футов). Канада и США не могли договориться по вопросу о том, принадлежала американцам вершина 160-километрового (100-мильного) Линн-Канала[310] или нет. Канада считала его своим, но американцы удерживали его, также как это делали русские до продажи Аляски в 1867 г.

Летом 1896 г., через год после начала споров об участке границы в Юго-Восточной Аляске, на реке Юкон было обнаружено золото. Месторождение оказалось довольно крупным, особенно на ручье Бонанза-Крик, рядом с рекой Клондайк. К 1897 г. новость об этом распространилась по всему миру, и к 1898 г. старатели хлынули в эти места, в основном через Дайи и Скагуэй, являвшиеся де-факто американскими портами и расположенными у вершины Линн-Канала, откуда на север вели тропы через перевалы Чилкут и Уайт. В том же 1898 г. СЗКП взяла под контроль перевалы на подступах к Юкону, следя за тем, чтобы у золотоискателей, переходивших на канадскую территорию, было достаточно еды, одежды и снаряжения. Фактически она поддерживала порядок во время «золотой лихорадки». Роберт Сервис[311], тогда молодой банковский служащий, работавший в Канадском коммерческом банке в Уайтхорсе и Доусон-Сити, был свидетелем «золотой лихорадки» и развлекал себя и друзей, вспоминая о ней в таких балладах, как «Охота Дэна Макгру», «Кремация Сэма Макги» и «Закон Юкона», а также в «Песнях старателя» (1907 г.). Его баллады были очень реалистичны:

Арктика представляла весьма серьезный вызов. Суверенитет Канады над арктическими пространствами был провозглашен британским Указом-в-Совете[312] 1 сентября 1889 г. и подтвержден британским статутом 1895 г. Канада стала наследницей остававшихся в Арктике территорий Великобритании точно так же, как это случилось с другими ее владениями в Северной Америке. Канада не была готова или способна полностью взвалить на свои плечи это бремя, но она разделила регион на дистрикты Унгава, Франклин, Маккензи и Юкон. XX век подвергнет пределы арктического суверенитета Канады испытанию на прочность.

К 1900 г. контакты с инуитами стали почти постоянными. Белые люди — китобои — впервые появились среди них в XVI в., но настоящая катастрофа для инуитов началась в XIX в., когда принесенные белыми болезни (самой заразной из них была оспа) выкосили огромное количество аборигенов. Китобои и первопроходцы везли с собой на обмен такие товары, как топоры, ножи и ружья, появление которых привело к упадку замечательных технологий инуитов, основанных на использовании местных материалов. Многие вещи и приспособления инуитов — настоящие технологические шедевры. Это купольные дома из снега, отделяемые наконечники гарпунов, каяки и многое другое. Вторжение белых в культуру инуитов уже началось. Однако в 1900 г. путь от иглу в безлесной части Баффиновой земли до ферм и лесов юга Канады был еще очень долгим.

Здания, строившиеся в Ванкувере в середине 1890-х гг., имели водопровод и канализацию — эти новшества появились в 1860— 1870-х гг. Даже в старом Галифаксе, расположенном в скалистой местности, в конце 1870-х гг. установили канализационную систему, хотя стоило это весьма дорого. Однако ни в Галифаксе, ни в Ванкувере не существовало иного способа стока нечистот, кроме спуска их в ближайший большой водоем, т. е. в океан с его приливами и отливами. В новых домах Ванкувера и Галифакса, как и в городах, расположенных между ними, появлялись такие новинки, как телефон и электричество. Канада начала свой долгий и счастливый роман с удивительным изобретением Александра Грехэма Белла в начале 1880-х гг. Телефон был создан в Брантфорде, провинция Онтарио, и хотя, по признанию Белла, единственным местом, в котором имелись технические и финансовые возможности для внедрения его в производство, были США, этим изобретением воспользовались по обе стороны границы. Первая телефонная книга (со сведениями о двухстах абонентах) появилась в Оттаве в 1882 г.

Электричество стало распространяться в 1880-е гг. Сначала это могли себе позволить только вокзалы и общественные здания, но к 1900 г. и в крупных и в небольших городах электрическое освещение стало скорее правилом, чем исключением. Электричество проводилось не только в новые дома представителей среднего и высшего классов, но и в старые здания. И по мере того как распространялись телефония и электричество, на улицах увеличивалось количество проводов и фонарных столбов. Уже в 1860-е гг. канадские улицы выглядели практически по-европейски. Из-за отсутствия дорожного покрытия они бывали грязными весной, пыльными летом и осенью, и на них постоянно пахло конским навозом, однако кроме этого все остальное было в порядке. К 1890-м гг. ситуация сильно изменилась. Телеграфные линии стали первым нововведением; когда в 1850-е гг. первые столбы появились в Галифаксе, жители вышли ночью с топорами и свалили их. Тем не менее, по мере того как распространялась телефонизация и электрификация, росло и количество фонарных столбов; к 1890-м гг. центры Торонто, Монреаля, Ванкувера и Галифакса выглядели ужасно из-за массы опорных устройств и проводов.

Еще одним символом перемен были велосипеды. Современный безопасный велосипед 1890-х гг. уже почти ничем не отличался от велосипеда 1950-х гг.: он был снабжен новыми пневматическими шинами фирмы «Данлоп», имел колеса одинакового диаметра, и на нем мог ездить кто угодно. Через несколько лет велосипеды произвели социальную революцию. В отличие от лошади велосипед можно было оставить в любом месте, и он не оставлял навоза. Велосипед был бесшумным, удобным, быстрым и стоил меньше, чем лошадь. Молодые и не очень молодые мужчины и женщины освоили велосипеды с большим энтузиазмом. Хотя подобные важные изменения не всегда признавались современниками, поскольку трудно зафиксировать момент изменения общества, после появления велосипедов мир уже не мог стать прежним.

Аналогичные изменения произошли после того, как исчезли морские парусные суда и связанные с ними отрасли экономики. Еще в 1920-е гг. в атлантических портах можно было увидеть огромные оснащенные транспорты, но к тому времени из-за низких фрахтовых ставок и большой страховки на перевозимые ими грузы эти суда были оттеснены на задний план. Золотым веком этих высоких кораблей с четырехугольными парусами, построенных из мягкой древесины, были 1870— 1880-е гг.; самые большие и лучшие из них были построены в начале 1890-х гг., хотя тогда эта отрасль уже начала приходить в упадок. Портами их приписки были Ярмут, Сент-Джон и Галифакс, но построены они были в доках рядом с заливом Фанди, в верхней части бухты Шигнекто или в заливе Майнас, в Сент-Мартинсе, Маккане, Паррсборо, Грейт-Виллидж, Мейтленде, Эйвонпорте, а затем их оснастка производилась уже в более крупных доках.

Старые морские парусники представляли собой великолепное зрелище, даже занятые на их постройке разнорабочие не могли ими не восхищаться. Представьте себе пасмурный день в глубоких южных широтах (50° ю.ш.) с холодным ветром, дующим со всех сторон. На восток, по направлению к мысу Горн, плывет, рассекая иссиня-зеленые волны, большое тяжело груженное трехмачтовое судно с черными бортами. Корабль идет почти под всеми парусами и, проходя мимо британского судна, поднимает еще один брамсель, затем убирая его обратно на манер военного корабля. Это «синий нос», т. е. корабль из Новой Шотландии, его линии безупречно чисты, его паруса установлены по ветру, и он идет на максимальной скорости. Старый сигнальщик с британского судна так отозвался о работе на «синем носу». «Эти корабли — просто плавучий ад для лодырей, бродяг и солдат, сэр, — говорил он своему хозяину и помощнику, — стоит только зазеваться… как матросы отколошматят тебя и заставят работать без продыху. Но если ты моряк и знаешь свое дело, то нет корабля лучше, чем этот. Работать нужно много, но хорошо кормят и хорошо относятся, если ты выполняешь свою работу». Этот человек говорил о судне «Уильям Д. Лоуренс», оно было построено в Мейтленде и сошло со стапелей в 1874 г. Корабль приносил прибыль своим владельцам, но в 1883 г., когда он устарел, его продали норвежцам, и там он был еще на ходу даже в 1890 г.

Проблема этих «синих носов» — кораблей из мягкой древесины — заключалась в том, что после десятилетия усиленной эксплуатации они начинали течь, а к 1890-м гг. с ними уже стали конкурировать парусные суда с железным корпусом. Этим огромным баркам с металлическим корпусом не нужен был длительный ремонт, так как они не текли после десяти лет плавания, страховые ставки на них были ниже, а водоизмещение — больше. Постепенно из мягкой древесины строилось все меньше кораблей. Почти таким же большим, как «Уильям Д. Лоуренс», было судно «Кэнэда», построенное в 1891 г. в Кингспорте около Уолфвилла. В 1895 г. он совершил рейс из Рио-де-Жанейро в австралийский Сидней за 54 дня. Через 25 лет этот корабль превратился в перевозящую гипс баржу, которую позорно таскали на буксире из залива Майнас в Нью-Йорк. Такова была судьба судов из мягкой древесины. Единственное, что оставалось деревянным кораблям, как и матросам, когда-то плававшим на них, — это вспоминать о прошлой славе:

Новая Шотландия горевала по этим уходящим морским парусным кораблям. Однако не все жители этой провинции тяжело переживали перемены — часть из них вполне преуспевала, благодаря НП с ее системой протекционистских тарифов. В 1880-х гг. промышленность Новой Шотландии бурно развивалась в новых растущих небольших городах — Амхерсте, Труро, Нью-Глазго, Пикту и Сидни, возникших вдоль железных дорог благодаря НП. Однако постепенно начала заявлять о себе конкуренция со стороны центральной Канады. Символом начинающихся перемен стало перенесение в 1900 г. главного офиса «Бэнк оф Нова Скошиа» из Галифакса в Монреаль, поскольку в Новой Шотландии было слишком много ограничений. После Первой мировой войны здесь осталось лишь несколько отраслей промышленности.

Изменения в политической жизни в 1890-е гг. были более очевидными и резкими. Шестого июня 1891 г. скончался сэр Джон А. Макдональд, выиграв свои последние выборы в марте того же года под знаменем НП. Когда он ушел из жизни, стране стало не хватать его обаяния, она испытывала гордость от его достижений и легкую печаль от доставшихся ей от Макдональда методов. Как сказал сэр Джон Томпсон, он являлся отцом своей страны; не было ни одного члена Консервативной партии, который не отдал бы ему своего сердца. Лишь немногие знали, какой трудной была жизнь Джона А. Макдональда, казавшаяся такой насыщенной проектами и достижениями. Еще меньше людей знало, добавил Томпсон, каким мягким и добрым по натуре был этот человек. Тем не менее Консервативную партию смущали проявления слишком большой доброты Макдональда, его привычка ручаться за министров, как только он начинал доверять им. К 1890 гг. сэр Эктор-Луи Ланжевен был старшим министром и даже одно время считался будущим преемником Макдональда, когда над ним начали сгущаться тучи назревающего скандала, известного как скандал Макгриви — Ланжевена. Эктор-Луи Ланжевен был министром общественных работ, а Томас Макгриви — членом парламента от Квебека и его другом, действовавшим как посредник между правительством и подрядчиками. Последние должны были делать взносы в партийный «смазочный фонд»[313] Макгриви и взамен получать выгодные контракты. После этого стало очевидно, что преемником Макдональда будет сэр Джон Томпсон, но он был новообращенным католиком, а в Канаде еще не было премьер-министра, исповедующего католицизм.

Партия, обеспокоенная этим обстоятельством, выбрала в качестве лидера сенатора сэра Джона Эббота. Эббот и Томпсон были полны решимости как следует «почистить» Консервативную партию независимо от того, нравится ей это или нет. Ланжевена заставили уйти в отставку, что помогло правительству выстоять в ходе исключительно важного голосовании в палате общин 26 сентября 1891 г., при этом соотношение голосов составило 101: 86. Когда же Эббот через год ушел в отставку по причине плохого здоровья, стало ясно, что другой кандидатуры на пост премьер-министра, кроме Томпсона, нет.

Постепенно Консервативная партия начала «обретать свою прежнюю форму». К тому небольшому преимуществу, которое она имела в 1891 г., прибавились победы на дополнительных выборах, проводившихся в 1892 г. в нескольких округах, — эти выборы были навязаны Либеральной партией, надеявшейся, как оказалось тщетно, получить выгоду от скандала с Ланжевеном. К 1893 г. Томпсон и другие члены Консервативной партии имели в парламенте достаточное большинство, составлявшее около шестидесяти голосов. Несмотря на ожесточенные религиозные трения между католиками и протестантами, столь типичные для конца 1880 и 1890-х гг., терпение, ум и здравый смысл Томпсона помогли стране обрести новое ощущение себя.

Однако в декабре 1894 г. он внезапно умер в Виндзорском замке через час после того, как был приведен королевой Викторией к присяге в качестве члена Тайного совета Британской империи. Через две недели после его смерти Судебный комитет Тайного совета в Лондоне принял решение, которое потребовало от склонного к колебаниям нового правительства Маккензи Боуэлла того, что было для него страшнее чаши с ядом, — действий. Причем решать надо было запутанный, трудный, вызывавший бурю эмоций вопрос о школьном обучении в Манитобе.

Решения этой проблемы, по крайней мере такого, которое бы удовлетворяло обе стороны, не существовало. С одной стороны, нужно было учитывать позицию правительства провинции Манитоба с его неистовыми протестантскими настроениями, а с другой — позицию Римско-католической церкви, которую представлял архиепископ Сен-Бонифаса Александр-Антонэн Ташэ (в прошлом наставник Риэля) и его более радикально настроенный преемник Аделяр Ланжевен. Сам по себе вопрос не был сложным и заключался в следующем: должно ли право на отдельные школы, предоставленное католикам Манитобы в 1870 г., сохраняться спустя двадцать лет? Являлись ли конституционные права постоянными или их можно было аннулировать последующим законодательным актом? В 1890 г. протестанты Манитобы полагали, что большинство могло отменять прежние решения и какие бы права ни были даны в 1870 г., в 1890 г. большинство может аннулировать их. Обе стороны занимали совершенно непримиримые позиции. Решить эту проблему было невозможно, как невозможно извлечь квадратный корень из минус единицы, — и ни одна из сторон не хотела пойти на компромисс. Поэтому по обоюдному согласию этот вопрос был передан на рассмотрение суда; депутаты обеих партий федерального парламента считали, что туда нужно обратиться как можно скорее и это самое лучшее решение. К сожалению, в конце концов, суды вынесли противоречивые решения, особенно это касалось решения суда последней инстанции — Судебного комитета Тайного совета в Лондоне. Это решение гласило, что, во-первых, Манитоба имела право отменять законы, касающиеся католических школ; во-вторых, за католиками Манитобы признавалось право подать апелляционную жалобу правительству доминиона, с тем чтобы восстановить аннулированные таким образом законы. Это было удивительное решение, как будто специально призванное перессорить оба правительства — Манитобы и Канады. Провести его в жизнь было не под силу ни одному премьер-министру, не говоря уже о таком слабом, тщеславном и заурядном старике, каким был сэр Маккензи Боуэлл. В конечном итоге на выборах 23 июня 1896 г. правительство доминиона лишилось поддержки сначала в Манитобе, а затем и в масштабах всей Канады. Боуэлл и его сторонники проиграли Уилфриду Лорье, который сравнивал себя с путником из басни Эзопа[314]: он заставит Манитобу пойти на компромисс с помощью здравого смысла. Однако сделать это, как оказалось, было трудно даже Лорье.

То, что объединяло и до сих пор объединяет канадцев, не менее важно, чем то, по поводу чего их мнения расходятся. Как показал вопрос школьного образования в Манитобе, англо- и франкоканадцы воспринимают себя совершенно по-разному, и эти расхождения во взглядах нельзя игнорировать.

Действительно, в конце XIX в. четыре или пять поколений отделяло франкоканадцев от Завоевания 1760 г., однако для народной памяти это не очень большой срок. В 1880-х гг. поэт и драматург Луи-Оноре Фрешетт вспоминал, как в 1855 г., когда ему было пять лет, они с отцом смотрели на «Ла Каприсьёз» — первый французский военный корабль, который вошел в реку Св. Лаврентия впервые почти за сто лет. Показывая на развевавшийся на гафеле французский флаг, отец говорил со слезами на глазах: «Это твой флаг, мой сын! Вот откуда ты родом!»

К 1890-м гг. это чувство принадлежности к Франции выросло и преумножилось, как и само франкоканадское население. Песня «О, Канада» Каликсá Лавалле была написана в 1880 г.; в ней говорилось о Канаде как о земле предков, о ее славной истории, о ее благородных жертвах и о том, как и то и другое будет способствовать защите очагов и прав франкоканадцев[315].

Национализм англоканадцев был иным, менее последовательным, более разнообразным, но уже отнюдь не зачаточным. В стихотворении «Канада» (1890) молодой Чарльз Робертс[316], которым уже многие тогда восхищались как поэтом, выразил свое нетерпение и раздражение из-за отсутствия какого-либо символа Канады; Робертс негодовал оттого, что у его соотечественников нет ясного ощущения себя канадцами.

Франкоканадские националисты с «О, Канада» и англоканадские националисты с «Канадой» не могли сойтись, по крайней мере пока, так как эти стихи были написаны на двух языках, на основе двух разных традиций и исходя из совершенно разного восприятия того, чем Канаде следует быть. Англоканадцы не верили в то время, что могла существовать нация, говорящая на двух языках. Конечно, такие страны были, например жители Швейцарии говорили на трех языках[317]. Однако в конце XIX в. идея двуязычия шла вразрез с популярным тогда тезисом об отождествлении расы с языком и об идентификации их обоих с национальностью. Канада еще не задумывалась о двуязычии. Канадцы еще недостаточно хорошо понимали, чего они хотят и в каком направлении движутся. Многие канадцы были националистами, но они еще не четко осознавали, куда направить свои патриотические устремления.

Некоторые канадцы связывали свои националистические чувства с блеском Британской империи, и в этом случае канадский национализм получал гораздо более широкую перспективу. Руководствуясь именно этими соображениями, министр почт Уильям Малок из Торонто организовал в 1898 г. выпуск крупной почтовой марки, на которой была изображена карта мира в проекции Герарда Меркатора, где территория Британской империи была закрашена красным цветом. По нижнему полю марки шла надпись: «Мы владеем большей Империей, чем когда-либо». После празднования 60-летнего юбилея правления королевы Виктории мало кто из англоканадцев избежал соблазна поддаться сентиментальным чувствам и желанию отождествить себя с империей, но, как это часто бывает с переполняющими людей чувствами, их трудно было превратить во что-то практическое.

Независимость от Великобритании была еще одной возможностью, но осуществить ее было труднее, чем казалось. Поскольку США занимали агрессивную позицию по большинству дипломатических вопросов, очевидно, стремясь к расширению своей территории, Канада все еще нуждалась в поддержке Великобритании, что бы об этом ни думали отдельные канадцы. Никто не отрицает, говорил в 1893 г. сэр Джон Томпсон, что в конечном итоге мы будем великим и независимым народом, но прежде чем мы сможем это сделать, нам нужно стать сильнее. США — «исключительно мощная страна, даже когда не воюет, и американцы всегда агрессивно преследуют свои интересы», поэтому говорить о независимости от Великобритании в 1893 г. было «или абсурдом, или государственной изменой».

Это был выпад против небольшой, но заставлявшей прислушиваться к себе группы членов Либеральной партии из Онтарио, Квебека и других провинций, которые искренне хотели присоединения Канады к США. В период 1892–1894 гг. эта группа взбудоражила общественное мнение. В 1870—1880-х гг. приблизительно 0,5 млн франкоканадцев уже переехали в Новую Англию. В 1893 г. лидер либеральной оппозиции в законодательном собрании Квебека Оноре Мерсье считал, что Квебек будет жить лучше, если он будет американским штатом, а не канадской провинцией. Однако большинство квебекских либералов не разделяло эту точку зрения. Луи Жеттэ, судья Верховного суда Квебека, был твердо убежден, что франкоканадцы находятся в большей безопасности, оставаясь в составе Канады. Он выразил эту мысль с определенной долей иронии: «Чтобы остаться французами, нам нужно сделать только одно — остаться англичанами».

Однако что бы американцы ни думали о Канаде, им все еще была по душе мечта Уолта Уитмена[318] увидеть флаг США развевающимся над территорией Северной Америки от Рио-Гранде до Северного полюса. К 1890-м гг. у американцев «развился аппетит», появилась склонность к экспансии. В январе 1893 г. Сэнфорд Баллард Доул[319] произвел «ананасовый» государственный переворот на Гавайях, свергнув королеву Лилиуокалани и затем преподнеся эти острова Вашингтону. В марте того же года тогдашнему президенту США Гроверу Кливленду хватило порядочности отказаться от этого дара. Президент Уильям Мак-Кинли (1897–1901) отличался менее твердым характером, и в 1898 г. он включил Гавайи в состав США. Тогда же под давлением требований освободить Кубу от Испании, бесхарактерный президент был втянут в никому не нужную войну шовинистически настроенной американской прессой[320].

Основные конфликты между Канадой и США были частично разрешены с помощью арбитража. Первым из них был сыгравший заметную роль Вашингтонский договор 1871 г. В этом случае сэр Джон А. Макдональд искусно защитил интересы Канады от американцев, которые хотели получить как можно больше, и от британцев, которые, похоже, были готовы отдать США столько территории Канады, сколько было нужно, чтобы сгладить британско-американские противоречия. Журнал «Грип» («Grip») опубликовал откровенный разговор между Джоном Булем и дядей Джонатаном[321] о Крошке Канаде, изображенной в образе маленького мальчика, с которым, как явствует из этой беседы, мало кто считался:

Американская авантюра на Кубе в 1898 г. заставила канадцев насторожиться. В те годы считалось, что военные авантюры хороши для морального состояния нации, для ее мышц и для силы ее духа. Поэтому когда в октябре 1899 г. разразилась война в Южной Африке[322], многие англоканадцы испытали страстное желание показать миру, на что способна Канада. Франкоканадцы, напротив, не хотели участвовать в этой войне, потому что — и это не явилось неожиданностью — они больше симпатизировали религиозным бурам с их крестьянским образом жизни, нежели шумным агрессивным английским горнорабочим, которых буры называли «уитлендерами»[323].

Англо-бурская война расколола — и весьма сильно — кабинет министров сэра Уилфрида Лорье, элегантного мужественного франкоканадца. Он был премьер-министром и главой первого (после 1878 г.) либерального правительства, победив сэра Чарльза Таппера и Консервативную партию на всеобщих выборах 23 июня 1896 г. В 1897 г. в Лондоне, во время празднования «бриллиантового» юбилея[324] правления королевы Виктории, Лорье был посвящен в рыцари. Теперь имперская слава этого замечательного события трансформировалась в имперскую войну.

Под влиянием торонтской газеты «Глоуб» и монреальской «Монтриол Дейли Стар» («Montreal Daily Star») англоканадцы стремились отправиться воевать в Африку. В конце концов, ввиду требований англоканадцев официально сформировать подразделения для заморской службы Лорье вынужден был пойти на компромисс. Было решено, что официального подразделения не будет, но добровольцы могут ехать в Африку за счет канадского правительства. В этом случае они будут получать плату от британской армии и находиться под ее контролем.

В 1884 г. сэр Джон А. Макдональд не соглашался пойти на такие экстремистские авантюры: 15 лет спустя это было непросто и для Лорье. Эта война свидетельствовала о переменах, произошедших в мире, который стал меньше благодаря транспортным системам, коммуникациям, электричеству и новостям. В 1899 г. Южная Африка стала ближе, чем в 1884 г. Хартум[325]. Это был мир, тщеславие которого росло вместе с мечтами об империи, о славе наций; Россия лелеяла свой панславизм; Франция и Великобритания соперничали — кто бы мог подумать — в Судане, уже не говоря о Западной Африке, Индокитае и южной части Тихого океана; Германия с неистовым стремлением нувориша стремилась к созданию собственной империи. В каждом языке ощущалось эхо выражения «Германия превыше всего». Поэтому и англоканадцы могли распевать вместе с британцами:

Однако этот порыв вряд ли мог найти отклик во Французской Канаде, где в какой-то степени уважали британский флаг, но были равнодушны к славе Англии. Эта двусмысленность прекрасно отражена в стихотворении «Английское знамя» («Le Drapeau anglais»), написанном Луи-Оноре Фрешеттом в 1880-х гг.:

Главное, чего достигла Канада за 60 лет, прошедших с 1840 до 1900 г., — возможности быть канадцем, т. е. фактически Канада стала страной.

И все-таки должно было пройти еще какое-то время, прежде чем слова «канадский» и «Канада» могли обрести четкий и имеющий отклик смысл. Лорье было нетрудно быть англо- и франкоканадцем, так как он легко переходил с одного языка на другой. Впрочем, иногда франкоканадцы обвиняли его в том, что он слишком английский, а англоканадцы — в том, что он чересчур французский. Это была плата, которую он охотно заплатил за то, чтобы осуществить свою мечту: если не сделать XX в. действительно веком Канады[327], то хотя бы создать в XX в. настоящую Канаду.

Ни в одном другом документе первых лет XX в. дух этого времени не выражен сильнее, чем в романе Сары Джанет Дункан «Империалист» («The Imperialist», 1904). В этом романе конфликтуют идеальное представление о миссии Британской империи и месте в ней Канады, с одной стороны, и материализм индустриализирующейся страны — с другой[329]. Материализм и то, что канадцы считали своими интересами, восторжествовали, хотя по-прежнему продолжалось лицемерное воспевание «империализма». Пройдет менее десяти лет, и Стивен Ликок, величайший канадский сатирик, снова разыграет эту драму в своих великолепных произведениях «Веселые рассказы о маленьком городке» («Sunshine Sketches of a Little Town», 1912) и «Путешествие с праздным богачом по сельским местам» («Arcadian Adventures with the Idle Rich», 1914). Первая книга представляла собой теплое и остроумное выражение ностальгии по уходящей жизни в сельской местности и маленьких городках. Во второй резко критиковались силы, доминировавшие в новых крупных промышленных центрах, и их основные институты. Этими силами были стремление к прибыли, власти и своему месту в этом мире.

Журналист националистического толка и политик Анри Бурасса[330] усмотрел те же изменения в Квебеке. В качестве ответа на них он проповедовал новый национализм, который не только должен был бы стать противовесом империализму, но также сделал религиозные и культурные идеалы нормой общественной жизни. Однако окружавшая его со всех сторон преобразующая сила надвигавшегося капитализма повсеместно только усиливалась. В 1913 г. уроженец Франции Луи Эмон выпустил свой знаменитый гимн добродетелям сельского хозяйства и католицизма — великолепную пастораль «Мария Шапделен» («Maria Chapdelaine»)[331]. Эта красивая трогательная история была уже анахронизмом. Наступил век промышленности и урбанизма.

То, что некоторые угрюмо осуждали как материализм, другие приветствовали как рост, развитие и процветание, как разрыв с депрессивными 1890-ми гг. Премьер-министр Канады сэр Уилфрид Лорье, правительство которого руководило страной во время первого большого экономического подъема, уловил главный дух эпохи, провозгласив, что XIX в. принадлежал США, а XX в. будет веком Канады. Британский специалист по политэкономии Джон Хобсон[332], приехавший в Канаду в 1906 г., «пощупав стране пульс», сообщил, что «всего лишь за одно десятилетие она избавилась от робости, обретя безграничную уверенность и быстро растущую предприимчивость». С наблюдениями Хобсона полностью согласился Эрроль Бушетт[333], автор в высшей степени провокационной работы «Экономическая независимость Французской Канады» («L’Indépendаnce économique du Canada français», 1906), как, впрочем, и другие франкоканадские исследователи. Большинство из них подчеркивали озабоченность Бушетта тем фактом, что франкоканадцы следовали в русле имеющихся тенденций экономического развития, а отнюдь не направляли его. Бушетт писал: «Сегодня борьба за превосходство, которая идет между различными слоями нашего населения, а также среди народов нашего континента, разворачивается исключительно в экономической сфере».

История Канады первой половины XX в., как и история других индустриализирующихся стран, — это история общества, которое учится жить в обстановке перемен, обусловленных ростом экономики, и учится контролировать эти перемены. Экономический рост сопровождался социальными трениями и изменившимися отношениями между классами, полами и этническими группами. В Канаде возникли новые проблемы, связанные с интеграцией регионов в состав государства, с отношениями между франко- и англоканадцами, с определением того места, которое должны были занять в канадском обществе сотни тысяч новых иммигрантов. В этот период также постепенно возникает новая «модернистская» чувствительность в религии и культуре; кроме того, правительство все чаще, хотя и довольно неуверенно вмешивалось в экономическую, социальную и культурную жизнь страны. Первая часть того XX в., который «принадлежал канадцам», началась с имперской войны[334]; большой след в ней оставила Первая мировая война, а завершилась она Второй мировой войной. Оптимизм первых лет этого века сильно поубавился в связи с социальным кризисом, вызванным экономической депрессией 1930-х гг. Но даже война, во время которой произошел взрыв первой атомной бомбы, не смогла полностью рассеять сомнений в том, что в XX в. Канада все-таки получит свое.

В 1900–1912 гг. экономика Канады росла беспрецедентными темпами. Хотя в 1907 г. произошел небольшой спад, а в 1913 г. еще один спад, уже более сильный, потребности военного времени оживили экономическую активность, обеспечив рост и процветание вплоть до начала 1920-х гг. Финансирование этого предвоенного экономического подъема шло за счет сочетания крупномасштабных зарубежных инвестиций и успешной продажи за рубеж пшеницы — этой новой статьи экспорта Канады. Как ни это парадоксально звучит, становление индустриального урбанизированного общества в Канаде стало возможным благодаря успешному развитию аграрной экономики, основанной на производстве пшеницы. Экономическое процветание Канады в целом, без сомнения, зависело от ситуации в мировой экономике, которая обеспечивала источники инвестиционных поступлений и рынки для экспорта.

В числе изменений в международном экономическом климате, от которых Канада получила пользу, можно назвать рост интереса британских инвесторов к вывозу капитала в другие страны, увеличение спроса на канадские природные ресурсы и продовольственные товары в индустриальных странах, а также исчезновение фонда свободных земель (сельскохозяйственного фронтира) в США, что сделало Канаду более привлекательной для будущих поселенцев. Что касается инвестиций, то импорт капитала из Великобритании и других стран в Канаду вырос в 1901–1921 гг. в четыре раза, достигнув почти 5 млрд долл. Поскольку эти инвестиции, способствовавшие экономическому росту Канады, были произведены в то время, когда поднимались мировые цены, в особенности на сельскохозяйственную продукцию, и канадский экспорт превышал импорт, платежный баланс оставался под контролем, по крайней мере до 1913 г. Затем сокращение инвестиций из-за рубежа привело к экономическому спаду, серьезные последствия которого страна ощутила в 1914 г., однако после начала войны спрос на канадские товары снова вырос. Вместе с тем в послевоенные годы проявилась слабость канадской экономики, особенно ее зависимость от иностранного капитала и иностранных рынков.

В предвоенные годы увеличение зарубежных инвестиций в экономику Канады сопровождалось быстрым ростом спроса на канадскую продукцию за рубежом. И этот спрос совпал с изменениями в технологиях и транспорте, особенно со снижением ставок на океанский фрахт, что увеличило привлекательность канадских природных ресурсов и сельскохозяйственной продукции. Быстро расширяющаяся сеть железных дорог, новые технологии в горной промышленности, инновации в производстве оборудования для сельского хозяйства, а также выведение более твердых высокопродуктивных сортов зерна — все это способствовало выходу канадской продукции на мировой рынок, по мере того как возрастал спрос. Кроме того, растущее использование таких традиционных источников энергии, как уголь, и, что было гораздо важнее, освоение нового и богатого ресурса — гидроэлектроэнергии дали промышленным производителям возможность увеличить выпуск продукции и удовлетворить спрос растущего внутреннего рынка, защищенного высокими тарифами. Рост населения, увеличивавшегося за счет большого притока иммигрантов из Великобритании, континентальной Европы и США, обеспечивал страну мобильной, зачастую дешевой рабочей силой, армией жаждущих осваивать целину и готовым рынком для потребления отечественной продукции.

Возможно, самым поразительным фактом, характеризующим внешнюю торговлю Канады, было изменение структуры экспорта. В конце XIX в. главной статьей канадского экспорта была древесина, которую в основном поставляли лесопильни Онтарио, Квебека и Нью-Брансуика. Вслед за сыром из Онтарио и рыбой из Приморских провинций и Британской Колумбии список экспортных товаров пополняли крупный рогатый скот, ячмень, никель, уголь, фрукты и пушнина. К 1900 г. этот перечень уже изменился, так как ведущее место в нем заняла выращенная в прериях пшеница. Стоимость экспорта пшеницы и пшеничной муки выросла с 14 млн долл. в 1900 г. до 279 млн долл. в 1920 г. Главными покупателями этих сельскохозяйственных продуктов были Великобритания и континентальная Европа. Экспорт целлюлозы и бумаги, вывозимых в основном на рынок США, развивался медленнее, но и он резко вырос, когда в 1911 г. Соединенные Штаты отменили все пошлины. Теперь к экспорту пшеницы, пиломатериалов и рыбы прибавился растущий экспорт цветных металлов, преимущественно из Британской Колумбии и северной части Онтарио. Новой статьей вывоза, появившейся в результате инноваций в транспортной сфере, были автомобили. К 1920 г. Канада экспортировала легковые машины и грузовики на сумму 18 млн долл. Эти автомобили, как и другие экспортные промышленные товары, например резиновые и кожаные изделия, сельскохозяйственная техника, были изготовлены в Онтарио.

Все это свидетельствовало о том, что обещания отцов Конфедерации создать национальную экономику начали осуществляться. Центром этой экономики был Запад с его прериями, которые не только поставляли служившую «топливом» для экономики страны экспортную пшеницу, но также обеспечивали большую часть внутреннего рынка промышленной продукции. Более того, потребности Запада в транспорте выявили необходимость значительного расширения сети железных дорог. После 1903 г. железнодорожные компании «Кэнэдиэн Нозерн», «Гранд Транк Рейлуэй» и «Нэшнл Трансконтинентал» получили государственную финансовую поддержку для строительства новых веток. Протяженность канадских железнодорожных линий выросла с 29 тыс. км (18 тыс. миль) в 1900 г. до 63 тыс. км (39 тыс. миль) в 1920 г. Как показали последующие события, этот рост был избыточным и непродуманным. Впрочем, во время экономического подъема строительство железных дорог стимулировало добычу угля и железа, производство стали и железнодорожного подвижного состава. Вся эта деятельность способствовала появлению дополнительных производств в гаванях, строительству усовершенствованных каналов, расширению сети трамвайного сообщения и использованию других электрических транспортных средств, строительству дорог, общественных зданий и жилых домов. Какова бы ни была социальная и экономическая стоимость этого в значительной степени незапланированного и бесконтрольного бума в экономике, именно он послужил основой для материализма, оптимизма и национализма первых двух десятилетий ХХ в. А королевой того времени была пшеница.

Успешное использование сельскохозяйственного потенциала канадского Запада и его способности привлекать готовых рискнуть поселенцев зависело от успешности научного и технологического развития. Относительно короткий вегетационный период, который укорачивался по мере продвижения аграрного фронтира на север к реке Пис-Ривер, требовал выведения сортов пшеницы лучшего качества и с более коротким сроком вызревания. Сорт пшеницы «Ред Файф», выведенный в начале века, открыл список сортов, которые имели укороченный вегетационный период и повышенную урожайность. В 1911 г. появился сорт «Маркиз», а для выращивания в условиях северных прерий были выведены сорта «Гарнет» и «Риуорд». Выращивая пшеницу, нужно было постоянно бороться с ржавчиной[335], недостатком дождей и саранчой, и науке зачастую было не под силу преодолеть эти трудности.

С самых первых лет освоения прерий самой серьезной проблемой оставались скудость и ненадежность атмосферных осадков. Земли Треугольника Паллисера[336] на южных границах Саскачевана и Альберты можно было успешно обрабатывать только в условиях значительного количества осадков. В Альберте эта проблема была частично решена посредством ирригации, которую внедрили поселенцы-мормоны из США, тогда как другие земли были оставлены для разведения крупного рогатого скота.

В тех районах, где выращивали пшеницу, применяли «сухое земледелие», практиковавшееся на американском Западе и усовершенствованное учеными-агрономами из города Индиан-Хед в провинции Саскачеван. При этом способе для задержания влаги использовались парование, севооборот и неглубокая культивация. Для такого ведения сельского хозяйства были необходимы большие фермы, намного превышавшие те, которые существовали на востоке Канады, и модернизированная сельскохозяйственная техника, большое количество которой привозилось из США, а также поставлялось канадской компанией «Мэсси-Харрис». За плугами из закаленной стали и механическими жатками последовали паровые молотилки и — к началу Первой мировой войны — трактора, работавшие на бензине. Хотя растущая механизация сократила потребность в рабочей силе, сельское хозяйство по-прежнему оставалось производственной сферой, в которой было занято максимальное количество рабочих рук: в 1921 г. 37 % рабочей силы страны было занято в сельском хозяйстве, тогда как в промышленном производстве только 19 %.

Тем не менее выращивание пшеницы на западе страны — даже до 1921 г. — было в лучшем случае весьма ненадежным делом, а в худшем — рискованной игрой. Учитывая разные типы почв, экстремальные температуры и нерегулярное выпадение осадков, вряд ли стоит удивляться, что урожаи в Саскачеване составляли от 9 до 25 бушелей пшеницы с акра. В то время как пшеница первой категории «Северная» (Number 1 Northern) продавалась по высоким ценам, были годы, когда чуть ли не 90 % урожая этой культуры относилось к третьей категории (Number 3)[337]. К этому добавлялись колебания цен, установленных на так называемом свободном рынке в результате спекуляций на Виннипегской зерновой бирже. Фермер также зависел от произвольной, как ему казалось, системы ставок фрахта, прихотей железных дорог, произвола компаний, закупавших зерно, и не в последнюю очередь от действия протекционистских тарифов, увеличивавших цены на все, начиная с плугов и кончая одеждой для детей. То, что было в начале стоическими жалобами по поводу стихии или «Процентов», постепенно перешло в протестное движение аграриев, которое начнет активно расти после Первой мировой войны.

Хотя общий экономический рост в 1900–1921 гг. был налицо, он распределялся по регионам весьма неравномерно. Наиболее населенные провинции Онтарио и Квебек, в которых индустриальное развитие шло полным ходом уже в начале века, получали около 80 % новых инвестиций в промышленность и гидроэнергетику. Самые скромные объемы инвестиций в индустрию, что неудивительно, имели место в провинциях, расположенных в прериях. Однако и Приморские провинции, где уже существовали такие отрасли, как судостроение, производство текстиля и добыча угля, получали всего лишь 10 % вышеупомянутых инвестиций. Более того, такие хорошо развитые отрасли экономики Приморских провинций, как текстильная промышленность и добыча угля, все больше вовлекались в общенациональную экономику — сначала в результате инвестиций, а затем посредством поглощения их бизнесом Монреаля. По мере того как единые национальные ставки фрахта начали использоваться по всей стране, промышленникам Приморских провинций, находившимся на большом расстоянии от рынков сбыта своей продукции, стало все труднее бороться с растущей конкуренцией. Для экономики Новой Шотландии и Нью-Брансуика — провинций, которые не были в полной мере охвачены экономическим ростом в начале века, послевоенные годы были еще более тяжелыми. Поскольку угольная и сталелитейная отрасли промышленности испытывали трудности, в экономике Приморских провинций продолжался спад, начавшийся в середине XIX в. К 1920-м гг. жители этих провинций, так же как жители западных провинций, начали выражать глубокую неудовлетворенность тем, что национальная экономическая политика, как им казалось, благоприятствовала исключительно центральным провинциям.

Рост экономики в период, предшествовавший 1914 г., явился как причиной, так и следствием резкого увеличения населения Канады. В 1901 г. в стране проживало 5 371 315 человек; в последующие 10 лет рост населения на 34 % увеличил эту цифру до 7,2 млн человек, а к 1921 г. эта цифра выросла на 22 % и составила почти 8,8 млн человек. Как и экономический подъем, рост населения распределялся неравномерно по стране. Население Приморских провинций увеличилось лишь на 3 %, Британской Колумбии — на 9 %, прерий — на 49 %, Онтарио и Квебека — на 40 %. Хотя невозможно получить точные цифры, характеризующие движение населения в страну и из нее до 1921 г. (особенно из-за практически открытой границы между Канадой и США), очевидно, что Канада получила выгоду от притока в общей сложности приблизительно 1 млн человек. Это был невероятный скачок, однако не менее поразительным было этническое разнообразие этих людей.

Успех канадской иммиграционной политики после 1896 г. можно объяснить изменениями как в самой стране, так и за ее пределами. Так как большая часть дешевой пахотной земли в США к середине 1890-х гг. была занята, малонаселенные канадские прерии как магнит начали притягивать к себе людей, искавших новую жизнь. В число этих людей входило большое количество американцев, выгодно продавших свои фермы и отправившихся на север, для того чтобы наладить на этих дешевых землях прибыльное хозяйство для себя и своих детей. В предвоенные годы приблизительно одна треть всех поселенцев прибыла из районов, расположенных к югу от границы с США, — многие из них были канадцами, переехавшими на юг во время экономического спада конца XIX в. Их капитал и сельскохозяйственные машины, владение методом «сухого земледелия» и та легкость, с которой они адаптировались в знакомой им культурной среде, сделали этих новоприбывших американцев самыми успешными поселенцами, занятыми в сельском хозяйстве. Однако не все потенциальные поселенцы из США были радушно приняты в Канаде. Чернокожим американцам настойчиво и не без успеха рекомендовали воздержаться от переезда.

На международной арене успешной реализации канадской иммиграционной политики способствовали два фактора — рост цен на зерно и снижение ставок океанского фрахта, причем оба делали сельское хозяйство более прибыльным. Более того, увеличение количества приписанных к европейским портам судов для перевозки зерна дало им возможность на обратном пути охотно брать на борт иммигрантов. Условия перевозки трудно было назвать роскошными, зачастую на кораблях отсутствовали элементарные удобства и было грязно, но билет стоил дешево. С тех пор как набором иммигрантов стали заниматься в основном судовые компании, получавшие за каждого человека добавочное вознаграждение от правительства, «неиспользованные возможности» кораблей приобрели большое значение для заселения канадских прерий и привлечения рабочей силы в горнодобывающую и обрабатывающую промышленность, а также в строительство. В этой изменяющейся международной ситуации на сцену вышел уроженец канадского Запада Клиффорд Сифтон, полный решимости обратить неудачи иммиграционной политики предыдущих десятилетий в историю успеха.

Хотя Сифтон родился в Онтарио, юношей он переехал на Запад. Успешная карьера его отца в сочетании с собственными достижениями убедили его в том, что потенциал канадского Запада безграничен. Однако реализовать этот потенциал можно было только превратив покрытые травой прерии в возделанные поля, где росли зерновые. Для этого нужны были люди. Поработав в 1890-х гг. в правительстве провинции Манитоба, в 1896 г. Сифтон перешел в федеральный кабинет министров, став представителем Запада в кабинете «всех талантов» Уилфрида Лорье. В этом кабинете не было более энергичного, самостоятельно мыслящего или честолюбивого человека, чем Сифтон, кроме разве самого Лорье. Когда в 1905 г. Сифтон ушел из правительства, не сойдясь характером с Лорье, у него было несколько достижений, и самое главное из них — иммиграционная политика. Нельзя сказать, что Сифтон создал в этой сфере что-то новое, потому что он следовал общему курсу, выработанному его предшественниками. Его заслуга была скорее в том, что он вложил в это дело энергию и организаторские способности. Сосредоточив власть в своих руках, Сифтон набрал совсем новую группу чиновников, в большинстве своем либералов с Запада, которые были убеждены в том, что Канада, и особенно ее западная часть, является землей обетованной. Сифтон воспользовался Законом о гомстедах (1872), предлагавшим новым поселенцам 160 акров (65 га) целины с преимущественным правом на покупку еще четверти секции (640 акров) в обмен на регистрационный взнос в 10 долл.[338] После этого он разослал агентов и наводнил рекламой Великобританию, США и континентальную Европу.

Великобритания, традиционно служившая источником иммиграции, продолжала им оставаться: более трети всех тех, кто приехал в Канаду до 1914 г., были британцами. Однако эти люди имели существенно меньше земледельческого опыта, чем иммигранты из США или континентальной Европы. Это была самая разношерстная публика — от обедневших аристократов колонии Барра[339] в Саскачеване, попытавшихся в 1902 г. основать там маленькую Британию; детей-сирот, спонсируемых доктором Барнардо[340] и другими менее известными организациями; до представителей низших слоев среднего класса и рабочих, не хотевших жить в британском обществе с его резко очерченными классовыми границами. В то время как колония Барра была основана исходя из нереалистичных ожиданий ее лидеров, многие британские иммигранты стали успешными фермерами. Другая часть иммигрантов считала, что новая сельская жизнь предъявляет слишком высокие требования, фермы слишком изолированы друг от друга, а климат чересчур суров. Некоторые из них вернулись домой; очень небольшую часть депортировали из-за нарушений закона; третьи потянулись в небольшие городки и крупные центры, где нашли работу в промышленности или в качестве домашней прислуги. Хотя в некоторых объявлениях встречалась приписка «англичан на работу не берем», так как некоторые работодатели считали, что англичане слишком требовательны или высокомерны, большинство британцев вписалось в новое общество относительно легко. Британским иммигрантам, так же как и перебравшимся из США, помог ассимилироваться их культурный багаж, и они в числе первых вошли в костяк канадского общества.

Принципиально новым моментом иммиграционной политики Сифтона были скоординированные усилия по привлечению поселенцев из континентальной Европы, и особенно из Восточной Европы. Хотя до 1896 г. в Канаде имелись небольшие поселения меннонитов и исландцев, только в начале XX в. удалось найти и переправить в страну большое количество людей, не говорящих по-английски. В эту группу входили немцы, скандинавы, австрийцы, а также немногочисленные франкоговорящие переселенцы из Бельгии и Франции. Однако больше всего среди всех них выделялись люди, называвшиеся «русинами». Эти иммигранты, говорившие на славянских языках, были в большинстве своем крестьянами, известными как «люди в овчинных тулупах»; они происходили из польской части Австро-Венгерской империи и России. В конце концов, их большая часть стала называть себя «украинцами». Поощряемые агентами Сифтона, которым было поручено искать потенциальных поселенцев, имевших опыт ведения сельского хозяйства, крепкие спины и плодовитых жен, они поселились в довольно однородных по своему этническому составу общинах около Дофина (Манитоба) и Йорктона (Саскачеван), а также в районах вокруг Эдмонтона[341].

Этих людей привлекли «вНьн! землг», и хотя они часто выбирали участки в холмистой, покрытой лесом местности, потому что она была похожа на их родину, почва там порой бывала бедной и неплодородной. Из-за своей изначальной бедности эти иммигранты часто были вынуждены несколько первых лет работать не в сельском хозяйстве, а в горнодобывающей промышленности, на строительстве железных дорог, на лесозаготовках. Отсутствие квалификации, языковые проблемы и прежде всего нужда этих поселенцев в заработке привели к тому, что они часто становились наиболее эксплуатируемыми «людьми из бараков», работали по многу часов за низкую плату и жили далеко от своих жен и семей в холодных, порой кишащих насекомыми сараях. Другая часть этих иммигрантов, живших в одиночку или с семьями, перебивалась случайными заработками в быстро растущих городских районах, особенно на Западе. Там, в таких местах, как северная часть Виннипега, по другую сторону железнодорожной колеи на съемных квартирах и в бараках бок о бок жили новые иммигранты и «классические» бедняки. Эти люди изо всех сил старались заработать и скопить денег, чтобы купить орудия труда и запасы продовольствия, необходимые для того, чтобы приступить к созданию фермы. (По некоторым оценкам, для заведения самого скромного хозяйства — пары тягловых волов, дойной коровы, семян, плуга — нужно было иметь 250 долл., а для тех, кто хотел жить в чем-то получше землянки, эта цифра возрастала до 600— 1000 долл.). Эти трущобы вряд ли были лучше ночлежек: в них царили теснота, грязь, безработица, дешевый алкоголь и проституция. Эти условия лишь отчасти скрашивались деятельностью городских благотворительных организаций и тем фактом, что дети иммигрантов могли посещать школу.

Жизнь в сельских поселениях была более сносной, хотя и не менее напряженной. Здесь новые поселенцы могли положиться друг на друга в трудные времена. Они не чувствовали себя слишком одиноко в новой стране, потому что рядом были люди, говорившие с ними на одном языке. Хотя деятельность священников Русской православной церкви иногда могла вызывать озлобление и разногласия[342], религия или по крайней мере Церковь играла важную роль в облегчении жизни иммигрантов в новых условиях. Во многих общинах в прериях церковный купол в виде луковки вырисовывался на небе как духовный противовес резким геометрическим формам элеваторов, ставших символом земных амбиций человека прерий.

В то время как незнакомый язык и чуждые традиции украинцев и других иммигрантов европейского происхождения часто заставляли франко-и англоговорящих канадцев задаваться вопросом, на скольких языках будет говорить Канада в результате политики Сифтона, первой группой, вызвавшей наиболее злобные антииммигрантские настроения, стали духоборы[343] или по крайней мере небольшая их часть. В 1898 г. при помощи Льва Толстого и профессора Университета Торонто Джеймса Мейвора около 7,4 тыс. духоборов заключили с правительством доминиона соглашение о выделении им участка размером приблизительно 40 тыс. акров (16 тыс. га) земли в Саскачеване около Йорктона. Это соглашение включало признание того, что члены этой группы исходя из своих убеждений отказываются от несения военной службы. Хотя большинство духоборов были мирными, трудолюбивыми поселенцами, в 1902 г. произошел конфликт, который привел к возникновению радикальной секты. Эти верующие в Тысячелетнее Царство Христа отправились в долгое путешествие по направлению к Виннипегу, очевидно, в исступленных поисках «земли обетованной». Однако этот переход «Сынов свободы» («Свободники») закончился холодной зимой в прериях. Мир между фракциями этого сообщества был восстановлен, когда приехал недавно отпущенный из сибирской ссылки глава секты Петр Веригин. «Петр Господний», как его называли, мог контролировать своих последователей, но был не способен рассеять подозрения и враждебность, возникшие у многих жителей западной Канады из-за странствий «Сынов свободы». По мере заселения прерий недовольство духоборами росло, особенно среди тех, кто жаждал получить их обширные земли, принадлежащие общине. Когда в 1905 г. почти половина этих земель была конфискована, после того как по религиозным соображениям духоборы отказались принести воинскую присягу, радикально настроенные члены секты еще раз провели демонстрацию. Веригин смог принять и этот вызов, взяв несогласных под свой контроль. Он решил также, что нужно построить новое поселение, в этот раз на большом участке земли в долине реки Кутеней в Британской Колумбии. Там, уже после того как в середине 1920-х гг. Веригин умер, у «Сынов свободы» появились новые затруднения, но большая часть общины жила тихо и процветала.

Духоборы и украинцы были самыми заметными группами среди многочисленных новых этнических сообществ, представители которых решили обустроиться в Канаде. Когда эти группы начали прибывать, у руководства страны не было какой-либо определенной политики относительно будущего их культур, хотя в общем предполагалось, что они будут ассимилироваться и станут частью доминирующего британского большинства. Один из протестантских лидеров канадского Запада заявил: «Мы должны проследить за тем, чтобы цивилизация и идеалы ЮгоВосточной Европы не были перенесены на нашу девственную почву и не укоренились в ней». Процесс ассимиляции был частично добровольным, частично вынужденным. Главным инструментом адаптации к англоговорящему миру была система государственного образования, за исключением Квебека и тех районов других провинций, где проживало значительное франкоязычное меньшинство. Безусловно, приток людей, говорящих на многих языках, порождал стремление к языковому единообразию, которое угрожало франкоговорящим группам, живущим за пределами Квебека. Когда в 1905 г. были образованы провинции Саскачеван и Альберта, существование римско-католических школ и использование французского языка допускалось там весьма ограниченно; в 1918 г. все это вообще исчезло в результате нескольких школьных «реформ». И в Манитобе, где с 1897 г. было разрешено преподавание на многих языках, и в Онтарио, где в младших классах долгое время можно было обучать детей на французском языке, межэтнические трения времен Первой мировой войны привели к ликвидации этих привилегий. За исключением Квебека, Канада должна была стать англоговорящей страной.

В то время как школьная система сделала изучение английского языка обязательным, что большинство иммигрантов, возможно, воспринимало как ключ к социальной мобильности, существовали также учреждения на добровольных началах, которые своей деятельностью способствовали процессу ассимиляции. Важную роль играли основанные Протестантскими церквами миссионерские организации. Методисты, пресвитериане, англикане и Армия спасения — все они имели специальные отделения «внутренней миссии», которые популяризировали протестантизм и «канадинизм» среди «иностранцев». В 1908 г. издание методистов «Мишенари Аутлук» («Missionary Outlook») выразило мнение, широко распространенное среди англоканадских протестантов:

Националистические, протестантские и гуманистические инициативы соединились в стремлении «канадизировать» новых иммигрантов, будь то благотворительная организация «Фред Виктор» в центре Торонто, «Миссия всех народов» (All Peoples’ Mission)[344] на северной окраине Виннипега, Мемориальная больница Макдугалла в городе Пакан (провинция Альберта) или созданный для обучения людей из трудовых лагерей Колледж Фронтира (Frontier College)[345]. Это была трудная задача, и к началу войны в 1914 г. она была далека от решения. Главная причина состояла в том, что население Канады в то время было недостаточно большим, чтобы «переварить» ежегодно прибывавшие волны новых поселенцев.

Какими бы разнообразными ни были языки, на которых говорили канадцы в начале XX в., цвет кожи у них был почти одинаковым. Коренные народы были оттеснены в резервации; чернокожих не принимали, исключение составляли небольшие общины в Новой Шотландии, Монреале и на юге Онтарио; въезд китайцев, японцев и даже жителей Индии — страны, входившей в состав Британской империи, — был строго ограничен. Как выяснилось в ходе антиазиатских волнений в Ванкувере в 1907 г., присутствие даже небольшого числа азиатов вызывало большую враждебность со стороны белого населения. Поэтому и выходцы из Южной Европы были нежеланными гостями в стране, чье представление о себе самой зиждилось на принципе «истинный Север, сильный и свободный»[346]. Даже такой убежденный сторонник канадской этнической мозаики, как пастор Дж. Ш. Вудсворт[347], основатель «Миссии всех народов» в Виннипеге, считал необходимым проводить различие между желательными иммигрантами с севера Италии и «больными и преступными итальянцами с юга».

Тот факт, что лучше всего для описания новой Канады подходило слово «мозаика», а не «плавильный котел», не мог скрыть иерархического характера межэтнических отношений. Доминирующими группами были англичане и в меньшей степени французы. Эдмунд Брэдуин, который провел тщательное исследование положения «людей из ночлежек» в начале 1920-х гг., обнаружил наличие двух определенных этнических классов. Один класс состоял из «белых», т. е. родившихся в Канаде французов и англичан, англоговорящих иммигрантов и некоторых скандинавов; все они были квалифицированными работниками и получали хорошую зарплату. Второй класс составляли «иностранцы», которые «безропотно делали всякую грязную и тяжелую работу». Таким образом, классовые и этнические различия часто совпадали, тогда как в растущих крупных городах новые иммигранты были зачастую отделены от других групп, в особенности от англоговорящего среднего и рабочего класса. В большинстве крупных городов были районы, похожие на северную окраину Виннипега, «Уорд» в Торонто или «город у подножия холма» в Монреале — гетто для иностранных рабочих и их семей. Вот как один рабочий описывал типичное жилище в северной части Виннипега:

Жизнь новых поселенцев в Канаде часто могла быть лучше, чем у них на родине, но для многих она была такой только потому, что они продолжали верить в будущее.

Быстрое заселение сельскохозяйственных земель на западных равнинах несколько оттеснило на задний план еще одно поразительное явление, характерное для правления Уилфрида Лорье, — бурный рост главных городов Канады. Именно этот фактор, а не заселение сельских районов имел важные и далеко идущие последствия для развития страны. В 1901 г. примерно 60 % населения Канады проживало в сельской местности; за два последующих десятилетия эта цифра снизилась на 10 %. Даже на аграрном Западе рост крупных городов был впечатляющим. В этот период выросли такие города, как Эдмонтон, Калгари, Реджайна и Саскатун. В 1901 г. население Эдмонтона составляло немногим больше 4 тыс. человек, а к 1921 г. оно превышало 58 тыс. человек. Виннипег, население которого увеличилось с 42 тыс. человек до почти 180 тыс. человек, рос более высокими темпами, чем любой сельскохозяйственный район Манитобы. Численность жителей Ванкувера увеличилась в пять раз. Монреаль и Торонто, два самых больших города страны, удвоили свое население. Хотя урбанизация Приморских провинций проходила гораздо медленнее, устойчивый рост демонстрировали Галифакс и Сент-Джон. Приток населения в города происходил из двух источников. Многие, особенно те, кто принимал участие в появлении стремительно растущих городов, приехали в страну недавно. Рост городов в Центральной Канаде также подпитывался новыми иммигрантами, но не менее важной была миграция в города населения из сельских районов. К 1911 г. Квебек и Онтарио стали преимущественно урбанизированными провинциями, и эту тенденцию ускорил промышленный рост военных лет.

Быстрое развитие городов открывало новые возможности для агентов по недвижимости, предъявляло новые требования к органам городского управления и создавало новые социальные проблемы. Хотя в таких старых городах, как Галифакс и Монреаль, богатые пригороды соседствовали с низкокачественным жильем для рабочего класса, давление со стороны новых горожан приводило к строительству жилья в пригородах, как, например, в районе Мезоннёв в Монреале, а также на западной и северной окраинах Торонто. Население Вердена, рабочего пригорода Монреаля, за первое десятилетие XX в. выросло с 1,9 до 12 тыс. человек. Между отдаленными окраинами и городскими фабриками и учреждениями начали ходить электрические трамваи. Все большая доступность дешевого электричества привела к широкому использованию освещения в домах и на промышленных предприятиях. Развитие телефонной связи также повышало экономическую эффективность работы и домашний комфорт. Один из посетивших Виннипег в 1906 г. писал: «[Город] изобилует всеми современными удобствами: трамваями, электричеством и т. д. Новый клуб “Манитоба”, где городские магнаты собираются на ленч, обладает всем мыслимым комфортом и “элегантностью”, а магазин, открытый торонтской компанией Итона[348], занимает целый квартал…». Господствовавший в этом столетии дух бурного развития охватил все крупные центры и многие города поменьше. Претензии на самые лучшие городские сооружения, на самые низкие налоги, на самую здоровую рабочую силу и на разные другие чудеса получали самое нескромное выражение. Патриоты Виннипега называли свой город «канадским Чикаго», тогда как патриоты Мезоннёва с не меньшей решимостью присвоили своему городу титул «канадского Питтсбурга»:

Прогресс подразумевал рост, и городские общины часто были готовы предоставлять налоговые льготы и субсидии, чтобы привлечь новые отрасли промышленности. Для городских руководителей, часть которых получала прямую выгоду от продажи незанятых земель, строительства фабрик или жилой застройки, дешевая энергия, трамвайные линии и увеличивающаяся численность рабочей силы были важнее доступного жилья, школ и парков. Поэтому по мере роста городов множились и социальные проблемы. Постоянно не хватало жилья, особенно такого, которое было бы по карману рабочим. Государственный чиновник сообщал в 1904 г., что в Торонто «не найти пригодного для проживания дома, который не был бы занят, и очень часто многими семьями». Подобная ситуация в разной степени имела место буквально в каждом крупном городе, несмотря на то что в 1901–1911 гг. в Канаде было построено 400 тыс. новых жилых зданий. Вот как объясняли ситуацию в 1913 г.:

Жилье было не единственной проблемой перенаселенных городских территорий. Канализация, чистота питьевой воды, здравоохранение, образование, парки, места проведения досуга — все эти проблемы требовали внимания. Отсутствие качественных очистных сооружений, потребление молока, не подвергавшегося пастеризации, и неэффективные программы здравоохранения способствовали высокой детской смертности и невероятному количеству смертей от инфекционных заболеваний. В Торонто в 1911 г. от заразных болезней умирали каждые 11 младенцев (в возрасте до года) из тысячи, а от болезней органов пищеварения — 44 из тысячи. Подобные цифры заставили доктора Хелен Макмёрчи констатировать в докладе о младенческой смертности: «…канадские крупные города все еще по большей части нецивилизованны — в них нет ни вымощенных должным образом улиц, ни хорошей канализации, ни пригодной для питья воды, ни оборудованных учреждений здравоохранения».

Эти и другие городские проблемы не проходили незамеченными теми, кого они непосредственно касались, хотя эти горожане зачастую не имели права голоса и почти не могли протестовать. Поняв, как страдают горожане и какой урон окружающей среде наносит хаотичная застройка, активная группа канадцев, принадлежащих к среднему классу, подняла свой голос с требованием реформ. Эти реформаторы, настаивавшие на том, чтобы были произведены изменения в органах городского управления социальными условиями, действовали из противоречивых побуждений поисков собственной выгоды и альтруизма. С одной стороны, те самые деловые и политические лидеры, которые возглавили кампанию за развитие городов, в конце концов, признали, что города без нормальной водоочистной системы и должных санитарных условий, без жилья соответствующего уровня, без доступных парков и школ никогда не смогут произвести на свет здоровую и довольную жизнью рабочую силу, необходимую для достижения экономического прогресса. В результате бизнесмены часто брали на себя инициативу, требуя, чтобы местные власти принимали меры для улучшения городских условий. Также предпринимались попытки запретить проституцию и нелегальную продажу алкоголя, хотя, как и в случае с другими реформами, успех этих начинаний зависел от конкретного города. Организовывались также кампании по искоренению коррупции среди городских чиновников и по осуществлению общественного контроля над некоторыми частными коммунальными предприятиями, как, например, трамвайными линиями и электростанциями. Стивен Ликок выразил дух реформ в деловой сфере в своей замечательной, полной иронии главе «Великая борьба за чистое правительство» из книги «Путешествие с праздным богачом по сельским местам».

Самым большим триумфом «городского популизма» в эти годы стала успешная кампания по созданию в Онтарио муниципальной системы распределения гидроэлектроэнергии. Эту кампанию возглавил Адам Бек — бывший промышленник, занимавшийся производством коробок для сигар, затем ставший политиком. Он создал коалицию из муниципальных руководителей, бизнесменов, сторонников общественной собственности, рабочих лидеров и священников, чтобы доказать, что такая естественная монополия, как электроснабжение, должна принадлежать всему сообществу, а не частным владельцам. А если этот чудодейственный «белый уголь» должен быть одинаково доступен всем жителям Онтарио для промышленных и домашних нужд, то он непременно должен находиться под государственным контролем. Эта общественная кампания начала приносить плоды в 1905 г., когда Бека включили в новое консервативное правительство провинции. Через пять лет общественная собственность стала реальностью. Хотя некоторые деловые круги, вытесненные из этой прибыльной сферы, резко критиковали «Онтарио Гидро»[349] как социалистический проект, большинство жителей провинции приняли его, поскольку он обеспечивал дешевой энергией всю развивавшуюся промышленность провинции.

Если бизнесмены вроде Адама Бека требовали реформ исходя из смешанных побуждений — «филантропия плюс пять процентов», по меткому выражению монреальского бизнесмена-реформатора Герберта Эймза, то в аморфном реформаторском движении были и другие деятели, чья мотивация была не менее сложной. Это были мужчины и женщины, миряне и клерикалы, реформистская риторика которых была основана на убеждении в том, что общество нужно судить по нормам христианской морали. Начиная с последних десятилетий XIX в. церковные лидеры Канады занимались решением двух проблем. С одной стороны, изменения, произошедшие в науке, философии и истории, особенно дарвинизм и историческая критика Библии, заставили разные Церкви занять оборонительную позицию. В то же время социальная несправедливость, вызванная индустриализацией, требовала, чтобы проповеди выражали более четкое социальное послание в целях сохранения паствы, особенно из числа рабочих. Перед лицом этих вызовов многие церковные лидеры, особенно протестанты, начали трансформировать христианское учение в «социальное Евангелие», которое в своей самой радикальной форме свело христианство к формуле, предусматривавшей построение Царства Божия на земле. Более умеренная форма этого течения подчеркивала острую необходимость коренным образом изменить общество с помощью социальных реформ. На основе этих общих идей появились требования обеспечить безопасные условия труда в промышленности, разработать законодательство, касающееся здравоохранения, запретить производство и продажу алкоголя, детский труд и проституцию, «канадизировать» иммигрантов, предоставить избирательные права женщинам, а также провести множество других реформ. Идеалы социального христианства вдохновляли Генри Харви Стюарта из Нью-Брансуика, Джеймса Симпсона из Торонто, членов Лиги политического равенства Манитобы (Manitoba Political Equality League), а также реформаторов практически всех частей протестантской Канады. Канадки, такие как суфражистка Нелли Маккланг[350], утверждали, что как только женщины получат право голоса, армия праведности пополнится новым батальоном. Она писала: «В церкви до сих пор доминируют мужчины, и религиозные догматы получают маскулинную интерпретацию. Я думаю, что протестантская религия многое потеряла, когда оставила идею о материнской ипостаси Господа».

Дух христианского реформизма изначально пронизывал женское движение в таких организациях конца XIX в., как «Женский христианский союз трезвости», «Христианская ассоциация молодых женщин» и «Национальный совет женщин Канады». Некоторые женщины, например доктор Эмили Стоу, которой пришлось получать образование в США, чтобы стать первой в Канаде женщиной-врачом, и ее дочь доктор Огаста Стоу-Галлен, начали требовать предоставления женщинам права голоса и равных с мужчинами прав в области образования еще в XIX в. Журналистка и воинствующая феминистка из Торонто Флора Макдональд Денисон, ведущая в Западной Канаде женщина-репортер сельской хроники Кора Хайнд, журналистки из Манитобы Лиллиан Б. Томас и ее сестра Фрэнсис Бейнон, а также писательница из Альберты Эмили Мёрфи, которая в 1916 г. стала первой во всей Британской империи женщиной — полицейским магистратом (муниципальным судьей), — все они считали, что женщины могут сыграть особенную роль в развитии канадского общества. Хотя их программа реформ была обширной, ее первым пунктом было получение равного права голоса. Эта цель была достигнута во время Первой мировой войны, и не последнюю роль в ее достижении сыграло то, что в военное время многие женщины стали работать. Первой провинцией, давшей канадкам право голоса в 1916 г., стала Манитоба, а затем ее примеру последовали все остальные провинции, за исключением Квебека. Часть женщин получила возможность проголосовать на федеральных выборах 1917 г.[351], а по новому избирательному закону 1918 г. избирательное право было предоставлено всем женщинам.

Женское движение Французской Канады также было основано на христианстве — в этом случае на постулатах социального католицизма, но это движение пошло другим путем. Поскольку руководство Католической церкви упорно сопротивлялось суфражистскому движению (и франкоканадские националисты осуждали его как «англосаксонское»), активистки вроде Мари Лакост Жерен-Лажуа сконцентрировали свои усилия на повышении правового статуса женщин и расширении их возможностей в сфере образования. В Квебеке, где именно Церковь предлагала альтернативу женщинам, предпочитавшим работу браку, монахини часто выступали бок о бок со своими мирскими сестрами в поддержку улучшения условий жизни женщин. Однако лишь в 1930-х гг. жительницы Французской Канады под руководством Терезы Касгрен начали объединять усилия, чтобы получить право голоса на провинциальном уровне. Эта цель была достигнута в 1940 г., хотя участвовать в федеральных выборах они могли с 1917 г.

Проблемы женщин были далеко не единственными из тех, что стояли перед Римско-католической церковью. С 1890-х гг. она пыталась выработать доктрину, которая отвечала бы потребностям нового индустриального общества. В начале ХХ в. в Квебеке, а также среди англоговорящих католиков возросло влияние проповедей папы Льва XIII, прозванного «папой рабочих». Его учение легло в основу идеалов националистического движения Анри Бурасса; им же руководствовались приходские священники во многих промышленных городах, поощрявшие создание католических профсоюзов и кредитных организаций. В христианском реформистском движении, «социальном Евангелии» и социальном католицизме непритворное сочувствие угнетенным сочеталось со стремлением защитить существующие институты и убеждения. В конце концов, лидеры делового мира преуспели больше церковных. Однако в краткосрочной перспективе неимущие получили больше от тех реформ, которые были инициированы приверженцами христианских идеалов, чем от тех, которые продвигала экономическая элита.

Рабочий класс Канады не хотел оставлять свою судьбу целиком в чужих руках. Главным средством самозащиты для него были профсоюзы. В то время как отдельные рабочие союзы существовали в Канаде с начала XIX в., в масштабе всей страны профсоюзное движение начало развиваться только в конце столетия: в 1880-е гг. в стране появились представители организации «Орден рыцарей труда»[352], а в 1890-х гг. — Американской федерации труда (АФТ)[353]. К началу ХХ в. около 20 тыс. канадских рабочих были членами профсоюзов, причем более 60 % из них состояли в АФТ. К 1902 г. отделение этой организации взяло под свой контроль Профессиональный и рабочий конгресс Канады (ПРКК), так что в независимых канадских профсоюзах и зарождающихся католических профсоюзах Квебека состояло лишь небольшое количество рабочих. Господство АФТ объяснялось нескольким факторами: возвращением в Канаду людей, которые были членами профсоюзов в США, притоком в страну американского капитала и бизнеса, а также желанием канадских рабочих иметь такие же условия, как в Соединенных Штатах. Однако борьба за то, чтобы объединить в профсоюзы канадских рабочих (даже квалифицированных), была длительной и трудной — большинство из них оставалось вне профсоюзов. Тем не менее забастовки были массовыми, зачастую ожесточенными и охватывали почти все отрасли промышленности: рабочих хлопчатобумажного производства в Валлифилде (провинция Квебек), шахтеров островов Кейп-Бретон и Ванкувер, железнодорожников «Гранд Транк Рейлуэй» и телефонисток «Белл Телефоун». В этой ситуации часто находились оправдания для использования ополчения, чтобы заставить рабочих вернуться на работу, а штрейкбрехерство было весьма распространенным явлением.

Правительство медленно реагировало на перемены. В 1900 г. было создано Министерство труда, функция которого состояла главным образом в сборе информации. Основная часть законодательных актов была принята в 1907 г., после того как годом раньше из-за забастовки на угольных шахтах Альберты начались серьезные перебои в поставках топлива в зимний период. Закон о рассмотрении споров в промышленности (Indusrtial Disputes Investigation Act), разработанный заместителем министра труда Уильямом Лайоном Маккензи Кингом[354], предусматривал как лучшие методы для поддержания мира в промышленности «период обдумывания» и согласительные процедуры. Учитывая тот факт, что профсоюзное движение тогда было слабым, можно предположить, что данный законодательный акт помог некоторым профсоюзам завоевать признание. В то же время ограничение забастовок, вероятно, не давало рабочим возможности добиваться повышения зарплаты и улучшения условий труда. Задачей Закона о рассмотрении деятельности картелей (Combines Investigation Act) 1910 г. было предотвращение усилившейся тенденции к слияниям в бизнесе, но этот закон оказался неэффективным. Правительство Лорье лишь неуверенно признавало необходимость расширения своего участия в тех социальных и экономических преобразованиях, которые уже происходили в Канаде.

Таким образом, в то время как в течение первого десятилетия XX в. численность рабочих быстро росла, в профсоюзах состояла относительно небольшая их часть. Большинство трудящихся получали зарплату, размер которой определялся только работодателями, и находились в условиях, которые они почти не могли контролировать. Если к этим факторам прибавить сезонный характер занятости во многих отраслях промышленности, отсутствие страхования на случай безработицы и бесплатной медицинской помощи, то вполне можно сказать, что рабочие часто жили на грани нищеты. В 1913 г. был сделан подробный расчет бюджета для семьи из пяти человек. В целом он составил чуть больше 1,2 тыс. долл. в год, что было намного больше годовой зарплаты неквалифицированного рабочего. Это объясняет, почему большое количество женщин и детей вынуждены были искать работу, за которую они получали меньше, чем мужчины. Именно наличие «дешевой» рабочей силы помогало снижать зарплату мужчинам. Это также означало, что дети рано бросали школу, чтобы пополнять семейный бюджет. Отсутствие образования навсегда обрекало их на низкооплачиваемую работу.

Несмотря на эти тяжелые условия или, возможно, из-за них рабочие редко оказывались восприимчивыми к предложениям осуществить радикальные изменения в социальной сфере. В большинстве крупных городов Канады имелись приверженцы различных форм социализма, от революционного марксистского до реформистского христианского. Но это были маленькие сектантские группы, зачастую боровшиеся друг с другом так же ожесточенно, как они боролись с враждебным им капитализмом. В силу этих причин более радикальные профсоюзные группы, например «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ)[355] и Западная федерация шахтеров[356], оказывали некоторое влияние на рабочих, занятых самым тяжелым трудом, в частности шахтеров Британской Колумбии. Однако по большей части рабочие действовали спонтанно и просто старались выжить. Члены ПРКК часто обсуждали политические вопросы, но не предпринимали прямых политических действий. Вместо этого они предъявляли федеральному правительству ежегодный список требований, которые вежливо выслушивались, после чего все расходились в ожидании следующей встречи. В ПРКК доминировали представители профессий, требующих более высокой квалификации и лучше оплачиваемых, поэтому он все больше отдалялся от менее благополучного большинства рабочих. Однако постепенно нараставшее недовольство рабочих вылилось в радикальные действия только после окончания Первой мировой войны. И лишь в 1930-х гг. появилась серьезная организация, объединившая неквалифицированных рабочих.

Сэр Уилфрид Лорье (был посвящен в рыцари во время «бриллиантового» юбилея королевы Виктории в 1897 г.) — человек, который провозгласил притязания Канады на XX в.[357], — был первым в истории страны премьер-министром франкоканадского происхождения. После десятилетий бесплодной борьбы в Квебеке его Либеральная партия наконец нашла формулу успеха — притягательность местного уроженца, хорошая организация и умеренность в политике. Утонченный и красивый, владевший французским и английским языками Лорье был всеобщим любимцем и в Английской Канаде. Если когда-то, защищая Луи Риэля, он казался слишком франкоканадцем, то теперь он превратился в «настоящего» канадца, желавшего погреться в лучах славы заходящего имперского солнца и не стремившегося слишком сильно настаивать на правах католиков и франкоязычных школ. Однако за обаятельной и элегантной внешностью (становившейся еще более элегантной, по мере того как серебрилась грива его волос) и красноречивой риторикой скрывались проницательный ум и железная воля.

В 1896 г. Лорье сформировал блестящий кабинет министров, состоявший из влиятельных представителей каждого региона. Он знал, что талант и честолюбие идут рука об руку, и был готов управлять умело и твердо. Ключом к успеху Уилфрида Лорье, как, впрочем, ранее и Джона А. Макдональда, была его способность привлечь в кабинет людей, имевших разные интересы, и заставить их работать в команде (естественно, речь шла только о мужчинах, так как до 1917 г. женщины не имели права голоса, не говоря уже о возможности стать министром). Особую важность для Лорье имела гармонизация интересов и настроений франко-и англоканадцев. По мере того как страна росла, эта задача усложнялась, так как региональные запросы добавились к межэтническим трениям, религиозному соперничеству и классовым конфликтам. В течение пятнадцати лет Лорье проявлял себя непревзойденным мастером своего дела в бурной политической борьбе. Однако к 1911 г. даже он не мог больше контролировать ситуацию.

В первые годы пребывания Лорье у власти главные проблемы управления были связаны с отношениями между франко- и англоканадцами. В своей предвыборной программе Лорье обещал, что «солнечный путь» поможет разрешить кризис, связанный с раздельными школами в Манитобе. Он надеялся, что в 1897 г. ему удалось уладить этот вопрос, но надежда оказалась тщетной. В 1905 г. произошел новый скандал по поводу того, в какой мере следовало законодательно гарантировать права католиков и франкоязычных граждан при создании провинций Саскачеван и Альберта. В результате этой борьбы этнические меньшинства на Западе страны получили лишь минимальную защиту, а Лорье потерял Сифтона, а также доверие многих англоканадцев и даже некоторых франкоканадцев.

Более неоднозначным, чем проблема прав меньшинств, оказался деликатный вопрос обязательств Канады как члена Британской империи. Англо-бурская война и противоречивая ситуация, сложившаяся вокруг участия в ней Канады, предвещали бурю. Хотя Анри Бурасса, внук Луи-Жозефа Папино (лидера повстанцев в 1837 г.), был избран в парламент в 1896 г. как сторонник Лорье, он отказался поддерживать компромиссную политику премьера относительно Южной Африки. Затем Бурасса решил предупредить канадцев, в особенности франкоканадцев, об опасности империализма. Не менее опасным он считал отказ Лорье дать четкое определение отношениям Канады с Великобританией. Выступая от имени группы молодых националистов из Канадской националистической лиги (La Ligue nationaliste canadienne), Бурасса выдвинулся в качестве главного выразителя интересов франкоязычных меньшинств, противника участия Канады в империалистических войнах и критика того, что он называл излишним урбанистическим и промышленным развитием Квебека. Уилфрид Лорье одновременно боялся этого грозного противника и восхищался им, зная, что Анри Бурасса выражал мнение франкоканадцев, по крайней мере в том, что касалось империи. Кроме того, тесная связь Бурасса с церковными лидерами Квебека рисовала в воображении Лорье угрозу оживления клерикального национализма, с которым он боролся до 1896 г.

В то время как жители Квебека поддерживали позицию Бурасса относительно того, что Канаде не следует участвовать в имперских войнах за пределами Северной Америки, англоканадцы связывали интересы своей страны с Британской империей. Поэтому многие англоканадцы жаждали национального самоутверждения посредством активного участия в имперских делах. Молодой Уильям Лайон Маккензи Кинг писал в разгар споров об англо-бурской войне: «Нет сомнения в том, что наступил век Империализма. Мы еще увидим в Вестминстере (лет этак через двадцать пять) своего рода Имперскую Ассамблею — величайшую из когда-либо известных в мире федераций». Лорье, личные симпатии которого, естественно, были на стороне франкоканадцев, знал, что единство страны и длительный успех его партии зависят от того, насколько ему удастся избежать проблем, вызывающих прямое столкновение франко-и англоканадцев. Поэтому он разработал стратегию, сочетавшую уклончивую риторику с решимостью избегать вовлечения в схемы, которые предполагали бы участие в общих проектах по защите империи или содержали хоть какие-нибудь намеки на выработку централизованной имперской политики. Таким образом, критики политики Уилфрида Лорье в Канаде были разочарованы ее двусмысленностью. Бурасса пренебрежительно называл Лорье «болтунишкой Уилфи», а некоторые англоканадцы считали, что ему больше походит прозвище «сэр Нетфрид»[358].

Сложность достижения консенсуса среди канадцев относительно места страны в Британской империи стала в полной мере очевидной, когда после 1909 г. усилилась напряженность между Великобританией и Германией. Великобритания, имевшая в это время превосходство на море и болезненно воспринимавшая вызов со стороны растущего флота кайзера Вильгельма II, решила надавить на доминионы, с тем чтобы заставить их принять большее участие в обороне. Это решение было достаточно разумным, поскольку в действительности доминионы получали выгоду от участия в имперской системе обороны. Для некоторых канадцев, включая большинство франкоканадцев, подходящий ответ был несложным: нужно создать объединенную, экономически сильную Канаду, и если это необходимо, усилить оборону собственной территории. Вклад Канады в имперскую безопасность будет состоять в обеспечении самообороны. Однако многие англоканадцы не соглашались с этой точкой зрения — для них наилучшей защитой империи была бы общая имперская военная система, в которую каждый доминион делал прямые вложения. К этому часто добавлялось утверждение, что Канада должна принимать участие в определении имперской политики.

Кризис 1909 г. в англо-германских отношениях заставил Лорье начать действовать. Под давлением оппозиции правительство внесло законопроект, предусматривавший создание в Канаде собственного небольшого военно-морского флота, который во время кризиса смог бы стать частью флота империи. Этот компромисс почти никого не удовлетворил. В Квебеке Анри Бурасса и его сторонники, число которых росло, осудили этот законопроект за то, что в случае его принятия канадские военные корабли и солдаты автоматически вовлекались бы в любые военные действия империи, а там было недалеко и до обязательного призыва на военную службу. В 1910 г. с помощью нескольких квебекских консерваторов Бурасса основал ежедневную газету «Ле Девуар» («Le Devoir»), цель которой состояла в том, чтобы сорвать планы Лорье относительно создания военно-морского флота. В большей части Английской Канады эти планы были раскритикованы как несущественные и запоздалые, а сам военно-морской флот — как слишком маленький, «игрушечный». Если империи грозил кризис, лучшим политическим решением была бы прямая финансовая помощь Британии для строительства новых дредноутов — боевых кораблей нового, только что появившегося тогда типа. Лидер Консервативной партии Роберт Борден придерживался того же мнения по этому вопросу, добавляя, что за данными чрезвычайными мерами должна последовать постоянная политика, включающая признание прав доминионов на участие в выработке общего политического курса империи. После ожесточенных дебатов законопроект о военно-морском флоте (Naval Bill) стал законом, но бурные эмоции и глубокие разногласия не исчезли. Напротив, они вскоре появились снова при обсуждении проблемы отношений с США.

Канадско-американские отношения в начале XX в. изменились к лучшему, а затем достигли критической фазы. Наиболее трудным вопросом, который должно было решить правительство Лорье, был многолетний спор по поводу границы между Канадой и Аляской. В 1903 г. для вынесения решения по этому вопросу была создана арбитражная комиссия, состоявшая из трех американцев, двух канадцев и одного представителя Великобритании. Учитывая, что «большая дубинка» президента Теодора Рузвельта была спрятана не очень хорошо[359], комиссия приняла решение в пользу США, при том что представитель Великобритании был на стороне последних. Этот результат привел в ярость канадцев, гнев которых был направлен как против Соединенных Штатов, так и против Великобритании. В последующие несколько лет отношения Канады с США несколько улучшились и были разрешены некоторые спорные вопросы (часть из них восходила еще к XIX в.). Однако осталось скрытое недоверие, которое могло снова стать явным в подходящей ситуации. Такой случай представился в 1911 г., когда правительство Лорье объявило о том, что с США достигнуто соглашение по вопросу о взаимной торговле.

Если из-за политики в области военно-морского флота правительство либералов можно было обвинить в недостаточной преданности империи, то новое торговое соглашение делало данное обвинение еще более убедительным, особенно для тех, кто полагал, что их экономические интересы оказались под угрозой. Инициатива еще одной попытки достичь соглашения о более свободной торговле исходила от США — тогда президент Уильям Говард Тафт пытался помешать растущим протекционистским настроениям. Представители Тафта предложили заключить широкое соглашение о свободной торговле. Канадцы, в какой-то степени застигнутые врасплох, согласились. Лорье и его министры рассматривали новое соглашение, обеспечивающее свободную торговлю природными ресурсами и более низкие тарифы на широкий ассортимент промышленных товаров, как решение нескольких политических проблем, а также как привлекательное экономическое предложение. Фермеры, населявшие прерии Запада, все больше выражали недовольство тарифной политикой Оттавы, которая приносила выгоду канадским промышленникам за их счет. Хотя взаимная торговля природными ресурсами с США не сильно уменьшала стоимость промышленных товаров, она по крайней мере предоставляла канадским фермерам более легкий доступ на американский рынок. Таким образом либералы надеялись покончить с жалобами фермеров. Кроме того, либералы полагали, что жаркие споры по поводу военно-морского флота несколько ослабеют после заключения торгового соглашения в той форме, которая с их точки зрения будет встречена с одобрением в каждом регионе страны.

Сначала этот расчет казался правильным. Соглашение о торговле застало консерваторов врасплох. Впрочем, получив поддержку премьер-министров некоторых провинций, особенно Джеймса Уитни из Онтарио, Роберт Борден быстро пришел в себя. Предложение заключить торговое соглашение с американцами было использовано им в борьбе против правительства как еще одно свидетельство «нелояльности» Канады империи. Поскольку оппозиция затягивала парламентские дебаты, Лорье решил, что он нашел популярную тему для политических дискуссий. Выборы были назначены на конец лета.

Как показал дальнейший ход событий, новое соглашение о торговле хотя и было встречено с энтузиазмом в некоторых районах Запада, не принесло Лорье ожидаемого успеха. Консерваторы сыграли на опасениях жителей промышленных областей страны, которые испугались, что это соглашение было только началом. Когда оно будет реализовано, модель торговли Запада с Востоком изменится настолько, что следующим неизбежным шагом будет свободная торговля промышленными товарами, а это приведет к наплыву на канадский рынок дешевых американских товаров, разрушению местного производства, росту безработицы и даже, может статься, к аннексии Канады Соединенными Штатами. Когда эти угрозы присоединились к нападкам на морскую политику либералов — данный вопрос занимал центральное место в ходе развернутой в Квебеке кампании, оппозиция перешла в наступление. В этом ей помогло неразумное поведение нескольких американских политиков, открыто говоривших о перспективах аннексии, так что либералам становилось все труднее сосредоточиваться на торговле, а не на преданности империи. Одна консервативная газета эмоционально вопрошала: «Следует ли нам оставить <…> надежды на славное будущее, которое манит нас к себе, на возможность стать крупнейшей страной Британской империи и самой мощной нацией в мире? Неужели мы сведем на нет жертвы Отцов [Конфедерации]?»

Под этим шквалом, обрушившимся на них, в том числе со стороны новой мощной организации Консервативной партии, частично состоящей из группы торонтских бизнесменов — бывших либералов под руководством Клиффорда Сифтона, осудившего проект соглашения о торговле и его авторов, либералы потерпели поражение. Члены этой группы, деловые интересы которых наконец были с лихвой удовлетворены в результате протекционистской политики, которую унаследовал и усилил Лорье, составляли основной костяк антилиберальной кампании. И хотя эта кампания играла на пробританских и антиамериканских настроениях в Английской Канаде, квебекская крепость Уилфрида Лорье также оказалась в осаде. Здесь консерваторы отдали большую часть кампании в руки Анри Бурасса, поддерживавшего группу «автономистов», упиравших на то, что политика Лорье относительно военно-морского флота предавала интересы Канады в угоду империи. Один националист заметил: «Пора уже жителям провинции Квебек доказать месье Лорье, что если они восхищались им, когда он хорошо служил интересам страны, то сегодня он изворачивается, сегодня он дурачит нас».

Стены крепости Квебек были разрушены во время сентябрьских выборов. В первый раз с 1891 г. оппозиция — альянс Борден — Бурасса — получила 40 % мест от этой провинции. Совершенно подавленные либералы полностью проиграли выборы в Онтарио. С помощью либералов-перебежчиков и мощной провинциальной партийной организации во главе с провинциальным премьером Уитни Борден получил там 85 % мест. Идею свободной торговли с США похоронили; план создания военно-морского флота Канады, выдвинутый Лорье, отложили в долгий ящик. Наконец, Роберта Бордена призвали сформировать правительство и решить те проблемы, которые обсуждались, но так и не были решены во время избирательной кампании.

Новый премьер-министр Канады Роберт Борден заметно отличался от сэра Уилфрида Лорье. Успешный адвокат из Галифакса, Борден никогда не чувствовал себя уютно в бурлящем котле политики. Его поведение было чопорным и даже скованным; хотя он мог произнести эффектную речь, его стиль был более уместен для зала судебных заседаний, чем для предвыборных митингов. Бордену нелегко дались те десять лет, во время которых он стоял во главе оппозиции: ему пришлось пройти через поражения и интриги внутри партии. Однако он выстоял и за это время обеспечил свою партию предвыборной платформой, основными пунктами которой были модернизация государственной службы, усиление государственного регулирования в экономике и социальной сфере, а также проведение такой политики, которая обеспечила бы Канаде право голоса в процессе формирования имперского внешнеполитического курса.

Самым слабым местом Бордена был Квебек. Он плохо знал французский язык, и ему было сложно понять позицию франкоканадцев. Эта проблема усугублялась действиями группы разношерстных квебекских политиков, называвших себя консерваторами. Однако Бордену пришлось создавать кабинет министров из того материала, который был у него под рукой. Анри Бурасса, не выставлявший свою кандидатуру на выборах 1911 г., был недоступен, поэтому Борден должен был рассчитывать на менее значительные фигуры. Бурные события последующих нескольких лет показали, как дорого стоила Бордену его неспособность усилить свои позиции в Квебеке.

Как и Лорье, Борден с самого начала понял, что руководство страной — это постоянный поиск баланса. Однако проблемы, стоящие перед Борденом, были серьезнее проблем его предшественника, так как партия Бордена представляла собой неустойчивый альянс сторонников империи и франкоканадских националистов, выступавших против империи. По некоторым вопросам расхождение между ними было не столь важным. Можно было начать реформу государственной службы и сократить патронат. Продолжали прибывать новые иммигранты, и началось расследование провала политики привлечения франкоговорящих поселенцев. Также предпринимались попытки помочь фермерам Запада, остро переживавшим провал соглашения о свободной торговле. Для контроля за торговлей зерном был создан Совет уполномоченных по торговле зерном (Board of Grain Commissioners); в районе Великих озер построили новые терминальные элеваторы для хранения увеличивавшихся объемов поставок зерна. Эти и другие меры, такие как совершенствование почтовой службы в сельских районах, дополнительное финансирование строительства железных дорог и субсидии на строительство скоростных шоссе, свидетельствовали о некоторых достижениях новой администрации. Однако самая спорная проблема оставалась нерешенной. Что можно было сделать для имперской обороны, каким образом разрешить «кризис», который, как настаивали консерваторы, угрожал империи?

После закрытых консультаций с британским Адмиралтейством у Бордена появился план, который, как он полагал, удовлетворил бы потребности империи и обеспечил единство его партии. Законопроект о военноморской помощи (Naval Aid Bill) 1913 г., задуманный как временная мера для разрешения критической ситуации, предусматривал выделение Великобритании 35 млн долл. для строительства трех дредноутов. Кроме того, Борден настаивал на том, что нельзя проводить какую-либо определенную политику, пока не решен вопрос о предоставлении доминионам права участвовать в выработке политического курса империи. Однако этот компромисс — если он вообще был таковым — не смог обеспечить единства партии. Англоканадские консерваторы приветствовали новую политику, в Квебеке она была отвергнута. Законопроект был одобрен палатой общин после яростных и ожесточенных дебатов, но отклонен сенатом, в котором преобладали либералы. В то время как последние дни мира постепенно переходили в первые дни войны, оборонная политика Канады оставалась в тупике. Военно-морской флот страны состоял из двух далеко не новых легких крейсеров «Рейнбоу» и «Ниобея», один из которых отличился в 1914 г., предотвратив высадку иммигрантов-сикхов в Ванкувере[360], что сложно было назвать громкой победой.

Наконец в августе 1914 г. критическая ситуация, о которой так много говорилось и для разрешения которой так мало делалось, вылилась в общеевропейскую войну. Вскоре война распространилась буквально по всему миру, поскольку заморские империи европейских держав были как причинами, так и потенциальными трофеями данного конфликта. Канада как часть Британской империи вступила в войну автоматически. Хотя канадцы могли сами определять размер своего вклада в военные усилия, мало кто в англоязычной Канаде сомневался, что этот вклад должен быть безграничным. Как говорил сэр Уилфрид Лорье, для Канады, когда речь шла о нуждах империи, было естественным решительно сказать: «Готовы, всегда готовы!» С этим лозунгом согласился даже такой непреклонный критик империализма, как Анри Бурасса, хотя он и полагал, что размеры канадской помощи империи должны быть ограничены. Профсоюзы, лидеры которых храбро рассуждали о том, что войне нужно противостоять с помощью всеобщей забастовки, теперь были охвачены новым патриотическим пылом. Кучка фермерских лидеров и разношерстных радикалов, которые раньше предупреждали об угрозе «милитаризма», либо молчали, либо их голос не был слышен в обстановке мобилизации и комплектования армии.

Заручившись поддержкой страны, хотя бы внешне казавшейся единой в своей решимости победить Германию и Союз центральных держав в войне, которая, как думали многие, не будет долгой, правительство Роберта Бордена приступило к организации военной помощи империи.

Министру милиции и обороны Сэму Хьюзу было поручено заняться мобилизацией. К началу октября, спустя всего два месяца после начала войны, в Валькартье[361] собралось более 30 тыс. добровольцев, готовых отправиться в Британию. Хьюз обратился к ним со словами: «Солдаты! Мир смотрит на вас, как на чудо!» Может быть, так оно и было, но войска были плохо вооружены и недостаточно обучены, у них было больше энтузиазма, чем предусмотрительности. Эта слабость в дальнейшем характеризовала большинство инициатив, предпринимавшихся Канадой в годы войны, особенно если за них отвечал Хьюз, и привела через три года к серьезным проблемам с личным составом. Как только канадские войска прибыли в Великобританию, они прошли дополнительную подготовку и затем были отправлены на фронт, где быстро проявили себя. Благодаря безработице в Канаде и большому количеству недавних британских иммигрантов призывного возраста интенсивность мобилизации в течение 1914–1915 гг. оставалась высокой, и вскоре на фронте из двух дивизий был образован Канадский корпус. Несмотря на проблемы с вооружением — Хьюз упорно настаивал на использовании неудачной винтовки «Росса», — канадцы воевали храбро. К 1916 г., когда начался третий год «короткой» войны, потери возросли. Канадцы участвовали в боях при Сент-Элуа[362], при Курселетт[363], затем в кровопролитной битве на реке Сомме, где их потери составили около 35 тыс. человек. Чем ближе канадцы приближались к Ипру[364] и Вими[365], тем больше они вязли в грязи и подвергались сильным артиллерийским обстрелам и смертельным газовым атакам. Первоначально корпус находился под британским командованием, но после побед в боях при Ипре и Вими его командующим был назначен бригадный генерал Артур Карри[366].

К началу 1916 г. канадское правительство обязалось поставить под ружье 500 тыс. человек, не прибегая к призыву. Но это обязательство нельзя было выполнить только с помощью добровольцев. Поскольку канадцы продолжали нести большие потери, составившие только в Пашендельском сражении[367] 15 464 человека, вопрос о подкреплениях стоял очень остро. В самой Канаде призыв добровольцев очень резко сократился в связи с тем, что внутренний рынок труда поглощал все имеющиеся людские ресурсы — мужчин и женщин. Кроме того, некоторые канадцы, в особенности франкоканадцы, сочли, что Канада уже выполнила свой долг.

Война на внутреннем фронте велась энергично, хотя порой казалось, что обстановка там была столь же непростой и хаотичной, как на передовой. Естественно, она потребовала беспрецедентного вмешательства правительства в жизнь канадцев. «Враждебных иностранцев» заставили зарегистрироваться, а кроме того, их травили ура-патриоты. Действительно, по мере продолжения войны и возрастания потерь враждебность по отношению к «иностранцам» усиливалась — все это создавало соответствующую атмосферу для принятия в 1917 г. оппортунистского с точки зрения политики решения лишить этих людей права голоса.

Экономика военного времени требовала гораздо больше усилий, чем внутренняя безопасность. Финансы были нужны и в стране, и за ее пределами. Было напечатано большое количество новых денег (банкнот доминиона); были сделаны новые займы сначала в Лондоне, а затем в Нью-Йорке, а основную статью доходов правительства составляли увеличенные тарифы. В 1915 г. правительство обратилось к крупным и мелким канадским инвесторам и начало первую из нескольких успешных кампаний «Займы победы»[368]. В 1916 г. министр финансов залез в политически чувствительную сферу прямого налогообложения: был введен небольшой налог на прибыль предприятий, а в следующем году — подоходный налог. При этом подчеркивалось, что подоходный налог является временным явлением военного времени, чем-то вроде «воинской повинности для богатых». В экономике, находившейся с 1913 г. в состоянии застоя, потребности войны почти незамедлительно привели к инфляции. Быстрыми темпами росло производство, особенно снарядов и вооружения. Комитет по военным закупкам и Комитет по снарядам контролировали закупки военного снаряжения, хотя ни тот ни другой не смогли избежать фаворитизма и коррупции. Более эффективной оказалась деятельность Имперского управления по военному снаряжению (Imperial Munition Board) под руководством энергичного Джозефа Флейвелла (успешно занимавшегося поставками фасованного мяса). Все вышеперечисленные организации были только первыми примерами государственного вмешательства в рынок. Не менее важным было учреждение в 1917 г. Управления зерновых контролеров (Board of Grain Controllers), это был шаг, предпринятый в ответ на резкий взлет цен на канадские зерновые. Нужно было стабилизировать цены и взять под контроль распределение. Обе эти задачи были выполнены таким образом, что многие фермеры решили, что Управление зерновых контролеров, организованное для снижения цен во время инфляции, может, напротив, поддерживать их на высоком уровне в другое время. Кроме данных мер был также введен контроль над потреблением топлива и продовольствия с целью обеспечения их экономного использования и хранения.

Еще одной, хотя и далеко не новой проблемой были финансовые трудности слишком разветвленной железнодорожной сети, во время войны они достигли критических пропорций. Возможно, никогда еще железные дороги не имели такого значения, как в этот период, так как без них невозможно было перевозить людей и военное имущество, в которых так нуждалась армия. В то время как это увеличило доходы от перевозок, выросли также и затраты, особенно на новый подвижной состав. К концу 1915 г. компании «Кэнэдиэн Нозерн» и «Гранд Транк Пасифик» буквально оказались на грани банкротства. Для правительства Бордена это явилось серьезным испытанием, поскольку консерваторы уже давно критиковали эти «либеральные» железные дороги. Более того, правительство знало, что могущественная компания «Кэнэдиэн Пасифик Рейлуэй» была решительно настроена против помощи, оказываемой ее соперникам. Однако банкротства этих компаний нельзя было допустить в связи с тем, что это поставило бы под угрозу связанные с ними учреждения, например Коммерческий банк. В 1916 г. данным компаниям было предоставлено временное финансирование и была назначена комиссия по расследованию. Впрочем, эти меры не способствовали решению проблемы, и перед лицом еще одного кризиса правительство инициировало перевод компаний в общественную собственность, подчинив «Гранд Транк Пасифик», «Кэнэдиэн Нозерн» и «Нэшнл Трансконтинентал» назначенному правительством совету попечителей. Затем в этом же году все эти компании стали собственностью правительства, а акционеры получили слишком большую с точки зрения многих канадцев компенсацию за собственность, которая и так уже была щедро субсидирована за счет налогоплательщиков. Хотя на этом проблемы правительства, связанные с железными дорогами, не закончились, с помощью вышеупомянутых мер была заложена основа Канадской национальной железнодорожной системы. Эти действия были продиктованы потребностями военного времени, но далеко не все канадцы приветствовали их, а правительство Бордена больше критиковали, чем ему доверяли. Деловые круги Монреаля долго не могли забыть того, что с их точки зрения представляло собой фаворитизм в пользу финансовых интересов Торонто.

Оживление экономики в военное время дало канадцам больше возможностей получить работу, хотя зимой 1914/15 г. безработица оставалась высокой. Однако к осени 1915 г. ситуация изменилась, зарплаты начали расти, как, впрочем, и стоимость жизни. Поскольку рабочей силы требовалось все больше, все больше женщин начинало трудиться в промышленности, включая те тысячи канадок, которые были заняты на фабриках по производству оружия и боеприпасов в последние годы войны. Стало очевидно, что на фермах, в учреждениях, на транспорте и во многих других сферах женщины могут эффективно заменять мужчин, которые доминировали в промышленности до войны и которых теперь стало не хватать. Политика правительства в области рабочей силы была довольно невнятной. Предпринимались некоторые усилия по установлению стандарта справедливой зарплаты в государственных контрактах, хотя Джозеф Флейвелл был против его использования в контрактах, заключенных Имперским управлением по военному снаряжению. Была введена обязательная регистрация рабочей силы, а летом 1918 г. признано право создавать профсоюзы и заключать коллективные договоры, однако проведение забастовок и локаутов запрещалось. Рабочие получали некоторую выгоду от рынка труда военного времени, на котором спрос превышал предложение, однако большую часть их заработков съедала инфляция. Ограничения забастовок, а также тот факт, что многим работодателям доставались огромные барыши от военных контрактов, привели к тому, что во многих крупных городах к концу войны среди рабочих начало нарастать беспокойство.

Хотя Канада начала войну как единая и уверенная в себе нация, потребности и переживания военного времени усилили этнические, классовые и региональные трения, наметившиеся еще в предвоенные годы. Из-за разногласий по поводу школ для меньшинств и отношений с Британской империей неизбежно возник в военные годы более ожесточенный спор между франко- и англоканадцами, спор, разделивший страну сильнее, чем когда бы то ни было со дня казни Луи Риэля в 1885 г.

Этот конфликт возобновился по двум причинам. С 1913 г. в Онтарио усиливались серьезные разногласия по поводу прав франкоязычных канадцев на образование. В этом же году Министерство образования этой провинции выпустило циркуляр, известный как «Правило 17» («Regulation 17»), целью которого было урезать права франкоговорящих жителей Онтарио на получение образования на их родном языке. В своем стремлении улучшить качество образования в их школах, и в частности поднять уровень обучения английскому языку, правительство Онтарио затронуло очень чувствительный вопрос. Быстрый рост франкоязычного населения Онтарио усилил страхи местных оранжистов, видевших в этом угрозу для их протестантской провинции. В то же время по иронии судьбы англоговорящие католики стали выражать озабоченность тем, что французский язык скоро будет основным языком их Церкви. Объединившись, эти две обычно враждовавшие друг с другом группы стали оказывать давление на правительство Онтарио, чтобы ограничить использование французского языка в школах провинции. Оранжист Ховард Фергюсон, который стал премьер-министром провинции в 1920-е гг., выразил мнение этих групп, заявив, что «двуязычная система способствует изоляции рас. Она внедряет в юные умы идею расовых различий и препятствует смешению различных элементов, составляющих население страны. <…> Опыт Соединенных Штатов, где национальная школьная система признает только один язык, наглядно доказывает мудрость этой системы». Франкоканадцы провинций Онтарио и Квебек гневно отвергли точку зрения Фергюсона.

Спор о школах Онтарио уже сам по себе был достаточно серьезной проблемой, но в накаленной атмосфере военного времени он превратился в трагедию. К 1915 г. отношения между франко- и англоканадцами становились все более напряженными из-за взаимных обвинений по вопросу поступления на военную службу, что привело к обострению дискуссии о том, насколько велик вклад в войну франкоканадцев. Уровень риторики достиг опасной высоты, когда националисты вроде Анри Бурасса стали заявлять о том, что настоящая война происходит не в Европе, а в Онтарио, где «боши»[369] угрожают правам меньшинств. По мере того как повышался градус дискуссии, в нее втягивались федеральные политики. Когда Борден, сопротивляясь давлению со стороны своих сторонников из Квебека, отказался поддержать своих соратников по Консервативной партии из Онтарио, в начале 1916 г. либералы вынесли этот вопрос на рассмотрение парламента. В голосовании по вопросу о том, следует ли призвать власти Онтарио соблюдать законные права проживающих в провинции меньшинств, обе политические партии разделились по лингвистическому признаку: квебекские консерваторы поддержали это предложение, а западные либералы порвали со своей партией. Хотя в конечном итоге суды вынесли постановление, отклоняющее иск франкоговорящих жителей Онтарио, а папа римский призвал канадских католиков не накалять обстановку, дело было уже сделано. Страна разделилась на два лагеря, и вскоре разногласия усилились еще больше.

Как только затихли споры о языке, началась полемика по поводу зачисления на военную службу. К началу 1916 г. количество набранных в армию добровольцев резко сократилось. Первый всплеск патриотического энтузиазма прошел. Внутренняя потребность в рабочей силе возросла, а безработица исчезла. Сыновья фермеров, которые всегда шли на военную службу менее охотно, чем их городские собратья, были нужны на фермах, чтобы производить продовольствие, столь необходимое армии союзных держав. Но даже если принять во внимание все эти факторы, было очевидно, что Квебек заметно отставал по числу поступивших на военную службу. Франкоканадцы никогда не разделяли энтузиазма своих англоговорящих соотечественников относительно войны; у них не было эмоциональной привязанности к Великобритании, да и со светской Францией их мало что связывало. Они соглашались с тем, что, являясь частью империи, необходимо участвовать в войне, но это участие должно было быть добровольным. К этому нужно добавить языковой фактор. Французский язык не только подвергался нападкам в Онтарио, он, кроме того, имел низкий статус в вооруженных силах, где, за исключением одного наспех сформированного батальона, господствовал английский. На английском языке говорил командный состав, в котором почти не было франкоговорящих офицеров. Естественно, у франкоканадцев было меньше стимулов участвовать в войне, чем у англоканадцев.

Каковы бы ни были причины сокращения набора в армию, факт растущих потерь на фронтах отрицать было нельзя. Что могло сделать правительство Бордена? Совершенно очевидно, что речи не было о том, чтобы уменьшить обязательства Канады перед Великобританией. В течение войны Борден настаивал на полноценном участии в ней Канады и на том, что Канаде следует иметь голос в определении общей политики. Чтобы эти притязания воспринимались всерьез, всерьез нужно было и участвовать в войне. Однако в то же время Борден неоднократно обещал, что набор в армию будет добровольным. К весне 1917 г., когда до окончания войны было еще далеко, он был вынужден как-то решать эту трудную проблему, порожденную его противоречивой политикой.

Война требовала выработки новой политики набора в армию, а трудная ситуация внутри страны требовала, чтобы в соответствии с этой новой политикой военная служба стала обязательной. К 1916 г. популярность правительства консерваторов резко снизилась. Консерваторов обвиняли в скандалах и злоупотреблениях, в том, что в военной экономике участвовали «полковники от политики», а также в том, что Центральная Канада, особенно Онтарио, получала преимущества в распределении военных заказов. Все больше становилось критиков, утверждавших, что война ведется недостаточно энергично. Казалось, «политика» взяла верх над «патриотизмом». Многие полагали, что решить проблему можно с помощью коалиционного правительства, которое отставит политику в сторону и выиграет войну. Такое правительство могло бы также ускорить реформы, например ввести «сухой закон», дать избирательные права женщинам, отменить патронат.

Падение популярности консерваторов становилось все более очевидным: после 1914 г. ни в одной провинции, где проходили выборы и где у власти находились консерваторы, им не удалось переизбраться. В 1916 г. либералы согласились с тем, что работа парламента будет продлена на один год, однако они не собирались соглашаться с этим вторично, и таким образом в 1917 г. федеральные выборы стали реальностью. Консерваторы могли победить на них только при условии проведения радикальных кадровых перестановок и изменения политического курса. К началу 1917 г. Роберт Борден пришел к мысли, что решить имеющиеся политические проблемы и проблемы, связанные с набором в армию, можно с помощью создания коалиционного правительства. Всеобщая воинская повинность для службы за пределами Канады была абсолютно необходима; коалиция вывела бы этот вопрос из-под огня яростных дискуссий, а консерваторы сохранили бы себе места в правительстве рядом с либералами. Камнем преткновения стал сэр Уилфрид Лорье, отвергавший идею коалиции по той причине, что он не мог согласиться с всеобщей воинской повинностью. Лорье был убежден, что если ее ввести, Квебек просто отойдет к Бурасса. Возможно, он также был уверен, что либералы смогут вернуться к власти, пользуясь непопулярностью консерваторов и действуя сообща. Однако в рядах его партии не было единства — на многих англоговорящих либералов оказывалось сильное давление, чтобы заставить их поддержать всеобщую воинскую повинность. Их желание поддержать коалицию без Лорье и без Квебека заметно усилилось после одобрения двух важных изменений в законодательство о выборах. Закон об избирателях-военнослужащих (Military Voters Act)[370] предусматривал голосование военных как внутри страны, так и за ее пределами, причем там, где военнослужащие не могли определить своей принадлежности к какому-либо избирательному округу, им разрешалось голосовать «за» или «против» правительства, при этом их голоса распределялись чиновниками избирательных комиссий. Закон о выборах военного времени (Wartime Elections Act) лишал избирательных прав жителей Канады, подпадавших под весьма широкое определение прибывших из «враждебных» стран после 1902 г.; также согласно этому акту право голоса получали женщины, имевшие родственников, находившихся на военной службе. Ситуация явно благоприятствовала тем кандидатам, которые поддерживали всеобщую воинскую повинность. Англоговорящие либералы бросились под знамена коалиции, оставив позади Лорье и Квебек. Последним шагом, способствовавшим обеспечению нужного результата на выборах, было обещание правительства освободить от обязательной военной службы сыновей фермеров.

Результат зимних выборов, проходивших на фоне ожесточенной борьбы, был практически предрешен. В англоговорящей Канаде полную победу с помощью голосов военных одержали юнионисты — так называли себя кандидаты коалиции. Квебек остался верен Лорье, в поддержку которого агитировал даже его старый противник Бурасса. Страна была расколота, несмотря на то что распределение голосов избирателей было не столь асимметричным, как разделение мест в парламенте. В начале 1918 г. в Квебеке периодически происходили волнения, и в некоторые беспокойные районы были введены войска[371]. В провинциальной легислатуре стали обсуждать двусмысленную сформулированную сецессионистскую резолюцию, однако она была снята еще до голосования. По мере того как война подходила к концу, спокойствие восстанавливалось, но горечь не уходила. Затем весной 1918 г., когда произошло крупномасштабное наступление немцев на Западном фронте, было отменено освобождение сыновей фермеров от воинской службы. Это было сделано как раз тогда, когда они были больше всего нужны для работы в сельском хозяйстве, — еще одна обида, ожидавшая отмщения после войны. В конце концов, было набрано почти все предусмотренное количество новобранцев, Компьенское перемирие, заключенное 11 ноября 1918 г., означало, что лишь немногие из них приняли участие в боевых действиях. Таким образом, введение всеобщей воинской повинности мало что дало на фронте, тогда как политические последствия этого шага были огромными.

1917 год ознаменовался разногласиями в сфере культуры и политическим подъемом. Этот год завершился катастрофой, в которой было что-то символическое. Утром 6 декабря в гавани Галифакса бельгийский вспомогательный корабль «Имо» столкнулся с французским военным транспортом «Монблан». Взрывной столб в милю высотой разрушил промышленный район Галифакса площадью более 2,25 кв. миль. За взрывом последовала огромная приливная волна и сильнейший пожар, поглотившие административные здания, жилые районы и систему дорог. Около 1,6 тыс. жителей Галифакса погибли, приблизительно 9 тыс. человек было ранено и более 25 тыс. потеряли свои дома или понесли большой ущерб от разрушений. Общий урон оценивался в 35 млн долл. Под угрозой новых взрывов на военных складах главной верфи был эвакуирован почти весь город, и только несколько месяцев спустя жизнь в Галифаксе вошла в прежнее русло.

Эта катастрофа, произошедшая на территории их страны, как ничто иное, показала канадцам, какой разрушительной силой обладает современное вооружение. Писатель Джон Хью Макленнан[372], переживший взрыв в Галифаксе в десятилетнем возрасте, навсегда вписал эти трагические события в историю канадской литературы, запечатлев их в своем первом романе «Барометр поднимается» («Barometer Rising», 1941).

Годы войны доказали, что сэр Роберт Борден, получивший рыцарское звание в 1914 г., был эффективным лидером. Его правительство в целом успешно руководило военными усилиями, учитывая масштабы войны и неопытность канадцев в таких делах. Юнионистское правительство провело ряд реформ, которых так долго ждали, особенно в Английской Канаде, — введение «сухого закона», предоставление избирательных прав женщинам, а также реформу государственной службы. Однако главные достижения Бордена относились к международным делам. Во время войны он постоянно настаивал на том, чтобы Великобритания признала роль Канады и других доминионов, позволив им участвовать в принятии решений по вопросам, непосредственно касавшимся военной политики. Вначале британцы чинили этому препятствия. Но когда в 1916 г. премьер-министром Великобритании стал Дэвид Ллойд Джордж, он пригласил представителей доминионов в Лондон, имея на то свои собственные причины. Там в 1917 г. состоялась встреча Имперского военного кабинета, в состав которого вошли премьер-министры доминионов. В том же году на Имперской конференции была принята резолюция, составленная Робертом Борденом и Яном Христианом Смэтсом[373] из Южной Африки, согласно которой формирование имперской политики после войны должно было проходить на основе «постоянных консультаций» с доминионами. Хотя данная резолюция была довольно расплывчатой, она представляла собой шаг к усилению роли Канады в выработке внешнеполитического курса. Еще один шаг был сделан, когда Борден присоединился к британской делегации на Парижской мирной конференции 1919 г. и Канада подписала Версальский мирный договор, ознаменовавший окончание войны с Германией. За этим логически последовало членство в новой Лиге Наций, хотя никто толком не знал, как можно совместить единство империи, «постоянные консультации» и представительство каждого доминиона.

Длительное пребывание Бордена на Парижской мирной конференции и явная утрата им интереса к внутренней политике означали, что составлять планы по демобилизации и послевоенному восстановлению должны были его соратники. Им также нужно было попытаться перестроить Консервативную партию. Задачи были грандиозными. Была разработана схема выдачи земельных участков демобилизованным солдатам, назначены пенсии, и солдаты стали постепенно возвращаться к мирной жизни, нередко вытесняя женщин, занятых в промышленности и на других работах во время войны. Присутствие этих демобилизованных солдат, у которых часто не было определенных занятий, способствовало росту в течение месяцев социальной напряженности во многих частях страны сразу после заключения Перемирия.

Волнения и недовольство были особенно характерны для рабочей среды: наслушавшись в военное время речей о том, что конфликт в итоге приведет к улучшению ситуации в Канаде, рабочие теперь с нетерпением ждали выполнения этого обещания. Многие из них полагали, что, несмотря на рост зарплаты во время войны, их жизнь вряд ли стала лучше из-за инфляции. Другие вспоминали о жестокой безработице предвоенных лет, многие были недовольны запретом забастовок. И конечно же, рабочие хотели внести свой вклад в строительство того дивного нового мира[374], о котором так много говорили реформаторы всех мастей. Их мотивы могли быть различными, но обычно они не шли дальше увеличения зарплаты и улучшения условий труда, однако весной 1919 г. рабочие по всей стране были полны решимости заявить о себе.

Хотя в то время забастовки происходили повсюду — от Ванкувера до Галифакса и в некоторых городах радикалы говорили о всеобщей забастовке и даже о революции, самая впечатляющая демонстрация рабочей солидарности имела место в Виннипеге с 15 мая по 25 июня. Буквально все трудящиеся этого города откликнулись на призыв Виннипегского профессионального и рабочего совета к всеобщей забастовке, чтобы поддержать рабочих металлургических заводов, работодатели которых отказывались признавать их профсоюз и повышать им зарплату. Работодатели Виннипега и поддерживавшие их представители среднего класса объединились в Комитет граждан, во главе рабочих стоял Забастовочный комитет; эмоции и страсти накалялись. На фоне революции в России руководители забастовки свободно рассуждали о «революции», а их противники злобно бормотали что-то о «Советах и большевиках», «грубых восточноевропейцах» и иностранных агитаторах[375]. Постепенно эта драма приближалась к жестокой развязке.

Федеральные, провинциальные и муниципальные правительства пришли к выводу, что забастовка представляет угрозу для существующего строя. Чтобы ликвидировать эту угрозу, полиция и войска, прикрываясь Законом о мятеже (Riot Act), разгоняли мирные демонстрации. Естественно, не обошлось без жертв; были произведены аресты, несколько «иностранцев» было депортировано. Забастовка прекратилась. Хотя некоторых руководителей забастовки, включая таких активных сторонников социальных реформ, как Джон Ш. Вудсворт и Абрахам А. Хипс, посадили в тюрьму, вынести им обвинение в подрывных и революционных действиях не удалось. Несмотря на то что забастовка не принесла никаких конкретных результатов, она все-таки убедила рабочий класс Виннипега в необходимости политической деятельности, и на последующих провинциальных и федеральных выборах рабочие смогли провести своих представителей в парламент. Их присутствие там показало, что политика в Канаде изменилась коренным образом.

Если Стивен Ликок в своих сатирических рассказах уловил дух страны, переходившей из аграрной стадии в урбанистическую, то многие другие писатели и художники Канады выступали против этих перемен. В Квебеке художественная проза и поэзия продолжали разрабатывать хорошо известные темы сельских добродетелей и декаданса городской жизни. Французскому писателю Луи Эмону удалось выразить это лучше других, и франкоканадские писатели последовали за ним, восхваляя сельские и религиозные ценности в то самое время, когда в провинции Квебек происходили большие перемены. Поэзия и во Французской, и в Английской Канаде только что освободилась от влияния романтизма XIX в. Поэт Арчибальд Лампман, автор стихотворения «Город смерти» («The City of the End of Things»), в котором он предупреждал о бедах империализма, безвременно скончался в 1899 г. Дункан Кемпбелл Скотт, единственный из последователей Лампмана, шел в ногу с новым веком, это особенно ощущалось в его стихотворениях о трагедии индейцев. Популярностью пользовалась поэзия Блисса Кармана и сэра Чарльза Дж. Д. Робертса, романтический оптимизм которого часто превращался в сентиментальность; многих читателей и слушателей также привлекали идиллии Полин Джонсон, дочери англоканадки и индейца племени мохоук. Широкое признание завоевали моралистические истории Нелли Маккланг, рассказы о животных Эрнеста Сетон-Томпсона, и прежде всего романы Ральфа Коннора (литературный псевдоним священника Чарльза У. Гордона), написанные в духе воинствующего христианства и проникнутые патриотическими настроениями. Роман «Энн из Грин Гейблз» («Anne of Green Gables»)[376] Люси Мод Монтгомери, опубликованный в 1908 г., сразу получил известность, так же как и многие из его семи продолжений. Что касается франкоязычной литературы, то Жан Шарбонно и Альбер Лозо продолжали в своей поэзии романтическую традицию. Только в трагической фигуре Эмиля Неллигана, чьи произведения перекликаются со стихами Бодлера и Рембо, присутствовал символизм, характерный для поэзии того времени.

В живописи Канада также в значительной степени оставалась вдали от тех важных тенденций, которые должны были вскоре стать главенствующими в современном искусстве. Очаровательные полотна на пасторальные темы Горацио Уокера, Хомера Уотсона, Мориса Каллена и Кларенса Ганьона свидетельствовали о том, что новые течения обходили стороной канадскую живопись. Гений Озиаса Ледюка, проявившийся как в росписи церквей, так и — гораздо сильнее — в натюрмортах, оставался почти незамеченным. Постимпрессионистские пейзажи Джеймса У. Морриса, жившего и работавшего в добровольном изгнании во Франции, не вызывали большого интереса. Однако после 1910 г. в канадской живописи появились признаки тех новых тенденций, которые будут доминировать в послевоенные годы. Том Томсон, А.Я. Джексон и Лорен Харрис нашли новый образ канадской природы. На смену пасторальному романтизму предыдущего поколения пришли яркие краски и причудливые формы. Эти художники считали, что для изображения природы смелой и сильной новой нации нужно как раз такое смелое и сильное искусство. Тем не менее на их картинах возникали главным образом места, которые находились далеко от новых городских и промышленных центров. Их привлекали залив Джорджиан-Бей, Алгонкинский провинциальный парк[377] и Алгома[378]. Подобно тому как сотни преуспевающих горожан каждое лето устремлялись на север, где они селились в лагерях и коттеджах, чтобы совершить пешие прогулки, пойти в горы и поплавать под парусом вдали от напряженной городской жизни, эти новые художники видели квинтэссенцию духа новой Канады в дикой природе. Новое общество казалось им слишком беспокойным и материалистичным. В 1910 г. А.Я. Джексон так выразил свою тревогу по поводу кардинальных изменений, происходивших тогда в Канаде:

Художники, привнесшие в канадскую живопись значительную модернистскую тенденцию и отошедшие от копирования действительности, испытывали тоску по прошлому и тем не менее оставались патриотами. Возможно, именно это объясняет, почему живопись этого направления после короткой борьбы с традиционными вкусами быстро заняла ведущее положение в канадском изобразительном искусстве.

До Первой мировой войны научные, медицинские и технологические исследования проводились в основном в университетах. Исследования в области сельского хозяйства велись с 1880-х гг. на экспериментальных станциях, а созданная в 1909 г. Комиссия по сохранению людских и природных ресурсов (Conservation Commission) осуществляла надзор в самых разных сферах, от выращивания устриц и возобновления лесонасаждений до городского планирования. Однако война убедила политиков в том, что значимость науки и технологий такова, что они требуют более централизованного и скоординированного подхода. Это привело к созданию в 1916 г. Национального научноисследовательского совета (ННИС — National Research Council). Это федеральное учреждение несло ответственность за материальнопроизводственное снабжение и финансирование научных разработок в университетах. И только в 1928 г. Генри Маршаллу Тори (президенту этого совета в 1923–1935 гг.) удалось добиться создания в Оттаве национальной лаборатории, где состоявшие в ее штате ученые могли проводить фундаментальные и прикладные исследования.

И тем не менее самое значительно достижение Канады в области науки свершилось не в рамках ННИС, а в плохо оборудованных лабораториях медицинского факультета Университета Торонто. Это было открытие инсулина, сделанное в 1921–1922 гг. группой ученых в составе Фредерика Бантинга, Чарльза Беста, Джеймса Б. Коллипа и Дж. Дж. Р. Мак-леода[379]. Идея использования инсулина как средства контроля уровня сахара в крови принадлежала Бантингу, и в 1923 г. он вместе с доктором Маклеодом получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Но поскольку Бантинг не признавал тот вклад, который сделали в это открытие Маклеод и Коллип, он решил разделить полученные деньги с Бестом. Пройдет много времени, прежде чем Канада снова достигнет подобного международного признания в области науки.

1920-е годы в Канаде, так же как и везде, были периодом оптимизма и надежд, закончившимся крушением иллюзий и экономическим кризисом. Причинами этого кризиса были политическая нестабильность и неравномерное экономическое развитие в течение первого послевоенного десятилетия. И все же именно в это десятилетие страна обрела новое место на международной арене и в мире культуры.

Порожденный войной большой спрос на канадскую продукцию способствовал подъему, продолжавшемуся в большинстве отраслей и в 1920-х гг. Сравнительно дешевые кредиты, ставшие доступными сразу после войны, и потребительская лихорадка, во время которой канадцы скупали товары, являвшиеся во время войны дефицитом, породили высокую инфляцию. Но этот пузырь быстро лопнул. К 1922 г. объем национальной экономики значительно сократился, а безработица резко выросла. Падение цен особенно сильно ощущалось в сельскохозяйственном секторе, где цены на пшеницу, например, в период с 1920 по 1922 г. упали на 60 %. Резко снизились также цены на пиломатериалы, рыбу, железо и сталь. Больше всего от этого пострадали Приморские провинции и прерии.

В некоторых районах Приморских провинций, особенно в Галифаксе, военные годы были отмечены небывалым процветанием, хотя и весь регион в целом получал выгоду от возобновившейся экспортной торговли. Даже трагический взрыв в Галифаксе имел свою позитивную сторону, так как он привел к росту строительной активности. Однако после 1920 г. текущие показатели буквально во всех сферах производства резко снизились, и эта кризисная тенденция продолжалась до 1925 г. Особенно сильно сократились продажи угля и железа, что привело к высокой безработице на острове Кейп-Бретон. В 1920-х гг. там постоянно случались конфликты с забастовками, локаутами, штрейкбрехерством и привлечением милиции для предотвращения насилия. В Атлантических провинциях, как нигде в Канаде, экономическая реорганизация была очень трудной; на долю этих провинций не выпало даже тех эпизодических периодов процветания, которые случались в других частях страны. Увеличение стоимости фрахта морских перевозок, слияние Межколониальной железной дороги с Канадской национальной железной дорогой («Кэнэдиэн Нэшнл») и перемещение части железнодорожной инфраструктуры из Приморских провинций в Центральную Канаду — все это имело пагубное влияние на восточные провинции. Доступ на зарубежные рынки сократился, а изменения в транспортной системе сделали доступ в Центральную Канаду более дорогостоящим. В этих жестких экономических условиях развернулось бурное движение за «права Приморских провинций», которое стало главным в их политической жизни в 1920-е гг.

В первые послевоенные годы экономическая ситуация в провинциях, расположенных в прериях и ставших перед Первой мировой войной центром экономического подъема, была очень неустойчивой. После войны цены на пшеницу резко упали, но это падение было отчасти компенсировано выросшими урожаями; в то же время сельскохозяйственные издержки быстро выросли. Покупательная способность фермеров в первой половине 1920-х гг. снизилась на 50 %, но затем она снова выросла, и до катастрофы 1929 г. сельское хозяйство оставалось вполне прибыльным. В течение этого периода фермеры несли на себе груз фиксированных цен, что сделало их чрезвычайно уязвимыми, когда рынки обвалились: финансирование строительства дорог, школ и других насущных потребностей в плохо развитых районах требовало высоких налогов; после прекращения почти бесплатного распределения участков[380] поселенцам цены на землю стали расти, трактора, сепараторы и молотилки стоили очень дорого. В 1926–1931 гг. количество тракторов на фермах прерий увеличилось с 50 до 82 тыс., уборочных комбайнов — с нуля до 9 тыс. и грузовиков — с 6 до 22 тыс. штук. Эти машины были не просто удобными — они были необходимы, так как с их помощью можно было обрабатывать большую территорию и, следовательно, получать более высокую прибыль. Этому же способствовали новые, более урожайные сорта пшеницы, а открытие пароходного сообщения по Панамскому каналу обеспечивало более дешевые перевозки. Но увеличение парка сельскохозяйственных машин и укрупнение ферм часто означало увеличение затрат и долгов.

Эти накапливавшиеся проблемы были отчасти замаскированы очевидным процветанием конца 1920-х гг. Сельское хозяйство прерий внесло свой вклад в этот экономический подъем, поскольку в мире вырос спрос на зерновые и доля Канады на этом рынке возросла. Нужно также учитывать тот факт, что Европа и Советский Союз очень медленно выходили на довоенный уровень производства сельскохозяйственной продукции. В эти годы расширился ареал сельскохозяйственного производства и возобновилась иммиграция, дойдя до реки Пис-Ривер и других районов на севере Альберты и Британской Колумбии. В экономике прерий также произошла некоторая диверсификация: в Манитобе и Британской Колумбии начали строить гидроэлектростанции, в Альберте приступили к добыче сырой нефти. Возобновилось железнодорожное строительство, включая завершение вызвавшей много споров ветки до Гудзонова залива. Однако основой жизни прерий оставалось сельское хозяйство.

Ставшие промышленными центрами провинций Онтарио и Квебек значительно выиграли от роста спроса в военные годы. После войны этот рост продолжался. В списке ведущих статей экспорта после пшеницы и муки шли газетная бумага и древесная масса, цветные металлы и золото, существенная часть которых поставлялась из недавно заселенных районов двух центральных провинций, а также из Британской Колумбии. Кроме того, объем выпускаемой продукции увеличила обрабатывающая промышленность Центральной Канады — здесь лидировали целлюлоза и бумага, пиломатериалы, сельскохозяйственная техника, прокатные станы и сталеплавильные печи, хотя к 1929 г. также существенно возросла роль производства цветных металлов, металлопроката и электротоваров. По-прежнему большое значение имело производство автомобилей, резины и фасованного мяса. В основе промышленного роста в Центральной Канаде лежали низкие цены на энергоносители, что сделало возможным производство алюминия в районе реки Сагеней[381] и никеля в городе Садбери (провинция Онтарио). Как и раньше, Квебек сильно зависел от тех отраслей промышленности, в которых использовались большие объемы сырья, а также от тех, которые требовали значительных трудовых ресурсов, таких как текстильная и кожевенная промышленность. В отличие от Квебека промышленность Онтарио становилась все более специализированной и разнообразной, осваивая производство автомобилей и запасных частей к ним, электрических приборов и инструментов.

Экономический рост 1920-х гг., особенно во второй половине этого десятилетия, вновь сопровождался развитием городов и ростом их населения. По данным переписи 1921 г., за 10 лет население Канады выросло почти на 22 %, достигнув цифры 8 787 749 человек. Еще через 10 лет произошел очередной скачок на 18 %, и население страны перевалило за 10 млн человек. Впрочем, население главных городов росло еще быстрее: Монреаля — на 38 %, Торонто — на 32 %, Ванкувера — на 48 % и Виннипега — на 24 %. Тот факт, что население Виннипега отставало в своем росте от населения Ванкувера, говорит о многом. Не менее важным был и рост центра автомобильной промышленности — города Виндзора в южной части Онтарио, его население в 1920-х гг. увеличилось на 56 %. В противоположность этому города Приморских провинций практически не росли, что являлось отражением экономического застоя в регионе.

Таким образом, экономика всех регионов страны, за исключением Приморских провинций, вступила в послевоенный период без каких-либо крупных потрясений. Однако в некоторых секторах ощущались серьезные проблемы, вызванные большим долгом и зависимостью от зачастую непредсказуемого международного рынка. Действительно, именно в открытости канадской экономики коренились как ее сильные стороны, так и ее слабости. Эти качества — открытость и изменчивая природа — проявились в 1926 г., когда Соединенные Штаты заменили Великобританию в качестве крупнейшего иностранного инвестора Канады. Менее заметным был переход от долгов по облигациям в железнодорожном транспорте и промышленном производстве к прямым инвестициям в горнодобывающую промышленность, производство целлюлозы и бумаги, бензина, а также в другие отрасли, сопряженные с высоким риском при добыче природных ресурсов. Долг по облигациям представлял собой подлежащий выплате заем, прямые инвестиции означали собственность. Канада не стала менее зависимой от иностранных денег, чем это было в прошлом, но изменившиеся условия инвестирования постепенно все больше и больше втягивали этот британский доминион в сферу влияния Соединенных Штатов.

Конец Первой мировой войны существенно изменил политическую жизнь Канады. И юнионисты, и либералы стояли перед необходимостью перегруппировки и реорганизации своих сил. В начале 1919 г. скончался сэр Уилфрид Лорье. Он оставил партию, раздираемую противоречиями военного времени, и не оставил очевидного преемника. Чтобы обрести его, либералы созвали свой первый в истории страны съезд по выбору лидера партии. В августе делегаты собрались в Оттаве и выбрали молодого Уильяма Лайона Маккензи Кинга, предпочтя его пожилому У.С. Филдингу. У.Л. Маккензи Кинг был солидарен с Лорье по вопросу всеобщей воинской повинности, а Филдинг — нет, и квебекские делегаты это запомнили. Казалось, Маккензи Кинг принадлежал к поколению нового века — он имел докторскую степень по политической экономии, сделал успешную карьеру на государственной службе, был специалистом в области урегулирования трудовых конфликтов в промышленности. Политический опыт Маккензи Кинга был небольшим — он проработал менее трех лет в последнем кабинете Лорье и несколько лет находился на организационной работе. Но у него было острое политическое чутье, безмерные амбиции и мощное ощущение своего предназначения. Маккензи Кинг верил, что у него есть божественное призвание к политическому лидерству, и никогда не забывал, что приходится внуком Уильяму Лайону Маккензи, лидеру инсургентов 1837 г. Всегда осторожный и скромный, Маккензи Кинг в результате своего христианского воспитания и общения с сэром Уилфридом Лорье усвоил, что ключом к успеху в канадской политике являются примирение и компромисс. Чтобы умиротворить хаотичный мир политики 1920-х гг., этому знатоку проблем в сфере трудовых отношений понадобились все его способности, особенно когда его главной заботой стали скорее фермеры, а не рабочие.

В первые послевоенные годы новый лидер появился и у юнионистов. Как только Роберт Борден после некоторых колебаний принял наконец решение уйти в отставку, его преемником на совещании юнионистов был избран Артур Мейген. Он резко отличался от лидера либералов Маккензи Кинга. Этот адвокат из Манитобы был самым лучшим заместителем Бордена, он готовил и защищал некоторые наиболее противоречивые проекты юнионистского правительства[382]. Мейген был очень искусным спорщиком, мастером насмешек, человеком, который вряд ли знал, что такое примирение. Он тоже был честолюбивым и не менее уверенным в своей правоте, чем Маккензи Кинг, хотя говорил об этом намного больше последнего. Мейген презирал нового лидера Либеральной партии, которого знал со времени учебы в Университете Торонто, и это чувство было взаимным.

Маккензи Кинг и Мейген столкнулись с одним и тем же вызовом — растущей воинственностью фермерского движения. Уже в 1919 г., после отказа юнионистского правительства произвести некоторые снижения тарифов, ряд юнионистов из западных районов порвали с правительством. Этой группой руководил уроженец Манитобы Томас А. Крерар, работавший в компании производителей зерна «Грейн Гроуэрс Грейн Компани» («Grain Growers’ Grain Company»), а в 1917 г. ставший членом юнионистского кабинета. Крерар не был радикалом, но он был убежден, что протекционистский тариф был для фермеров неоправданно тяжелым бременем, и поэтому политический курс партии нужно перестроить, нацелив его на решение проблемы тарифа. Фермеров призвали сплотиться под знаменами провозглашенной в 1918 г. Канадским советом по сельскому хозяйству (Canadian Council of Agriculture) «новой национальной политики». Именно этот почти спонтанный протест фермеров против обеих старых партий вознес Крерара на место лидера нового движения — Национальной прогрессивной партии (НПП)[383]. В 1919 г. организация «Объединенные фермеры Онтарио» пришла к власти в своей провинции с помощью ряда членов Независимой рабочей партии Онтарио (Independent Labour Pary of Ontario). Вскоре этому примеру последовала Альберта, а фермеры Саскачевана и Манитобы успешно контролировали работу своих провинциальных правительств. Теперь нужно было достичь баланса сил в Оттаве.

Когда в 1921 г. было объявлено о проведении выборов, избирателям надо было выбирать не между двумя, а между тремя партиями. Премьер-министр Артур Мейген и Томас А. Крерар надеялись провести избирательную кампанию под лозунгом тарифного вопроса. Мнения членов Либеральной партии по данной проблеме разделились, и У.Л. Маккензи Кинг решил атаковать правительство по общим итогам его деятельности, в то же время пытаясь соблазнить фермеров расплывчатыми обещаниями позаботиться об их интересах. Он также пообещал жителям Приморских провинций заняться их накопившимися экономическими проблемами, если либералам удастся вернуться к власти.

Результаты выборов оказались удивительными. Было ясно, что юнионистское правительство потерпело поражение, однако в остальном ясности не было вообще. Тогда как либералы получили самое большое количество мест — 116, от прогрессистов было избрано 64 депутата, а число юнионистов сократилось до 50. От прогрессистов в федеральный парламент была впервые избрана женщина — Агнес Макфайл. Туда также вернулись два депутата от рабочих партий[384]. В течение последующих четырех лет Либеральная партия Маккензи Кинга правила ни шатко ни валко, опираясь на поддержку большей части прогрессистов. В угоду фермерам были немного снижены торговые пошлины и восстановлены преференциальные грузовые тарифы, предусмотренные Соглашением о прогоне через перевал Кроуснест 1897 г.[385], которые отменялись на время войны. Однако самым большим преимуществом У.Л. Маккензи Кинга были бестактность Артура Мейгена и противоречия, которые начали возникать в рядах членов НПП. Лидер консерваторов почти одинаково безжалостно нападал как на политиков, представлявших фермерское движение, так и на либералов, и это обстоятельство еще больше ослабляло позицию его партии в аграрных районах. В то же время стала очевидной разобщенность прогрессистов и отсутствие у них единой позиции относительно роли их партии в политике. Одно крыло прогрессистов, возглавляемое Томасом А. Крераром и концентрировавшееся в Манитобе, представляли «спешащие либералы», стремившиеся навязать либералам из Оттавы свои взгляды относительно необходимости понижения тарифов, с тем чтобы вернуться в Либеральную партию. Второе крыло под руководством Генри Уайза Вуда из «Объединенных фермеров Альберты» было одинаково недовольно и либералами, и консерваторами, настаивая на том, чтобы члены парламента несли ответственность только перед своими избирателями. Эти так называемые прогрессисты Альберты отвергали Крерара в качестве лидера партии. Вышеупомянутые противоречия позволили У.Л. Маккензи Кингу проводить свой курс в бурных водах парламентской политики, даже не имея явного большинства.

Однако его успех в парламенте не произвел большого впечатления на электорат. Поскольку либеральное правительство Маккензи Кинга не смогло удовлетворить потребности избирателей Приморских провинций, последние быстро в нем разочаровались. «Движение за права Приморских провинций» («Maritime Rights Movement») — двухпартийная коалиция бизнесменов, политиков и даже некоторых рабочих лидеров — решило выступить на стороне консерваторов. Позиции последней укрепились и в Онтарио, где фермерско-лейбористское правительство[386] оказалось слишком неопытным и разобщенным, чтобы действовать эффективно. Даже на Западе, где противоречия среди прогрессистов и экономическое процветание ослабили протестное движение фермеров, партия Артура Мейгена имела преимущество. Только в провинции Квебек, где либералы постоянно напоминали франкоканадцам о позиции Мейгена по вопросу всеобщей воинской повинности, положение партии Маккензи Кинга было прочным. Таким образом, на выборах 1925 г. Мейген получил больше всех мест в парламенте, хотя и не большинство.

В этот момент началось острейшее соревнование политической воли и стратегий, и в этом поединке мог быть только один победитель. Хотя У.Л. Маккензи Кинг проиграл на выборах, он вполне легитимно решил не уходить в отставку, а обратиться к парламенту. Он полагал, что с поддержкой прогрессистов, пусть их ряды и поредели, он сможет удержаться у власти. Затем в прессу просочилась информация о скандале и злоупотреблениях в работе Таможенного управления: квебекские либералы получали деньги от контрабандистов, занимавшихся ввозом спиртных напитков в США, где царил «сухой закон». Члены НПП, которые давно ратовали за политическую честность, уже не могли поддерживать такое коррумпированное правительство.

Однако до того, как предложение о вотуме недоверия было поставлено на голосование, Маккензи Кинг попросил распустить парламент и назначить новые выборы. Генерал-губернатор лорд Бинг отклонил эту просьбу, настаивая на том, чтобы Мейгену, представлявшему самую крупную фракцию, дали возможность сформировать правительство. Тогда Маккензи Кинг не совсем оправданно заявил, что действия генерал-губернатора «не соответствуют конституции». Тут же Мейген ухватился за возможность вернуться к власти. Он действовал правильно, но, возможно, неумно.

Последующие события доказали, что либерал Маккензи Кинг был умелым стратегом и что на прогрессистов никому нельзя полагаться даже в таком вопросе, как соблюдение дисциплины во время парламентского заседания. В конце концов, правительство Мейгена сокрушило скорее невезение, чем что-либо еще: решающим в ходе голосования стал поданный против правительства бюллетень, который опустил в урну один не до конца проснувшийся прогрессист. Ему вообще не следовало голосовать, так как он и его отсутствующий коллега-консерватор были участниками соглашения о неучастии в голосовании, по которому оба договорились не голосовать. В ходе последовавших за этим неизбежных выборов Маккензи Кинг сделал широко разрекламированное заявление о том, что «конституционный кризис» был вызван действиями Бинга и Мейгена и что по-настоящему важным вопросом является самоуправление Канады. Мейген попытался проигнорировать заявление Маккензи Кинга, но слишком поздно понял, что почти полный провал НПП означал победу либералов. На выборах 1926 г. Маккензи Кинг получил свое первое большинство, которое базировалось на твердой поддержке Квебека, полном триумфе в прериях, а также на важной победе в Онтарио и Приморских провинциях.

Бунт прогрессистов начался громко, а закончился тихо. Национальная экономическая политика подверглась лишь незначительным изменениям, но когда после 1925 г. в сельском хозяйстве снова начался подъем, это приглушило недовольство фермеров. Более того, они продолжали контролировать правительства провинций и с помощью кооперативного движения приступили к организации своих экономических институтов. В течение нескольких лет жизнь в прериях была вполне благополучной, и население этого региона поверило в либералов. Однако жители канадского Запада узнали, что такое политические беспорядки, и по крайней мере некоторым из этих людей бунтарский опыт понравился. Не все жители западных провинций смогли снова интегрироваться в «традиционные партии»; радикальная «Ginger Group»[387] продолжала существовать и после 1926 г., и именно эта группа стала ядром нового мятежа, как только закончилось иллюзорное процветание конца 1920-х гг.

Не столь впечатляющий, как мятеж фермеров, мятеж Приморских провинций был подавлен почти так же легко, как и первый, и с минимальными затратами. Местные жители не устраивали беспорядков — они решили действовать через существующие партии, надеясь заключить выгодную сделку. Как либералы, так и консерваторы предлагали бунтующим свою помощь во время выборов, но после победы за их словами редко следовали поступки. Требования жителей Приморских провинций — защита их сталелитейной промышленности и восстановление преференциальных фрахтовых ставок — шли вразрез с интересами жителей Центральной и Западной Канады. Наконец, в 1927 г. новое либеральное правительство У.Л. Маккензи Кинга назначило королевскую комиссию[388] для изучения проблем Приморских провинций. В докладе этой комиссии предлагалось несколько увеличить федеральные субсидии данным провинциям и провести некоторое снижение фрахтовой ставки. Проблему тарифов комиссия обошла. Некоторые ее рекомендации, включая незначительные изменения ставок, увеличение субсидий и предоставление федеральной помощи для развития портов Маккензи Кинг выполнил. Эти второстепенные меры вряд ли могли решить основные структурные проблемы экономики Приморских провинций, но их оказалось вполне достаточно, чтобы усмирить мятежников. Одна газета в Новой Шотландии прокомментировала эти события язвительно и точно: «Была применена анестезия в виде Доклада Королевской Комиссии».

К концу 1920-х гг. Маккензи Кинг успешно завершил период своего политического ученичества. Честолюбие, профессиональные качества, удача и верность Квебека помогли ему одолеть всех соперников. В 1927 г. Артур Мейген ушел в отставку. Возглавляемая Дж. Ш. Вудсвортом крошечная Независимая лейбористская партия, образованная под влиянием послевоенных стачек рабочего класса, ушла в тень. Даже женское движение, члены которого были полны энтузиазма после окончания Первой мировой войны, добилось очень немногого и не оправдало надежд своих лидеров. Избрание отдельных женщин в государственные или муниципальные учреждения было лишь символическим достижением. Некоторые старые активистки продолжали борьбу, в частности против той статьи конституции, которая запрещала назначение женщин в сенат. Когда в 1929 г. суды наконец решили, что женщины тоже «лица» и поэтому они имеют право заседать в сенате[389], Маккензи Кинг сделал все возможное, чтобы извлечь выгоду из этой ситуации. Однако в «Красную палату»[390] парламента были допущены не закаленные бойцы суфражистского движения Нелли Маккланг или Эмили Мёрфи. (Он посчитал Мёрфи «слишком мужеподобной и, возможно, слишком скандально известной».) Маккензи Кинг выбрал лояльную и достойную сторонницу либералов Кэрин Уилсон.

Если классовые, региональные и гендерные протестные движения, характерные для первых послевоенных лет, к концу десятилетия, казалось, затихли, то одна из наиболее важных реформ военного времени — «сухой закон» — тоже потеряла актуальность. В его основе лежали пуританский морализм, подлинная забота о проблемах, вызванных чрезмерным употреблением спиртных напитков, желание англосаксов «канадизировать» иностранцев, потребность работодателей в дисциплинированной рабочей силе и, наконец, вера в то, что только трезвая страна может победить в войне. Этот закон не был особенно успешным. Провинция Квебек, которая никогда не была слишком рьяной сторонницей запрета на алкоголь, отказалась от него первой и сразу же получила значительный приток «туристических» долларов. Вскоре по стопам Квебека пошла и Британская Колумбия. В других провинциях «сухой закон» продержался дольше, но нелегальные торговые точки по продаже спиртного процветали, а врачи обнаружили, что у них растет количество пациентов, заболевания которых нужно лечить с помощью алкоголя. Постепенно в каждой провинции противники «сухого закона» укрепили свои позиции, просто и наглядно показывая, что он не работает. Инспектор из Новой Шотландии сообщал в 1925 г.: «Такое большое количество алкоголя поступает в провинцию контрабандой, перевозится в автомобилях и распространяется бутлегерами, что закрытие баров и притонов, где незаконно торгуют спиртными напитками, не очень сильно влияет на общее потребление алкоголя». Однако альтернативой «сухому закону» было не возвращение к свободному рынку, а другая мера. И сторонники этого закона, и его противники сошлись на том, что нужно ввести правительственное регулирование и контроль над продажей спиртных напитков; это решение должно было увеличить доходы государства. К 1930 г. «сухой закон» действовал только на Острове Принца Эдуарда. Вопрос о том, выросла ли алкогольная зависимость при новом порядке, оставался спорным. Однако зависимость провинциальных правительств от доходов от продажи алкоголя, несомненно, росла. По иронии судьбы те реформаторы, которые ратовали за прекращение торговли спиртными напитками как за одну из социальных реформ, теперь поняли, что благодаря таким продажам финансировалось проведение других реформ. Таким образом, зло превратилось в добро.

Ревностные реформаторы-протестанты, с энтузиазмом поддерживавшие «сухой закон» и другие универсальные средства от всех зол в своем стремлении построить Царство Божие на земле, должно быть, приходили в смятение от грехов своих соотечественников. Впрочем, к 1920-м гг. многие либеральные протестанты могли возрадоваться от успешного осуществления другого важного проекта — объединения Церквей. В июне 1925 г. методисты, конгрегационалисты и большинство пресвитериан основали Объединенную церковь Канады (ОЦК — United Church of Canada). До этого в течение двух десятилетий верующие доказывали, что если нужно удовлетворить религиозные потребности новой страны, наладить службу в разбросанных конгрегациях, «канадизировать» иммигрантов и морально очистить общество, то протестантам следует хотя бы выступать единым фронтом. Когда соглашение было наконец достигнуто, некоторые пресвитериане сочли, что спешка взяла верх над здравым смыслом, а желание увеличить армию верующих стало важнее чистоты доктрины. Эти пресвитериане не присоединились к ОЦК. Тем не менее новая Церковь, ведомая доктором Джорджем К. Пиджином, начала свою деятельность, имея в своем составе около 2 млн верующих, тогда как Римско-католическая церковь насчитывала в то время 4 млн приверженцев. Следующими по величине деноминациями были англикане и не изменившие своей вере пресвитериане. Как и многие другие феномены 1920-х гг., новая Церковь скорее подытоживала прошлое, нежели была новым начинанием.

В провинции Квебек также новое и старое, религиозное и светское смешивалось не лучшим образом в процессе социального и интеллектуального брожения 1920-х гг. Как и везде, к концу десятилетия это брожение постепенно сходило на нет. В 1917 г. казалось, что Квебек совершенно отделен от остальной Канады. Четче всего это настроение выразила небольшая, но влиятельная группа молодых священников, адвокатов и журналистов, составлявших традиционную элиту провинции. В 1917 г. они основали ежемесячный журнал «Аксьон франсез» («L’action française»). Лидером этой группы был аббат Лионель Гру, священник и историк, который считал историческую науку почти теологией. Гру видел в истории источник для создания доктрины, которая приведет франкоканадцев к раю земному, где они будут свободны от господства англоканадцев. Этот тезис стал темой специального выпуска данного журнала, вышедшего под заголовком «Наше политическое будущее» («Notre avenir politique»), и позднее воплотился в сюжете романа «Зов расы» («L’Appel de la race»), который Гру под псевдонимом выпустил в 1922 г. Хотя Гру и его соратники отрицали, что они активно выступают за отделение провинции Квебек от Канады, они настаивали на том, что франкоканадцы должны быть готовы — обучены во всех отношениях — к этому событию, которое однажды станет реальностью как часть замысла Господа. Гру, который в прошлом был протеже Анри Бурасса, вскоре обнаружил, что он расходится в своих взглядах с редактором «Ле Девуар». Бурасса был глубоко разочарован событиями военного времени, но никогда не терял надежды на то, что его представление о бикультурной, независимой Канаде однажды станет реальностью. Бурасса осуждал сторонников позиции журнала «Аксьон франсез» за то, что они смешивали религию и национализм; он призывал своих соотечественников вместо поддержки «крайнего» национализма организовать общеканадскую кампанию за то, чтобы Канада никогда больше не оказалась втянутой в войну, которую ведет Великобритания.

Идеи Гру практически не выходили за пределы клерикальных и интеллектуальных кругов Монреаля. Было трудно убедить франкоканадцев, что их будущее находится в опасности, когда квебекские политики под руководством Эрнеста Лапуанта[391] пользовались столь очевидным влиянием в правящей Либеральной партии Оттавы. Когда в 1927 г. отмечалась 60-я годовщина образования Конфедерации, Гру был вынужден признать, что хотя Канада и являлась «вялым гигантом», сильно зараженным «микробами распада», ее все еще можно было оживить и реформировать. Его националистическое движение, по крайней мере на тот момент, теряло свою популярность. Одной из причин этого было экономическое процветание, но не менее важным фактом было то обстоятельство, что в осуществление националистической программы Анри Бурасса включился Маккензи Кинг, получив таким образом одобрение буквально всех франкоканадцев.

Материальное богатство, рост которого в начале XX в. был столь впечатляющим, распределялось далеко не равномерно. Индейцы совершенно не участвовали в этом процессе. Их доля в населении сокращалась, и они все больше маргинализировались, становясь людьми без будущего. В начале века индейские племена, жившие в южных регионах страны, были уже покорены, с ними были заключены договоры, а сами они были загнаны в резервации как лица, находящиеся под опекой Отдела по делам индейцев Министерства внутренних дел Канады. Главная цель чиновников этого бюрократического органа заключалась в том, чтобы помочь коренным народам ассимилироваться в белом обществе, когда они будут к этому готовы. Подготовка включала получение образования и приобретение навыков работы в сельском хозяйстве или другой отрасли. Образование находилось преимущественно в руках миссионеров, которые также играли решающую роль в процессе ассимиляции, стремясь заменить традиционные верования аборигенных народов христианством. Сущность этой политики была ясно сформулирована в 1921 г. в директиве, разосланной руководителем Отдела по делам индейцев своим подчиненным: «Я <…> предписываю вам употребить все свои усилия на то, чтобы отговорить индейцев от чрезмерных занятий танцами. Вам следует препятствовать любым танцам, поскольку они являются пустой тратой времени, отвлекающей индейцев от серьезного труда, наносящей вред их здоровью или побуждающей их к лености или праздности».

Были запрещены такие традиционные индейские ритуалы, как любимая племенами прерий Пляска Солнца и потлач — красочное празднество раздачи даров у племен Северо-Западного побережья. Детей отрывали от их семей и отсылали в школы при миссиях, расположенные в совершенно незнакомых им местах. Мужчин заставляли бросить трапперство и охоту и начать заниматься сельским хозяйством, что многие группы индейцев считали женской работой. В результате индейцы были деморализованы, они чувствовали себя отчужденными от своего привычного уклада. Те из них, кто ушел из резерваций в города, редко могли избежать алкоголизма и проституции.

Политика правительства в этом вопросе редко была успешной, хотя некоторым группам коренных народов удалось войти в современное общество. Поскольку бюджеты Отдела по делам индейцев всегда были небольшими и их часто урезали, те немногие компенсации, которые были обещаны индейцам в договорах, часто являлись мизерными. Автохтонное население продолжали косить болезни, особенно туберкулез. Хотя индейцам запрещалось покупать алкоголь, они все равно потребляли его в смертельно опасных дозах. В большинстве резерваций царила бедность. В начале века миссионер сообщал: «Новый образ жизни в резервации, где люди живут в грязных и душных домах, провоцирует заболевания, праздность, которой способствуют подачки правительства, безделье. У индейцев нет хорошей зимней одежды, они едят плохо приготовленную пищу; их угнетают мысли о том, что они исчезают как раса». Спустя 30 лет главный антрополог Национального музея и исследователь туземных народов Даймонд Дженнесс, всегда сочувственно относившийся к индейцам, предсказал их скорое исчезновение. Его книга «Индейцы Канады» («The Indians of Canada») стала классикой. Дженнесс писал: «Некоторые из них проживут еще несколько лет, а другие, например эскимосы[392], могут продержаться еще несколько столетий».

Учитывая, что численность индейцев Америки постоянно сокращалась, пессимизм относительно его будущего имел полные основания. В то же время умеренный оптимизм Дженнесса относительно инуитов был основан на его личных наблюдениях. Он и Вильялмур Стефанссон[393] были первыми белыми людьми, которых увидели обитатели залива Коронейшн в канадской Арктике, когда в 1914 г. туда прибыла научная экспедиция. Эта экспедиция установила, что европейские ценности не оказали никакого влияния на традиционный образ жизни инуитов. В 1928 г. Дженнесс опубликовал свой трогательный отчет о тех долгих холодных месяцах, которые он провел среди добрых людей этого северного края. Его проникнутые чувствами воспоминания, озаглавленные «Люди сумерек» («The People of Twilight»), завершались вопросом, ответа на который он, очевидно, страшился: «Были ли мы предвестниками яркого рассвета или только носителями дурных предзнаменований, обещающих несчастья?»

И все-таки к 1920-м гг. появились признаки того, что некоторые лидеры коренных народов начали осознавать стоявшую перед ними угрозу. В конце Первой мировой войны лейтенант Ф.О. Лофт, вождь мохоуков из Онтарио, служивший, как и многие его соплеменники, в канадских экспедиционных силах, отправился в Лондон, пытаясь привлечь внимание британского правительства к трудностям своего народа. Не достигнув этой цели, Лофт вернулся домой и приступил к созданию Лиги индейцев Канады (League of Indians of Canada). В этой зачастую неблагодарной работе было много неудач, но в последующие десятилетия ее продолжали такие люди, как преподобный Эдвард Ахенакью, индеец племени кри из Саскачевана, ставший англиканским священником, вождь Джо Тейлор, тоже из Саскачевана, и др. Аналогично на СевероЗападном побережье (в Британской Колумбии) были организованы группы самообороны и протестных действий, которые противостояли попыткам провинциальных властей по своей прихоти урезать земли, остававшиеся у туземцев. Здесь индейцев также вели за собой миссионеры и новообращенные христиане. Лидерами организации «Братство индейцев Британской Колумбии» стали преподобный Питер Реджинальд Келли, методист из племени хайда, и Эндрю Полл из племени сквамиш, воспитанный под влиянием отцов-облатов[394]. Главная цель этой организации состояла в том, чтобы защищать земли индейцев, а также их права на охоту и рыболовство от посягательств белых поселенцев, шахтеров и лесорубов.

Образование этих новых организаций являлось признаком возрождения индейцев. Но это было только начало, робкий луч света в темном царстве болезней, лишений, унижений и враждебности. В своей радиопьесе «Проклятие Ванкувера» («The Damnation of Vancouver», 1952) Эрл Берни вложил эти слова в уста вождя племени салишей, который красноречиво обрисовал судьбу индейцев:

К 11 ноября 1918 г. канадцы были по горло сыты военными действиями за пределами своей страны. Для франкоканадцев это утверждение справедливо вдвойне. И тем не менее к концу войны Канада взяла на себя новые обязательства как член международного сообщества. Прежде всего, она имела статус полноправного члена Лиги Наций. Вскоре стало очевидно, что для последующих правительств Канады членство в международных организациях всегда было подтверждением ее статуса. Сначала Роберт Борден в 1919 г., а затем сенатор Рауль Дандюран[395], выступавший перед правительством либералов Маккензи Кинга в 1922 г., дали ясно понять, что Канада «жила в доме с жаропрочными стенами далеко от легковоспламеняющихся материалов», и поэтому она не должна была обязательно следовать принципу коллективной безопасности. Высокопарные чувства и даже хитро сформулированные декларации, исполненные добродетели, — это одно, а конкретные действия — совсем другое. Как и их южные соседи, дремлющие в изоляции, большинство канадцев, казалось, хотели вернуться к «нормальной» жизни.

Это же желание лежало в основе стремления Канады добиться самоуправления, оставаясь членом Британской империи и Британского Содружества Наций. В 1919 г. условия членства Канады в составе империи оставались такими же запутанными, как в 1914 г., и вряд ли кто из канадцев был удовлетворен этой ситуацией. На пути к самоопределению страны по-прежнему стояли предвоенные барьеры. Однако там, где Лорье медлил, Маккензи Кингу приходилось действовать. Как и подобает консерватору, Артур Мейген попытался пойти по пути Роберта Бордена, поддерживая курс на типично имперскую внешнюю политику, сформулированную как процесс «постоянных консультаций». На Вашингтонской морской конференции, проходившей в 1921–1922 гг., эта политика сработала неплохо, но только из-за того, что Великобритания приняла позицию Канады и разорвала союз с Японией вопреки рекомендациям тихоокеанских доминионов. США хотели, чтобы этот союз прекратил свое существование, а для Мейгена хорошие отношения с американцами были первоочередной задачей. Тем не менее Вашингтон стал концом, а не началом.

Для Маккензи Кинга главной целью его внешней и внутренней политики было не единство империи, а спокойная обстановка в самой Канаде. Эта стратегия стала очевидной во время первого срока его полномочий. В 1922 г. революционное правительство Турции денонсировало мирный договор[396], заключенный его предшественником, и пригрозило оккупировать принадлежавшую грекам территорию Чанак[397] в Малой Азии. Премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж обратился к Канаде за помощью в урегулировании этого конфликта. Маккензи Кинг был в ярости, поскольку Ллойд Джордж сделал это публично. Канадец ответил, что он не может принимать никаких обязательств без одобрения парламента, который в это время находился на каникулах. В 1923 г. Маккензи Кинг смог еще больше укрепить свою позицию, настаивая в ходе Имперской конференции, что ее резолюции становятся обязательными только после одобрения парламентом каждого доминиона. После этого нужно было всего лишь прояснить некоторые юридические детали; договор с США о рыбной ловле Канада подписала без британского участия; была начата подготовка к созданию канадского посольства в Вашингтоне. В 1926 г. в Декларации Бальфура[398] Великобритания и доминионы были названы равными партнерами в рамках Британского Содружества Наций. Окончательное конституционное определение данного статуса было дано в Вестминстерском статуте 1931 г., когда Маккензи Кинг находился в оппозиции. Канада теперь полностью контролировала свою внешнюю и внутреннюю политику, хотя нужно было еще разработать процедуру изменения Акта о Британской Северной Америке, и вплоть до 1949 г. Верховный суд призывал Судебный комитет Тайного совета Великобритании это сделать.

Большинство этих действий были, несомненно, достижениями в процессе продвижения страны к обретению парламентского суверенитета. Однако если посмотреть глубже, сущность политики Маккензи Кинга относительно Британской империи, так же как и его внешней политики, сводилась к неприятию прежних обязательств и постоянным настоятельным требованиям того, чтобы «в данных обстоятельствах этот вопрос решил парламент». Он считал, что большая часть канадцев устала от внешнего вмешательства в свою жизнь. Кроме того, Маккензи Кинг знал, что внешняя политика вызвала в рядах его соотечественников глубокий раскол. А разногласия внутри Канады вели к ослаблению Либеральной партии, что, в свою очередь, могло привести к ее поражению, подобному поражению 1917 г. Поэтому Маккензи Кинг осторожно, но решительно проводил курс на почти полную изоляцию страны. Продолжая выражать свою искреннюю привязанность к Британскому Содружеству Наций, он ловкостью добился того, что Канада смогла сама полностью определить свои обязательства по отношению к этой организации. В то время как канадские националисты приветствовали эти шаги, нельзя не признать, что результатом политики Маккензи Кинга было значительное ослабление Британского Содружества Наций как инструмента коллективной безопасности. Впрочем, именно этого и хотели большинство канадцев, и особенно франкоканадцев. Эрнест Лапуант, могущественный представитель Квебека в правительстве Маккензи Кинга, полагал, что такая политика обязательно обеспечит либералам успех в его провинции.

Продолжая идти по пути к полному самоуправлению Канады внутри Британского Содружества Наций, Маккензи Кинг пользовался установками политической платформы, разработанной Анри Бурасса два десятилетия назад. Поэтому неудивительно, что к концу 1920-х гг. националистическое движение Квебека почти полностью прекратило свои выступления. Однако не менее интересно и то, что политика Маккензи Кинга-Бурасса удовлетворяла большинство англоканадцев. Правда, консерваторы Онтарио еще иногда возмущались тем, что Маккензи Кинг предал империю, или отдельные интернационалисты вроде Джона У. Дафо, журналиста «Виннипег Фри Пресс» («Winnipeg Free Press»), обвиняли Маккензи Кинга в том, что отход от Великобритании и изоляция не будут способствовать сохранению мира. Однако большинство канадцев предпочитали верить, что люди, живущие в домах с жаропрочными стенами, не нуждаются в страховании.

Если культурный национализм аббата Гру, получивший выражение в романах, поэзии и исторических сочинениях его последователей, имел политический подтекст, то же самое можно сказать и о культурной продукции Английской Канады. Картины «Группы семи»[399] были проникнуты все возраставшим национальным чувством. Художники этой группы и их поклонники настаивали на том, что Канада является североамериканской нацией, и поэтому искусство страны должно отражать природу этого континента, а не копировать унаследованные традиции. Один из поклонников «Группы семи» писал: «Чтобы Канада могла всецело выразить свою национальную принадлежность посредством искусства, ей нужно полностью порвать с европейской традицией». Далее тот же автор пояснял, что необходима «глубокая любовь к природе страны».

Хотя мифология, связанная с историей «Группы семи», делает акцент на борьбе этих художников за ее признание, в действительности успех пришел к ним довольно рано. К тому времени, когда в 1924 г. в Уэмбли в Англии, открылась престижная выставка[400], в канадской части которой доминировали работы «Группы семи», их живопись уже была принята Национальной галереей как «национальное» искусство. Это было «североамериканское» искусство, отвечавшее настроениям страны, которая устала от войны в Европе и обратила свои взоры на себя. Тот факт, что другие художники, например Дэвид Милн и Озиас Ледюк, были не менее талантливы, чем члены «Группы семи», не привлекал к ним такого же внимания. Александер Я. Джексон, Лорен Харрис и другие художники этой группы, изображавшие канадскую природу смелыми мазками и яркими красками, несомненно, затронули какой-то чувствительный нерв национальной души, и, возможно, впервые благодаря им живопись заняла главное место в культуре страны. Когда в 1930-х гг. к этой группе присоединилась Эмили Карр, даже она, при том что ее живопись редко пользовалась успехом, заимствовала что-то из их новой национальной эстетики. Вероятно, Милн немного завидовал им, но, описывая энтузиазм своих соотечественников относительно «Группы семи», он почти попал в точку:

Патриотическое продвижение только что созданной Ассоциации канадских авторов, осознанный «канадизм» журналов «Маклинз» («Maclean’s») и «Кэнэдиэн Форум» («Canadain Forum»), «Группа семи» — все это было частью Канады Маккензи Кинга. До некоторой степени все эти люди разделяли иллюзорный оптимизм конца 1920-х гг. Благодаря изменениям в массовой культуре, обусловленным новыми технологиями, атмосфера 1920-х гг. становилась более свободной и Канада сильнее ощущала себя частью Северной Америки.

В те годы мощное влияние на жизнь канадцев оказывали автомобили, радио и кинематограф. Автомобилями, которые сначала были диковинкой, а затем превратились в символ статуса для богатых, некоторые канадцы владели еще до Первой мировой войны. Но в 1920-х гг. они стали широко доступными ввиду массового производства и снижавшихся цен. В 1911 г. в Канаде было зарегистрировано 20 тыс. автомобилей, в 1920 г. этот показатель вырос до 400 тыс., а в 1930 г. он превысил 1 млн. В первые послевоенные годы многие легковые автомобили были произведены в Канаде такими компаниями, как «Маклафлин’з оф Ошава», но к концу десятилетия автомобильная промышленность, в которой тогда было занято 13 тыс. рабочих, почти полностью интегрировалась в автомобильную промышленность США — в компании «Форд», «Дженерал Моторс» и «Крайслер». Не менее важным фактором влияния автомобиля на канадское общество было строительство хороших дорог на деньги налогоплательщиков. Будущее канадских дорог было заложено в Законе об автомагистралях Канады (The Canada Highway Act) 1919 г.; к 1930 г. в стране было построено около 130 тыс. км (80 тыс. миль) дорог с твердым покрытием и сотни тысяч километров гравийных и грунтовых дорог.

После войны в обиход вошло радио. В 1913 г. в эфире прозвучало первое правительственное сообщение о принятии новых законов, а в 1920 г. — первая программа из Монреаля. Вскоре было основано несколько частных радиостанций, зачастую ассоциированных с газетами; иногда частные радиостанции становились голосом религиозных организаций. И все-таки к концу 1920-х гг. большинство канадцев слушали радиопередачи американских радиостанций. Это обстоятельство, а также проблема религиозно ориентированных радиостанций заставили правительство образовать в 1928 г. королевскую комиссию, задачей которой было всестороннее исследование прав собственности и лицензирования в сфере радиовещания. Доклад комиссии, опубликованный в 1930 г., вызвал удивление у многих канадцев, поскольку комиссия выступила в защиту системы общественной собственности, отличавшейся от американской системы с ее зависимостью от коммерческого радио, а также всячески содействовала созданию канадских программ.

К тому времени, когда проблема радио была изучена, канадская киноиндустрия практически исчезла. Эта индустрия, поначалу воспринимавшаяся как новый американский вид массового развлечения, появилась в Канаде в начале 1920-х гг. И все-таки к середине десятилетия она перестала существовать. Из-за недостаточного финансирования, небольших кассовых сборов и проблем с доступом к входившим в американские киносети кинотеатрам, канадская киноиндустрия так и не вышла из зачаточного состояния. Поэтому успешные и честолюбивые канадские актеры, актрисы и кинорежиссеры быстро проторили путь в Голливуд, а на канадских зрителей хлынул поток фильмов, сделанных в Калифорнии. Как федеральное правительство, так и некоторые провинции попытались противодействовать тому, что некоторые считали опасной угрозой канадской культуре. Но попытки использовать фильмы для пропаганды патриотизма были довольно слабыми. Только в 1939 г., когда был создан Национальный совет кинематографии Канады (National Film Board of Canada), начала проводиться более систематическая политика по созданию канадских фильмов. Однако деятельность данного совета сводилась в основном к созданию документальных фильмов, а для поддержки производства художественных фильмов почти ничего не делалось.

Таким образом, в новых областях массовой культуры, где дорогостоящие технологии требовали либо государственной помощи, либо огромных рынков, Канада все больше подпадала под влияние Соединенных Штатов. Частичным исключением было радио, но даже созданная в 1936 г. Канадская радиовещательная корпорация (Си-би-си — «Радио Канада») допускала трансляцию коммерческих программ, включая программы из США. Значительное влияние радио на жизнь канадцев, особенно в политике, стало в полной мере очевидным не раньше конца 1930-х гг.

Крах Нью-йоркской фондовой биржи в октябре 1929 г. наглядно продемонстрировал, что неустойчивое процветание послевоенных лет закончилось. Экономика Канады начала свое падение, перешедшее в самую серьезную депрессию за всю историю страны — кризис, который глубоко отразился на жизни двух поколений канадцев. Как и везде, в Канаде считали, что этот спад долго не продлится, что он вызван внезапным отклонением в работе сложного механизма современного капитализма. Как президенты компаний, так и политики, не говоря уже о большинстве других канадцев, были согласны с президентом компании «Кэнэдиэн Пасифик Рейлуэй» Эдвардом У. Битти, который проанализировав экономические проблемы страны 1929 г., сделал следующий вывод: «Фактическое положение дел, вероятно, заключается в том, что когда временные неблагоприятные факторы исчерпают себя, экономика Канады будет иметь гораздо более прочное основание и откроется путь к более энергичному и более сбалансированному движению вперед по сравнению с предыдущими периодами». То, что в 1930 г. казалось «временным», к 1935 г. стало постоянным. Простая и в то же время трагическая правда состояла в том, что никто не представлял себе глубину кризиса, с которым столкнулась Канада и весь индустриальный мир. Кризис в стране был особенно острым, потому что он поразил и промышленный, и аграрный сектора экономики; в промышленности сократились инвестиции и спрос, а сельское хозяйство столкнулось с сокращением рынков и природными катаклизмами. Уже удар по одному сектору мог вызвать значительные разрушения, но вместе они привели к нокауту.

В сельском хозяйстве главной проблемой первых лет Великой депрессии было сокращение иностранных рынков сбыта канадских зерновых, особенно пшеницы. Во время Первой мировой войны и в первые послевоенные годы североамериканские хлеборобы увеличили поставки зерна в Европу. Однако к концу 1920-х гг. большинство европейских стран стали поднимать тарифы, чтобы спасти своих фермеров. А к 1928–1929 гг. пшеницу снова начал экспортировать Советский Союз. Как только стала проявляться протекционистская тенденция и цены на пшеницу упали, рынки сбыта канадских зерновых сократились.

Тенденция к протекционизму не ограничивалась сельскохозяйственной продукцией. Поскольку практически все страны пытались противостоять экономическому кризису, защищая свой внутренний рынок, в сложившейся ситуации сильно пострадали страны с развитым экспортом. Введение в 1930 г. тарифа Смута-Хоули в США было одной из нескольких мер, которые привели к резкому уменьшению канадского экспорта, составлявшего в докризисный период более одной трети национального дохода страны. Когда сократились экспортные рынки зерна, целлюлозы и бумаги, полезных ископаемых и промышленных товаров, люди потеряли работу, а ведение сельского хозяйства стало практически бессмысленным. Бушель пшеницы первой категории сорта «Северная» в 1928 г. продавался по цене 1,03 долл., а через четыре года его цена снизилась до 0,29 долл. Валовая стоимость продукции целлюлозно-бумажной промышленности и цветной металлургии в этот период сократилась более чем вдвое. Хотя промышленное производство меньше зависело от иностранных потребителей, сокращение покупательной способности означало, что эта сфера экономики тоже замедлила темпы развития. Изготовление сельскохозяйственной техники, автомобильная и сталелитейная промышленность — все эти отрасли также сократили объемы производства, не делая новых вложений и увольняя рабочих. К лету 1930 г. работы не имело более 390 тыс. человек, ранее занятых в промышленности, что составляло около 13 % всей рабочей силы страны. К 1933 г. безработица удвоилась (26 %), а к началу Второй мировой войны она снова опустилась до уровня 1930 г.

Между тем эти данные не учитывают сельских тружеников. Еще одним последствием разрушительной Великой депрессии стало сокращение доходов. В 1928–1933 гг. ежегодный доход на душу населения в Канаде сократился на 48 %, с 471 до 247 долл. В Саскачеване это падение было самым сильным — на 72 %, с 478 до 135 долл., затем следовала Альберта — 61 %, Манитоба — 49 % и Британская Колумбия — 47 %. В Онтарио, где ранее был зафиксирован самый высокий доход на душу населения, это падение составило 44 %, а на Острове Принца Эдуарда, в Квебеке, Нью-Брансуике и Новой Шотландии — провинциях, где всегда были самые низкие показатели, — эта цифра колебалась от 49 до 36 %. По всем экономическим показателям годы Великой депрессии нанесли наибольший урон безработным и большинству фермеров прерий, хотя ситуация могла варьироваться в зависимости от региона.

Сильнее всего кризис поразил пшеничный пояс Канады: вслед за сокращением рынков там разразилась настоящая катастрофа. Когда цены на пшеницу упали почти до 30 центов за бушель, фермеры обнаружили, что не могут расплачиваться по долговым обязательствам, накопившимся у них за предыдущие десятилетия. В исследовании, проведенном в 1934 г. в Университете Саскачевана, сообщалось: «Для выплаты процента по имевшемуся на тот момент долгу фермеров Саскачевана нужно было около ⅘ всей пшеницы урожая 1933 г., которая выставлялась на продажу, а для уплаты налогов фермерам необходимо было продать ⅔ этой пшеницы». Даже если удавалось собрать урожай, рыночные цены были настолько низкими, что не покрывали издержек производства. В 1937 г. в Саскачеване урожая вообще не было, и две трети сельского населения провинции были вынуждены обратиться за государственной помощью или, как это тогда называлось, за пособием по безработице. Более 95 % сельских муниципалитетов оказались на грани банкротства. Фактически к этому году серьезные опасения вызывала платежеспособность всей провинции.

Причиной неурожая было солнце, ветры и саранча. Засуха, поразившая прерии в середине 1930-х гг., оказалась беспрецедентной. Ранее непригодная для выращивания зерна почва стала подходящей для этого после нескольких лет с нормальным уровнем атмосферных осадков. Теперь же ветер унес эти земли — или по крайней мере верхний плодородный слой — к заборам и зданиям, смешав его с чертополохом и перекати-полем — единственными растениями, которые могли вырасти на этой сухой земле. Когда стихал ветер и начинало нещадно палить багровое солнце, на горизонте появлялись тучи саранчи, которая накрывала равнины в поисках последнего колоска пшеницы или травы. Саранча особенно свирепствовала в 1937 г., когда, кроме всего прочего, урожай был испорчен градом и пыльными бурями. Один журналист писал в своих воспоминаниях о том, как проходили последние недели перед сбором урожая:

Вынужденные жить на пособия по безработице, которые провинция не могла платить, фермеры прерий выстраивались в очереди за 10 долл. и мешком муки весом 98 фунтов, полагавшимися на семью из пяти человек. Хотя в конце 1930-х гг. эта норма немного выросла, в то же время ужесточились условия выдачи продуктов. И конечно, пособия по безработице не спасали людей от непредвиденной нужды и трагедий. Об этом, а также об унижениях, которые испытывали те, кто помогал осваивать новую страну и теперь оказался на грани катастрофы, консерватору Р.Б. Беннетту, премьер-министру в 1930–1935 гг., писали в сотнях писем. В 1933 г. один фермер из Альберты писал:

Поскольку в то время социального обеспечения еще практически не существовало — в 1927 г. была разработана схема выплаты небольших пенсий по старости, однако для безработных, больных или нуждающихся ничего сделано не было, фермеры и городские рабочие были брошены на милость частных и общественных организаций. Многие мужчины от безделья начали разъезжать по всей стране в товарных вагонах в поисках работы, пропитания или пособия по безработице. Пытаясь обеспечить эти перемещающиеся по стране группы работой и хотя бы как-то их контролировать, правительство Беннетта организовало в Британской Колумбии трудовые лагеря. К началу 1935 г. недовольство людей в этих лагерях достигло такой степени, что около 1,8 тыс. из них под руководством Союза рабочих трудовых лагерей (Relief Camp Workers’ Union) и при финансовой поддержке коммунистов двинулись в «поход на Оттаву», чтобы продемонстрировать протест против правительства, которое не желало заниматься проблемой безработицы. Они уже достигли Реджайны, когда премьер-министр Беннетт согласился встретиться с их лидерами. Однако эта встреча вылилась всего лишь в обмен оскорблениями. Затем 1 июля появилась Королевская канадская конная полиция (КККП), которая арестовала лидеров безработных. В беспорядках, которые последовали за этим, один полицейский был убит и многие ранены. «Поход» был остановлен, но проблема осталась.

В сущности, волнения, хотя и не такие масштабные, как мятеж в Реджайне, происходили в каждом городе. Городская полиция Торонто усердно проверяла любые сведения о подозрительных действиях, особенно если в них участвовали университетские профессора. Встревоженные власти часто действовали поспешно, объясняя необходимость контроля растущей коммунистической угрозой. Арест и тюремное заключение главных лидеров Коммунистической партии Канады в 1931 г. и последовавшее за этим покушение на руководителя партии Тима Бака в тюрьме Кингстона[401] только укрепили подозрение в том, что «железная пята», по выражению премьер-министра Беннетта, была единственно возможным ответом правительства на социальное недовольство, порожденное Великой депрессией.

Впрочем, в эти беспокойные годы происходили и другие события, не связанные с подстрекательством коммунистов, на которые правительство реагировало враждебно. Почти в каждой провинции попытки создать рабочие союзы, особенно среди неквалифицированных рабочих, или организованные профсоюзами забастовки вызывали сопротивление у работодателей, которых часто поддерживало правительство. Жестокие конфликты происходили на угольных шахтах на острове Кейп-Бретон. В 1931 г. забастовка на шахтах Эстевана в провинции Саскачеван привела к кровопролитию, когда КККП стала стрелять в вышедших на марш забастовщиков. Почти такая же непримиримая борьба развернулась на шахтах Британской Колумбии, текстильных фабриках Квебека и на лесозаготовках и заводах Нью-Брансуика. Однако конфликтом, получившим самую широкую огласку, пожалуй, стал конфликт в одной из новых отраслей промышленности, где новый профсоюз попытался настоять на своих правах. Это случилось в 1937 г. в являвшейся центром автомобильной промышленности Ошаве в провинции Онтарио, когда базирующийся в США Конгресс производственных профсоюзов (КПП) начал кампанию за объединение неквалифицированных рабочих в профсоюз. О репутации КПП и его руководителя Джона Л. Льюиса, особенно о том, что относилось к организации так называемых «сидячих» забастовок, в Онтарио было известно раньше, чем туда прибыли его представители. Лидеры делового мира Онтарио и их единомышленник премьер-министр Митчелл Фредерик Хепберн были полны решимости не допускать КПП в свою провинцию. Хотя в 1934 г. Хепберн был избран как поборник реформ, к новому профсоюзному движению он не испытывал ничего, кроме враждебности. Когда дочерняя организация КПП «Объединенные рабочие-автомобилестроители» (United Automobile Workers) начала записывать рабочих компании «Дженерал Моторс» в профсоюз и затем призвала к забастовке, чтобы добиться его признания, Хепберн объявил, что Конгрессу в Онтарио не место. Когда же Оттава ответила отказом на его призыв ввести КККП для разгрома забастовки, Хепберн организовал свою собственную полицию «сыновья Митча»[402]. Впрочем, компания поняла, что компромисс будет лучшим выходом из сложившейся ситуации, чем ожесточенная борьба, и соглашение было подписано. В итоге, однако, Хепберн укрепил свою позицию во власти благодаря тому, что яростно сопротивлялся деятельности КПП в Онтарио.

Тем не менее, несмотря на волнения рабочих и враждебность бизнеса и правительства профсоюзам, 1930-е гг. не были отмечены большим количеством забастовок и локаутов. Просто безработица в эти годы была слишком высокой, и трудящиеся слишком слабо защищены, чтобы предпринимать радикальные действия, которые могли обернуться потерей их плохо оплачиваемых рабочих мест. Кроме того, рабочих мало привлекали радикальные политические движения, например коммунизм. Некоторые сельские и городские труженики выражали свое недовольство на выборах, либо голосуя против стоявшего у власти правительства, либо оказывая поддержку той или иной новой политической партии. Уже само появление этих фракций свидетельствовало о том, что экономическая и структурная традиционность старых партий уже больше не удовлетворяла значительную часть избирателей.

К концу 1929 г., по мере развития Великой депрессии, казалось, что либеральная партия под руководством У.Л. Маккензи Кинга прочно утвердилась во власти. Ни правительство, ни консервативная оппозиция во главе с Р.Б. Беннеттом не считали, что экономический спад требовал принятия каких-то особых мер. Обе стороны предлагали изменить тарифы. Следуя своей традиции, либералы выдвинули предложение скорректировать тарифы, снизив пошлины на одни товары и подняв их на другие. Кроме того, министр финансов Чарльз Эйвери Даннинг заложил в бюджет резервные средства. Справляться с социальными проблемами, вызванными экономическим коллапсом, провинции должны были самостоятельно. Беннетт же в соответствии с традицией своей партии утверждал, что более высокие тарифные стены нужны для сохранения канадского рынка для канадцев, до тех пор пока другие страны, особенно США, не понизят свои тарифы.

С точки зрения Маккензи Кинга, тарифы были той проблемой, с которой можно было выходить на выборы. Борьба на выборах 1930 г. проходила главным образом вокруг этого, хотя неудачное замечание Маккензи Кинга о том, что его правительство не даст и пяти центов провинциальной администрации, состоящей из консерваторов, было эффективно использовано оппозицией. К удивлению большинства канадцев, выборы убедительно выиграл Р.Б. Беннетт.

Новый консервативный премьер-министр — выходец из Нью-Брансуика, сделавший состояние, работая корпоративным юристом в Западной Канаде, — был исключительно энергичным человеком. Высокий суровый холостяк, методист по своим религиозным убеждениям, Беннетт с трудом наделял полномочиями и демонстрировал уважение к тем, кто расходился с ним во взглядах. В частной жизни Беннетт был добрым и отзывчивым — он часто помогал собственными средствами тем, кто обращался лично к нему, но к бедным слоям населения у него было отношение человека, обязанного всем только себе самому, и поэтому он считал, что лучше надеяться на себя, чем на государственное денежное пособие. Его громогласные обличения реальных и воображаемых радикалов вскоре заслужили ему нелюбовь тех канадцев, которым в их бедственном положении было нужно что-то большее, чем проповеди. На многих карикатурах толстяк Беннетт с его жесткими воротничками и цилиндром отождествлялся с образом разжиревшего капиталиста.

В течение первых четырех лет пребывания у власти Беннетт пытался восстановить процветание, используя традиционные экономические методы. Он поднял тарифы до беспрецедентного уровня, заявляя, что это необходимо для того, чтобы «взломать» мировые рынки. Затем в 1932 г. Беннетт предложил созвать в Оттаве Имперскую экономическую конференцию. Он надеялся, что Британия и доминионы согласятся создать имперскую зону свободной торговли, защищенную от остального мира. Великобритания, которая имела особые торговые интересы, выходившие далеко за пределы империи, сочла это предложение неприемлемым, а громкие слова Беннетта оскорбительными. Хотя некоторые изменения тарифных ставок были приняты, в целом конференция была неудачной, особенно потому, что она поддержала протекционистские тенденции, направленные на подавление международной торговли. По мере углубления Великой депрессии Беннетт, не отходя от своих убеждений в том, что в экономических вопросах правительство должно руководствоваться принципом свободного предпринимательства, все-таки увеличил финансирование провинций для выплаты пособий по безработице. Кроме того, правительство Беннетта выделило средства на разработку законодательства об учреждении Банка Канады, который стал бы дополнительным важным инструментом в фискальной и денежной политике центрального правительства. Еще одной попыткой консерваторов справиться с безработицей стала организация трудовых лагерей в Британской Колумбии. Однако к 1934 г. в связи с ростом волнений в стране, падающей популярностью правительства и отсутствием каких-либо признаков ослабления Великой депрессии Беннетту пришлось пересмотреть свой подход к экономической и социальной политике.

Недовольство деятельностью его правительства принимало разные формы. Внутри страны недовольство вызывала разница между оптовыми ценами для больших и малых фирм, что давало некоторым крупным компаниям огромные прибыли и создавало серьезные трудности множеству небольших предприятий. Кампанию против разброса цен возглавил член кабинета министров Беннетта Генри Герберт Стивенс. В 1934 г. его назначили председателем королевской комиссии по изучению данного вопроса. Комиссии удалось собрать немало свидетельств того, что основной вред исходит от крупнейших предприятий розничной торговли и производителей страны. Вскоре Стивенс начал открыто критиковать эти фирмы. Под давлением бизнесменов рассерженный премьер-министр заставил Стивенса уйти в отставку[403]. Это событие стало одним из многих признаков растущих разногласий в стане консерваторов, которые уже вылились в ряд поражений этой партии на провинциальном уровне.

Кроме того, в Канаде появились новые нетрадиционные политические движения. Одним из них стала Федерация кооперативного содружества (Co-operative Commonwealth Federation), которую скоро стали называть просто ФКС. Эта коалиция фермеров, рабочих лидеров и представителей интеллигенции, организованная в 1932 г. в Калгари, в следующем году обзавелась зловеще звучащей программой. «Манифест Реджайны», составленный группой радикальных университетских профессоров, призывал осуществить ряд мер, которые заставили бы правительство нести ответственность за социальное и экономическое планирование. «Манифест» обещал страхование на случай потери работы и болезни, создание государственного жилого фонда, поддержку цен на сельскохозяйственную продукцию и принятие законов по защите фермеров от кредиторов. Однако ярче всего социалистическая позиция новой партии проявилась в поддержке передачи в государственную собственность главных отраслей промышленности и финансовых институтов. Своим первым лидером партия выбрала ветерана — радикала Дж. Ш. Вудсворта, члена парламента от Северного Виннипега с 1921 г. Основатели ФКС надеялись, что ее электорат расширится за счет поддержки различных групп фермеров и рабочих, однако последние проявили осторожность. На заре своей деятельности партия была сплоченной, но росла медленно.

Полную противоположность ФКС составляло стремительно растущее движение «Социальный кредит» («Social Credit»). В отличие от ФКС, которая пользовалась поддержкой как в Центральной, так и в Западной Канаде, «Социальный кредит» являлся исключительно западной инициативой — точнее, она исходила из Альберты. Политические принципы движения были разработаны английским инженером майором К.Х. Дугласом, который утверждал, что причиной экономических кризисов является не перепроизводство, а недостаточное потребление, обусловленное нехваткой наличных денег и кредитов. Этот недостаток можно было компенсировать посредством «социального дивиденда», который способствовал бы увеличению покупательной способности и возрождению экономики. Подобная инфляционная теория, естественно, привлекла фермеров, имевших большие долговые обязательства и в силу этого считавших, что нужно увеличить денежную массу. В начале 1930-х гг. идеи «Социального кредита» начали распространяться среди членов «Объединенных фермеров Альберты», но политические лидеры этой организации, стоявшие у власти с 1921 г., остались верными той же самой денежной политике, что и старые партии.

То, что отвергло руководство «Объединенных фермеров Альберты», нашло поддержку у Уильяма Эберхарта, школьного учителя из Калгари, переквалифицировавшегося в радиопроповедника. С начала 1930-х гг. «Библейский Билл» Эберхарт стал использовать новую технологию, чтобы доносить свои ортодоксальные протестантские послания до растущей аудитории слушателей из прерий. Те бедствия, которые породила Великая депрессия, особенно трудное положение безработных выпускников школы, которых обучал Эберхарт, заставили его задуматься о социальных и экономических проблемах. Простая по своей сути экономическая концепция движения «Социальный кредит», похоже, предлагала такое же апокалиптическоерешение, как и библейские послания Эберхарта. Вскоре в своих воскресных радиопередачах он начал смешивать религию с экономикой — именно это десятилетиями делали проповедники «социального Евангелия» для населения прерийных провинций. К 1935 г. правительство «Объединенных фермеров Альберты» столкнулось с растущим, пользовавшимся популярностью движением под предводительством политического новичка, который отказывался избираться в законодательный орган, утверждая, что его идеи стоят вне партий. На прошедших в том же году провинциальных выборах сторонники Эберхарта легко победили, пообещав искоренить бедность благодаря политике «Социального кредита». Эберхарта попросили сформировать правительство, и позднее он получил депутатский мандат на дополнительных выборах.

Как только новый премьер-министр пришел к власти, он обнаружил, что общие фразы из его посланий довольно сложно трансформировать в конкретные действия. Одна из важнейших проблем касалась конституции, так как федеральное правительство контролировало фискальные и денежные полномочия, необходимые для осуществления идей «Социального кредита». Вначале Эберхарт тянул время, но затем он провел в жизнь несколько мер, обеспечивавших «социальный дивиденд», ограничивавших банковскую деятельность и взимание долгов и регулировавших свободу прессы. В 1938 г. Верховный суд признал почти все эти меры неконституционными. После этого Эберхарт начал настаивать на том, чтобы движение «Социальный кредит» стало бороться за власть в Оттаве, пока он работает над созданием честного, эффективного и в общем довольно консервативного правительства в Альберте. После того как в 1940-х гг. в Ледюке были найдены большие запасы нефти, жители Альберты были обеспечены «социальным дивидендом», который должен был обеспечить им даже большее благополучие, чем обещанное доктриной майора Дугласа, что существенно облегчило управление провинцией преемникам Эберхарта.

Наконец, новая политическая партия появилась и в Квебеке. Национальный союз представлял собой коалицию консерваторов и тех молодых либералов, кто разочаровался в консервативных установках либералов Ташро[404]. Морис Дюплесси, член Консервативной партии с большим стажем, был прекрасным организатором и оратором. Молодые либералы, назвавшие себя «Национальное либеральное действие», создали программу, которая будучи одновременно и прогрессивной, и националистической, своей главной задачей ставила удовлетворение нужд горожан и призывала взять под контроль электрический «трест» провинции. Вместо этого Дюплесси предпочел сконцентрировать внимание на свидетельствах о широкомасштабной коррупции среди либералов, находившихся у власти в провинции в течение сорока пяти лет. Благодаря умелому использованию этой информации, а также недовольству жителей Квебека, вызванному экономическим кризисом, Дюплесси и его коалиция пришли к власти в 1936 г. Он быстро подрезал крылышки своим союзникам-реформистам, ввел ряд мер по оказанию помощи бедствующим фермерам и укрепил свою политическую базу. Приняв Закон о висячем замке (Padlock Law), он снискал расположение руководителей Римско-католической церкви. По этому закону можно было закрывать здания, которые, по мнению Дюплесси, использовались для «подрывной» деятельности. Он получил поддержку националистов, громко защищая автономию Квебека от настоящих и воображаемых посягательств со стороны федеральных властей. Национальный союз Дюплесси превратился в консервативный во всем, кроме названия.

К 1935 г., когда стало совершенно очевидно, что Великая депрессия закончится не скоро, а федеральным консерваторам перестала улыбаться удача, премьер-министр Беннетт понял, что его политика нуждается в крутых переменах. Примером ему служил Новый курс Франклина Делано Рузвельта[405]. Не проконсультировавшись со своим кабинетом, премьер-министр решил обратиться к народу по радио и в нескольких обращениях изложил главные положения своего собственного Нового курса. Он утверждал, что эти реформы были необходимым ответом на «шум и грохот разваливающегося капитализма». Кабинет министров, оппозиционные партии и рядовые канадцы были поражены этим переходом на другие позиции, произошедшим, по мнению многих, в тот момент, когда было уже слишком поздно. Затем Беннетт выступил в парламенте, представив там свой пакет спешно разработанных законопроектов. В них было предусмотрено введение страхования по безработице, установление минимального уровня зарплаты и максимальной продолжительности рабочего дня, принятие новых законов о честной конкуренции, а также учреждение зернового совета для регулирования цен на пшеницу. Эти предложения почти не встретили возражений у членов оппозиционных партий, которые стремились провести ставшие уже неизбежными выборы. Однако в ходе выборов 1935 г. обнаружилось, что подготовленные в последний момент реформы Беннетта запоздали. Правительство потерпело сокрушительное поражение. Либералы обеспечили себе солидное большинство мест, но распределение голосов было иным — в процентах они получили не больше того, что имели в 1930 г., когда потерпели поражение. Избиратели, ушедшие от Беннетта, по большей части голосовали за новые партии. Поэтому представители «Социального кредита», ФКС и даже Партия реконструкции Г.Г. Стивенса получили места. Хотя официально на выборах победил Маккензи Кинг, положение его Либеральной партии, очевидно, было не очень прочным.

Новое правительство либералов мало что предложило тем, кто голосовал за перемены. Законы, предусмотренные «новым курсом» Беннетта, были переданы на рассмотрение Верховного суда, который признал большинство из них антиконституционными. В области социальной политики не было принято ни одной законодательной инициативы. Было ратифицировано торговое соглашение с США, переговоры по которому начали еще консерваторы. В остальном правительство, казалось, не хотело делать ничего для того, чтобы изменить обязательства фискальной ортодоксии или конституционные ограничения, и в результате оказалось в беспомощном положении. Однако в 1937 г. произошел еще один экономический спад; множество людей и предприятий стали банкротами, и Маккензи Кинг пришел к выводу, что нужно по крайней мере создать видимость какой-то деятельности. Он назначил королевскую комиссию.

Королевская комиссия по расследованию отношений между доминионом и провинциями, более известная как комиссия Роуэлла — Сируа, имела мандат на проверку распределения конституционных полномочий и финансовых мер в федеральной системе. Принятые с 1920-х гг. правовые решения оставили провинциям тяжелые обязательства в социальной сфере и предоставили федеральному правительству доступ к самым большим источникам дохода. Задача комиссии заключалась в том, чтобы найти новое конституционное равновесие, которое обеспечивало бы распределение доходов и обязательств в соответствии с потребностями индустриального общества. Работа комиссии не везде была встречена с энтузиазмом: премьер-министры Хепберн, Дюплесси и Эберхарт громко противились ее деятельности, тогда как премьер-министры других провинций были обеспокоены потенциально централистским направлением работы комиссии. В 1940 г. ее основные рекомендации, включавшие введение федеральной ответственности за страхование по безработице и учреждение системы федеральных выравнивающих дотаций провинциям, были отвергнуты большинством провинций во главе с Онтарио. Однако к этому времени начало еще одной мировой войны сделало перераспределение доходов между федеральным центром и провинциями необходимостью, по крайней мере ad hoc[406]. Причем в тот момент Маккензи Кинг уже получил одобрение провинций на принятие конституционной поправки, дававшей Оттаве полномочия ввести в действие законодательные акты по страхованию безработных.

Кроме того, правительство Маккензи Кинга осторожно продвигалось к более активному вмешательству в управление экономикой страны. Главные государственные чиновники — Оскар Д. Скелтон, Клиффорд Кларк и некоторые молодые либералы — настаивали на том, чтобы теория антициклического регулирования британского экономиста Джона Мейнарда Кейнса работала и на практике. Это означало, что нужно было отказаться от преследования освященной веками цели иметь сбалансированный бюджет и перейти к финансовому дефициту в качестве стимулирующего средства. Если бы покупательная способность потребителей увеличилась, безработные вернулись бы на рабочие места благодаря спросу на товары и услуги. К 1938 г. федеральное правительство финансировало ряд проектов по созданию новых рабочих мест, поддерживало дорогостоящую программу по обучению молодежи и предоставляло значительные субсидии на жилищное строительство и другие строительные проекты.

Новоиспеченный министр финансов[407] писал в 1939 г.: «В наши дни, если народ в целом и бизнес в частности не будут тратить, это должно сделать правительство. <…> Время полного laisser-faire и принципа “каждый за себя” ушло навсегда». Через несколько месяцев новая мировая война заставила правительство начать действовать с небывалой энергией и пойти на беспрецедентные затраты. Вместе с тем было покончено с лишениями, безработицей и человеческим отчаянием.

В 1930-е гг. канадцы, как и жители других стран индустриального мира, были почти полностью поглощены своими внутренними экономическими проблемами. Тенденция к отходу от международных обязательств, сильно ощущавшаяся уже в предыдущем десятилетии, просто усилилась, и к середине 1930-х гг. те, кто поддерживал коллективную безопасность, составляли незначительное меньшинство. На каждого Джона У. Дафо, регулярно призывавшего к поддержке Лиги Наций со страниц газеты «Виннипег Фри Пресс», приходилось несколько Дж. Ш. Вудсвортов или Анри Бурасса, считавших, что Канада должна занимать нейтральную позицию в любом будущем европейском конфликте. Беннетт (возможно) и Маккензи Кинг (безусловно) были ближе к нейтралистской позиции, нежели к тем, кто поддерживал коллективную безопасность, и в этом смысле они точно уловили настроение жителей страны. Соответственно, Канада играла незначительную, совсем не героическую роль в международных конфликтах, обозначивших сползание к новой мировой войне.

Хотя внешне консервативное правительство Беннетта поддерживало империю, Канада следовала тому курсу международной политики, который был заложен в 1920-х гг. В 1931 г. был принят Вестминстерский статут, ставший последним, «замковым» камнем канадского самоуправления. На заседаниях Лиги Наций в Женеве назначенные консерваторами делегаты произносили те же самые уклончивые фразы, что и их предшественники-либералы. Поскольку вне зависимости от того, какая партия была у власти, внешней политикой из-за кулис руководил заместитель Государственного секретаря по внешним делам и убежденный изоляционист О.Д. Скелтон, это постоянство вряд ли могло кого-то удивить[408].

Когда в 1931 г. Япония захватила Маньчжурию, Канада заявила, что не будет поддерживать какое-либо активное противодействие этому. Зловещее восхождение Гитлера к власти в 1933 г. не вызвало почти никакой реакции; новое либеральное правительство также не было готово действовать иначе. Когда делегат Канады в Женеве поддержал нефтяные санкции против возглавляемой Муссолини Италии в ответ на оккупацию Эфиопии, его заставили отказаться от своего заявления. Маккензи Кинг полностью поддерживал политику умиротворения, принятую европейскими державами в ответ на растущую агрессивность Гитлера. Когда летом 1936 г. в Испании началась Гражданская война, правительство Маккензи Кинга не обратило внимания на то, что явно представляло собой генеральную репетицию новой мировой войны. В Испании генерал Франко при поддержке Гитлера оспаривал законность поддерживаемого коммунистами республиканского правительства. Несмотря на нейтралитет правительства, приблизительно 1,3 тыс. канадцев из батальона Маккензи — Папино отправились добровольцами на Гражданскую войну, чтобы сражаться за демократию в Испании. Среди них находился радикально настроенный доктор из Монреаля Норман Бетьюн, организовавший передвижную станцию переливания крови для помощи раненым бойцам терпевшей поражения республиканской армии. Из Испании Бетьюн поехал в Китай, где отдал свои силы и жизнь войскам Мао Цзэдуна, боровшимся за свержение авторитарного правительства генерала Чан Кайши.

На позицию Маккензи Кинга по отношению к Гражданской войне в Испании влияли симпатии к Франко многих католиков Квебека, а также его собственная наивность относительно намерений Гитлера. Полагая, что нацистский диктатор был всего лишь «простым немецким крестьянином», заботившимся только о благосостоянии своей страны, канадский премьер-министр надеялся, что аппетит Германии будет скоро удовлетворен. Это самообольщение усилилось во время визита, который Маккензи Кинг нанес Гитлеру в 1937 г.

Мало кто расходился с ним в оценке Гитлера. Когда же Маккензи Кинг, раньше критиковавший общую имперскую внешнюю политику, полностью согласился с курсом премьер-министра Невилла Чемберлена, стремившегося в начале 1938 г. в Мюнхене умиротворить Гитлера ценой демократической Чехословакии, его позиция почти не вызвала критики. Единственный голос против подала газета «Виннипег Фри Пресс», задавшая вопрос: «Чему вы радуетесь?»

Маккензи Кинг и те, кто его поддерживал, оправдывали политику умиротворения двумя обстоятельствами. Во-первых, говорили они, после Первой мировой войны Германия была наказана слишком сурово, и нужно немного исправить ее положение. Возможно, авторитарная власть Гитлера и его агрессивная тактика вызывают сомнения, но стабильную Германию желательно иметь в качестве противовеса власти Сталина в Советском Союзе. Лучше нацисты, чем коммунисты. Этот аргумент выдвигался с особенным пылом в католических кругах Квебека. Газета «Аксьон католик» («L’Action catholique») утверждала в 1933 г.: «Более двух миллионов русских уже пали жертвами деятельности Ленина, и эпоха олигархии “красных” еще не закончилась. В словах Гитлера и Муссолини есть определенная доля здравого смысла — лучше бить самим, чем быть битыми, и они бьют».

Национальное единство было второй причиной, по которой правительство Маккензи Кинга поддерживало политику умиротворения. Каким бы ни было отношение к этому вопросу квебекцев, множество остальных канадцев одинаково относилось к фашизму (фашистское движение в Канаде было очень небольшим) и нацизму — они не хотели еще одной войны. Квебекцы полагали, что война будет просто означать то, что Канаде опять придется подчиниться Великобритании, а это, как и в Первой мировой войне, приведет к введению всеобщей воинской повинности для службы в армии за пределами страны. Призрак 1917 г. всегда витал в Квебеке, особенно с тех пор как политики-либералы сочли это привидение полезным для выступления против слабой Консервативной партии во время выборов.

Таким образом, по мере того как коллапс международного порядка почти неотвратимо приближался, Маккензи Кинг как хороший генерал продолжал сражаться на предыдущей войне. Он сохранил целостность страны — и избежал трудностей, возникших в 1917 г., и почти полного уничтожения Либеральной партии, — отказавшись от вовлечения Канады в любые военные действия, которые могли бы быть истолкованы как желание опять сражаться. Его правительство даже отказалось принять тех беженцев-евреев, которые спасаясь бегством от неминуемой смерти в нацистских концентрационных лагерях, искали убежища в Канаде. Старая формула «парламент решит в свете существующих обстоятельств» неоднократно вытаскивалась на всеобщее обозрение в качестве суррогата внешней политики. И все же Маккензи Кинг никогда в действительности не сомневался в том, что если в Европе вновь разразится война, то Канада опять будет в нее вовлечена. Надеясь на сохранение мира вопреки всему, он умело подвел свою страну и свою партию к тому, что когда грянул ужасный сентябрьский день 1939 г.[409], Канада вступила в войну единой.

Вторжение Гитлера в Польшу доказало раз и навсегда, что ни умиротворить немецкого диктатора, ни доверять ему нельзя. Великобритания объявила войну. Верный своему слову, Маккензи Кинг отдал решение на откуп парламенту, и спустя семь дней Канада тоже объявила войну. Однако в отличие от 1914 г. участие Канады в этой войне с самого начала имело четко определенные пределы. Маккензи Кинг и Эрнест Лапуант, выступавший от имени франкоканадских либералов еще более решительно, заявили, что война будет вестись на основе добровольного зачисления на службу. Всеобщей воинской повинности для службы за пределами страны не будет. И все-таки Канада вступила в мировую войну во второй раз за 25 лет. Политика умиротворения сохранила в стране единство, но не предотвратила войны. Именно это имел в виду мрачный Джон У. Дафо, писавший в конце 1939 г.:

Канадцы вступили в войну с Гитлером в более сумрачном настроении, чем в 1914 г. Жизнь в предвоенные годы была слишком тяжелой, чтобы поддаться патриотизму предыдущего поколения. Канадцы помнили ужасы Первой мировой войны. Под влиянием этих настроений в первые месяцы военных действий правительство Маккензи Кинга запланировало ограниченные военные усилия — в условиях «странной войны», когда ничего толком не происходило, это казалось вполне уместным. Однако это самодовольство прошло, когда в 1940 г. началась Битва за Британию, пала Франция, а Дюнкерк был эвакуирован. Началась настоящая война, и исход ее был в высшей степени неопределенным.

Тем не менее, прежде чем правительство Маккензи Кинга смогло сконцентрировать все свое внимание на военных действиях, ему нужно было сначала решить ряд проблем внутри страны. Некоторые противники премьер-министра увидели в войне возможность убрать его, а он, в свою очередь, увидел в ней шанс раз и навсегда решить судьбу двух своих провинциальных мучителей — Мориса Дюплесси и Митчелла Хепберна.

В октябре 1939 г. Дюплесси распустил законодательное собрание своей провинции и назначил выборы под лозунгом защиты автономии Квебека и противостоянию той угрозе для нее, которая исходила от Оттавы в условиях военного времени. Кампания федеральных либералов под руководством Эрнеста Лапуанта шла в провинции полным ходом. Их целью было победить Дюплесси, а их оружием не только масштабная кампания, но и угроза Лапуанта и других федеральных министров-квебекцев уйти в отставку, если Дюплесси вернется. В таком случае франкоканадцы остались бы в Оттаве без защиты. И снова Лапуант повторил свое обещание не вводить всеобщую воинскую повинность. Квебекские избиратели отнеслись к призыву Лапуанта с сочувствием, отвергнув (хотя и временно, как показали события) Национальный союз в пользу провинциальных либералов. Эрнест Лапуант одержал решительную победу, хотя, как выяснилось, жить ему оставалось совсем немного.

Вторая проблема, которую было нужно решить внутри страны, была связана с Онтарио. Там в начале 1940-х гг. закоренелый противник Маккензи Кинга Митчелл Хепберн получил одобрение консерваторов провести резолюцию о том, что федеральное правительство не прилагало достаточно энергичных военных усилий. Это было зашифрованное послание с призывом к всеобщей воинской повинности. По крайней мере именно так интерпретировал его Маккензи Кинг. Проявив несвойственную ему решительность, он нанес ответный удар, распустив парламент и назначив выборы в военное время. Вновь обратившись к примеру юнионистской коалиции 1917 г., консерваторы выступили за создание «национального правительства»; либералы ответили темой национального единства и, что особенно было важно для Квебека, повторили обещание не вводить всеобщую воинскую повинность. Маккензи Кинг снова торжествовал победу, а оппозиционные партии были усмирены. Никогда еще принадлежащий к Либеральной партии премьер-министр не занимал такой сильной позиции, как в декабре 1940 г. Теперь можно было отставить политику в сторону и начать переводить страну на военные рельсы. По крайней мере так ему казалось.

Главными пунктами повестки дня были набор в армию и планирование военного производства. В Канаде опять заработали фабрики и быстро исчезла безработица. Вскоре стала ощущаться нехватка трудоспособных мужчин и женщин, так как стоявшие прежде фабрики начали выпускать пулеметы BREN, боевые самолеты, танки и корабли. Дефляционная экономика быстро превратилась в инфляционную, и товары, некогда наполнявшие рынок, стали дефицитными. Было введено нормированное распределение сахара, мяса и бензина; зарплаты и цены замораживались. Возможно, самым поразительным фактом было значительное увеличение количества женщин, начавших работать, так же как это было в предыдущую войну. К «клепальщице Роузи»[410] с заводов по производству военного снаряжения присоединились ее сестры буквально из каждого сектора производства и сферы услуг, никогда еще зарплата работниц не была такой высокой. Профсоюзы, находившиеся в 1930-х гг. в полной стагнации, теперь процветали как из-за нехватки рабочей силы, так и из-за того, что в новом рабочем законодательстве были признаны права на переговоры между предпринимателями и профсоюзами о заключении коллективного договора. К 1945 г. количество рабочих, состоявших в профсоюзах Канады, удвоилось, и в значительной степени это произошло за счет женщин.

К 1941 г. более 250 тыс. мужчин и около 2 тыс. женщин пошли в армию. Когда в 1945 г. наконец была достигнута победа, службу в вооруженных силах прошло более 1 млн канадцев. Почти 750 тыс. мужчин и женщин поступили на военную службу в армию, более 230 тыс. мужчин и 17 тыс. женщин — в Королевские канадские военно-воздушные силы и почти 100 тыс. мужчин и 6,5 тыс. женщин — в Королевский канадский военно-морской флот. Потери были очень тяжелыми, особенно в армии и военно-воздушных силах. Хотя общее количество потерь было ниже, чем в Первую мировую войну, тем не менее Канада потеряла в войне с Гитлером 42 042 человека.

С начала Второй мировой войны было очевидно, что ее исход будет зависеть от того, сохранят ли США нейтралитет. До нападения Японии на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г. Канада потратила много дипломатической энергии на то, чтобы уговорить своего южного соседа оказать дружескую поддержку союзникам. Президент Ф.Д. Рузвельт и его ближайшие советники никогда не сомневались в том, что дело союзников было делом американцев, и оборона Северной Америки требовала сотрудничества с Канадой. Эти принципы легли в основу Огденсбергского соглашения 1940 г., по условиям которого был учрежден Постоянный объединенный совет обороны (ПОСО — Permanent Joint Board of Defence). За этим соглашением последовала Декларация в Гайд-Парке[411], в соответствии с которой были достигнуты финансовые договоренности, позволившие Канаде выделить средства на военные материалы, поступавшие в Великобританию по соглашению о ленд-лизе между США и Великобританией. Оба эти шага имели значение для успешного хода войны; кроме того, они обозначили переход Канады из британской сферы влияния в американскую.

В течение первых лет войны канадская армия оставалась в Великобритании, готовясь защищать этот остров от угрозы вторжения. Как только угроза миновала, началось «настоящее» дело, которого так жаждали засидевшиеся дома канадцы. Прежде всего, это была Гонконгская трагедия, куда канадские войска были посланы в тщетной попытке защитить эту территорию от японцев[412]. (В Канаде вскоре после нападения на Пёрл-Харбор канадские граждане японского происхождения были выселены из своих домов на Западном побережье, их имущество было конфисковано, а сами они помещены в лагеря во внутренних районах страны.) Осенью 1942 г. Вторая канадская пехотная дивизия понесла огромные потери во время неудачного десанта в Дьеппе. Затем Сицилия и тяжелое продвижение на север по итальянскому «сапогу», закончившееся падением Рима летом 1944 г. И наконец, сыгравшее очень важную роль вторжение во Францию Первой канадской армии под командованием генерала Г.Д.Г. Крерара. Но цена, которую заплатила Канада, была неожиданно высокой. По мере того как список потерь удлинялся, а просьбы о подкреплениях становились все более настойчивыми, призрак всеобщей воинской повинности начал опять преследовать Маккензи Кинга. Политические войны возобновились.

Маккензи Кинг полагал или по крайней мере надеялся, что вопрос о всеобщей воинской повинности был похоронен соглашением между всеми партиями в начале войны и лучшим политическим шагом была поддержка добровольного зачисления на военную службу. Однако к началу 1942 г. консенсус был нарушен. Артур Мейген оставил свое место в сенате, чтобы после пятнадцатилетнего перерыва вновь стать лидером Консервативной партии. Пользуясь растущей поддержкой в Английской Канаде, он взял курс на всеобщую воинскую повинность. Маккензи Кинг решил, что единственный способ избавиться от соперника — это провести национальный плебисцит по вопросу освобождения правительства от его обещания не вводить всеобщую воинскую повинность. Этот план встретил некоторое сопротивление со стороны квебекских министров, но заменивший Эрнеста Лапуанта Луи-Стефан Сен-Лоран высказался в его пользу. В Английской Канаде поддержка этого предложения была единодушной, но тем сильнее была оппозиция со стороны франкоканадцев, почувствовавших, что их предали. Результат первого кризиса был как раз таким, какого боялся Маккензи Кинг, — в зависимости от принадлежности к той или иной культуре страна разделилась ровно пополам. Вспоминая об этих событиях, он признавался в своем дневнике:

Обладавший хорошим историческим чутьем Маккензи Кинг еще не разыграл свою последнюю карту. Хотя его правительство было освобождено от обязательства не вводить всеобщую воинскую повинность, премьер-министр утверждал, что время для того, чтобы отказываться от добровольной службы в армии, еще не пришло. В кабинете министров Маккензи Кинга было некоторое недовольство: министр национальной обороны Дж. Л. Ролстон попытался уйти в отставку, но его заявление не было принято. Премьер-министр добивался своего, проводя политику, представлявшую собой шедевр обдуманной двусмысленности: «Всеобщая воинская повинность не является необходимостью, но она будет введена, если это станет необходимо». Что подразумевалось под словом «необходимо», не уточнялось.

Для некоторых «необходимый» означало вполне очевидное положение вещей: если добровольный набор в армию не может дать требуемого количества подкреплений, нужно провести принудительный набор. К осени 1944 г. военные были убеждены, что они достигли цели. Министр национальной обороны дал согласие. Однако для Маккензи Кинга первоочередной задачей было достижение «национального единства» и единства Либеральной партии. Если бы он принял совет Ролстона, он потерял бы своих избирателей в Квебеке. И Маккензи Кинг решил, что нужно сделать последнюю попытку обеспечения добровольного набора в армию. Ролстон выразил несогласие, и тогда премьер-министр безжалостно отправил его в отставку. Вместо Ролстона был назначен пользовавшийся популярностью генерал Э. Макнотон, который не считал, что возможности добровольного набора в армию исчерпаны. Он готов был попробовать еще раз.

Однако Макнотон тоже потерпел неудачу, поскольку канадцы отказывались добровольно идти в армию. Тогда Маккензи Кинг убедил себя, что необходимо совершить поворот на 180 градусов, ибо если не объявить о введении всеобщей воинской повинности, некоторые военные могли бы поставить под сомнение авторитет гражданского правительства. Премьер-министр продемонстрировал франкоканадцам свою преданность, уволив Ролстона, и теперь надеялся, что они, в свою очередь, его поддержат. Сен-Лоран, который никогда не связывал себя обязательством не вводить всеобщую воинскую повинность, принял позицию своего начальника. Последовало решение направить на фронт тех, кого мобилизовали для несения службы внутри страны. К концу войны было отправлено только 2,5 тыс. человек. Второй кризис, связанный со всеобщей воинской повинностью, как, впрочем, и первый в 1942 г., был разрешен благодаря политическому таланту Маккензи Кинга и его везению. Разделив ненавистное лекарство на две порции, премьер-министр разбавил его таким образом, чтобы избежать повторения 1917 г. Ему удалось сохранить единство страны, хотя некоторые во Французской и в Английской Канаде разочаровались в нем. Наградой Маккензи Кингу было переизбрание в 1945 г.

Тем не менее его победа на выборах 1945 г. была скорее подтверждением его заслуг в военное время. Кроме того, Маккензи Кинг был переизбран также из-за того, что его правительство решило провести подготовку к послевоенному периоду путем принятия социальных и экономических мер, которые, как предполагалось, предотвратят повторение Великой депрессии. Нужно было укрепить начатую в предвоенные годы политику осторожного претворения в жизнь базовых положений теории антициклического регулирования Кейнса. В 1940 г. к плану пенсий по старости 1927 г. добавили программу страхования по безработице. В 1944 г. была введена система семейных пособий, в соответствии с которой матери ежемесячно получали пособие по уходу за детьми. Так был заложен твердый фундамент для государства всеобщего благоденствия. Поощрение жилищного строительства, меры по обеспечению демобилизованных ветеранов войны работой и увеличение федеральной помощи здравоохранению — все это означало более активное вовлечение федерального правительства в социальную и экономическую политику страны.

Однако за вновь обретенным стремлением либералов к проведению политики социального обеспечения стояло нечто большее, чем новое экономическое мышление. Либералы, несомненно, опасались, что значительный рост поддержки ФКС приведет, как и после Первой мировой войны, к очередному распаду их партии. В 1943 г. ФКС получила достаточное количество мест, чтобы стать официальной оппозицией в Онтарио. В следующем году в Саскачеване эта партия под руководством энергичного и обладающего богатым воображением преподобного Томаса (Томми) Дугласа образовала первое социалистическое правительство в Северной Америке. Опросы общественного мнения выявили растущее влияние этой партии на федеральном уровне. Тогда Маккензи Кинг и его партия решили устранить эту угрозу слева, взяв на вооружение некоторые наиболее популярные положения курса ФКС. Как показали выборы 1945 г., эта тактика оказалась успешной. По мере того как страна продвигалась от войны к миру, Маккензи Кинг по-прежнему оставался хозяином канадской политики.

В первой половине XX в. в материальном и культурном мире канадцев произошли глубокие изменения. Культура канадского общества, которое было преимущественно урбанистическим, становилась все более североамериканской и городской. Романы Фредерика Филипа Гроува, написанные в первые десятилетия XX в., поднимали проблемы сельского общества; в 1944 г. он опубликовал свой роман «Хозяин мельницы» («The Master of the Mill»). Это была история классового конфликта, знакомая тем, кто боролся за существование в 1930-х гг. Морли Каллаган в своем творчестве рассматривал социальные и духовные противоречия городского существования, используя более сложную повествовательную технику. Джон Хью Макленнан сначала в романе «Барометр поднимается» (1941), где описывался катастрофический взрыв в Галифаксе в 1917 г., а затем в романе «Два одиночества» («Two Solitudes», 1945), повествующем об отношениях между франко- и англоканадцами, стремился писать на ярко выраженную канадскую тематику. В Квебеке также постепенно исчезали старые гимны сельским ценностям. Идиллический миф был разрушен в романе Ринге «Тридцать арпанов» («Trente arpents», 1938), а Габриэль Руа в своем прекрасном романе «Счастье по случаю» («Bonheure d’occasion», 1945) исследовала человеческое измерение существования франкоканадского городского общества. Появились и новые поэты. На смену старому патриотическому романтизму как Английской, так и Французской Канады, пришел модернизм. В Квебеке поэтическим лидером стал Э. де Сен-Дени Гарно, а в англоязычной канадской поэзии новые тенденции проявились в творчестве таких поэтов, как Э.Дж. Пратт, Эрл Берни и Дороти Ливси. В стихотворении «Лаврентийский щит» («Laurentian Shield», 1946) Ф.Р. Скотт следующим образом выразил свои надежды на новое духовное начало:

Господство «Группы семи», прочно утвердившейся в канадской живописи к концу 1920-х гг., постепенно уступало дорогу новой технике и новым темам следующего десятилетия. В живописи Миллера Г. Бриттена и Параскевы Кларк ощущались отзвуки социальных бедствий периода Великой депрессии. Лорен Харрис перешел к абстракционизму, тогда как Джон Лайман и Гудридж Робертс показали, что можно писать канадские пейзажи и натюрморты не в таких однообразных тонах и резких формах, как это делали художники «Группы семи» и многие их подражатели. Лемуан Фитцджеральд и Карл Ф. Шефер обратились к местным и региональным темам, не претендуя при этом на то, что они выражают национальную эстетику.

Но наиболее радикальные новые тенденции были заметны в творчестве квебекских художников. Именно там сюрреалист Поль-Эмиль Бордюа, бывший ранее мастером по церковным интерьерам, собрал вокруг себя группу молодых последователей, включая Жан-Поля Риопеля и Фернана Ледюка, которых стали называть «автоматистами». Эти абстракционисты смело смотрели в лицо будущему и призывали стереть из памяти прошлое. Они соединили достижения художественных школ Парижа и Нью-Йорка необыкновенным и оригинальным образом. В своем манифесте 1948 г., озаглавленном «Глобальный отказ» («Refus global»), эти художники требовали радикальной переделки франкоканадского общества и полной свободы творческого воображения. Однако в мире, где канадцам и жителям других стран пришлось столкнуться с разрушительной силой, выпущенной на волю в августе 1945 г. при расщеплении атома в Хиросиме и Нагасаки, даже Бордюа и его друзья не могли понять до конца значение своего собственного тезиса: «Наши мечты простираются дальше всяких пределов».

В Канаду мирная жизнь приходила постепенно. Война с Гитлером закончилась 8 мая 1945 г., и гражданские власти получили распоряжение вывесить повсюду разноцветные флажки и государственные флаги Великобритании, а также организовать празднества. В Галифаксе, где это распоряжение не выполнили, военнослужащие и местные женщины устроили себе развлечение, разграбив пивоваренный завод и магазины в центре города и отомстив владельцам за спекуляцию в годы войны. День победы над Японией менее чем через четыре месяца был более спонтанным и не столь шумным: Тихоокеанский театр военных действий никогда не являлся для Канады таким значимым, как европейский, если не считать голода среди канадских военнопленных и беспокойства их родственников[414]. Большинство канадцев были по-прежнему обращены на Восток, в сторону их исторической родины.

В послевоенное время канадцы вступили в период такого процветания, о котором ни их предки, ни, конечно, разлетевшиеся по миру современники-соотечественники даже не мечтали. Большинство жителей страны скоро забыли про дефицит, трудные времена и лишения, считавшиеся раньше обыденными. В Канаде родилось и достигло зрелости поколение людей, которые воспринимали привилегии благополучной жизни как должное, роптали на побочные эффекты реформ, а стиль жизни немногочисленного сословия богачей превратили в стандарт массового потребления, характерный для общества всеобщего благоденствия.

Военные годы — со всеобщей занятостью, устойчивыми доходами и щедрыми обещаниями либералов установить «Новый социальный порядок» — стали предтечей грядущих десятилетий. Для большинства канадцев Вторая мировая война ознаменовала конец Великой депрессии, для остального же мира она была по меньшей мере вдвое ужаснее Первой мировой войны. Из этой войны Канада вышла, потеряв 42 тыс. человек, что составляло три четверти потерь страны в предыдущую войну, но ее военно-морской флот стал третьим в мире по величине, а военновоздушный — четвертым. Большая часть военной экономики страны была направлена на расширение промышленной базы. Военный долг контролировался, а национальные хранилища наполнялись иностранной валютой. Не имевшая затратных колоний или заморских территорий Канада не попала в те финансовые затруднения, которые оказались ловушкой для ее более могучих союзников. Она была мало связана с Африкой, Индией и странами Карибского бассейна. К концу 1946 г. последний канадский солдат из дислоцированного за пределами страны контингента благополучно вернулся домой и демобилизовался.

Для послевоенной реконструкции правительство выдвинуло лозунг «упорядоченного снятия контроля». Возглавлял реформы резкий в речах, ершистый, но очень талантливый инженер Кларенс Декейтер Хау — тот самый, который руководил промышленностью во время войны. Подчинявшиеся ему тогда и получавшие чисто символическую зарплату (dollar-a-year) управленцы[415] вернулись к своим «империям мирного времени», но сохранили прочные политические связи с этим членом правительства, которого уважали. Целый корпус профессиональных госслужащих, взращенных и обученных в основном во время войны, продолжал работать, чтобы придать Оттаве мирного времени статус административной столицы, которым она прежде почти не обладала. Одна из причин этого заключалась в том, что эти новые «мандарины»[416] хорошо понимали свою задачу — не допустить повторения гибельной Великой депрессии.

Вероятность возврата депрессии заставила канадцев ожидать конца войны со смешанным чувством страха и радости. Судя по публичным заявлениям влиятельных бизнесменов, они не извлекли никаких уроков из катастрофической политики laissez-faire 1920-х гг. Как и в 1919 г., наступающий мир означал свободу для прежних порядков в коммерции. Внутри правительства бушевала ожесточенная борьба между сторонниками возврата к бесконтрольному предпринимательству и теми, кто заботился о дорогостоящем, непредсказуемом будущем государства всеобщего благоденствия. В конце концов восторжествовали обе точки зрения. Социальные реформы предстояло оплатить свободному предпринимательству. Такая комбинация социальных реформ и свободного предпринимательства позволила Уильяму Лайону Маккензи Кингу одержать победу на выборах 11 июня 1945 г. с небольшим перевесом. К концу того же месяца пособия многодетным семьям получили большинство канадских матерей за пределами провинции Квебек, где деньги сначала выплачивались отцам. Национальный закон о жилье (National Housing Act) гарантировал дешевые ипотечные кредиты семьям, сумевшим скопить за время войны сумму, достаточную для первого взноса. Никто из сражавшихся стран, даже Соединенные Штаты, не предоставил своим ветеранам таких щедрых возможностей для образования, обучения и реабилитации. Страхование по безработице, которое официально вступило в силу в 1941 г., когда ее уровень был буквально нулевым, сделало переход промышленности с военных рельсов на мирные практически безболезненным. Пенсии по старости и финансируемые из провинциальных фондов пособия слепым, а также покинутым матерям помогли создать совершенно беспрецедентную для канадцев систему социального обеспечения.

Как и его друзья, К.Д. Хау с презрением относился к «Охранной бригаде» («Security Brigade»), как они называли тех, кто развернул широкую программу соцобеспечения, но он все же смог внести свою лепту в послевоенную реконструкцию, воспользовавшись стародавней канадской традицией «дотаций корпорациям». Те мощные стимулы, которые когда-то убедили промышленников преобразовать мирное производство в военное, были вновь использованы для реконверсии. К.Д. Хау распродал налогоплательщикам акции военных заводов за крохотную долю их стоимости на условиях, что эти предприятия снова откроются для бизнеса. Форсированное списание — «ускоренная амортизация» — и другие налоговые приемы в мирное время срабатывали так же, как в военное. Страхование экспорта, при том что гарантом рисков выступало правительство, стимулировало бизнесменов продавать свою продукцию за границу. Несмотря на свое неприятие социализма, Хау не видел никакого парадокса в том, чтобы защищать лучшие и технически самые прогрессивные из таких поднятых им коронных корпораций[417], как «Эльдорадо Ньюклеар» в Порт-Хоуп (провинция Онтарио), «Полимер Корпорейшн» в Сарнии (провинция Онтарио) и свое еще довоенное детище — авиакомпания «Транс-Кэнэда Эрлайнз». Оборонные контракты гарантировали авиационной промышленности, которую он создал в военное время, интересное и технически прогрессивное будущее. Расположенная под Торонто британская фирма «Авро» выпустила первый в мире авиалайнер с реактивным двигателем в 1947 г., еще до того, как был отдан приказ построить первый канадский реактивный истребитель CF-100 «Кэнак». По признанию самого К.Д. Хау, только правительство могло обеспечить канадцам будущее в науке и технике. В противном же случае, полагал он, деньги Америки, если она пожелает вложить их в Канаду, будут приняты с распростертыми объятиями.

Реконверсия промышленности, усиленная взрывом покупательной способности, исключала малейшую вероятность послевоенной депрессии. После небольшой заминки в 1945–1946 гг. объем производства вскоре превысил пиковые показатели военного времени. Для ветеранов и рабочих военных заводов нашлись постоянные места в промышленности мирного времени. Благодаря гарантированной заработной плате канадцы смогли после войны позволить себе дома, автомобили, мебель и бытовую технику, которые последние 15 лет были им не по средствам или просто отсутствовали в продаже. Профсоюзы, которым во время войны Указом-в-Совете гарантировали юридическое признание и заключение коллективных договоров, выбрали 1946 г., чтобы доказать своим новым членам свою способность добиться для них нового процветания. В результате серьезной забастовки, вспыхнувшей в 1945 г. на автозаводе компании «Форд Мотор Компани» в городе Виндзор в провинции Онтарио, было введено обязательное удержание профсоюзных взносов, что давало канадским рабочим такую финансовую безопасность, какой они прежде никогда не знали. Активность профсоюзов в сочетании с процветанием, в свою очередь, помогли рабочим добиться высокой заработной платы, оплачиваемых отпусков и дополнительных льгот, почти неизвестных в довоенные годы. К 1949 г. профсоюзы были распространены в обрабатывающей и сырьевой промышленности и почти 30 % канадских промышленных рабочих обладали профсоюзными билетами.

Каким бы невероятным это ни казалось, послевоенная Канада превратилась в развитое социал-демократическое государство. Охватывающие все население социальные программы, сильное профсоюзное движение и государственное обязательство создать рабочие места и устранить региональное неравенство завершили начатую в 1930-х гг. эволюцию. Это стало возможным благодаря опыту военного времени и послевоенному процветанию. Действиями ФКС и молодого напористого премьер-министра провинции Томми Дугласа Саскачеван был спасен от банкротства и превратился в лабораторию социальных инноваций. Другие провинции оставались более традиционными. Растущие доходы они направляли на строительство автомагистралей, школ или больниц для нужд быстро увеличивающегося населения. Инициативы шли от Оттавы.

Процветание Канады, как всегда, зависело от торговли. Индустриализация увеличила зависимость Канады от иностранного капитала, высококвалифицированных профессионалов, специализированного производства и не имевшегося в стране сырья. Послевоенный же мир, в свою очередь, нуждался во многом из того, что могла произвести Канада. Оплата, разумеется, была особой статьей. Программа ленд-лиза, которую Вашингтон проводил во время войны, с наступлением мира сразу прекратилась. В 1945 г. Великобритания и все прочие обанкротившиеся, разоренные союзники по антигитлеровской коалиции столкнулись с жестким американским требованием заплатить[418]. В Вашингтоне бизнес был просто бизнесом. В Оттаве же, отчаянно нуждавшейся в рынках сбыта, бизнес был сложнее. Иностранным покупателям немедленно предоставлялся кредит в 2 млрд долл., который в расчете на душу населения оказывался куда более щедрым, чем профинансированный Соединенными Штатами План Маршалла 1948 г.

Кредитная схема Оттавы была политикой четко обозначенных норм. Чем больше товаров Канада производила на экспорт и для внутреннего потребления, тем больше должна была импортировать из США. Промышленные товары канадских фабрик зачастую были отягощены компонентами американского происхождения. Благоприятный торговый баланс от 250 до 500 млн долл. в послевоенные годы служил слабым утешением, когда Канаде приходилось продавать в кредит, а расплачиваться твердой валютой — долларами США. В 1947 г. послевоенный валютный запас страны сократился с 1,5 млрд до 500 млн долл. и продолжал таять со скоростью 100 млн долл. в месяц. Премьер-министр У.Л. Маккензи Кинг в это время находился в Лондоне на свадьбе принцессы Елизаветы, а созвать парламент в его отсутствие было невозможно. Вместо этого министр финансов просто ввел валютный контроль и запретил любой импорт из США, который сам К.Д. Хау и его чиновники сочтут ненужным. Канадцы, которым хотелось свежих овощей, той зимой могли лакомиться лишь капустой или турнепсом. Народ роптал и подчинялся. Парламент проявлял нерешительность.

Кризис миновал. Нарастающая «холодная война» между Соединенными Штатами и Советским Союзом и их союзниками вскоре направила инвестиционные американские доллары в Канаду. В момент растущих валютных проблем незамеченной осталась 134-я попытка компании «Империал Ойл» пробурить скважину в окрестностях Эдмонтона, давшую 13 февраля 1947 г. фонтан нефти. Скоро новая отрасль обеспечила жителей Альберты высокодоходной статьей экспорта и помогла на миллионы долларов снизить стоимость канадского импорта. В 1948 г. в своем новом Плане Маршалла помощи зарубежным странам конгресс США возобновил для Канады большинство преимуществ, которыми оба соседа пользовались согласно соглашению в Гайд-Парке 1941 г. Коль скоро Европу следовало спасать от коммунизма, то бизнес не мог оставаться просто бизнесом. Канада стала также ближайшим и самым безопасным источником полезных ископаемых, от никеля до урана, которыми американские органы стратегического планирования хотели запастись на случай, если «холодная война» станет «горячей».

Экономический кризис 1947 г. и его последствия являлись сигналами, если таковые требовались, того, что теперь процветание Канады полностью зависит от Соединенных Штатов. Талантливый экономист Джон Дойч, сын фермера из Саскачевана, убеждал своих коллег — государственных служащих — в том, что пришло время проверить теорию практикой. Если таможенные тарифы — зло, их следует отменить. На некоторых министров-либералов аргументы Дойча в пользу свободной торговли между Канадой и США производили впечатление, но премьер-министр был более осторожен. Защита взаимности — вариант свободной торговли, сторонником которого был Уилфрид Лорье, — стоила Уильяму Лайону Маккензи Кингу на выборах 1911 г. места в парламенте. Хорошая память и нарастающее беспокойство по поводу американского доминирования вынудили его в конечном итоге наложить на проект вето. Он даже пошел дальше. Накануне отказа от власти в 1948 г. он предупредил коллег, что если вопрос о подобной схеме будет еще хоть раз поставлен на рассмотрение, он вернется из отставки, только чтобы провести кампанию против собственной партии. Свободная торговля была снова «заморожена»[419].

Как бы там ни было, но континентальная интеграция стала реальностью. Одним из ее признаков послужило решение ньюфаундлендцев войти в состав Конфедерации в 1949 г. Доводы популярного радиоведущего Джоуи Смолвуда, подкрепленные процветанием материковой части Канады, взяли верх над концепцией «независимой бедности»[420]. Аналогичное влечение вся Канада испытывала к Соединенным Штатам. Торговые барьеры, гордо воздвигавшиеся политическими деятелями, от Джона А. Макдональда до Ричарда Б. Беннетта, быстро рухнули, когда после войны Канада подписала Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), ставшее попыткой западных держав ликвидировать торговые барьеры — основной фактор Великой депрессии. Но и без таможенной стены американским корпорациям было легко обосновать строительство в Канаде своих дочерних заводов и инвестиции в устойчивый и постоянно растущий рынок. Британский капитал финансировал развитие канадского транспорта по линии Восток — Запад; американскими деньгами с 1920-х гг. оплачивались связи с Севером. Пилоты маленьких самолетов открыли геологоразведчикам доступ на Канадский щит. В послевоенные годы вертолеты и технология дистанционных исследований расширили области изысканий. Две мировые войны истощили богатые залежи красного железняка (гематита) в Месаби-Рейндж, в Миннесоте[421]. С 1894 г. канадские геологи знали о сопоставимых по величине запасах руды в труднопроходимых внутренних районах Квебека и Лабрадора, но чтобы добраться до них, нужно было потратить полмиллиарда долларов. Для жителей Канады это было слишком дорого, однако к концу 1940-х гг. у американских производителей стали уже появились и деньги, и мотивация. В 1951–1954 гг. усилиями 7 тыс. человек от Сет-Иля (известного также как Севен-Айлендс)[422], стоящего на реке Св. Лаврентия, через 2 туннеля и 17 мостов была проложена железная дорога на север — к Шеф-фервиллю — городу, возникшему в результате экономического подъема. Протяженность дороги, заходящей далеко в центр квебекской части полуострова Лабрадор, составила 576 км (358 миль).

Годами канадцы и американцы обсуждали достоинства углубленного водного пути по реке Св. Лаврентия (будущего Морского пути Св. Лаврентия. — Ред.), но лоббисты развития железных дорог и судоходства в районе побережья Атлантики опасались конкуренции, а конгрессом США управляли именно они. Канада еще не могла позволить себе действовать в одиночку. Послевоенное процветание и лабрадорская железная руда вселили в канадцев новую веру. В 1951 г. Оттава объявила, что страна больше не намерена ждать. Год спустя, убедившись, что намерения Канады серьезны, конгресс США, вновь подталкиваемый сталелитейным лобби Огайо, рвущимся к лабрадорской железной руде, в конце концов, согласился на совместное освоение Морского пути Св. Лаврентия и его гидротехнического потенциала. В 1954 г. было подписано соглашение. Однако очень многие канадцы были этим откровенно разочарованы, ведь они только отважились сделать это самостоятельно.

Американский капитал финансировал резкий подъем добывающей и обрабатывающей промышленности по всей Канаде. В 1945–1955 гг. доля капитала США в стране удвоилась с 4,9 до 10,3 млрд долл., а прямые инвестиции даже утроились. В отличие от британских инвесторов, обычно ссужавших капитал под проценты, американцы предпочитали покупать предприятия сразу в прямую собственность и приобретать контрольный пакет акций. Критики из числа как консерваторов, так и социалистов давно предостерегали от американской «долларовой дипломатии». В 1950-е гг. их тревогу разделяло еще меньшинство канадцев, но число недовольных постоянно росло. В качестве примера того, во что обходится корпоративный империализм, ФКС могла указывать на обедневшую, плохо управляемую Центральную Америку. Консерваторы утверждали, что инвестиции США ослабляли связи Канады с Великобританией. В 1956 г. обе партии наконец объединили свои усилия, чтобы противостоять предложенному К.Д. Хау грандиозному проекту трансканадского газопровода, потому что за капиталом и экспертизой он обратился к техасским компаниям.

Все же дебаты 1956 г. по поводу строительства трубопровода носили политический и идеологический, а не экономический характер. В необходимости трубопровода, равно как и любого другого рода разработок, ускоренных иностранным капиталом, не сомневалась ни одна из партий. Большинство канадцев в довоенные годы жили слишком бедно, чтобы задавать бестактные вопросы об источниках послевоенного процветания. Красноречивые политики, возглавлявшие правительство либералов, слишком нетерпимо относились к экономическому национализму. Политики знали, что экономический рост — благодатная почва для привлечения голосов. Рабочие заявили, что работодатели США часто платят лучше, чем их канадские конкуренты. В октябре 1958 г. трубопровод от Берсталла в провинции Саскачеван до Монреаля протяженностью 3,7 тыс. км (2,3 тыс. миль) был спокойно и к общей пользе достроен.

Общее процветание отвлекало внимание от тех регионов и отраслей промышленности, которые не затронул послевоенный бум. Парализованная повсеместным переходом на нефть и природный газ добыча угля на обоих побережьях и в Альберте находилась в глубоком упадке. Европа больше не могла позволить себе импортировать канадский сыр, говядину, бекон или яблоки. Больше не было империи, служившей защищенным рынком для изготовленных канадцами легковых автомобилей, хотя внутренний рынок, расширяющийся в результате роста благосостояния жителей, компенсировал потери на уровне самого высокого экспорта канадских промышленных товаров в предвоенные годы. Расстояния и нехватка долларов в зарубежных странах вынуждали Канаду все больше увеличивать экспорт в Соединенные Штаты. Большинству промышленных товаров не было ходу через американские таможенные барьеры, однако имелись лазейки для поставок на рынки США канадской газетной бумаги, древесины и никеля. Хотя после 1952 г. положительное сальдо внешнеторгового оборота исчезло, приток американских инвестиционных долларов все еще помогал Канаде поддерживать платежеспособность, а ее жителям, безусловно, такую комфортную жизнь, какой еще не бывало в их истории. Согласно переписи 1911 г., тогда большинству канадцев заработка не хватало даже на предметы первой необходимости. То же самое наблюдалось в 1921, 1931 и 1941 гг. По данным переписи 1951 г., бедные в Канаде уже стали меньшинством; к 1961 г. бедняки составляли лишь 15 % населения.

Довольные люди знали, кого благодарить. Пятнадцатого ноября 1948 г., превзойдя сэра Роберта Уолпола[423] по продолжительности пребывания на посту премьер-министра за все годы деятельности Британского парламента, У.Л. Маккензи Кинг наконец ушел в отставку. Избранный 7 августа на съезде Либеральной партии ее новым лидером Луи-Стефан Сен-Лоран три месяца пребывал в состоянии нелепой неопределенности. Ведущий квебекский юрист, родившийся во франкоирландской семье лавочников из восточных тауншипов провинции Квебек, оказавшийся в 1941 г. в Оттаве, куда его вызвали в качестве временной замены недавно умершего Эрнеста Лапуанта, близкого друга и единомышленника Маккензи Кинга, он проявил интеллект, дальновидность и совершенно неординарное видение мира. В 1942 г., будучи министром юстиции, он не побоялся решить расколовший англо- и франкоканадцев спорный вопрос о всеобщей воинской повинности и сохранил при этом свое кресло. Вовлеченный в послевоенную политику волею случая в надежде заниматься международными делами, Сен-Лоран в результате оказался единственным очевидным преемником Маккензи Кинга. Не менее красноречивый, толерантный, осмотрительный и проницательный, он управлял делами Канады с достойной сдержанностью хорошего адвоката. Его качества лишь укрепили решение, с которым многие канадцы, вероятнее всего, шли на выборы в 1949 г. В отличие от сухого, неохотного одобрения, полученного Маккензи Кингом в 1945 г., эти выборы Сен-Лоран выиграл с таким огромным перевесом, какого еще не было в парламенте с момента создания Конфедерации: либералы получили 193 места, консерваторы — 41, ФКС — 13 и Партия «Социального кредита» — 10.

Четыре года спустя выдвигать кого-то другого не было никаких веских причин. Послевоенное процветание легко справилось с проблемами бедной провинции Ньюфаундленд, грандиозным перевооружением, вызванным «холодной войной», и беспрецедентным демографическим взрывом (беби-бумом). Никогда еще процветание не длилось так долго, и если бы ему вдруг пришел конец, в ход пошло бы страхование от безработицы, распространявшееся даже на рыбаков с их сезонной занятостью. При таких достижениях правительства либералов какие еще были нужны новые обещания? Поэтому потеря в 1953 г. двадцати мест, аккуратно распределившихся среди оппозиционных партий, для либералов была не более чем реакцией на их переизбыток в парламенте. Благодаря процветанию либеральное правительство стало казаться бессмертным.

Послевоенное процветание произвело в жизни большинства канадцев почти никем из них не замеченную революцию. До 1940-х гг. люди по большей части были действительно бедны и не могли обеспечить себе даже сносного существования в рамках так называемых минимальных стандартов пристойной жизни. Трудящимся приходилось выживать в условиях сезонной занятости, слишком многочисленных семейств, неурожая, циклической безработицы и угрозы нищей старости. После 1945 г. многие из этих проблем нивелировались пособиями многодетным семьям, страхованием от безработицы, пенсиями по возрасту и прежде всего быстро развивающейся экономикой. При минимуме в 5 долл. на одного младенца бонус за ребенка[424] для большой семьи равнялся недельной зарплате, дополнительно получаемой каждый месяц. Полная занятость усилила позиции профсоюзов куда больше, чем того хотели классические экономисты и большинство правительств, но зато их влияние помогло удвоить среднегодовой доход промышленных рабочих с 1516 долл. в 1946 г. до 3136 долл. в 1956 г. К 1948 г. средняя почасовая оплата труда мужчин составляла 1 долл.; работающие женщины достигли этого уровня к 1956 г.

Разумеется, некоторые жили по-прежнему бедно, в частности аборигенное население, старики и особенно жители глубинки, где традиционные отрасли промышленности и профессии вели борьбу за существование на периферии экономики. В первое послевоенное десятилетие на подобные исключения из новоприобретенного благоденствия почти не обращали внимания. Социальные проблемы, которые казались самыми важными, были побочным явлением зажиточности: вопросами нехватки достойного жилья, больниц, школ и коммунальных услуг пренебрегали в течение пятнадцати лет войны и депрессии.

По большей части потребности новоиспеченных богачей сформировались поколениями предусмотрительно бережливых людей. Большинству канадцев хотелось иметь семью, дом, небольшой участок земли и сбережения на тот черный день, который в прошлом наступал так часто. Общий ответ на большинство этих стремлений мог найтись в предместьях. За пределами каждого большого города Канады на обширных, утопавших в грязи участках тянулись ряды однообразных зданий. Множество сельских муниципалитетов неохотно мирилось с вторжением людей, которые теперь считали себя вправе рассчитывать на водопровод и канализацию, так же как на школы и дороги. Покупатели новеньких домов учились жить с неисправной сантехникой, непросушенными пиломатериалами и уловками ненадежных подрядчиков.

Жизнь обитателей сельской Канады тоже изменилась благодаря электрификации, канализации и асфальтированным дорогам, по которым легче стало ездить в большой город за покупками и на лечение. По всей стране покатились длинные желтые школьные автобусы, возившие детей с ферм в объединенные школы, где они получали навыки и образование, которые затем многих из них увлекали в крупные города. Те, кто оставались, все активнее вели сельское хозяйство с помощью научных методов, увеличивая урожаи и создавая экологическую бомбу замедленного действия новыми химикатами и генетически модифицированными семенами. Самому сильному воздействию подверглось полузабытое коренное население Канады. Улучшение медицинского обслуживания привело к резкому росту рождаемости в резервациях; образование позволило молодым индейцам осознать собственную нищету, безысходность и тот расизм, которым, казалось, были пропитаны Закон об индейцах[425] и белые чиновники, которые его исполняли. Школы-интернаты с их жесткой дисциплиной и пренебрежением к культурным традициям аборигенов породили новые поколения жертв.

После окончания обеих мировых войн канадских женщин в массовом порядке увольняли, вынуждая освобождать рабочие места мужчинам. После 1918 г. оказывать ожесточенное сопротивление подобному выдавливанию их побудила элементарная нехватка денег; постоянный рост уровня дохода с 1945 г. лучше всего объясняет тот единственный за весь XX в. период, когда женский труд действительно сокращался. Впервые за много поколений промышленный рабочий мог содержать семью на одну свою зарплату. Более того, вопреки всем стандартным демографическим прогнозам, утверждавшим, что достаток и урбанизация снижают рождаемость, канадские семьи выросли до беспрецедентных размеров. К 1951 г. годы снижавшейся рождаемости и жестких ограничений на иммиграцию сделали среднестатистического канадца человеком средних лет. Было предсказуемо, что окончание войны и возвращение ветеранов приведут к демографическому взрыву. В 1941 г. дети до пяти лет составляли 9,1 % населения, в 1951 г. их было уже 12 %. Но никто не ожидал, что послевоенный всплеск рождаемости продлится до 1960-х гг.

Канадцы считали образование необходимым, поскольку оно позволяло рассчитывать на материальные дивиденды в виде лучшей работы, большего дохода и прочих возможностей. Для большинства населения затраты на обучение в университете и даже в средней школе всегда служили препятствием, преодолеть которое могли либо богатые, либо самые талантливые и самые честолюбивые из бедных. После 1945 г. появилась льгота для ветеранов, суть которой состояла в том, что мужчины и женщины, отслужившие в армии, могли получать дальнейшее образование столько же времени, сколько они провели в военной форме. К 1949 г. приток ветеранов привел к тому, что набор в университеты увеличился в три раза по сравнению с довоенными годами. Каким бы низким ни было качество обучения, которое велось плохо оплачиваемыми преподавателями в запущенных, давно не ремонтированных учебных заведениях, высшее образование стало одним из преимуществ, необходимых канадцам в их быстро богатеющем обществе.

Миграция в пригороды и беби-бум привели к тому, что пришлось решать проблему удовлетворения вновь возникшей потребности в образовании. В 1917–1947 гг. около четверти миллиона детей ежегодно достигали школьного возраста; после 1947 г. это число быстро удвоилось. Из стали и шлакоблоков можно было ускоренными темпами построить уродливые утилитарные здания, а перегруженные работой трудяги, учившие канадских детей, получили новый статус и возможность диктовать свои условия. В 1945–1961 гг. и нагрузка, и число учителей в начальных и средних школах увеличились более чем вдвое. Их заработная плата утроилась; текущие расходы увеличились в семь раз, а капиталовложения — в 10 раз. Сущность, правда, изменилась мало. На большей части территории Канады 1950-е гг. были годами несгибаемого образовательного консерватизма: прямолинейность, дисциплина и устаревшие учебные программы.

Убежать в пригороды было невозможно без автомобилей и дорог. Покупка хотя бы подержанного автомобиля для многих семей стала началом ухода от дороговизны и тесноты городских трущоб. В 1945–1952 гг. количество зарегистрированных в Канаде легковых автомобилей удвоилось, а к 1962 г. их стало еще вдвое больше. К 1960 г. 39,6 тыс. км (24,6 тыс. миль) дорог с твердым покрытием превратились в 112,7 тыс. км (70 тыс. миль). Поездка через всю Канаду по автомагистрали перестала быть главным приключением. Достаток привел, в частности, к тому, что большинство канадцев могли наслаждаться оплаченным отпуском. Каникулы, до войны бывшие роскошью, стали обычным ежегодным явлением. Окраина Канадского щита превратилась в «страну коттеджей». То же произошло и с Приморскими провинциями и со Скалистыми горами. Из-за притягательной близости Соединенных Штатов канадцам все более нравился туризм.

Почти ни один из аспектов послевоенного достатка не был исключительным для Канады. Американцы тоже переезжали в пригороды, нуждались в школах и колледжах, старались свести к минимуму выплаты по ипотеке и игнорировали интеллектуальных пуритан, которые сокрушались по поводу пошлости массовой меркантильности. Канадцы, конечно, отличались более многочисленными семьями и, по крайней мере статистически, были более законопослушными и даже более религиозными, чем их соседи. Главное различие между пригородом Торонто и пригородом Филадельфии, во всяком случае до 1950 г., заключалось в отсутствии в первом частокола телеантенн. Большинство канадцев это различие отнюдь не радовало.

Свой новообретенный достаток жители Канады сосредоточили на себе и своих семьях. Непрерывный поток новых товаров, от магнитофонов до «Тапперуэров»[426], стал для каждой семьи тестом на способность «жить, не отставая от соседей». Образ послевоенной Вены, где первым делом был отстроен сгоревший государственный оперный театр, казался донельзя чуждым. Большинство канадцев вне дома развлекались в местных кинотеатрах либо в лишенных всякого своеобразия пивных, где все еще сохранялась сегрегация по половому признаку. Только в Квебеке имелись рестораны, в которых к еде, как и положено, подавали вино. Что касается оркестров, «живого театра» и других исполнительских видов искусства, то в этой области культурная жизнь Канады достигла в конце 1940-х гг. своего дна. Без франко- и англоязычных сетей вещания национальной компании Си-би-си актеры и музыканты жили бы впроголодь или были бы вынуждены заниматься тем, что многие их сограждане очевидно считали «честным трудом». Существуя на низкую, но все равно непопулярную абонентскую плату, Си-би-си обслуживала свою аудиторию разнообразнее и с большей фантазией, чем когда бы то ни было раньше. Радиослушатели, со своей стороны, были безгранично преданны «Хоккейному вечеру в Канаде»[427] — правда, его аудитория пока в значительной степени ограничивалась англоязычными поклонниками «Торонто Мейпл Лифс» — и различными мыльным операм, развлекательным программам и получасовым драмам, приобретенным у коммерческих сетей США. А вот программами «В среду вечером» и «Сцена»[428] Си-би-си совершенно намеренно угождала меньшинству. В силу языкового барьера квебекцы чаще слушали франкоязычное «Радио Канада», но за пределами Квебека французский язык из радиоприемников раздавался редко.

О культуре практически всегда заботится меньшинство. Правительство Сен-Лорана осознанно готовило себе сторонников среди элиты, пригласив Чарльза Винсента Мэсси[429], бывшего верховного комиссара Канады в Великобритании, а также отца Жоржа-Анри Левека[430], молодого способного профессора социологии из Университета Лаваля, возглавить королевскую комиссию по национальному развитию искусств, литературы и наук в Канаде. Проблема стояла остро. Как Канада войдет в век телевидения? Выживут ли ее университеты, когда миллионы, потраченные на обучение ветеранов, словно в воду канули? В докладе комиссии, представленном в 1951 г., отразилась вполне предсказуемая обеспокоенность вульгарностью массовой культуры и ее американских спонсоров. Комиссия высказалась в пользу прямого субсидирования государством университетов, Си-би-си (которой нужны были средства на дорогостоящее оборудование для новых телевизионных студий), а также национальной библиотеки и национального фонда целевого назначения для поддержки художников, писателей, театров и оркестров.

Доклад Мэсси-Левека в Оттаве приняли без восторга. Университеты, так же как и школы, относились к юрисдикции провинций. Сен-Лорана периодически преследовали кошмары относительно того, какой будет реакция избирателей, если из уплачиваемых ими налогов будут субсидировать артистов балета. Все же в 1950-е гг. было точно известно, что именно жаждали видеть некоторые канадцы. В 1949 г. одна честолюбивая танцевальная группа из Виннипега стала профессиональной. То же произошло и с более молодыми балетными труппами из Торонто и Монреаля. В 1951 г. три отважных монреальца[431] основали Театр Нового Света (Théatre du Nouveau monde), в репертуаре которого были пьесы Мольера. Двумя годами позже еще более энергичный бизнесмен Том Паттерсон из Стратфорда в провинции Онтарио реализовал свою невероятную мечту, организовав первоклассного уровня ежегодный Шекспировский фестиваль[432].

Он открылся в цирке шапито спектаклем «Ричард III» с Алеком Гиннессом[433] в главной роли, ставил пьесу известный театральный режиссер Тайрон Гатри. В том же году Джек Буш, Гарольд Таун и другие, образовавшие группу «Одиннадцати художников» («P 11»), убедили компанию «Симпсонс», владевшую универмагами в Торонто, организовать большую выставку абстрактного искусства. Хотя Поль-Эмиль Бордюа и Жан-Поль Риопель увезли свой огромный талант за границу, некоторые первопроходцы смогли, пусть и небогато, жить на родине.

Возможно, самое значительное культурное событие десятилетия произошло в сентябре 1952 г., когда Си-би-си, перевернув свой логотип, вступила в эпоху телевидения. Скоро Торонто и Монреаль стали главными центрами по производству телевизионных программ, хотя стоимость этого значительно превышала любую абонентскую плату. Реклама и купленные по дешевке программы — «Хауди Дуди шоу» («The Howdy Doody Show»), сериалы «Я люблю Люси» («I Love Lucy») и «Новобрачные» («The Honeymooners») — значительно ухудшили качество передач Си-би-си, а возросшие парламентские субсидии подорвали ее автономию и обманули утонченные ожидания комиссии Мэсси-Левека. Впрочем, цель этой комиссии реализовалась в 1957 г., после того как своевременная смерть трех миллионеров дала Оттаве непредвиденные налоги на наследство. Канадский совет[434], в значительной степени свободный от пристрастного контроля государственных служб, тратил доходы своего благотворительного фонда, составлявшего 100 млн долл., на поддержку искусства и гуманитарных наук.

Никто из проводивших в 1950-е гг. опросы общественного мнения и определявших рейтинг популярности не мог утверждать, что канадцы внезапно сделались высококультурными. Однако достаток все же привел к терпимости. Поскольку национальный доход превысил все ожидания, расходы на поддержку драматургов, композиторов и даже артистов балета не вызвали протеста, хотя некоторые политические деятели не считали настоящими поэтами тех, кто писал непристойности или белые стихи. Терпимость способствовала и тому, что Канада стала более разнообразной и удобной для представителей других культур: приток 2,5 млн иммигрантов в 1946–1966 гг. совпал с исчезновением узаконенного расизма.

В 1930-х гг. массовая безработица казалась достаточной причиной, чтобы запретить въезд в Канаду иммигрантам — даже доведенным до отчаяния еврейским беженцам из гитлеровской Германии. Полная занятость оказалась более чем достаточной причиной, чтобы открыть ворота даже тем, кто был соучастником преступлений Третьего рейха. Обитатели лагерей для беженцев легко поддавались уговорам обменять свой переезд через океан и разрешение на въезд в страну на труд, которым сами канадцы заниматься никогда не хотели, — в качестве сельскохозяйственных рабочих и домашней прислуги. Так называемые перемещенные лица[435] стали предшественниками той лавины квалифицированных и неквалифицированных работников, которые помогли Канаде открыть неразведанные природные ресурсы и изменить ту серую, эгоистичную страну, с которой они столкнулись. В 1947 г. провинция Онтарио решила вопрос острой нехватки квалифицированных рабочих, развернув массовые воздушные перевозки из Великобритании.

Война и ужасные свидетельства нацистского холокоста наконец убедили многих канадцев, что расизм отвратителен. Изменения происходили медленно. Объявляя в 1948 г. о новой иммиграционной политике, Макензи Кинг считал себя обязанным пообещать, что «основы национального характера» канадцев сохранятся. Бессмысленно было делать вид, будто у правительственных чиновников нет расовых предрассудков. Было отброшено всего лишь несколько старых и порочных представлений, согласно которым выходцы из стран Северной Европы считались желательными, а из Южной — нет. Правительство, которое в 1942 г. интернировало канадцев японского происхождения и пыталось изгнать их в 1946 г., поддавшись расизму Западного побережья, в 1949 г. запоздало предоставило полноправное гражданство всем канадцам азиатского происхождения. Недовольных этим не нашлось. Саскачеван и Онтарио приняли наконец кодексы прав человека, давшие надежду на компенсацию за те оскорбления и дискриминацию, которым евреи, чернокожие и индейцы обычно подвергались на протяжении вот уже нескольких поколений. Предубеждения не запрещались, или их даже не призывали скрывать, но они больше не одобрялись публично. Торонто, в 1939 г. бывший по своему этническому составу таким же сугубо британским городом, как Белфаст или Бирмингем, заполнился итальянцами, греками, украинцами и поляками. К 1961 г. протестанты в этом городе уже составляли меньшинство, но никаких бунтов или протестов не возникло. Наоборот, жители Торонто были убеждены, что космополитизм и хорошие рестораны есть неотъемлемое свойство процветания.

Конечно, старые предрассудки не умирали. Опросы общественного мнения показали, что большинство канадцев относятся к притоку иммигрантов с подозрением, а большинство франкоканадцев были единодушно настроены против этого. Погасить открытый протест помогли процветание и полная занятость. Как всегда, имелись рабочие места, которые большинство канадцев не хотели занимать. Если вновь прибывшие шли на шахты и пыльные строительные площадки, то они получали право на заработную плату. И пока жители страны предпочитали давать своим детям образование для работы в офисах и в качестве специалистов-профессионалов, промышленность поднимали те, кто привез необходимые для этого ремесленные навыки из Шотландии или Германии. Яростная борьба за рабочие места дефицитных специальностей, которая всегда лежала в основе расовых и религиозных конфликтов в Канаде, в 1950-е гг. почти исчезла. В отсутствие нужных экономических условий этот пережиток прошлого мог только затаиться и выжидать.

Процветание вселило в канадцев еще больше веры в их собственную идентичность. Настала пора как новым жителям Канады, так и старожилам вносить свою лепту в развитие мирового научного и литературного сообщества. В этот период начали завоевывать свою репутацию два первых канадских лауреата Нобелевской премии — Герхард Херцберг[436] и Джон Полани (Поланьи)[437]. Нортроп Фрай[438] в Торонто и Джордж Вудкок[439] в Ванкувере внесли свой вклад в мировую литературу. Дональд Грант Крейтон[440] со свойственным ему сарказмом вдохновлял и поощрял поколение молодых историков, которые, в свое время, дадут канадцам новое самоощущение.

Деньги и уверенность в себе изменили Канаду, которую опишут эти историки. На референдуме 1949 г. ньюфаундлендцы незначительным большинством голосов одобрили присоединение к Конфедерации, запланированное еще в 1865 г. Финансовая несостоятельность, расстроившая более ранние переговоры, в 1940-х гг. стала абсурдной; многие жители Ньюфаундленда не могли устоять перед соблазном канадских социальных программ. В 1946 г. канадцы приняли первый закон о гражданстве[441]; в 1949 г. объявили свой Верховный суд высшей апелляционной инстанцией, отменив обращения в британский Тайный совет; в 1952 г. на пост генерал-губернатора впервые назначили уроженца Канады[442] Чарльза Винсента Мэсси. А если канадцы все еще отказывались принимать на себя полную ответственность за свою собственную конституцию, то процветающему народу можно было простить небольшие причуды.

Теплым сентябрьским вечером 1945 г. Игорь Гузенко[443] выскользнул из советского посольства в Оттаве и втянул Канаду в «холодную войну». Первым стремлением Маккензи Кинга было отправить русского шифровальщика назад к его хозяевам. Канадцы не смогли так легко избежать послевоенного шока. Впрочем, пребывая в непривычном для них состоянии процветания, они этого и не хотели. Война, похоже, убедила большинство из них в том, что стране необходимо играть свою роль в мире. Коллективная безопасность, которой Маккензи Кинг так пренебрегал в межвоенный период, возможно, остановила бы Гитлера; возникло новое ощущение, что и Сталина она, безусловно, тоже должна остановить. Процветание укрепило уверенность канадцев в себе и сделало их неизмеримо более терпимыми к затратам на оборону, дипломатию и внешнюю помощь.

Возврат к изоляционизму был в любом случае невозможен. Когда благодаря «делу Гузенко» в Канаде обнаружилась целая сеть советских шпионов, проникших даже в святая святых внешнеполитического ведомства, это привело лишь к обновлению понимания той борьбы, которая началась со времени большевистской революции 1917 г. Географическая защищенность канула в прошлое; Канада теперь оказывалась непосредственно между двумя враждующими соседями. Хорошо осведомленные канадцы могли возразить, что разоренный войной Советский Союз сможет разве что поглотить свои новые европейские сатрапии, но после 1940 г. канадцы перестали быть единственными судьями в вопросах собственной обороны. Отлично понимая, что Вашингтон никогда не допустит суверенитета Канады в Арктике — жизненно важном географическом буфере между Соединенными Штатами и Россией, — чиновники из Оттавы признавали, что для защиты континента им придется сделать больше, чем гарантировала бы самая скромная оценка рисков. Иначе США вполне могли бы начать «защищать» Канаду от ее бескрайних просторов.

С этим были согласны не все канадцы. Изоляционизм пережил войну, особенно во Французской Канаде и университетах. Только мечтатели могли верить в то, что в советско-американском конфликте Канаде удастся сохранить нейтралитет, однако перспектива ядерного Армагеддона плодила таких мечтателей тысячами. Маккензи Кинга, как и любого другого, тревожило направление послевоенной державной политики, но к 1949 г. он уже ушел, а вместе с ним и его осторожность. В лице Луи-Стефана Сен-Лорана способные, честолюбивые чиновники Департамента внешних дел[444] имели того, кто сражался на их стороне в кабинете министров страны и откровенно высказывал свои смелые взгляды на место Канады в мире. Чего бы ни хотели интеллектуалы, изоляционисты и кучка апологетов коммунизма, большинство канадцев были заинтересованы в повышении международного авторитета своей страны и обратились к некогда подозрительной доктрине коллективной безопасности.

В альянсе времен войны канадские чиновники настаивали на «функциональном принципе»: Канада посылает своих представителей в структуры Организации Объединенных Наций (ООН) только в тех случаях, когда страна может быть решающим актором. В вопросах распределения помощи или содержания беженцев у канадцев должен быть голос, в вопросах же генеральной стратегии им следовало хранить молчание. В мае 1945 г. в Сан-Франциско канадские делегаты применяли к роли Канады в новой ООН тот же «функциональный принцип». Между великими державами, стремившимися монополизировать принятие решений, и группой второстепенных стран, обладающих голосом, но лишенных каких-либо рычагов воздействия, Канада являлась «средней державой», чье влияние было слишком слабо, чтобы обеспечивать ей полноценный голос в мировом сообществе, но ее материальная мощь была слишком велика, чтобы ее игнорировать.

В целом «средняя» Канада находилась не в той категории государств, до которых могли бы снизойти великие державы. Ее исключили из обсуждения мирного договора с Германией: достаточно благовидный предлог, чтобы в 1946 г. отозвать свои оккупационные войска, а участие в Берлинском воздушном мосте 1948 г. ограничить пожеланиями удачи. На полях ООН, работа которой почти сразу зашла в тупик из-за бурных дебатов начавшейся «холодной войны», Канаду с ее претензиями на независимость жестко одернул Андрей Громыко[445]: по выражению советского представителя, она была всего лишь «малоинтересной второй скрипкой в американском оркестре».

Замечание достаточно справедливое, чтобы глубоко ранить. Канадские дипломаты боролись за то, чтобы дать своей стране право выбора за пределами сферы влияния США. Когда в 1948 г., после того как Советский Союз взял под контроль Чехословакию, Великобритания, Франция и страны Бенилюкса (Нидерланды, Бельгия и Люксембург) быстро сколотили Брюссельский пакт[446]; Оттава воспользовалась приглашением присоединиться к этому союзу, чтобы вовлечь туда и Соединенные Штаты. Как писал выдающийся сотрудник Департамента внешних дел Эскотт Рейд[447], для несчетных канадских проблем Североатлантический альянс был «решением, которое ниспослало само Провидение». Он мог бы предотвратить появление нового изоляционизма в США и мог бы также поставить американское правящие круги в зависимость от более сильных союзников, нежели Канада. Для страны, отчаянно ищущей альтернативы коммерческим объятиям Соединенных Штатов, такой союз мог бы означать участие в более широком экономическом сообществе. Среди двенадцати стран, подписавших в апреле 1949 г. Вашингтонский договор, многие могли претендовать на то, чтобы считаться своего рода авторами Организации Североатлантического договора (НАТО); горстка канадцев тоже могла сдержанно, но вполне заслуженно гордиться своим участием в создании этой организации. Процветающая средняя держава продемонстрировала свою значимость.

НАТО и План Маршалла 1948 г. укрепили линии фронта «холодной войны» в Европе. Они не повлияли на грандиозную гражданскую войну в Китае, закончившуюся в 1949 г. триумфом коммунистических сил. Оттава, опасаясь чего угодно, могла бы признать новый режим. Но на сей раз она последовала за решением Соединенных Штатов и ничего не предприняла. В июне 1950 г. силы Северной Кореи — государства-сателлита Советского Союза — неожиданно вторглись в поддерживаемую США Южную Корею. Бойкотирование ООН Советским Союзом позволило Совету Безопасности санкционировать оказание Южной Корее помощи ООН, хотя разгневанные Соединенные Штаты в любом случае послали бы туда свои войска. При поддержке ООН Оттаве было проще послать три эсминца и влить свою военно-транспортную эскадрилью в американский воздушный мост, перекинутый на Дальний Восток. Через шесть недель, когда войска ООН были прижаты к узкому плацдарму, правительство Сен-Лорана усилило свою военную помощь, добавив к ним пятитысячную бригаду. Восемь месяцев спустя, когда канадские солдаты наконец вступили в бой, война уже расползлась на север и на юг по узкому Корейскому полуострову, а на помощь Северной Корее прибыли сотни тысяч китайских солдат. Канадцы провели на 38-й параллели еще два года, до самого перемирия в 1953 г. За свое участие в этой войне Канада заплатила, в том числе и жизнями 312 солдат.

Стоило войне на Дальнем Востоке поглотить все имеющиеся в наличии силы США, как стратегов НАТО, словно гром, поразила ужасающая подоплека всех событий. Неужели русские намеренно оттянули военную мощь Америки в этот отдаленный уголок Азии, чтобы Европа осталась беззащитной? Вместо неторопливого перевооружения НАТО понадобилось сразу укрепить свою мощь. Из отставки вызвали генерала Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего экспедиционными силами союзников в годы Второй мировой войны, и назначили его Верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО в Европе. Оттаве пришлось откликнуться. Из армейских резервистов набрали новую бригаду, а еще 15 тыс. человек были зачислены в резерв первой очереди. Двенадцать эскадрилий реактивных истребителей должны были усиливать устаревшие военно-воздушные силы НАТО. Ответом на угрожающее появление в Атлантике советских подлодок должна была стать ускоренная программа строительства эскортных эскадренных миноносцев. Расходы на оборону в Канаде взлетели со скромных 196 млн долл. в 1947 г. до 2 млрд долл. к 1952 г. и составили две пятых всех годовых государственных расходов. Кризис быстро развеял первоначальную канадскую мечту о том, что НАТО могла быть стать также экономическим и даже культурным союзом. Вместо этого стало возможным, казалось бы, совсем невероятное: Западная Германия перевооружилась, а, чтобы «защитить» южный фланг НАТО, в альянс приняли двух вечно враждующих соседей — Грецию и Турцию.

НАТО расширялась перед лицом угрозы куда более опасной, нежели та, что проявилась в Корее. В 1949 г. — намного раньше, чем предсказывали эксперты, — Советский Союз испытал свою первую атомную бомбу. За ней быстро последовало термоядерное оружие. Не замедлили появиться и стратегические бомбардировщики, способные доставить средства ядерного уничтожения в сердце Северной Америки. Избранный в 1952 г. президентом США Дуайт Эйзенхауэр перевел американскую стратегию на политику ядерного сдерживания — «бахнуть громче за те же деньги». Новая мировая война могла теперь начаться или в Западной Европе, или со взаимного уничтожения ядерных сверхдержав. В любом случае Канада тоже оказалась бы втянутой в нее. Впервые оборона собственной обширной территории обрела реальный смысл. Чтобы защитить разработанные в США средства ядерного сдерживания, были сооружены простиравшиеся через пространства Канады три линии радиолокационных станций (РЛС) — Пайнтри, Среднеканадская и линия раннего радиолокационного обнаружения «Дью» (DEW). Эскадрильи истребителей практиковали перехваты. Сотни миллионов долларов были затрачены на разработку сверхзвукового военного самолета «Эрроу» (CF-105 Arrow) компании «Авро»[448], достаточно мощного, чтобы покрывать огромные расстояния Канады.

На удивление немногие канадцы, будь то англо- или франкоговорящие, осуждали НАТО, участие своей страны в Корейской войне или перевооружение 1950-х гг. Брайтон Брук Клакстон — министр обороны, при котором численность вооруженных сил Канады увеличилась втрое, даже полагал, что введение всеобщей воинской повинности больше не представляет политической опасности. Его предположение осталось непроверенным: ряды растущей армии все больше стабильно пополнялись добровольцами из областей, обойденных процветанием. Опасность начала ядерной войны медленно отступала. Перевооружение сгладило возникший в 1949 г. небольшой экономический спад и помогло создать новые рабочие места и заключить контракты. В 1954 г. в рамках договора о развертывании новой линии «Дью» Вашингтон даже признал территориальный суверенитет Канады в Арктике.

«Холодная война» также укрепила двусторонние канадско-американские связи. После 1947 г. вооруженные силы Канады планомерно переходили с британской на американскую боевую технику, тактику и методики военной подготовки. На Рейне канадские войска в НАТО присоединились к британским[449], но авиадивизию ВВС Канады объединили с ВВС США. Противовоздушную оборону Канада развивала в тесном сотрудничестве с Соединенными Штатами задолго до того, как в 1958 г. формально вступило в силу канадско-американское межправительственное соглашение о НОРАД — совместной системе аэрокосмической обороны США и Канады[450].

Какими бы рациональными, выгодными и даже неизбежными ни оказались для Канады договоренности «холодной войны», они обманули надежды тех, кто воображал молодую и преуспевающую среднюю державу в более творческих и идеалистических ролях. Сумей НАТО каким-то чудом доказать свою непричастность к этому взаимному бремени, возможно, больше надежды было бы на Британское Содружество, к которому американцы по определению вряд ли смогли бы присоединиться. Маккензи Кинг и Сен-Лоран в значительной степени заслужили свой авторитет тем, что многое сделали для превращения маленького клуба «белых доминионов» в организацию, в которой доминировали страны Третьего мира и их проблемы. Именно У.Л. Маккензи Кинг — внук одного из руководителей восстания в Верхней Канаде в 1837 г. — убедил индийского руководителя Джавахарлала Неру, что членство в Британском Содружестве совместимо с продолжительной и порой жестокой борьбой Индии за независимость. Обеспокоенность Луи-Стефана Сен-Лорана тем, что можно было назвать нарочито «пробританскими» настроениями, роднила его с индийским лидером и новыми членами Содружества. В свою очередь, после первого индо-пакистанского конфликта 1948 г. связи в рамках этой организации сделали Канаду логичным поставщиком военных наблюдателей в Кашмир. В 1952 г. в Коломбо, столице острова Цейлон (теперь Шри-Ланка), на конференции стран Содружества Канада представила свою первую существенную программу оказания внешней помощи.

Однако, как и НАТО, Содружество оставило Канаде весьма скудный выбор. Вмешиваться в карьеру и частную жизнь своих членов оно могло не больше, чем любая другая «ассоциация выпускников». Лишь несколько новых членов поддерживали парламентские институты, которые символизировали общее британское наследие. Бросающийся в глаза нейтралитет Неру и разнородная, зачастую противоречивая политика других участников, особенно апартеид в Южной Африке, служили напоминанием о том, что Содружество уцелело в качестве международного форума, а не союза. Не все канадцы поняли эти перемены, а из тех, кто понял, не все приняли.

После НАТО и Содружества третьим многосторонним форумом для Канады была ООН. Создание в 1945 г. новой всемирной организации канадцы приветствовали с эмоциональным идеализмом, который так или иначе сумели сохранить в течение худших тупиковых лет «холодной войны». В силу относительной близости штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке или же из-за недоброй памяти бессилия Лиги Наций и простые жители Канады, и ее дипломаты выказывали постоянную преданность новой всемирной организации, которая чаще разбивала надежды ее создателей в прах, нежели помогала им сбыться.

Свою терпеливую преданность ООН Канада в итоге доказала в Суэце. В 1948 г. Луи-Стефана Сен-Лорана на посту главы внешнеполитического ведомства сменил Лестер Пирсон, один из талантливых выдвиженцев О.Д. Скелтона в Департаменте внешних дел, для чего ему пришлось переключиться с государственной службы на политическую деятельность. В 1956 г. Пирсона высоко ценили и в Канаде, и в Совете Безопасности ООН. Это был трудный год. Взбешенный отказом Соединенных Штатов кредитовать его проект строительства Асуанской плотины на реке Нил, президент Египта Гамаль Абдель Насер 26 июля захватил Суэцкий канал, соединявший Красное море со Средиземным и принадлежавший Великобритании и Франции. Американские кредиты на финансирование строительства плотины в Асуане должны были заменить провозные пошлины, взимаемые за проход по этому жизненно важному морскому пути. В свою очередь, Великобритания, Франция и крошечный Израиль, который также оказался под угрозой, втайне готовили месть. Как и планировалось, в конце октября Израиль нанес первый удар, танковым клином пройдя через Синайскую пустыню.

По согласованию с Израилем Великобритания и Франция приказали и Египту, и Израилю держаться подальше от самого Суэцкого канала и с той скоростью, какую позволяли их ржавые военные машины, перешли к прямой интервенции, начав бомбардировки зоны канала.

Большая часть мирового сообщества была возмущена. Страны Третьего мира не замедлили высказать симпатии Египту. Русские, которые видели в Насере своего сателлита, угрожали бомбардировками Лондона и Парижа. Американцев злило, что с ними не посоветовались. Даже у Сен-Лорана кровь вскипела от такого откровенного проявления новейшего британского империализма. Неправильным до нелепости оказалось, в частности, и предположение Уайтхолла, будто режим Насера вскоре рухнет. В довершение ко всему Суэцкий кризис совпал с жестоким подавлением советскими войсками восстания в Венгрии.

На этот раз ООН не стала тратить время на призывы к поддержанию мира, и причина была вполне очевидна — влияние Лестера Пирсона и авторитет, который Канада завоевала за эти десять лет своей дипломатией средней державы. Введя в зону военных действий свои многонациональные миротворческие силы, ООН помогла британским и французским войскам выйти из затруднительного положения, а израильтяне вернулись к собственным границам. Канадца, который командовал наблюдателями, следившими за выполнением условий перемирия на израильской границе, генерал-лейтенанта И.Л.М. Бёрнса, назначили командующим новыми Чрезвычайными силами ООН (United Nations Emergency Force). Одной из его первоочередных задач было смягчить резкий отказ полковника Насера согласиться на размещение Собственного Ее Величества канадского пехотного полка (Queen’s Own Rifles of Canada) — не в последнюю очередь из-за сохранявшейся у канадцев британской униформы и традиций. После утомительных переговоров Канаде позволили отправить в Египет тыловые части и подразделения для оказания силам ООН необходимой хозяйственно-технической поддержки.

В Канаде достижения Пирсона получили смешанные отзывы. Опрос общественного мнения показал, что большинство канадцев сочувствовали Великобритании и Франции. Опрашиваемые негодовали по поводу оскорбительного поведения египетского руководителя, который изворотливо распоряжался и советской, и американской поддержкой. Мало кто понял тонкость дипломатии Пирсона и величие его успехов. И если мировая общественность смогла понять, за что Пирсон в 1957 г. получил Нобелевскую премию мира, то многим жителям канадской средней державы это оказалось не под силу, и их недовольство впоследствии еще сыграло свою роль.

Послевоенное процветание, словно наркоз, сделало канадцев невосприимчивыми к политике. Морис Дюплесси, вернувшийся к власти в провинции Квебек в 1944 г., и тори Джордж Дрю, премьер-министр провинции Онтарио от Прогрессивно-консервативной партии, оказали всесильному центральному правительству положенное сопротивление, но на федеральных выборах их избиратели поддержали либералов. В борьбе за контроль над новыми отраслевыми профсоюзами сторонники ФКС победили коммунистов, но много голосов ФКС набрала только в Британской Колумбии, Саскачеване и Манитобе. Альберту ее нефтяное богатство хранило для Партии «Социального кредита».

Соглашения военного времени о налогах[451] продемонстрировали, насколько была способна Оттава выполнять предложения комиссии Роуэлла-Сируа[452] 1 940 г. о перераспределении доходов между богатыми и бедными провинциями. Премьеры более богатых провинций убедились, что подобные схемы годятся лишь для чрезвычайных ситуаций военного времени. В конечном счете на отдельном подоходном налоге продолжал настаивать только Квебек, но свою долю от самого богатого источника доходов Канады потребовали все. Провинции нуждались в средствах на строительство автострад, больниц и школ, которых требовали их избиратели. Перевооружение, социальные программы и скромные усилия по выравниванию положения провинций в 1946–1961 гг. увеличили расходы Оттавы более чем втрое. В тот же период муниципальные расходы выросли на 580 %, а провинциальные — на 638 %. В то время как федеральные министры финансов постоянно хвастались профицитом, составляющим половину бюджета того же Квебека или Онтарио, их провинциальные коллеги захлебывались в потоках враждебности избирателей, изливавшихся на них после введения очередных налогов на продажи. Оттава свои регулярно получаемые излишки пускала на совместно финансировавшиеся программы развития университетов, завершение строительства Трансканадской автострады (Trans-Canada Highway) и открытие новых технических школ. Богатые провинции получали прибыль, бедные отчаянно боролись за свою долю. Выплачивая Оттаве только четверть положенных налогов, провинция Онтарио смогла в 1962 г. построить 196 средних профессионально-технических школ; менее смелым провинциям оставалось только наблюдать. Квебекский премьер Морис Дюплесси отклонил федеральные схемы развития, которые счел вмешательством в компетенцию Квебека, и потребовал вместо них финансовую компенсацию. Оттава его требования проигнорировала.

Провинциальные политики тоже чувствовали, как накаляется атмосфера в регионах и группах населения, обойденных послевоенным процветанием. Невзирая на урбанизацию страны, в законодательных органах Канады по-прежнему доминировали депутаты из сельской местности и маленьких городков, которые не видели пользы от меняющейся экономики. Утрата рынков сбыта бекона, яблок и сыра оказалась весьма ощутимой для сельского хозяйства восточных районов. Эпизоотия ящура в 1952 г. в прериях нанесла невосполнимый урон крупному рогатому скоту. В том же году фермеры на Западе собрали небывалый урожай пшеницы в 700 млн бушелей, но восстановление Европы и жестокая конкуренция с другими поставщиками зерна превратили этот урожай в экономическое бедствие. Мир в основном голодал, но пшеницу из прерий засыпали в помещения общественных центров и катков для керлинга в ожидании покупателей. Фермеры потребовали за нее наличные в связи с переносом продаж запасов на будущее, Оттава отказалась. Цены, искусственно удерживаемые в военные годы, теперь, в рыночных условиях упали.

К 1950-м гг. в Оттаве вновь вошла в моду налогово-бюджетная осторожность. Корейская война подняла инфляцию до 10 % в год. ФКС потребовала установить контроль над ценами. Джеймс Койн, новый управляющий Банка Канады, читал канадцам нотации о том, что жить следует по средствам, и повышал процентные ставки. Официальная Оттава приняла экономическую мудрость Джона Мейнарда Кейнса: тратьте деньги в трудные времена, даже если для этого придется брать займы, и экономьте в хорошие времена, чтобы выплатить долги. Введение «дорогих» денег[453] Койном плюс профицит в федеральном казначействе вполне отвечали контрциклическому рецепту Кейнса на хорошие времена, но такая политика приводила в ярость фермеров, торговцев и всех, кто зависел от дешевых кредитов. Фатальный недостаток новой экономической мудрости был политическим: процветали не все регионы, но во всех регионах имелись голоса.

Первыми пришлось расплачиваться либералам из провинций. В 1935 г. они управляли всей страной, кроме двух провинций. К 1956 г. либеральный режим сохранился только в четырех. В том же году консерватор Роберт Стэнфилд разрушил самый старый из них, в Новой Шотландии. В Онтарио и Квебеке процветание помогло удержаться у власти консерваторам и Национальному союзу — партии правого толка. В 1958 г. теряющая силы Либеральная партия лишилась расположенной в прериях провинции Манитоба. В Саскачеване ФКС и Томми Дуглас остались у власти благодаря памяти народа о Депрессии и ориентированному на широкие массы стилю реформирования. В 1952 г. консерваторы и либералы в Британской Колумбии хитро договорились передать друг другу голоса своих избирателей, только чтобы не допустить прихода к власти ФКС. Сделка оказалась неожиданно выгодной для тори У.Э.С. Беннетта[454], перешедшего из Прогрессивно-консервативной партии в Партию «Социального кредита». Только на Ньюфаундленде, под все более и более нелиберальным, единоличным стилем правления Джоуи Смолвуда, Либеральная партия чувствовала себя по-прежнему в безопасности.

Политические каникулы канадцев закончились в 1956 г. дебатами о трубопроводе. Двухнедельных споров должно было хватить, чтобы решить вопрос о проекте, нужном всем партиям и большинству канадцев. В момент прекращения дебатов К.Д. Хау был похож на высокомерного торопливого старика. Сен-Лоран в свои 74 года просто выглядел слишком старым. Не очень ли долго либералы были у власти? Джорджу Дрю, лидеру прогрессивных консерваторов с 1948 г., с его чопорной высокомерием, возможно, удалось бы воспользоваться такими настроениями, но ему пришлось спешно отойти от дел из-за ухудшения здоровья. К ужасу тори на съезде Прогрессивно-консервативной партии ее лидером выбрали Дж. Дж. Дифенбейкера, единственного в федеральном парламенте депутата от прогрессивных консерваторов из Саскачевана, известного своим демагогическим стилем и репутацией адвоката, берущегося за самые проигрышные дела. В течение нескольких месяцев избирателей сотрясали старомодные политические страсти, с которыми они не сталкивались уже много лет. Впервые многим канадцам довелось увидеть своих потенциальных лидеров в черно-белом мерцании телевизионных экранов. Дифенбейкер выглядел энергичным, Сен-Лоран явно устал и чувствовал себя не в своей тарелке. Имидж сыграл свою роль. Десятого июня многие канадцы проголосовали за консерваторов, опасаясь, что Дифенбейкер не сумеет победить, но надеясь, что сможет. И он победил.

В парламенте, состоявшем из 112 консерваторов, 107 либералов, 25 представителей ФКС и 19 представителей Партии «Социального кредита», Сен-Лорану, возможно, и удалось бы сформировать коалицию, но он был слишком подавлен, чтобы попробовать сделать это. Он ушел в отставку сразу. Через несколько недель правительство Дифенбейкера повысило пенсии по старости с 40 до 56 долл. в месяц, оплатило фермерам их пшеницу и продемонстрировало Содружеству, что канадские прогрессивные консерваторы поддержат его первого африканского члена — Гану — против белых стран — членов клуба. Либералы своим новым лидером выбрали Лестера Пирсона с его престижем лауреата Нобелевской премии мира. По данным опроса общественного мнения, новоиспеченному лидеру следовало бы опасаться роспуска парламента, но он, решив воспользоваться наметившимися экономическими трудностями, призвал прогрессивных консерваторов вернуть власть более опытным предшественникам. Дифенбейкеру только этого и нужно было. Вооружившись секретным документом, предупреждавшим либералов о трудных временах, премьер-министр испепелял врагов огнем своей риторики. Затем он распустил парламент и стал повторять свою предвыборную речь на многочисленных собраниях восторженной публики. Тридцать первого марта 1958 г. прения просто не состоялись. Более мелкие партии были сведены к нулю. Выжили только 49 либералов и 8 членов ФКС, чтобы лицом к лицу встать перед фалангой из 208 консерваторов. Провинция Квебек под руководством Мориса Дюплесси из причитающихся ей 75 мест 50 отдала Джону Джорджу Дифенбейкеру, говорившему только на одном языке баптисту-адвокату из Саскачевана.

Победа была слишком внушительна. Такой огромный кредит доверия Дифенбейкер не мог разрушить жесткими решениями. Вместо этого все растворилось в нерешительности. Чтобы помешать планам правительства, крошечная оппозиция позволила себе применить обструкцию — тактику, прежде характерную для прогрессивных консерваторов. Те в ответ прекратили прения, что раньше, будучи в оппозиции, они считали неприемлемым. Управление адвокатской фирмой и годы, проведенные в оппозиции, не подготовили Дифенбейкера к власти. С государственными служащими, жаждущими доказать свой профессионализм путем лояльности новому правительству, обращались как с врагами. Пытаясь проводить сиюминутную политику, Дифенбейкер объявил, что 15 % импорта Канады перейдут от Соединенных Штатов к Великобритании. Когда же последняя ответила предложением либерализовать торговлю, канадский премьер-министр был потрясен и промолчал. Когда затем британцы подняли вопрос о присоединении к Европейскому экономическому сообществу (Общему рынку), Дифенбейкер настоял на том, чтобы Содружество выступило против британской инициативы. Ветеранов внешней политики такое поведение коробило. Чиновники и журналисты все больше утрачивали веру в состоятельность и компетентность премьер-министра.

За время своего правления канадские тори много сделали для людей, которые их выбрали. Новые программы были нацелены на то, чтобы помочь разоряющимся фермерам покинуть свою землю, а остальным — процветать. Новое правительство пренебрегло давлением со стороны США и собственной идеологией, открыв Китай в качестве огромного нового рынка для канадской пшеницы. Королевские комиссии, возглавляемые лояльными тори, приступили к исследованиям, которые впоследствии привели к налоговой реформе, программе медицинского страхования («Медикэр») и реорганизации вооруженных сил. Новый Национальный энергетический совет превратил всю Канаду к западу от реки Оттава в надежный рынок для нефти из Альберты. Новый Совет управляющих вещанием сменил Си-би-си в качестве контролирующего органа вещания и предоставил видным консерваторам лицензию на создание первой коммерческой телевизионной сети — англоязычной Си-ти-ви (Canadian Television Network). Теперь между Си-би-си и Си-ти-ви шла постоянная конкуренция за показ рекламы и американских программ.

Благодаря Дифенбейкеру и самым способным его министрам Западная Канада получила в Оттаве голос, которого у нее прежде никогда не было. Квебек же, напротив, бурлил из-за своего слабого представительства в правительстве. По мере того как в конце 1950-х гг. углублялась рецессия по всей Канаде, в каждом временном увольнении из-за отсутствия работы в Квебеке обвиняли Оттаву. Бизнес и финансы пришли в расстройство, поскольку правительство консерваторов якобы превзошло по расходам своего предшественника. Дональд Флеминг, министр финансов и голос Торонто в правительстве, оказался неспособным обуздать растущий дефицит. Джеймс Койн перед лицом нарастающей рецессии решительно настаивал на «дорогих» деньгах, что было экономическим безумием, приведшим к его увольнению с поста управляющего Банка Канады в 1961 г. Однако, нападая на Койна за введенную им щедрую пенсию по старости, а не на его принципы, Дифенбейкер совершил почти невозможный подвиг: превратил банкира в прославленного мученика.

Даже правильные решения имели неприятные последствия. В случае переизбрания либералы, вероятно, сразу же закрыли бы проект «Авро Эрроу», считая его безнадежно экстравагантным. Дифенбейкер же несколько месяцев пребывал в нерешительности. К тому времени как в феврале 1959 г. гром все-таки грянул, компания «Авро» убедила большинство канадцев, что «Эрроу» был сверхзвуковым чудом, но она не сделала ничего для 14 тыс. мужчин и женщин, которых уволили в «Черную пятницу»[455]. За несколько дней все опытные образцы пустили на металлолом. Вместо того чтобы честно высказаться о несоответствии самолета и некомпетентности руководителей, Дифенбейкер объявил, что появление ракет сделало пилотируемые истребители и бомбардировщики устаревшими. Несколько месяцев Канада не решалась приобрести американские истребители F-101 «Вуду», которые имели те же технические характеристики, что и «Эрроу», но стоили в четыре раза дешевле (2 млн долл. вместо 8 млн). Шли переговоры и о приобретении зенитной управляемой ракеты «Бомарк-Би» (Bomarc-B).

Дифенбейкер пришел к власти в 1957 г. как поборник «холодной войны», похваляясь перед восхищенной публикой, что он поднимет «железный занавес». Через несколько недель он подписал соглашение о НОРАД, отдав канадскую противовоздушную оборону под американский контроль. На новое оружие с ядерными боеголовками потребовалось около 1 млрд долл. Миллионы были потрачены на программу гражданской обороны, официально окрещенную «Выживанием нации». По мере того как канадцы начали в ужасе отшатываться от перспективы термоядерного жертвоприношения, либералы Лестера Пирсона принялись клятвенно заверять, что сделают Канаду неядерной страной. Также поступила и Новая демократическая партия (НДП), созданная в 1961 г. из старого ФКС при поддержке основанного в 1956 г. Канадского рабочего конгресса (КРК). Письма и петиции от сторонников мира — организаций и отдельных граждан — потоком шли в офис Дифенбейкера. Ховард Грин[456], ветеран Первой мировой войны и яростный противник США, в 1959 г. принес в Департамент внешних дел свои личные доводы против НОРАД. Дифенбейкер читал послание Грина, беседовал с ним и чувствовал, как и его самого охватывает негодование по отношению к американцам, усугублявшееся дерзким молодым президентом-демократом Джоном Ф. Кеннеди. Канадцам теперь говорили, что у них нет никакой ядерной заинтересованности в НАТО или НОРАД и что их страна и дальше будет подавать миру пример военного самоограничения.

Угроза ядерного холокоста, пожалуй, значила для большинства жителей Канады меньше, чем предвещающие бурю экономические показатели. Предупреждения, приведенные в секретном документе кабинета либералов, были хорошо обоснованы. Послевоенная эпоха закончилась. Европа восстановилась. К 1957 г. Западная Германия обогнала Канаду, которая до того занимала в мире третье место по внешнеторговому обороту. К 1959 г. безработица в стране выросла до 11,2 %, словно специально вернув рабочих, исчерпавших свои льготы социального страхования по безработице, в 1930-е гг. Правительство не оставалось равнодушным. Случайно или нет, но в дефицитах бюджета отразилась экономическая мудрость кейнсианства. Программы зимних работ наконец научили подрядчиков, что их сфера деятельности должна быть не только сезонной. Значительные затраты и крупный дефицит ужасали банкиров и представителей деловых кругов, но благодаря этому удалось выдержать пять лет тяжелейшего внешнеторгового дефицита и вымостить путь к процветанию середины 1960-х гг.

Все это почти не имело значения для избирателей, особенно в тех крупных городах и регионах, которым послевоенное процветание принесло максимальную пользу. Теперь бизнесмены тосковали по упорядоченному руководству К.Д. Хау. Рабочие обвиняли Дифенбейкера в том, что именно при нем начались первые после войны продолжительные временные увольнения. Утонченный средний класс высмеивал «Шефа», называя его неотесанным представителем ушедшей эпохи. Новоиспеченные канадцы, первоначально считавшие Дифенбейкера «своим братом-чужаком»[457], теперь связывали период его правления с безработицей, возрождением предрассудков и ограничений на иммиграцию. Создатели НДП рассчитывали на разочарование в обеих старых партиях, но им пришлось бороться против лозунга «Либеральные времена — хорошие времена». Оказавшись в оппозиции, либералы омолодили свою организацию. К 1960-м гг. у бизнеса снова появились для них деньги. Что касается Лестера Пирсона, то компенсацией за неповоротливость его предвыборной платформы послужил заработанный старыми достижениями престиж.

Однако о чем забыли и либералы, и большинство канадцев, так это о том, какими стали канадские регионы за годы послевоенного достатка. Вдень выборов 18 июня 1962 г. Запад почти единогласно остался консервативным. Половина Приморских провинций и большая часть маленьких городков и сельской местности провинции Онтарио придерживались тех же взглядов. В провинции Квебек рабочие и избиратели в глубинке полностью разочаровались в консерваторах, но выгоду из этого извлекли не либералы, а экспансивный торговец автомобилями из городка Руэн, которого звали Реаль Кауэтт[458]. Из 30 депутатов от Партии «Социального кредита» 26 человек, как и Реаль Кауэтт, приехали из Квебека. С их помощью 116 консерваторов смогли сохранить Дифенбейкера у власти и противостоять 99 либералам и 19 новым демократам.

Досрочные выборы казались неизбежными. Причину — нерешительность Дифенбейкера по вопросу о размещении ядерного оружия — предвидеть не мог никто. В конце октября 1962 г. Джон Ф. Кеннеди привел мир на грань войны, чтобы заставить Советский Союз убрать ракеты с Кубы. Из всех союзников Вашингтона Канада единственная не торопилась ему помогать. (Правда, неофициально и, скорее всего, втайне от премьер-министра Министерство национальной обороны сделало для США все, о чем они могли попросить.) Американцы злились. Канадцы были обескуражены — и не столько действиями Кеннеди, сколько неспособностью своего собственного правительства, находившегося в разгаре кризиса, взять под козырек перед новой имперской властью. Опросы общественного мнения показали, что все больше канадцев были склонны поддержать полноценное участие своей страны в альянсе, размещение у себя ядерных боеголовок и все остальное. Двенадцатого января 1963 г. Лестер Пирсон переметнулся на сторону противника: либералы примут ядерное вооружение, а затем начнут переговоры с союзниками о роли Канады в других сферах. В парламенте Дифенбейкер настаивал на том, что союзники страны были полностью довольны его работой. Резкое послание из Государственного департамента США исправляло явные «неточности» премьер-министра и заканчивалось кратко, но выразительно: «…канадское правительство пока еще не предложило никаких реально достижимых договоренностей, которые способствовали бы развитию эффективной программы обороны Североамериканского континента».

Это заявление США сдвинуло дело с мертвой точки. Министр обороны в правительстве Джона Дж. Дифенбейкера в раздражении ушел в отставку[459]. Впервые с 1926 г. правительство потерпело фиаско в палате общин. Во всей Канаде не нашлось ни одной газеты, чтобы хоть словечко замолвить в защиту Джона Дж. Дифенбейкера. Оказавшись перед лицом перспективы явного разгрома, несколько министров-тори попросту сбежали из политики. Их глава поехал по Канаде в своей обожаемой роли — одинокого благочестивого пророка. Либералы с «командой борцов за истину», по мере того как постепенно уменьшалось количество их сторонников, преследовали Дифенбейкера, печатая раскраски с его портретами и пуская в ход другие бьющие на внешний эффект уловки СМИ. Восьмого апреля Пирсон одержал победу, но отнюдь не триумфальную: 129 либералов, 95 консерваторов, 24 представителей Партии «Социального кредита» (в том числе и от ее квебекского крыла) и 17 новых демократов. На Западе лишь 10 либералов получили места в регионе, принесшем некогда большинство Маккензи Кингу. В провинции Квебек «уцелели» только 8 консерваторов. Мало того, что у Канады теперь, как и в 1921 г., было правительство меньшинства, так еще и ведущие регионы оказались противопоставлены друг другу.

Регионы вернулись в канадскую политику, и это запросто могло сделать Канаду неуправляемой.

Канадцы, голосовавшие за либералов в 1963 г., надеялись на возвращение эры спокойствия и процветания, которая закончилась с приходом к власти Джона Джорджа Дифенбейкера. Процветание уже вернулось, но спокойствия не будет.

В качестве смелой альтернативы угрюмой нерешительности Дифенбейкера либералы обещали «Решение за шестьдесят дней». Лестер Пирсон быстро «подлатал» отношения с Белым домом, в котором находился президент Джон Ф. Кеннеди. Министр финансов Уолтер Гордон[461] так же быстро разработал бюджет, преследуя цель наказать зарубежных инвесторов, раскритикованных им в докладе 1957 г. об экономических перспективах Канады. К замешательству правительства, предложения Гордона были настолько неподходящими и непопулярными, что пришлось их отозвать. Это стало началом двухлетнего периода отступлений и затруднений. На значительную часть 1964 г. деятельность парламента была приостановлена; тогда же решимость Лестера Пирсона наделить страну национальным флагом столкнулась с яростным сопротивлением Джона Джорджа Дифенбейкера, защищавшего старый флаг — «Красный штандарт»[462]. Воспоминания о рискованном закрытии трубопровода 1956 г. задержали окончание дебатов до декабря. В промежутках консерваторы учиняли скандалы, выдвигая против либералов обвинения по разным поводам, от меблировки кабинетов за казенный счет до заступничества на уровне правительства за печально известного торговца наркотиками Люсьена Ривара. Мстительный Дифенбейкер чувствовал себя как рыба в воде, Пирсон — нет.

За всей этой какофонией немногие заметили достижения. К 1965 г. Канада получила новый флаг, национальную систему пенсионного обеспечения, формирующуюся за счет взносов работников в период работы[463], Канадский план помощи бедным (Canada Assistance Plan) и безработицу на уровне не более 3,3 %. Интеграция управляющих структур армии была завершена и оказалась благотворной. С упорядочением границ избирательных округов закончились политические злоупотребления. Растущие доходы и сила примера США позволили правительству подражать многому из политики «Новых рубежей» Джона Ф. Кеннеди[464] и «Войны с бедностью» Линдона Б. Джонсона[465]. Недолго просуществовавшая «Компания молодых канадцев»[466] напоминала американскую программу «Добровольцы на службе Америки»[467]. Консультанты роями слетались в Оттаву, чтобы дать хорошо оплачиваемый совет по преодолению бедности, региональной экономической отсталости и тяжелого положения индейцев.

По твердому убеждению либеральных стратегов, такое изобилие хорошей работы должно было принести правительству явное большинство и свободу от мучителей-тори и представителей НДП. Пирсон неохотно назначил выборы на 8 ноября 1965 г., и тут же подставил Дифенбейкера под новый поток критики мелких популистов. Англоговорящие сторонники прогрессивных консерваторов упивались сообщениями о скандалах, в которые так или иначе все время оказывались вовлечены франкоговорящие коллеги Пирсона. «Это случилось точно такой же ночью», — рассказывал Дифенбейкер теплыми вечерами публике о том, как Люсьен Ривар сбежал из тюрьмы: якобы когда ему позволили залить каток, имевшийся во внутреннем дворе, он использовал шланг и по нему перебрался через стену[468]. Из-за вялого Лестера Пирсона и его беспомощной кампании накануне выборов либералы остались без денег. Избиратели выбрали 8 ноября парламент, который фактически был точной копией своего предшественника. Позиции укрепила только НДП, увеличив число своих сторонников на 50 %. Незамеченным осталось то, что раздраженные канадцы голосовали за социальные реформы, а не за старую политику.

В 1965 г. почти нигде не обсуждалась проблема, которая теперь поглотила все внимание премьер-министра. Действительно, судя по большей части страны, трудно было предположить, что Конфедерация находилась в кризисе. Однако с 1945 г. на глазах у Пирсона возникло множество новых национальных государств, и теперь, видя те же признаки и в Квебеке, он задавался вопросом, можно ли что-то изменить.

Джон Джорджа Дифенбейкер воспринимал все по-иному. Как у большинства канадцев за пределами Квебека (и многих англоговорящих квебекцев), его знания о Французской Канаде сформировались под воздействием устаревших мифов об управляемом священниками сельском обществе, сосредоточенном на сохранении благородной, но архаичной культуры. В 1958 г. желание Мориса Дюплесси быть на стороне победителей дало консерваторам возможность устроить для себя базу в Квебеке. Дифенбейкеру эта возможность впрок не пошла. Как и другие выходцы с Запада страны, Дифенбейкер полагал, что присущий ему «жесткий канадизм» был единственной приемлемой альтернативой вавилонскому столпотворению конфликтующих друг с другом языков и культур. В 1960-х гг. отказ в признании их народом-основателем был для квебекцев так же оскорбителен, как и для Анри Бурасса в 1900-х гг. Совершенно другой вариант истории говорил квебекцам, что они представляли один из двух народов-основателей, что Конфедерация была сделкой на равных между двумя равноправными народами, которую нельзя было изменить в одностороннем порядке, не расторгая при этом союза. Это был пленительный миф и политическое оружие огромной силы.

В 1960-х гг. именно Квебек, а не Саскачеван сформулировал политическую программу Канады. Во Французской Канаде достаток вызвал те же перемены, что и везде. Монреаль и районы, поставлявшие сырье на американские рынки, совместно использовали небывалое богатство, сельский Квебек отставал. Процветание и политика нового секуляризма высмеивали прежнюю националистическую веру в католицизм и бедность. В 1950-х гг. вдохновленный Дюплесси союз Церкви, Государства и благонамеренных квебекцев всеми силами старался «держать оборону». За манифест «Глобальный отказ», этот пламенный призыв к свободе самовыражения, живописца Поля-Эмиля Бордюа уволили с преподавательской должности в Монреале. Однако его манифест вдохновил молодое поколение художников и писателей. Год спустя, в 1949 г., забастовка членов католических профсоюзов, работавших на асбестовых карьерах в городе Асбестос на юге Квебека, привела к противостоянию рабочих, молодых националистов и религиозных лидеров, с одной стороны, и режима Дюплесси, большей части церковных иерархов и американских работодателей — с другой[469]. После жесткого применения силы забастовка была прекращена. Процветание и новые сражения с Оттавой восстановили популярность Дюплесси, но об Асбестосе не забыли ни профсоюзный лидер Жан Маршан, ни Пьер Эллиот Трюдо — богатый молодой профессор права, который поддержал профсоюзное движение. К 1960 г. Маршан помог провести деконфессионализацию возглавляемых им католических профсоюзов и поставить их на рельсы светского национализма.

Процветание и секуляризм приблизили Квебек к североамериканским жизненным стандартам. Дополнительное воздействие оказывало телевидение с его универсальными ценностями и усредненной культурой. Среди тех, кто помог квебекцам стать более открытыми миру, был лысеющий телекомментатор и заядлый курильщик по имени Рене Левек. К концу 1950-х гг. главным барьером на пути Квебека к полной модернизации оставался Морис Дюплесси с его Национальным союзом. Остальная Канада приободрилась, когда два католических священника смело осудили коррупцию правящего режима в связи с выборами[470]. В газете «Ле Девуар» Пьер Лапорт[471] сообщил о скандале в самом ядре Национального союза. Издаваемый Пьером Эллиотом Трюдо маленький журнал «Ситэ либр» («Cité libre») даже приводил доводы в пользу передачи в руки государства контроля над образованием. В 1959 г. Дюплесси неожиданно умер. Его подающий надежды молодой преемник Поль Совэ объявил о своей преданности реформе, выдвинув лозунг «Отныне!», однако через несколько месяцев он тоже скончался. Его преемником стал Антонио Барретт, заурядный представитель уже немногочисленной старой гвардии.

Поражение либералов в Оттаве в 1958 г. дало возможность Жану Лесажу, бывшему министру в кабинете Сен-Лорана, стать их лидером в Квебеке. Решение Дюплесси поддержать Дифенбейкера принесло Лесажу сладкое чувство отмщения. Квебекские либералы больше не служили «коммивояжерами» для своих собратьев из Оттавы, в злоупотреблениях Дифенбейкера теперь можно было обвинить Национальный союз. К делу либералов присоединились сильные союзники, и среди них Рене Левек, разъяренный тем, что правительство Дифенбейкера допустило, чтобы Си-би-си закрыла свою франкоязычную сеть, а не улаживала споры по контракту с ним и поддерживающими его телепродюсерами. В июне 1960 г. Лесаж одержал победу с небольшим перевесом. Через 16 лет к власти в Квебеке снова пришли либералы.

«Нужны перемены!» — заявил Лесаж приветствовавшим его сторонникам, но было совершенно неясно, хотел ли перемен он сам. Тонкий, приверженный старым идеалам политик, он предпочитал говорить о «часе восстановления». Но Левеку и другим либеральным министрам нечего было восстанавливать. Они сразу принялись создавать современную профессиональную — и высокооплачиваемую — бюрократию. Ранее Лесаж клялся, что в провинции никогда не будет собственного министерства образования. Однако к 1964 г. провинциальное министерство возглавляло жестко централизованную и контролируемую школьную систему; в течение нескольких лет в Квебеке появились средние школы и сеть двухгодичных колледжей, а число учащихся резко возросло. По настоянию Левека была национализирована частная гидроэнергетика Квебека[472]. На внеочередных выборах в 1962 г. избиратели провинции продемонстрировали свое полное одобрение всего этого.

То же произошло почти по всей Канаде. Волнующие перемены в Квебеке, быстро получившие название «Тихой революции», казалось, превратили провинцию в подобие остальной страны. В большинстве провинций государство уже управляло средними школами и контролировало гидроэнергетику, а за пределами Атлантических провинций сумело обуздать самые вопиющие злоупотребления с политическим патронатом[473]. Правда, остальным провинциям пришлось дольше осознавать, что в Квебеке главной движущей силой реформ было не стремление к модернизации, а национализм. Националисты, которые задавали тон в правительстве Лесажа, настаивали на том, что католицизм и сельская бедность оказались жалкой защитой для Французской Канады. В эпоху укрепления светской власти выживание культуры и языка зависело от сильного правительства. Принимая во внимание природные ресурсы провинции, не было ничего такого, что Квебек как отдельное государство не мог бы делать самостоятельно, от создания произведений искусства до строительства атомной станции в Жантийи. Не мог он только защищать франкоканадское меньшинство за своими пределами. Остальной Конфедерации оставалось либо предоставить Квебеку требуемые им ресурсы и полномочия, или согласиться с тем, что в мире вскоре появится еще одно суверенное государство — более состоятельное, крупное и богатое природными ресурсами, чем многие другие. Логика выглядела неопровержимой.

За пределами Квебека все это казалось незаметным. В период своего создания в 1961 г. НДП поддерживала теорию «двух наций» и двуязычия, уверенная в том, что и Квебек будет разделять ее представление о социал-демократии в национальном масштабе. Это казалось очевидным. Однако, переварив «Тихую революцию», канадцы в 1962 г. были удивлены популярностью Реаля Кауэтта и его кредитистов: оказывается, в глубинке, вдали от городского лоска вершившего «Тихую революцию» среднего класса, сохранился явный, старомодный, антилиберальный католический национализм. Для Пирсона и либералов, полностью зависящих от голосов квебекских избирателей, эволюция Французской Канады, бесспорно, стала центральной национальной проблемой. Именно это оправдывало утомительную борьбу за флаг в 1964 г. Это уже послужило причиной создания в 1963 г. королевской комиссии по двуязычию и двум культурам. Комиссии, возглавляемой редактором «Ле Девуар» Андре Лорандо и бывшим руководителем Си-би-си Арнольдом Дэвидсоном Дантоном, предстояло в равной степени и советовать, и прислушиваться. Канадцам следовало внушить, что французский язык должен стать вторым равноправным государственным языком. Правительство Канады больше не могло говорить только на английском языке. Если квебекцев не удастся убедить, что они повсюду в Канаде могут чувствовать себя как дома, страну ожидал раскол.

Квебек не желал ждать ни минуты. К 1963 г. каждый шестой житель провинции полагал целесообразным ее отделение от Канады. В том же году горстка юных террористов принялась взрывать почтовые ящики и склады оружия во имя «Свободного Квебека». Когда премьеры провинций встретились в городе Квебек, чтобы обсудить Канадский пенсионный план, снаружи гудели толпы студентов. Взвинченный, злой Лесаж возмущался неспособностью Оттавы вернуть деньги, право на которые Дюплесси утратил после отказа от программ с совместными затратами в 1950-х гг. Квебек хотел самостоятельно распоряжаться своим пенсионным планом, собрав огромный резервный фонд для собственных инвестиций, а не следовать предложенной Оттавой более дешевой схеме «выплаты пенсий из текущих доходов». Премьер-министры других провинций, испытывавших постоянный денежный голод, потребовали для себя такой же план, как у Квебека, и Пирсон дрогнул. Послевоенное фискальное преобладание Оттавы снова было серьезно поколеблено. Чего бы ни добивался Квебек, другие провинции теперь требовали себе того же самого.

При всей своей внешней ярости Лесаж был напуганным человеком, которого подталкивали неподвластные ему силы. В 1963 г. он настаивал, чтобы королева Елизавета II своим присутствием почтила празднества по случаю столетия Квебекской конференции 1864 г. Когда она прибыла в Канаду в октябре 1964 г., полицейским отрядам пришлось сдерживать тысячи улюлюкающих студентов. Ответственность за этот эпизод Лесаж возложил на Оттаву. Национализация гидроэнергетических компаний поглотила все активное сальдо, которое сформировал Дюплесси. Создание современной системы образования заставило Квебек влезть в еще большие долги. Отмена традиционной системы патроната привела в ярость тысячи местных нотаблей и сельскохозяйственных рабочих, в которых нуждалась любая политическая партия в Квебеке, особенно для контроля над провинциальной легислатурой, в которой маленькие городки и сельские округа были щедро представлены чрезмерно большим количеством депутатов. В июне 1966 г. самонадеянные либералы потерпели поражение от человека и партии, которых они презирали: Даниэля Джонсона-старшего и Национального союза.

Джонсон-старший проиграл выборы 1962 г., модернизировал свою партию и привлек националистов, не менее пламенных, чем те, которые были в кабинете Лесажа. Сделанного либералами не разрушали, но денег, чтобы продолжать их начинания, не нашлось. Правительство Джонсона-старшего могло позволить себе лишь постоянно оспаривать каждую федеральную попытку ограничивать автономию Квебека. Во Франции его ярым союзником стал президент Шарль де Голль, который расценивал Канаду лишь как одну из англосаксонских стран, которые унижали его во время войны. Квебек служил бы удобной заменой для новой славной эпохи, которую его Пятая республика создавала Франции[474]. Статус представителей Даниэля Джонсона-старшего в Париже вырос[475]; с послом же Канады обходились пренебрежительно, а генерал-губернатору генерал-майору Жоржу Ванье[476] было резко отказано в визите[477]. Лестер Пирсон пребывал в гневе и растерянности.

Из всех проектов, которые символизировали новый Квебек, самый грандиозный вовсе не имел никакого отношения к провинции. Мэру Монреаля Жану Драпо пришла в голову идея отпраздновать столетие Конфедерации проведением всемирной выставки. Он разрекламировал эту свою идею, а затем запугиванием и шантажом заставил Оттаву и город Квебек сотрудничать друг с другом. Несмотря на то что в Канаде имеется множество открытых пространств, для выставки решено было создать на реке Св. Лаврентия искусственные острова из грунта, вынутого при сооружении в Монреале новой системы метро. Среди всех нелепостей, нагроможденных к этому столетнему юбилею, Экспо-67 заняла первое место. Город, который не мог позволить себе избавиться от трущоб или обеспечить очистку сточных вод, тратил миллионы на показуху. Более того, по мере приближения сроков забастовки и разногласия почти гарантировали, что проект не будет закончен вовремя.

И все же, к всеобщему удивлению, а затем и восхищению, Экспо-67 открылась в назначенный срок. Позднее нахлынула перехлестывающая через край радость и даже некоторое самодовольство, когда канадцы осознали, что именно они спонсировали этот чистый высокохудожественный и новаторский источник наслаждения. Той теплой весной 1967 г. быть канадцем вдруг стало очень здорово. «Этот невероятный Драпо» стал национальным героем, естественным претендентом на место Джона Дж. Дифенбейкера, если бы консерваторы могли от него освободиться. Можно было легко забыть, что перед этим квебекские сепаратисты целый год подвешивали к номерным знакам машин самодельные таблички с лозунгом «100 лет несправедливости». На сей раз, когда приехала королева, никаких негодующих толп не было. И пусть визит президента США Линдона Б. Джонсона, недовольного критическим отношением Канады к его политике во Вьетнаме, был сугубо формальным, лишь немногих канадцев это расстроило. Зато немолодому уже президенту Франции, герою войны, которым восхищались большинство канадцев, был оказан самый теплый прием. О досаде Оттавы знали немногие. Квебекский премьер-министр Даниэль Джонсон-старший монополизировал все приготовления, почти полностью вытеснив федеральных чиновников. Кульминационным моментом многокилометровой триумфальной процессии, двигавшейся от города Квебека вдоль реки Св. Лаврентия, стал огромный митинг перед зданием монреальской ратуши. Там 24 июля руки вздымались в большом V (победа. — Ред.), а де Голль приветственно выкрикнул: «Да здравствует Монреаль! Да здравствует Квебек! Да здравствует свободный Квебек!» Толпа ревела в экстазе.

Громкое одобрение де Голлем сепаратистского лозунга, эхом прокатившееся по площади, вызвало резкую, недипломатичную отповедь со стороны Пирсона и негодование остальной Канады, но в то же время беззастенчивое ликование большей части Квебека. На конференции «Завтрашний день Конфедерации», организованной премьером-министром провинции Онтарио Джоном Робартсом (стремившимся выступить в роли примирителя), Даниэль Джонсон-старший объявил, что отныне государство Квебек будет иметь дело с остальной Канадой как равный с равным. К концу 1967 г. Рене Левек порвал с либералами и учредил Движение Суверенитет-Ассоциация (МСА), вознамерившись объединить задиристых сепаратистов в организацию, которая борется за независимость.

Политическая суматоха в Оттаве, движение за независимость в Квебеке, даже Экспо-67 — все это были признаки освобождения от старых страхов, ограничений и опыта. Канадцы медленно привыкали к изменениям в послевоенной стране. В моде был наконец манифест «Глобальный отказ» 1948 г. Бордюа. Двадцать лет почти непрерывного процветания убедили целое поколение, что можно иметь почти все, ничем при этом не жертвуя. Это было поколение, доходы родителей которого удвоились, а само оно могло незаметно занять удобные рабочие места среднего класса, не испытывая страха за будущее. Полагая, что они могут избавиться от демона Конфедерации, молодые квебекцы неосознанно вторили своим собратьям в Торонто или Ванкувере, призывавшим к экономической независимости от Соединенных Штатов, или молодым индейцам, мечта которых о «Красной силе»[478] сулила им собственное освобождение.

В любую эпоху богатство — основа свободы, в любую эпоху молодежь стремится обособиться. Никогда еще столько канадцев не достигало совершеннолетия одновременно и никогда еще они не были настолько обеспеченными. Канада конца 1960-х гг. — как никогда прежде — была страной молодых. Долгое процветание, старшему поколению все еще казавшееся счастливой случайностью, они считали нормальным положением вещей. В университетах и колледжах, где их училось все больше, молодым канадцам объясняли, что экономисты решили давнишнюю проблему циклических спадов; это подтверждалось и быстрым окончанием рецессии, возникшей при Дифенбейкере. Экономический совет Канады, созданный в 1963 г., должен был в будущем обеспечить еще лучшее руководство. Безграничные природные ресурсы в дальнейшем гарантировали столь же легкодостижимый рост валового национального продукта (ВНП) на 5 % в год. Освященные веками понятия самоотречения, бережливости и тяжелой работы казались столь же устаревшими и утомительными, как и нескончаемые перепалки между Пирсоном и Дифенбейкером.

Многие канадцы в 1960-е гг. уверовали в то, что могут стремиться ко всему, чего только душа пожелает. Власти сделали все, чтобы они думали именно так. По первому требованию на новые университеты и муниципальные общественные колледжи изливались благодеяния от Фонда Канадского пенсионного плана (Canada Pension Plan). Это перекликалось и с убеждениями педагогов в том, что образование приносит больше дивидендов, чем любые другие капиталовложения. Хорошие времена способствовали росту прибылей. В 1957–1967 гг. доход федерального правительства удвоился, но фактически доля Оттавы в ВНП снизилась. Только провинции, ответственные за удовлетворение требований большинства избирателей, казались ненасытными, поскольку их налоговые изъятия росли. Благодаря финансовому изобилию поддержку получило множество программ, от студенческих займов до поощрения физической культуры и любительского спорта. После восьми лет скудного существования на пожертвования Канадскому совету искусств (The Canada Council for the Arts) предоставили миллионы, чтобы подготовиться к празднованию столетия в 1967 г. К 1970-м гг. благодаря общественным фондам была создана обширная и умеющая четко выразить свои мысли «культурная индустрия». Тысячи художников, актеров, поэтов и драматургов, хотя бы скудно, но жили от щедрот государства. Еще одним событием, приуроченным к столетию Конфедерации, стала «Медикэр» — система всеобщего медицинского страхования, финансируемая из федерального бюджета, но управляемая провинциями. Впервые она была введена в 1962 г. в Саскачеване правительством ФКС под угрозой всеобщей забастовки врачей и после ожесточенных попыток отпугнуть избирателей от государственного здравоохранения. К 1967 г. создание общенациональной системы предоплаченной медицинской помощи стало насущной необходимостью. Хоть либералы обещали такую систему ив 1919 г., и в 1945 г., чтобы выполнить давнишнее обещание, понадобился нажим со стороны НДП, чья популярность в обществе быстро росла. Сопротивлялись не столько финансисты, сколько профессионалы: врачи продолжали борьбу за то, чтобы самим полностью контролировать медицинское обслуживание, в том числе и плату за него. В атмосфере эпохи освобождения права пациентов приобрели большее значение, чем права членов гильдии зажиточных профессионалов.

Если власти могли позволить себе почти все, то же самое могли и подвластные. Отпуска зимой и поездки за границу стали для среднего класса обычным делом. В 1961 г. первые добровольцы Канадской университетской службы за рубежом[479] отправились за границу. Они стали авангардом тысяч молодых канадцев, разъезжавших по свету и заботливо подчеркивавших свое отличие от американцев пришитыми на рюкзаки флажками с кленовым листом. Канадцы требовали новых домов и затем меблировали их в дорогостоящем аскетическом стиле, введенном в моду скандинавскими дизайнерами. В послевоенные годы большие города превратились в безликие скопления взметнувшихся вверх небоскребов из стекла и бетона, характерным примером которых могут служить Би-Си-Электрик-Билдинг[480] в Ванкувере и Торонто-Доминион-Сентер[481]. В середине 1960-х гг. в этом унылом международно-утилитарном стиле появились признаки бунтарства, и архитекторы стали проявлять большую обеспокоенность вопросами культурного наследия и человечности. Первые крытые торговые центры учитывали крайности канадского климата; борцы за охрану окружающей среды настаивали, что местные общины вполне могут позволить себе сохранять свои старинные здания. Политические деятели и публицисты принялись обсуждать «общественные места». Двадцать лет строившее супермагистрали правительство Онтарио в 1971 г. завоевало голоса, свернув проект уже частично выстроенной скоростной автострады «Спадина», которая угрожала окрестностям Торонто и на которую уже были затрачены огромные суммы. Кого волновали деньги? Попытки жителей Галифакса защитить исторический архитектурный облик города от заурядного однообразия офисных высоток продолжались недолго. Федеральные и провинциальные правительства строили исторические парки и нанимали студентов колледжей для участия в маскарадах, где те изображали первых поселенцев или солдат. Делалось это не только ради туристов, свою роль играла здесь и гордость.

В стране, где до недавнего времени главенствовали люди средних лет и пожилые, тон стала задавать молодежь. Свой стиль она, как водится, заимствовала в чужих краях: ансамбль «Битлз» из Ливерпуля, Движение за свободу слова из Беркли, городская культура чернокожих Мемфиса или Детройта. Канадец Герберт Маршалл Маклюэн[482] объявил о наступлении эры «глобальной деревни»[483]. Молодые канадцы хотели участвовать в американском крестовом походе за гражданские права, протесте против войны во Вьетнаме и движении за охрану окружающей среды. Они и делали это, хоть и опосредованно, рукоплеща в прокуренных кофейнях группе «Тревеллерс»[484], Гордону Лайтфуту[485], дуэту «Йен и Сильвия»[486] и другим менее известным фолк- и рок-музыкантам. Впрочем, порой их участие бывало и непосредственным: отправиться в США — в Сельму (Алабама), Вудсток или в Чикаго не составляло никакого труда. Родителей, которые в 1940-е гг. благоговели перед Фрэнком Синатрой, беспокоили отпрыски, визжащие от «Битлз», Мика Джаггера и других заезжих рок-звезд.

Социальные страсти утихли, породив доктрину индивидуализма «занимайся своим делом». Контркультура, в значительной степени заимствованная в Калифорнии, благословляла освобождение почти от всех традиционных ограничений: в одежде, языке, человеческих взаимоотношениях. Надежная и на вид безопасная противозачаточная пилюля, разработанная в 1960 г., обеспечила материальную основу сексуальной революции. Теперь женщины могли сами определять, сколько детей и когда им рожать. За десять лет с 1957 до 1967 г. уровень рождаемости в Канаде снизился с 29,2 до 18,2 на тысячу женщин, снижение было особенно стремительным в некогда большесемейном католическом Квебеке. Изменение размеров семьи отнюдь не было связано исключительно с сексуальными запретами: за те же десять лет количество незаконнорожденных детей удвоилось. Исчезли прежние табу на появление в общественных местах в обнаженном виде, на гомосексуализм и добрачное сожительство.

Достаток способствовал широкому распространению зрелищных видов спорта. Дух элегантной состязательности, свойственный Национальной хоккейной лиге (НХЛ) с ее привычными шестью командами, постепенно испарялся, после того как было решено расширить ее за счет не только канадских, но и американских команд, которые принялись всеми средствами бороться за право быть ее членами. И количество талантливых игроков, и число игр в сезоне было увеличено сверх всякой благоразумной меры из-за жажды «увеселительных» долларов. Канадский футбол не устоял перед навязываемой телевидением американской альтернативой. К 1970-м гг. две бейсбольные команды, входившие в американскую высшую лигу, уже прочно обосновались в Торонто и Монреале.

И все же достаток также способствовал желанию совершенствоваться как индивидуально, так и коллективно. Бегающий трусцой генерал-губернатор Роланд Миченер своим примером заставил малоподвижный и зачастую страдающий избыточным весом народ стремиться к хорошей физической форме, и это стремление скоро проникло во все возрасты и классы. Канадские мужчины и женщины достигли стандартов мирового класса в бесконечном разнообразии спортивных состязаний, от стендовой стрельбы до большого тенниса. Стив Подборски, один из тех гонщиков, которые вошли в историю горнолыжного спорта как группа «Сумасшедшие канадцы» («Crazy Canucks[487]»), выиграл чемпионат мира по скоростному спуску; Сильви Бернье стала олимпийской чемпионкой по прыжкам в воду[488], и таких было великое множество. Но немногим спортсменам удалось захватить воображение соотечественников больше Терри Фокса, который потеряв ногу, ампутированную после обнаруженного рака кости, три года спустя, в 1980 г. пробежал через пол-Канады свой «Марафон надежды». Болезнь все же взяла верх, и его смерть настолько потрясла общество, что оно уделило куда меньшее внимание другому одноногому бегуну, Стиву Фоньо, пробежавшему спустя два года после Фокса через всю страну, от океана до океана.

В эпоху освобождения многие из тех институтов, которые некогда поддерживали социально консервативную Канаду, оказались расшатаны.

В 1950-х гг. большинство людей ходили в церкви; в 1960-х гг. их посещаемость снизилась вдвое. Количество разводов достигло в среднем 6 тыс. в год. Когда Пьер Эллиот Трюдо в 1967 г. либерализовал законодательство о разводах[489], это число быстро удвоилось. К 1974 г. разводом заканчивался каждый четвертый брак, а к 1990 г. количество разводов снова удвоилось. Улицы в крупных городах пока еще были относительно безопасны, но наркотики — одна из самых печальных составляющих контркультуры — изменили уголовную статистику. В 1957 г. виновными в преступлениях, связанных с наркотиками, были признаны 354 канадца; в 1974 г. общее количество таких обвиняемых достигло 30 845 человек.

Меры, принимаемые полицией против наркотрафика, были непопулярными, в значительной степени бесполезными и попросту странными. Большинство требований освободительной поры выполнялось неохотно. Бунтари часто ломились в открытые двери с заведомо невыполнимыми требованиями. Университеты, до неузнаваемости разбухшие от студентов и денег, соглашались с требованиями студентов принимать участие в управлении и даже в определении приоритетов развития науки, хотя часто трудно было понять, лежит ли в основе этих требований стремление повысить самооценку, уровень образования, стипендию или же просто свой авторитет в чьих-то глазах. Власти традиционно отказывали государственным служащим в праве на забастовку или хотя бы на коллективные переговоры. Исключением благодаря ФКС был только Саскачеван. В 1964–1968 гг. фактически все провинциальные и федеральные служащие добились прав ведения переговоров, а большинство — еще и права бастовать. Духовенство, видящее перед собой пустые скамьи, стало проповедовать «ситуативную этику» и открывать кофейни в цокольных этажах церквей. Деноминации, подобно испытывающим трудности корпорациям, стремящимся к слиянию, поощряли экуменизм. Столкнувшись к 1967 г. с изменениями в законодательстве об абортах, разводах и гомосексуализме, католические епископы объясняли, что не станут никому навязывать свои взгляды, хоть и высказывали сдержанные опасения о том, как можно определить «здоровье» женщины, вознамерившейся прервать беременность. Правительства попытались обойти «наркокультуру» с фланга, понизив возрастные ограничения на употребление спиртных напитков. Королевская комиссия даже рассматривала вопрос о легализации марихуаны, но отступила, когда стало понятно, что любители «травки» обычно заканчивают более «тяжелыми» наркотиками. Мэр Ванкувера и полиция Торонто навлекли на себя всеобщие насмешки, когда стало известно об их попытках поддержать традиционную нравственность, закрывая художественные галереи и хипповые газеты. В большинстве провинций цензура ограничивалась обычным навешиванием ярлыков.

Порнография и наркомания были уродливыми побочными эффектами процесса, который в целом сделал Канаду более цивилизованным, творческим и интересным местом для жизни. Доллары лились рекой и миллионами поступали на счета объединений в сфере искусств, оркестров, издателей, Си-би-си и университетов, порождая такое количество талантов, которому удивлялись даже сами канадцы. Большинство провинций учредили у себя подобия Канадского совета, чтобы поощрять научную деятельность и развитие искусств, гуманитарных и общественных наук, а активно разворачивающаяся поддержка общественности вывела культурную деятельность за пределы крупных городских центров. Здоровый регионализм в духе времени противопоставлял местные таланты претенциозным любимцам столичной публики; национализм требовал гарантий против американского культурного вторжения, и власти вместе со своими субсидирующими организациями неохотно подчинялись. Политика в области культуры и науки иногда оказывалась таким же грязным и своекорыстным делом, как и в любой другой сфере.

В процветающем искусстве, музыке, литературе и иных формах культуры было немало посредственности, потворства своим желаниям и подражания, но чего еще можно ожидать от юной поросли? Старшее поколение писателей, художников и исполнителей наконец обрело канадскую аудиторию, которой они всегда заслуживали: Гленн Гульд, Оскар Питерсон, Морин Форрестер, Кристофер Пламмер, Мейвис Галлант и Антонин Майе[490] — вот лишь некоторые из них. Наиболее талантливые новички учились соответствовать наивысшим требованиям мастерства. Точный, исполненный человечности язык произведений Маргарет Этвуд сделал ее самым уважаемым молодым писателем этого поколения. Из сонма современных драматургов динамизмом своих пьес и блестящим использованием жуаля 0оиа1), диалекта простых квебекцев, выделяется Мишель Трамбле[491]. Примером того, насколько важным оказался регионализм в Приморских провинциях, может служить влияние Алекса Колвилла[492] с его «ассоциативным реализмом» на таких блестящих ньюфаундлендских последователей, как Мэри и Кристофер Пратт[493].

Несмотря на все гибельные предсказания, в горниле либерализации уцелели жизненно важные институты — пострадало лишь их самомнение. Не ослабели и различные конфессии: после того как примыкавшие к ним социальные конформисты откололись, в их лоне остались только истинно верующие. В руках образованных и склонных к компромиссу членов профсоюзы стали активнее и демократичнее. Даже большинство школ и университетов пережили безрассудство и нерешительность, хоть и с трудом, но избежали последствий опрометчивых кадровых решений и чрезмерного расширения. Новые учебные программы помогли изменить отношение к женщинам, коренным народам, меньшинствам и окружающей среде. Социология добавила бизнесменам и правительству точности в делах и склонности к электронной обработке баз данных, а также привнесла в язык свой жаргон; модернизация преподавания естественнонаучных дисциплин и математики компенсировала предполагаемое снижение уровня грамотности среди образованного населения.

Богатые часто с презрением относятся к происхождению собственного богатства. Поколение, боровшееся за свободу, не было исключением. Впервые с 1930-х гг., когда существовала совершенно другая ситуация, на корпоративный капитализм так беспощадно и непрерывно нападали. Незнание того, как именно наполнялся массовый потребительский рынок, создало основание для возникшего в 1970-х гг. движения в защиту окружающей среды. После того как некоторые из прекраснейших сельхозугодий Канады исчезли под упорным наступлением пригородов, молодые и старые, консерваторы и радикалы принялись осуждать то, что приветствовали предыдущие поколения: эксплуатацию невосполнимых ресурсов, включая нефть, почву и пресную воду. Частью концепции освобождения было романтическое движение «назад к земле», поддержанное эмоциональным осуждением применения химических удобрений и пестицидов и выступлением против таких традиционно канадских отраслей промышленности, как пушной и тюлений промыслы. Коренные народы, недавно поднявшие голос в защиту своих исконных прав, с одной стороны, обрели союзников, которые поддерживали их требования, а с другой — новых врагов, осуждавших их традиционные средства к существованию в качестве охотников и трапперов.

Освобождение становилось еще более наглядным, когда речь заходила о положении женщин. Феминизм предыдущего поколения ратовал за охрану и укрепление традиционной роли женщины, связанной с заботой о домашнем очаге. Освобождение означало отмену всех предустановленных ролей. Как начали утверждать социологи, если прежде доминирующие в обществе мужчины воспитывали женщин так, чтобы те занимали низшее положение в обществе, то теперь было очевидно, что именно женщинам предстоит без промедления занять немало руководящих позиций в бизнесе, правительстве, образовании или других сферах профессиональной деятельности с целью слома старых стереотипов. Теперь для женщин важными стали стереотипы другого рода, а именно расовая принадлежность. Нация, начавшая десятилетие с самодовольного осуждения расовой политики Южной Африки и Соединенных Штатов, к концу 1960-х гг. подошла со смущенным пониманием того, что во многих частях ее собственной страны в бедственном положении находятся чернокожие и индейцы.

Движение в защиту окружающей среды, феминизм и обеспокоенность расовой дискриминацией были привнесены, как и большинство других тенденций эпохи освобождения, из-за границы. И хотя канадцы все упорнее стремились определиться со своим вкладом в мировую культуру, нелегко было найти что-нибудь сугубо канадское, например, в такой рок-группе, как «Guess Who»[494], или такой певице, как Моник Лерак[495]. Даже риторика антиамериканизма, которая в конце десятилетия помогла «подогревать» национализм канадцев, была по большей части заимствована из протестов против Вьетнамской войны в самих Соединенных Штатах. Эта война и ее влияние на американскую экономику и политику помогли канадцам ощутить самодовольную отстраненность от своего соседа. Не многих волновало то, что знаменитые зеленые береты для одноименных подразделений спецназа США производились в Квебеке. Процветание, частично зависящее от американских военных закупок, принесло Канаде дополнительное ощущение благополучия. Несмотря на его оскорбительные, неверные оценки бюджета 1963 г. и выборов 1965 г., Уолтер Гордон получил разрешение премьер-министра начать новое исследование американского преобладания в экономике Канады. Итоговый доклад Мелвилла Г. Уоткинса[496] с его статистическими данными, подтверждающими поголовную американизацию в 1970-х гг., вдохновлял руководителей и Либеральной партии, и НДП.

Как всегда в Канаде, движению за либерализацию приходилось подпитывать не один национализм, а два. Стоило канадцам заявить о своем праве на запоздалую независимость, как им тут же вторили квебекцы. В эру либерализации оказались упразднены прежние стражи национализма — Церковь, уровень рождаемости, ярый консерватизм. Но возникли новые. Почему молодые квебекцы, тысячами хлынувшие во вновь открытые и расширявшиеся колледжи и университеты, обязаны владеть английским языком просто ради того, чтобы получить работу в Оттаве или даже в офисе какой-нибудь корпорации в собственной провинции? Десять лет «Тихой революции» наводили на мысль, что квебекцы способны достичь всего, если не подходить к ним со стандартами Конфедерации. Если канадцев воодушевляло бесконечное процветание и возбуждала их культурная креативность, это же относилось и к квебекцам, и даже в большей степени, поскольку в более компактной франкоязычной культуре процветающее в Квебеке сообщество писателей, певцов и художников имело куда большее значение.

Национализм, как канадский, так и квебекский, являлся вызовом для политических деятелей Оттавы и города Квебека. В Оттаве политические деятели хотя бы менялись. В 1965 г. в ходе выборов либералам удалось укрепить свои позиции на квебекском направлении тремя сильными фигурами. Если была потребность в таких людях, как профсоюзный лидер Жан Маршан и редактор газеты «Ля Пресс» («La Presse») Жерар Пеллетье, то третий — Пьер Эллиот Трюдо, еще недавно поддерживавший НДП, — был принят только по настоянию Маршана. Через несколько месяцев жесткий ум и пропагандистский талант Трюдо сделали его звездой этого трио. К концу 1967 г. в качестве министра юстиции он вынудил парламент провести реформы, касающиеся разводов, абортов, прав гомосексуалистов, т. е. решить все те вопросы, которые министры-католики из Квебека раньше даже не рассматривали. «Государству, — заявил Трюдо, — не место в спальне своих граждан». Трудно найти высказывание, более точно отражавшее ценности поколения освобождения.

В сентябре 1967 г. консерваторы смогли сместить Джона Джорджа Дифенбейкера с поста лидера. Вместо него был избран деятельный премьер-министр Новой Шотландии Роберт Стэнфилд, что сразу привело к резкому всплеску положительных отзывов о партии в опросах общественного мнения. Усилия полудюжины либералов, интриговавших в пользу Пирсона, не были поддержаны народом. В феврале 1968 г., ободренный своими успехами в год проведения Экспо-67, квебекский премьер Даниэль Джонсон-старший с прекрасным настроением и новыми требованиями присоединился к федерально-провинциальной телеконференции, хорошо показанной по телевидению. Трюдо, как министр юстиции, был на стороне Пирсона. И вот тут впервые на памяти канадцев федеральный министр экспрессивно и грубовато возразил Квебеку на французском языке. Возможно, по утверждению наблюдателей, результатом стала ничья. Но большинство-то канадцев увидели совсем не это.

Началась кампания за избрание Пьера Эллиота Трюдо новым лидером. Уставшие от правления двух одноязычных премьеров подряд, квебекцы одобрили единственного франкоговорящего кандидата. Пирсон и сам согласился с принципом чередования франко- и англоязычных руководителей своей партии. Канадцы, независимо от членства в Либеральной партии, восприняли Трюдо как человека, который разрушил стереотипы политического лидерства. Его победа на съезде Либеральной партии отнюдь не была предрешенной, а вот триумф на следующих выборах был таковым. За несколько теплых весенних месяцев 1968 г. Трюдо обобщил мечты, достижения и иллюзии эры освобождения. Запомнились лишь несколько обещаний Трюдо — «больше никакой бесплатной дряни» да лозунг о «Справедливом обществе». К его словам мало кто прислушивался. Впрочем, канадцы тепло относились к его дерзкому, вызывающему поведению на партийных съездах, к элегантности его манер и невозмутимости под градом насмешек и камней во время акции сепаратистов на уставленной телекамерами площади в Монреале. Двадцать пятого июня на волне всеобщей «трюдомании» его партия получила в палате общин абсолютное большинство (в котором канадцы отказывали Пирсону): 155 мест достались либералам, 77 — консерваторам Стэнфилда. Возмущенные консерваторы Дифенбейкера на Западе помогли Томми Дугласу из НДП завоевать 22 места. Эра освобождения пришла в Оттаву? Или она закончилась?

Легко было забыть, что большинство канадцев в 1960-1970-х гг. по-прежнему пребывали в браке, хотели иметь детей, порицали «наркокультуру» и, по правде говоря, никогда не голосовали за Пьера Эллиота Трюдо. Число уклонистов от военной службы из США было намного меньше количества молодых канадцев, присоединившихся к американским войскам, воюющим во Вьетнаме. Свободный образ жизни был куда заметнее в центре Ванкувера или Монреаля, нежели в Кемлупсе, Киркленд-Лейк или Медсин-Хэт и даже в Барнаби, Миссиссоге или Лавале. Моду, характеризующую эпоху, как обычно, задавал городской средний класс. Люди, которые носили джинсы, потому что они были дешевы, а не ради шика, воспринимали требования моды заметно медленнее, а иногда и вовсе не воспринимали.

Телевидение и новая техника звукозаписи помогали людям идти в ногу со временем, но не всегда перевешивали практический опыт. За пределами больших городов с их обособленной культурой многие канадцы не верили, что процветание будет постоянным и даже в то, что оно коснется и их. В Атлантических провинциях и заштатных городках квебекской глубинки не было никакого экономического взлета. Экономический бум 1960-х гг. закончился для фермеров прерий падением цен, очередным перепроизводством пшеницы и неизгладимыми воспоминаниями о Великой депрессии. В шахтерских поселках от Пайн-Пойнта (Северо-Западные территории) до Бакенса (провинция Ньюфаундленд) знали, что мировые цены или новые технологии могут попросту стереть их с карты.

Трюдо пришел к власти в 1968 г., чтобы энергично взяться за налаживание великого франко-английского диалога; со временем он обнаружил, что в Канаде много других разделительных линий. В возрасте сорока девяти лет Пьер Эллиот Трюдо уже не был самым молодым премьер-министром Канады, но как политик оставался одним из наименее опытных. Он обращался со своими министрами как со студентами во время семинара, использовал свой аппарат как буфер против политического давления и начал править Канадой, основываясь на базовых принципах философии. Экономика и процесс управления его мало интересовали. Жан Маршан в новом Министерстве регионального экономического развития мог тратить денежные средства, как ему хотелось, ради сглаживания давнишних межпровинциальных диспропорций. Эрик Киренс, прежний радикальный президент Монреальской фондовой биржи, мог свободно заниматься автоматизацией почты. Юджин Уилан[497] со своими советами по маркетингу и программами дотаций был способен как очаровать фермеров, так и привести их в бешенство. Налоговые реформы, которые могли бы помочь построить обещанное Трюдо «Справедливое общество», были до такой степени раскритикованы и искажены министром финансов Эдгаром Бенсоном, что в конце концов обогатили только миллионеров и дипломированных бухгалтеров. Однако премьер-министра все это не занимало.

Не занимало его, в общем-то, и место Канады в мире. Вьетнам и новые стратегические доктрины гарантированного взаимного уничтожения[498] успокоили страхи ядерной войны начала 1960-х гг. Как и НДП, чьи идеи он какое-то время поддерживал, Трюдо верил в концепцию разоружения и неучастия. Вооруженные силы Канады, с огромным трудом объединенные в 1968 г. Полом Хеллиером, министром обороны в правительстве Лестера Пирсона, обнаружили, что ненавистная новая зеленая форма — это лишь начало унижения. В 1969 г. канадский контингент в НАТО был сокращен вдвое, а общий численный состав вооруженных сил урезали на треть. Союзники по НАТО не обрадовались. Не обрадовались и дипломаты из внешнеполитического ведомства, когда Трюдо, утверждая, что все необходимые ему сведения он может получать из газеты «Нью-Йорк Таймс», закрыл некоторые дипломатические представительства за границей.

Но одна проблема Трюдо все-таки беспокоила и занимала его внимание — это роль Квебека в Канаде. В совершенстве владеющий обоими языками и абсолютно уверенный в себе, он убеждал молодых квебекцев оставить «вигвам предков» и вместе с ним распоряжаться страной, которую помогли создать их предки-вояжёры. В отличие от Уилфрида Лорье и Луи-Стефана Сен-Лорана, которые предусмотрительно окружали себя достаточно большим количеством англоговорящих министров и советников, дабы подтвердить их преобладание, Трюдо продвигал любых квебекцев, лишь бы те соответствовали его интеллекту и вкусу. Закон об официальных языках (Official Languages Act)[499], провозглашавший равенство французского и английского и делавший центральное правительство и все его учреждения практически двуязычными, стал основой основ первого срока пребывания П.Э. Трюдо у власти. Парламент, за исключением Джона Джорджа Дифенбейкера и нескольких лоялистов-тори, с готовностью согласился.

Трюдо не делал ничего того, на чем бы он не настаивал (красноречиво и на обоих языках) во время своей предвыборной кампании 1968 г. Двуязычие должно было бы стать залогом принципиального равенства граждан. Особый статус для любой провинции, группы населения или отдельного человека для Трюдо был неприемлем как антидемократический. Узнав о том, что коренные народы осуждают Закон об индейцах (Indian Act) как инструмент притеснения, он был удивлен, что те же самые люди восприняли как геноцид его отмену и вытекающую из этого ликвидацию их особого статуса. Жан Кретьен, молодой и полный энтузиазма министр по делам индейцев, сразу развернулся на 180 градусов. Коренные народы победили: упомянутый закон уцелел.

Канадцы, возможно, оказались бы более восприимчивы к рецепту национального единства, предложенному Трюдо, если бы полнее осознавали кризис, возникший между Канадой и Квебеком, и если бы их премьер-министр выказал такую же чуткость к другим региональным проблемам. «Почему я должен продавать вашу пшеницу?» — спрашивал Трюдо у возмущенных западных фермеров. Разумеется, главным федеральным ведомством по таким вопросам был Канадский совет по пшенице (Canadian Wheat Board), однако производители зерна хорошо запомнили высокомерную забывчивость своего премьер-министра. Впрочем, не больше внимания Трюдо проявил и к экономическому охлаждению, которым завершался взлет 1960-х гг. Уже в 1966 г. процветание стало омрачаться инфляцией. В 1961–1965 гг. индекс потребительских цен повысился приблизительно на 5 %, а к концу десятилетия он поднялся на 17 пунктов. Так как зарплата в промышленности поднималась вдвое быстрее, экономисты нашли удобного козла отпущения — алчные профсоюзы, особенно в государственном секторе. Одна из последних реформ эры Пирсона заключалась в том, чтобы предоставить право на забастовку многим федеральным госслужащим. Госслужащие и рабочие государственных предприятий, конечно, прилагали все усилия, чтобы поднять свою отстающую заработную плату. Но у инфляции были и другие причины, от больших расходов на Экспо-67 до решимости Вашингтона финансировать Вьетнамскую войну заемными деньгами. Впрочем, независимо от причин, инфляция просто мешала жить, так же как и политика «дорогих» денег, с помощью которой Банк Канады решил «подлечить» заболевающую экономику. Элегантный, изысканный премьер-министр сделался таким же общепризнанным козлом отпущения, каким когда-то героем.

Запад разозлился первым. В 1968 г. большую часть мест Трюдо получил в округах, расположенных западнее озера Верхнее. Такое больше не повторялось. Вместо того чтобы продавать пшеницу, Оттава советовала фермерам сокращать посевные площади в прериях. И больше всех пострадали те, кто послушался: после неурожая в СССР и Китае мировой спрос и соответственно цены взлетели. Расплачиваться пришлось либералам провинций. Через год после победы Трюдо осторожный, владеющий несколькими языками Эд Шрайер[500] в борьбе с объединившимися против Квебека и Оттавы прогрессивными консерваторами привел НДП к победе в Манитобе. По соседству в Саскачеване либералы Росса Тэтчера[501] в 1964 г. взяли верх над обессилевшей ФКС, после того как сформированное ей единственное социал-демократическое правительство страны выиграло тяжелую битву за первую канадскую программу «Медикэр». Однако к 1971 г. либералы всех мастей в провинциях прерий начали тревожиться. В том году Аллан Блейкни[502] из НДП взял реванш у Росса Тэтчера. Год спустя в Британской Колумбии Дейв Барретт[503] с ликованием привел к власти свои «социалистические орды». Каждый раз, когда отходящие от либералов избиратели переходили на сторону НДП, приводя ее к победе, виновато в этом, хотя бы отчасти, было правительство Пьера Эллиота Трюдо. В Альберте в 1971 г. не произошло особых идеологических перемен, когда консерваторы Питера Лоухида прервали 36-летнее правление Партии «Социального кредита», но либералы в этой провинции почти исчезли. Вскоре эти перемены почувствовала и Оттава.

Атлантическая Канада, более осторожная и гораздо более зависимая от распределяемых Оттавой щедрот, выражала свое негодование не столь явно. В Новой Шотландии после ухода Роберта Стэнфилда образовался политический вакуум, поэтому в 1970 г. там с незначительным перевесом победили либералы, но Нью-Брансуик отдал предпочтение Ричарду Хэтфилду, ставшему первым консервативным премьером, поддержанным влиятельным акадийским меньшинством провинции. Через год на Ньюфаундленде высокомерие Джоуи Смолвуда, а также его связи с Трюдо позволили местным консерваторам впервые с 1920-х гг. победить сначала с небольшим перевесом, а затем и подавляющим большинством.

Политические сдвиги на Западе и на Востоке страны не трогали Трюдо и его советников. В Приморских провинциях чередование правительств, сходных по убеждениям и отличающихся только вывесками, было в порядке вещей; три правительства НДП были достаточно сильно вовлечены в борьбу с корпорациями и своими консервативными оппонентами и не доставляли Оттаве никаких проблем. Послевоенный прирост населения в центральных провинциях только подкрепил тот факт, что Канадой будет управлять та партия, которую поддержит Квебек и большая часть Онтарио. Процветание и способность проводить своевременные реформы, пожалуй, сделали консерваторов Онтарио непобедимыми, но федеральные либералы комфортно уживались с ними, похваляясь Автопактом[504] 1965 г. и требуя лояльности от непрекращающегося потока иммигрантов. Богатство Онтарио питало экономический национализм в кругах академической элиты, однако не многие были склонны осуждать курс, благодаря которому и в крупных, и в небольших городах на юго-западе провинции открылись десятки заводов по производству автозапчастей и появились тысячи новых рабочих мест.

В Квебеке сложилась иная ситуация. Квебек неизменно занимал промежуточное положение между «имущими» и «неимущими» провинциями, представляя собой смесь городского промышленного роста в стиле Онтарио, с одной стороны, и характерной для Приморских провинций устаревшей, существующей на субсидии промышленности вкупе с безработицей в маленьких городках — с другой. Политический опыт и националистическая поза помогли Даниэлю Джонсону-старшему, пусть и с трудом, одержать победу в 1966 г. Однако внезапная смерть Джонсона-старшего, которого сменил внешне достойный, но бесцветный Жан-Жак Бертран, поставила Национальный союз в очень сложное положение. К 1969 г. Рене Левек частью вдохновенными речами, а частью и угрозами объединил сепаратистов в Квебекскую партию (КП)[505]. Невразумительная позиция Бертрана и выводы королевской комиссии Лорандо — Дантона дали новой партии объект для приложения своих усилий. Как и Торонто, Монреаль наводнили сотни тысяч трудолюбивых иммигрантов из Южной Европы; как и в Торонто, большинство из них послали своих детей в англоязычные школы, что стало наглядным свидетельством того, какой язык фактически доминирует в местной экономике. Статистика, обнародованная комиссией Лорандо — Дантона, только подтвердила подозрения квебекцев. Самую высокую зарплату получали англоканадцы, а у двуязычных франкоканадцев доход в среднем был даже ниже, чем у новоприбывших иммигрантов. Спад, наступивший после выставки Экспо-67, подогревал негодование и подталкивал толпу к языковым бунтам в Сен-Леонаре — монреальском районе, заселенном преимущественно итальянцами. Потрясенный угрозой традиционному языковому и образовательному плюрализму Квебека, Бертран медлил. Лишь Левек и КП могли извлечь выгоду из ситуации, угрожавшей не только культурным традициям Квебека, но и стремлению Трюдо к общенациональному двуязычию.

Языковой вопрос стал для квебекских либералов настоящей проблемой. Они пользовались почти полной поддержкой англоговорящего меньшинства провинции, но для победы им, естественно, нужно было гораздо больше голосов. Робер Бурасса, молодой технократ, теперь руководивший либералами Квебека, решил подойти к проблеме с фланга. При содействии Трюдо, уверенный в собственных качествах экономиста, Бурасса в 1970 г. начал свою предвыборную кампанию, обещая создать 100 тыс. новых рабочих мест. Он заявлял, что членство провинции в Конфедерации должно стать рентабельным. Большинство квебекцев, обеспокоенных своей собственной занятостью и сытых по горло бесконечными бунтами, демонстрациями и яростными забастовками, приветствовали обещание Бурасса. Голоса сторонников Национального союза разделились между конкурирующими кандидатами от Партии «Социального кредита» и Квебекской партии. Двадцать девятого апреля 1970 г. либералы получили 72 из 108 мест в Национальной ассамблее. КП победила только в семи округах.

Однако у победителя не было повода для радости. Квебек погряз в долгах. Многие местные отрасли промышленности держались на плаву только благодаря субсидиям и таможенным тарифам. Тысячи дипломированных специалистов не могли получить соответствующую их уровню работу, некогда обещанную выпускникам университетов. Квебекские преподаватели теперь поддерживали марксизм с тем же пылом, с каким раньше отстаивали католицизм. Череда уличных беспорядков в Монреале казалась провозвестницей революции. Когда мэр Жан Драпо попытался предостеречь от возможного терроризма, влиятельные общественные деятели лишь высмеяли его, заявив, что он специально сеет панику, заботясь о собственном переизбрании.

Пятого октября 1970 г. был похищен Джеймс Ричард Кросс, британский торговый уполномоченный в Монреале. Среди прочего его похитители требовали передать по радио и телевидению манифест Фронта освобождения Квебека (ФЛК)[506], романтического революционного движения с террористическим ядром. Правительство Робера Бурасса нервно согласилось. На многолюдных митингах националистически настроенные студенты громко выражали свое презрение к новому молодому правительству и свои симпатии к ФЛК. Десятого октября Пьер Лапорт, министр труда в кабинете Бурасса, был захвачен на лужайке перед собственным домом на глазах у своей семьи. Массовых митингов стало еще больше. Робер Лемьё, провозгласивший себя адвокатом похитителей, собрал представителей СМИ в одной из гостиниц в центре Монреаля. Рене Левек, Клод Райян[507] из газеты «Ле Девуар» и другие видные националисты собрались, чтобы дать Бурасса совет: не впутывать Оттаву. Однако было слишком поздно. Премьер уже попросил Оттаву о помощи.

Трюдо начал действовать. Перед рассветом 16 октября он ввел в действие Закон о мерах военного времени[508]. К наиболее заметным публичным деятелям приставили для охраны вооруженных солдат; тем временем местная полиция арестовала 468 человек. День спустя похитители задушили Лапорта и оставили тело в багажнике автомобиля. Восторги прекратились. Затянувшиеся и не совсем умелые поиски британского дипломата и убийц Лапорта наконец увенчались успехом. Задержанных в ходе полицейских рейдов выпустили. Некоторых прихватили по ошибке, большинству пришлось недолго посидеть под стражей за безрассудную жажду проповедования революционных идей. Теперь они жаждали мести. Того же хотели прочие канадцы, которые теперь относились к Пьеру Эллиоту Трюдо хуже, чем к террористам.

Человек, которого выбрали потому, что видели в нем воплощение либерализации, в октябре 1970 г. разрушил этот образ. Его позиция была совершенно очевидна. Правительство по настоянию Трюдо действовало так, «чтобы ясно дать понять похитителям, революционерам и убийцам, что в этой стране законы принимаются и изменяются избранными представителями всех канадцев, а никак не горсткой самозваных диктаторов». Большинство квебекцев и большинство канадцев с этим согласились, но нашлось и четко выраженное несогласное меньшинство. Борцы за гражданские права никогда не простили Трюдо прямолинейной решимости, неуместной в эпоху освобождения. Использование Закона о мерах военного времени для разрешения внутреннего кризиса создало опасный прецедент и породило мучеников. Оно также довершило падение демократически избранного правительства Робера Бурасса. Расходы по вводу войск легли на Оттаву[509].

В то время как НДП и Роберт Стэнфилд более осторожно критиковали наступление Трюдо на гражданские свободы, «Октябрьский кризис» способствовал взлету популярности либералов. Затем, когда неизбежно нахлынули другие проблемы, она стала падать. Инфляция продолжала расти, безработица тоже. Хитроумные схемы, суть которых состояла в том, чтобы нацелить социальные программы на бедных и отменить семейные пособия, вызвала возмущение; теперь уже было слишком опасно трогать программы, которые касались всех. Когда правительство предложило преобразовать страхование по безработице в некий вариант гарантируемого годового дохода, налогоплательщики возмутились, что армия бездельников, сидящих на пособии, злоупотребляет системой. Дэвид Льюис — ветеран ФКС, перешедший в НДП в 1971 г., бранил вместо этого бездельников из корпораций, задерживающих уплату миллиардных налогов, которые могли бы ослабить бремя низкооплачиваемым налогоплательщикам. Большинство канадцев предпочитали осуждать своих более бедных соседей и правительство, которое платило им пособие, вместо того чтобы заставлять работать.

Трюдо безмятежно парил над этим бушующим морем неприятностей. Осенью 1972 г. он мало что предложил избирателям, кроме предвыборного лозунга «Сильная страна». Избирателей это не впечатлило. К дню выборов 30 октября 1972 г. либеральная коалиция образца 1968 г. распалась. Остались только квебекцы, сельские жители и рабочие Онтарио, а также акадийцы Нью-Брансуика. В палате общин, состоявшей из 109 либералов и 107 консерваторов, судьба правительства была в руках 31 депутата от НДП, возглавляемой Льюисом. «Все идет так, как должно идти», — заверял Трюдо своих взволнованных последователей.

В 1970-е гг. большая часть базовых основ послевоенного времени обвалилась. Через 27 лет после того, как на Бреттон-Вудской конференции все валюты мира были привязаны к доллару США[510], Вашингтон неожиданно девальвировал его. Золото уже не стоило 35 долл. за тройскую унцию. Двумя годами позже Соединенные Штаты потерпели поражение во Вьетнаме, хотя до позорного падения Сайгона оставалось еще два года. Американское процветание постепенно покидало индустриальный Северо-Восток, оставляя вместо себя бедняков, пенсионеров и загрязненную природу. Те отрасли, откуда ушел американский капитал, унаследовали азиатские страны Тихоокеанского бассейна. Римский клуб — поддерживаемая деловыми кругами исследовательская группа — прогнозировал неизбежное истощение большинства мировых ресурсов. В Европе и Северной Америке сочетание безработицы и инфляции-стагфляции, казалось, шло вразрез с давнишним кейнсианским утверждением, что макроэкономику можно «привести» в равновесие. Экономика снова стала «унылой наукой»; некоторые из экономистов-практиков относились с пиететом к старым теориям.

Как торговая нация, Канада на себе ощутила неустойчивость доллара США, протекционизм правительств Соединенных Штатов и европейских государств и собственную зависимость от экспорта ресурсов. Неурожай вынудил Советский Союз и Китай закупать канадскую пшеницу, но такие рынки были ненадежны. Так же ненадежен был и подъем в угольной и лесной промышленности Британской Колумбии. В целом рост Канады в 1970-х гг. был столь же стремительным, как и прежде, но уже не сопровождался ощущением уверенного благополучия. К этому времени достигли совершеннолетия 3 млн беби-бумеров, в результате чего трудоспособное население Канады увеличилось на треть. Численность женщин на рынке труда росла в два раза быстрее численности мужчин. Это было связано не только с возможностью планировать или откладывать рождение ребенка, но и с инфляцией, которая привела к тому, что для поддержания требуемого уровня жизни большинству семей были необходимы доходы двух работающих. Необеспеченность большинства родителей-одиночек и пожилых людей, в основном женщин, сделала пенсионную реформу и реформу семейного права первоочередной необходимостью. В то самое время, когда канадцы стремились иметь более комфортабельные дома и заполнять их новыми бытовыми приборами, у властей, похоже, не хватало средств, чтобы справляться с дорогостоящими проблемами или хотя бы поддерживать медицинские и образовательные учреждения, созданные в 1960-х гг.

Новая стратегия Пьера Эллиота Трюдо с поправкой на события 1972 г., когда он был на грани поражения, состояла в том, чтобы удерживать власть при поддержке НДП, приберегая свои философские принципы про запас и демонстрируя готовность защищать людей от давления инфляции. Когда в 1972–1973 гг. в результате огромных закупок зерна Советским Союзом цены на продукты питания выросли, правительство предложило выплачивать дотации на хлеб и молоко, а кроме того, организовать Наблюдательный совет по ценам на продовольствие, который строже относился бы к потенциальным перекупщикам. Поскольку в число членов совета входили представители недавно созданных правительством советов по маркетингу, фермеры хотя бы могли знать, кого благодарить за рост цен. Экономисты осуждали вмешательство в свободную торговлю, но Дэвид Льюис и его новые демократы были довольны.

Старания либералов оградить канадцев от шокирующего роста цен на нефть в 1973 г. были продиктованы уже не просто экономической, а политической ситуацией. Возмущенная снижением курса доллара США, которым с ней расплачивались за нефть, а позднее тем, что западный мир поддержал Израиль в «Войне Судного дня»[511], Организация стран — экспортеров нефти (ОПЕК), где доминировали арабские страны, подняла стоимость барреля сырой нефти вчетверо. Поскольку приближалась зима, правительство Трюдо принялось поспешно выделять субсидии на импорт нефти в Восточную Канаду за счет налогов на западно-канадские нефть и газ, экспортируемые в Соединенные Штаты. Долгосрочная правительственная стратегия позволила расширить поставки западной нефти на рынок провинции Квебек, создать государственную нефтяную компанию, организовать создание нефтяных резервов и стимулировать добычу нефти в Арктике и на морском дне. 320-километровая (200-мильная) зона, объявленная, но слабо контролируемая небольшим военноморским флотом и береговой охраной Канады, дала морскому рыболовному промыслу запоздалую возможность защитить истощающиеся рыбные ресурсы.

Успех ОПЕК стал еще одним утешительным уроком того, что контроль над инфляцией находится за пределами возможностей Канады. В этой ситуации безболезненным способом защитить людей от растущих цен, казалось, была увязка заработной платы, пенсий и правительственных выплат с возрастающим индексом потребительских цен. В 1974 г. министр финансов Джон Тернер даже позаимствовал идею у консерваторов и индексировал налоговые выплаты. Расходы правительства росли, чего нельзя было сказать о его доходах. Этот рецепт определенно вел к огромному бюджетному дефициту, но избиратели не жаловались. После двух месяцев попыток Пьера Эллиота Трюдо очаровать избирателей, холодных предупреждений со стороны консерваторов и протестов со стороны НДП на выборах 8 июля 1974 г. 141 место получили либералы, 95 — тори, 11 — квебекские социал-кредитисты и скромные 16 — НДП (в два раза меньше, чем она получила в 1972 г.). Дэвид Льюис остался без места.

Трюдо не удалось повторить свой триумф 1968 г. Сплоченный Квебек и большая часть Онтарио и Нью-Брансуика могли бы иметь большинство мест в парламенте, но на всем Западе либералы взяли всего 13 мест, 8 из них — в Британской Колумбии. По сравнению с 1968 г. в провинциях прерий Трюдо поддерживала уже не треть, а только четверть электората. И хотя опросы общественного мнения предсказывали победу либералам, подавляющее большинство жителей Запада отказались примкнуть к победителям. Как и последователи Рене Левека, западные канадцы были по горло сыты своей ролью в Конфедерации, хотя проблемы и соответственно решения у тех и у других были очень разными.

В случае недопонимания между Оттавой и Западом прийти к согласию всегда было нелегко. О драматических изменениях в регионе доходили самые противоречивые сведения. Перемены к худшему переносятся легче, если в них можно обвинить кого-то другого: для прерий традиционным козлом отпущения всегда было далекое федеральное правительство. Зачастую именно западные радикалы защищали ностальгические представления о жизни сельской общины, в то время как проживавшие в прериях политики правого крыла требовали радикальных перемен. Нигде перемены не были так очевидны, как в главной отрасли Запада — сельском хозяйстве. Основой производства оставалась семейная ферма, но техника и производительность превращали ее в доходное миллионное предприятие, которое занимало тысячи акров. Успех зависел от научной и финансовой компетентности, а также от традиционного взаимодействия с природой и тяжелой работы. Главной культурой оставалась, конечно, пшеница, но мудрые фермеры всегда выращивали еще что-то: канолу[512], лен и, когда позволяли климат и ирригация, овощи. Появление гигантских ферм привело к сокращению численности сельского населения: после войны 750 тыс. жителей прерий оставили землю. Привычная инфраструктура гужевой эпохи — деревни, железнодорожные магистрали, элеваторы — ушла в прошлое. Больше не было пейзажей, где на территории в пределах 15 миль тянулись бесконечные упряжки лошадей, влекущих доверху груженные телеги. В 1933 г. над ровным горизонтом прерий возвышалось 5758 огромных элеваторов, к 1978 г. почти половина из них исчезла. В 1940–1980 гг. доля сельских жителей в населении прерий упала с 60 до 30 %.

К 1970-м гг. доминировавшее ранее в прериях сельское хозяйство потеснили другие отрасли. Население Виннипега, Реджайны и Саскатуна увеличилось более чем вдвое; на волне доходов от добычи нефти и газа число жителей Калгари и Эдмонтона выросло в семь раз — до 800 тыс. человек в каждом. К 1981 г. они обогнали Виннипег, превратившись в конкурирующие региональные центры. По другую сторону Скалистых гор экономический рост Запада и тихоокеанские рынки превратили Ванкувер в крупный город с населением более 1 млн человек. Все это стало возможным благодаря расширению ассортимента продукции, не имеющей никакого отношения к сельскому хозяйству и связанным с ним отраслям промышленности. До 1947 г. Альберта поставляла приблизительно 10 % канадского газа и нефти. Открытие крупного нефтяного месторождения в Ледюке принесло миллиарды долларов инвестиций, не в последнюю очередь благодаря транснациональным корпорациям, которые контролировали всю нефтедобывающую промышленность западного мира. К 1970 г. нефтедобыча в Альберте вполне могла бы насытить весь канадский рынок, хотя экономически целесообразнее было экспортировать нефть в Соединенные Штаты. Соседние с Альбертой провинции старались от нее не отставать. Саскатун объявил себя мировой столицей поташа; Реджайна гордилась сталелитейным комплексом, удовлетворяющим потребности трубопроводов региона; в Манитобе говорить о диверсификации позволяли никелевые шахты в Томпсоне и Линн-Лейке.

Политическая жизнь расположенных в прериях провинций была привязана к стратегиям развития. Заявление о том, что консерваторов Манитобы обманули при разработке в Те-Пас лесопромышленного комплекса с иностранным участием, в 1969 г. помогло НДП прийти к власти. Свою роль в ее победе сыграло и сопротивление амбициозному проекту гидростанции на реке Нельсон, оказанное индейцами и группами защитников окружающей среды. Непрерывные дебаты о ресурсах способствовали поражению НДП в 1977 г. и позднее проигрышу «воскресших» тори в 1982 г. В Саскачеване сокращение численности сельского населения помогло в 1964 г. «свалить» ФКС; твердое намерение контролировать производство поташа в провинции вернуло к власти НДП в 1971 г. В том же году Питер Лоухид покончил с правлением Партии «Социального кредита» в Альберте, ясно сформулировав озабоченность провинции ее отдаленным будущим, когда нефть и природный газ закончатся. Богатство не заставило жителей прерий забыть Великую депрессию или их собственную уязвимость как производителей сырья.

Со стороны Лоухид с его «футбольным» прошлым и адвокатской практикой в Калгари[513], казалось, был совсем не похож на своего саскачеванского коллегу Аллана Блейкни с его вкрадчивыми социалистическими речами. Конечно, нефтяные магнаты предпочитали свободный стиль Эдмонтона регулированию и осторожности Реджайны. Общим же у обеих этих провинций и большей части канадского Запада было твердое намерение самостоятельно управлять своими природными ресурсами и по возможности своей экономической судьбой. Ничто в истории жителей западных регионов не могло убедить их в том, что в Оттаве и Торонто их интересы защищают эффективнее, чем в Нью-Йорке или Хьюстоне.

Вмешательство Трюдо в нефтяной ценовой шок 1973 г., несомненно, имело смысл в Восточной Канаде. Почему канадцы должны страдать от иностранных картелей, когда у страны достаточно собственной нефти, чтобы не зависеть от махинаций ОПЕК? В том, чтобы обложить налогом экспорт электроэнергии в Соединенные Штаты с целью субсидировать потребителей, временно зависящих от поставок ОПЕК, не было никакой несправедливости по отношению к американцам или жителям Альберты, хотя это и выглядело, особенно в глазах квебекцев, демонстративной отменой некоторых реальных льгот, которые им давало пребывание в Конфедерации. И почему именно Альберте должны доставаться прибыли от новых мировых цен, когда они явились результатом чудовищного международного вымогательства? Выгоду из нефтяной политики, которая сделала Канаду самостоятельной, может извлечь вся страна. Сама же Альберта пусть примет участие в миллиардном проекте по извлечению годного к употреблению топлива из обширных залежей нефтеносных песков около Форта Макмюррей, а также получит доступ к новым квебекским рынкам. Активизация нефтеразведки на фронтире и создание государственной нефтяной корпорации «Петро-Кэнэда» должны были стать разумным выходом как для Востока, так и для Запада.

Должны были, но не стали. Разъяренные жители Запада утверждали, что Оттава никогда не вмешивалась, чтобы защитить их от высоких мировых цен на автомобили, одежду или что-то иное, изготовляемое в Онтарио или Квебеке. Сдерживание цен на истощающиеся ресурсы отнимало у грядущих поколений деньги, которые могли бы в противном случае потоком течь в Фонд «Наследие Альберты» и Фонд «Наследие Саскачевана». Без иностранных инвестиций на Западе не было бы никакой энергетики. Пик добычи из разведанных месторождений уже был пройден. Искать нефть в слабоизученных районах было грандиозной авантюрой, а транспортировка ее оттуда представлялась делом почти фантастическим. Нелепость надежд Оттавы особенно бросилась в глаза, когда планы протянуть через долину реки Маккензи трубопровод, чтобы транспортировать природный газ и затем нефть с побережья Северного Ледовитого океана в Альберту, были сорваны, после того как королевская комиссия под руководством судьи Томаса Бергера поддержала возражения групп проживавшего на севере коренного населения и их сторонников на юге. Инуиты и денé (самоназвания народностей, вытеснившие прежние, пришедшие от белых термины «эскимосы» и «индейцы») внезапно обнаружили у себя в руках рычаги давления, с помощью которых они могли приостановить развитие Севера, пока не будут удовлетворены их собственные политические и территориальные требования, идущие вразрез с планами Оттавы. Пока коренное население требовало контроля над ресурсной политикой на Севере, правительства прерийных провинций боролись за сохранение полномочий, которые им с таким трудом достались в 1930 г. Правительство Саскачевана солидаризировалось с консерваторами Альберты, когда правительство Пьера Эллиота Трюдо попыталось воспротивиться планам НДП по национализации производства поташа в провинции.

Открытие богатых шельфовых месторождений нефти в Атлантике способствовало переходу в лагерь противников Оттавы даже таких бедных дотационных провинций, как Ньюфаундленд и Новая Шотландия. Премьер-министр провинции Ньюфаундленд Брайан Пекфорд демонстративно одолжил деньги из Фонда «Наследие Альберты», чтобы выдержать борьбу против претензий Оттавы на нефтяной шельф. Дополняла эту когорту враждебно настроенных провинций Британская Колумбия, располагавшая собственными запасами природного газа и также мечтавшая о своем шельфе.

Оттава обнаружила, что ее загнали в ловушку дилеммы, решения которой сами жители Запада всячески избегали. Конец 1970-х гг. ознаменовался для фермеров прерий несколькими самыми урожайными годами в их истории, но они, пожалуй, были бы еще богаче, если бы их продукция не скапливалась в перегруженной устаревшей транспортной системе. У экономистов нашлось простое объяснение: управляющие железными дорогами противятся модернизации, руководствуясь единственно обязательством перевозить пшеницу по тарифам 1897 г., установленным в соответствии с Соглашением о прогоне через перевал Кроуснест[514]. Однако фермеры и их политические представители защищали этот старый тариф так, как будто он был священным тотемом региона[515]. Никакие контрдоводы, например то, что повышение грузовых тарифов вынудило бы фермеров продавать свое зерно на корм скоту из западных районов, не способствовали привлечению фермерских голосов. От того, что правительство стало закупать саморазгружающиеся вагоны-хопперы, Скалистые горы не стали ниже, а доверху забитые зерновые терминалы Ванкувера — просторнее, хотя в Новой Шотландии производство этих вагонов создало некоторое количество рабочих мест.

Цены на нефть, грузовые тарифы и соображения бизнеса обострили позицию Запада в отношении Конфедерации. Правда заключалась в том, что регион, осознающий собственную экономическую мощь, добивался уважения и влияния. Когда штаб-квартиры корпораций, убегая от квебекского национализма, проскочили Торонто и стали возводить для себя огромные стеклянные башни в Калгари, жители Запада, естественно, ликовали. Политики и финансисты охотились за региональными банками и фондовыми биржами. Они превозносили местных мультимиллионеров — Фреда Мэнникса, Джима Пэттисона, Питера Поклингтона, Мюррея Пезима, а их критиков с Востока обвиняли в зависти.

Вовсе не собираясь выходить из Конфедерации, большинство жителей Запада полагали, что их голоса весят меньше, чем могли бы. Предложенная Оттавой в 1971 г. конституционная реформа, которая предусматривала предоставление в будущем права вето на принятие поправок к конституции только Квебеку и Онтарио, символизировала устаревший политический порядок в Канаде. Питер Лоухид настаивал, что у Альберты ровно столько же прав на вето, сколько у любой из центральных провинций. И так считал не он один. Что касается одержимости идеей двуязычия и бикультурности, муссировавшейся в Оттаве командой Трюдо, то подобные идеи определенно могли навредить региону, где соперничество разных лингвистических, этнических и культурных групп ощущалось особенно остро.

К 1979 г., когда Лоухид, Блейкни и Запад, казалось, достигли каких-то договоренностей с Оттавой по ценам на энергоносители, новая инициатива ОПЕК фактически утроила эти цены. В год выборов правительство Трюдо среагировало так же, как и в 1973 г., — субсидируя провинции-импортеры за счет Альберты. Либералов это не спасло, зато недолговечному консервативному правительству Джо Кларка досталось сложное наследство, с которым оно не смогло справиться. Впрочем, любой премьер-министр, даже не уроженец Альберты, не удержал бы власти, зажатый между непримиримостью Лоухида и закоснелостью прогрессивных консерваторов Онтарио. Когда 18 февраля 1980 г. избиратели Квебека и Онтарио снова сделали Пьера Эллиота Трюдо премьер-министром, озлобление между Востоком и Западом достигло критической отметки.

Поскольку хорошие годы никогда не были хорошими для всех провинций сразу, напряженность в Конфедерации продолжала расти. Двадцать пять послевоенных лет большая часть Канады могла только завидовать «легкому» обогащению южной части Онтарио и Квебека. В 1970-е гг. ситуация изменилась. Энергетический бум передвинул богатство в западном направлении, и самый высокий среднедушевой доход в стране был в Альберте. Новой Шотландии и Ньюфаундленду открытие значительных запасов ресурсов у их берегов обещало через несколько лет соизмеримое богатство. Теперь будущее стало тревожить уже центральные провинции. Взлет цен на энергоносители, устаревание промышленных технологий и иностранная конкуренция привели к закрытию фабрик и ликвидации десятков тысяч хорошо оплачиваемых рабочих мест, поддержавших когда-то потребительскую революцию. Заводы США, некогда поглощавшие никель Онтарио и железную руду Квебека, превратились в суровые, безмолвные достопримечательности «Ржавого пояса»[516]. Зачем теперь был нужен Автопакт, если большинство канадцев предпочитало немецкие или японские автомобили?

Вынужденные удовлетворять неослабевающую жажду образования и волшебных эффектов высокотехнологичной медицины, врачи и учителя некоторых провинций не испугались открытого неповиновения. Весной 1972 г. в провинции Квебек 200 тыс. работников бюджетной сферы оказались в авангарде самой крупной в истории Канады всеобщей забастовки. Кампания Единого фронта[517] закончилась применением силы, столкновениями и заключением в тюрьму профсоюзных лидеров. Работники больниц в Онтарио сопротивлялись попыткам правительства их арестовать. В 1975 г. возмущенные избиратели Онтарио едва не сбросили режим, существовавший в провинции более тридцати лет[518].

В 1974 г., по сути, купив себе большинство в парламенте щедрыми расходами и субсидиями, федеральное либеральное правительство стало объяснять незамедлительно последовавшую инфляцию болезненностью экономики Канады и решило обуздать ее с помощью внутриполитических решений. Объявив экономическим безумием обещанный консерваторами контроль над заработной платой и ценами, в канун Дня благодарения[519] 1975 г. премьер-министр страны сообщил о своих собственных «ограничениях». Антиинфляционный совет на три года заморозил право профсоюзов на переговоры. Гнев трудящихся, выразившийся в судебных схватках, демонстрациях и миллионной стачке в октябре 1975 г., не возымел ни малейшего действия на правительство, поддержанное судами и в большинстве своем общественным мнением.

Однако инфляция и забастовки были признаками более глубоких проблем. Экономисты-националисты вновь заговорили о том, что экономика, основанная на дочерних предприятиях, принадлежащих иностранным владельцам, в основе своей неэффективна и несамостоятельна. Критики и слева, и справа требовали выработать для Канады промышленную стратегию, хотя из этих злобных воплей было сложно понять, какая именно стратегия способна одновременно удовлетворить трудящихся, капиталистов, защитников окружающей среды и региональных патриотов. Предложенный Робером Бурасса «рентабельный федерализм» боролся против инфляции, непостоянства инвесторов, становящегося все более радикальным рабочего движения и неформальных лидеров СМИ, которые давно уже поддерживали пленительную мечту о независимости. В 1973 г. либералы, все более и более ориентирующиеся на бизнес, и КП, решительно агитирующая за независимость, раскололи Квебек пополам. В борьбе двух партий получение почти трети голосов избирателей дало КП лишь несколько мест[520]. Меньшинство продолжало бурлить, большинство испытывало неуверенность в своем положении.

В Оттаве и за ее пределами репутацию Робера Бурасса как защитника федерализма испортил Октябрьский кризис. Годом позже, когда Пьер Эллиот Трюдо собрал в Виктории провинциальных премьеров, чтобы обсудить патриацию[521] и реформу почтенного Акта о Британской Северной Америке, Бурасса мог торжествовать. Сорока годами ранее Квебек и Онтарио загубили принятые Оттавой меры по передаче Канаде полномочий на внесение поправок в конституцию, поскольку на эти поправки они не имели права накладывать вето. В Виктории Трюдо не только предложил Бурасса и премьеру Онтарио Биллу Дэвису это право, но и был готов удовлетворить большинство традиционных требований Квебека. Однако в самолете по дороге домой Бурасса узнал о готовящейся буре. В Монреале Клод Райян из «Ле Девуар» устроил националистическую истерию из-за того, что Бурасса удовлетворил не все требования этого могущественного газетчика. Самоуверенность Бурасса серьезно пострадала, а Хартия Виктории (Victoria Charter) и вовсе умерла, как и уважение Трюдо к его протеже.

Возможно, все это имело бы куда меньшее значение, если бы Квебек процветал. Главным достижением Бурасса было успешное развитие гидроэнергетики в районе залива Джеймс. Критики осуждали финансовые риски, говорили об ущербе окружающей среде, а договор с коренным населением региона считали излишне щедрым, однако политически провальным этот проект сделали сильные беспорядки среди рабочих зимой 1975 г. Опрос показал, что для сохранения мира с трудящимися правительство рассчитывало на штрейкбрехеров. Олимпийские игры в Монреале в 1976 г. оставили неприятный осадок. Медалей канадские спортсмены завоевали немного, зато бойкот со стороны африканских стран и строгие меры безопасности омрачали любую потенциальную эйфорию, а монреальцы остались с недостроенным стадионом, переизбытком гостиниц и массовой безработицей. Мэр Жан Драпо хвалился, что скорее он сможет родить, чем в Монреале возникнет дефицит бюджета. Карикатурист Терри Мошер изобразил Драпо звонящим по телефону доктору Генри Моргенталеру, известному специалисту по абортам.

Экономические трудности наложились на нерешенную языковую проблему Квебека. Националисты утверждали, что временные увольнения случались в основном в фирмах, принадлежавших англофонам, которые к тому же отказывались предоставлять рабочие места все разрастающемуся потоку франкоговорящих квебекцев с университетскими дипломами. Компромиссное решение Бурасса — закон № 22[522] — никого не удовлетворило. Англоговорящих родителей возмущало, что их шестилетних детей будут экзаменовать, перед тем как предоставить им право обучаться на английском языке; националисты настаивали на том, что Квебек должен говорить только на одном языке — французском. Весной 1976 г. незначительный спор внезапно обернулся ураганом эмоций. Оттава объявила, что отныне французский язык наряду с английским признаётся официальным в процессе контроля воздушного трафика над Квебеком. Столкнувшись со шквалом протестов англоканадских пилотов, диспетчеров и политических деятелей, правительство отступило: необходимо было выждать год. Именно эта передышка и привела националистов к долгожданному результату. Когда 15 ноября 1976 г. Робер Бурасса и его потрепанное правительство добрались до выборов, былая поддержка у либералов исчезла. Квебекская партия набрала всего 41 % голосов, но этого было достаточно, чтобы количество ее мест в Национальной ассамблее Квебека выросло с 7 до 72; либералам досталось 28. Через девять лет после разрыва с либералами Рене Левек и сепаратисты одержали победу.

На мгновение канадцев это ошеломило. Такого исхода они и представить себе не могли. Как ни странно, спасителем единой Канады теперь стал премьер-министр, сделавший все для ее региональной децентрализации. «Со всей уверенностью заявляю вам, — сказал Трюдо канадцам, — что единство Канады не будет нарушено». К февралю 1977 г. за него готова была проголосовать половина канадского электората. Страна медленно перевела дух. Оказавшись у власти, Рене Левек отложил референдум о независимости в пользу проведения популярных реформ, более типичных для правительства НДП. Квебекская партия отменила глупейший экзамен для дошкольников, но приняла собственный закон о языке — закон № 101 «Хартию французского языка», согласно которой французский язык в Квебеке стал во всех отношениях единственным: на французский перевели всё, от правительственных бланков до вывесок и меню. Если англо-квебекцев выдавливали из родной провинции, то они уступали место честолюбивым франкоквебекцам. Если они оставались, то должны были использовать в работе французский язык и на фондовой бирже, и на заводских конвейерах. Детей новоприбывших, пусть даже из Альберты, следовало обучать только во франкоязычных школах.

За пределами Квебека мало кого из канадцев беспокоила жесткость закона № 101. Англоговорящее меньшинство провинции и так никогда не пользовалось особой симпатией. Выяснять реакцию соотечественников на нововведения в Квебеке отправили специально назначенную рабочую группу. Как и комиссия Лорандо — Дантона, она вернулась ошеломленной от воплей бесчисленных жалобщиков и кучей конституционных схем, которые никого не удовлетворяли. В общем, скоро большинство канадцев вновь принялись ругать федеральное правительство, от которого было больше проблем, чем радостей. Летом 1978 г. Пьер Эллиот Трюдо вернулся из столицы ФРГ Бонна, где проходил экономический саммит Семи[523], с намерением предпринять новое наступление на инфляцию и растущий дефицит. Программу ограничений полностью забраковали, предложив взамен новый вариант устаревшего монетаризма: повышение процентных ставок, сокращение расходов на общественные нужды, рост безработицы. Этому обрадовались немногие.

Канадцев их философ-принц уже несколько утомил. Они восхищались Трюдо во время кризисов, симпатизировали достоинству, с которым он переносил горечь разрушенного брака, но негодовали по поводу его пренебрежительного отношения к их повседневным проблемам. Правительство властолюбивых чиновников и посредственных министров слишком долго находилось у власти. Либералам оставалось лишь убеждать, что другие альтернативы были еще хуже. Канадцев восхищала чрезвычайная любезность Эда Бродбента из НДП, но в целом его партию поддерживала лишь непоколебимая пятая часть электората. В 1976 г. консерваторы заменили Роберта Стэнфилда Джо Кларком — приятным молодым человеком из Альберты, к которому никто не питал неприязни. Понаблюдав, как Кларк борется со своей своенравной партией, питать к нему уважение стали немногие. Однако если недостатки Кларка еще можно было скрыть усилиями имиджмейкеров, то протоколы заседаний либералов говорили сами за себя. На федеральных выборах 22 мая 1979 г. единодушно преданными Трюдо остались лишь квебекские избиратели; в остальной Канаде ему не простили снижения доходов, потери рабочих мест и пренебрежительного отношения. Тори вышли в финал с 136 местами — до большинства не хватило всего восьми мест. Однако для перемен этого было недостаточно.

Вскоре избиратели пересмотрели свое решение. Кларк формировал свое правительство спокойным летом. Среди растущей паники перед надвигающимся референдумом в Квебеке, иранским нефтяным кризисом и взлетом процентных ставок до 15 и даже 20 % осторожность Кларка все больше казалась неуверенностью неудачника. Тори теряли сторонников. В ноябре уход Пьера Эллиота Трюдо из политической жизни, казалось бы, дал новому правительству некоторую свободу действий. В бюджете, жестком больше на словах, чем на деле, нефтяных магнатов Альберты попытались удовлетворить за счет энергопотребителей Онтарио. Питера Лоухида это не умиротворило; Билла Дэвиса, консервативного премьера Онтарио, это привело в ярость. Результаты опросов придали либералам смелость выступить в поддержку предложения НДП отклонить бюджет. Удивительно, но консерваторы ничего не сделали, чтобы предотвратить поражение. Поскольку канадцев поставили перед фактом неожиданных выборов посреди зимы, Кларк был уверен, что повторит блестящую победу Дифенбейкера, одержанную зимой 1958 г. Оставшиеся без руководителя либералы пребывали в растерянности. И тут неожиданно вернулся Трюдо, в полной боевой готовности к победе. Восемнадцатого февраля 1980 г. голоса Онтарио, Квебека и Приморских провинций обеспечили ему большинство: 147 мест в парламенте получили либералы, 103 — консерваторы, 32 — НДП.

Сделать предстояло много. В 1965 г. Трюдо пришел в Оттаву на волне вызванного Квебеком кризиса Конфедерации, и это дело ему предстояло закончить. Международные встречи на высшем уровне, гонка вооружений и жестокий диспаритет между Севером и Югом, конечно, отвлекали Трюдо от его главной задачи — сохранения целостности Канадского государства, — но в не меньшей степени его утомляли и повседневные заботы канадских бизнесменов, профсоюзных деятелей и фермеров. Теперь, в свой последний срок на посту премьера, Трюдо наконец мог делать все, на что он был способен, и представить это на суд истории.

Обещанный референдум по суверенитету Квебека Левек запланировал на 20 мая 1980 г. и постоянно прощупывал настроения квебекцев, чтобы быть уверенным в победе. Несомненно, большинство квебекцев поддержали бы мандат на ведение переговоров в рамках проекта «Суверенитет-Ассоциация»[524], с тем чтобы в дальнейшем иметь шанс проголосовать по вопросу о выходе из состава Конфедерации. Оппозиция под руководством Клода Райяна — того сурового националиста, который тиранил Робера Бурасса, а теперь по иронии судьбы стал его последователем — оказалась слабой коалицией, озабоченной теоретическими планами по децентрализации федерализма. Трюдо проигнорировал Райяна. Вместо этого он отправил популярного члена федерального правительства Жана Кретьена, называвшего себя «пареньком из Шавинигана», взбодрить противников Левека. Не успев осознать, что ее собственный закон № 101 умерил пыл квебекцев бороться за выживание, КП начала совершать ошибку за ошибкой. Это досаждало ее сторонникам, задевало противников и тревожило нерешительных. При высокой явке избирателей триумфально победили противники проекта «Суверенитет-Ассоциация», получившие 60 % голосов квебекцев, а сторонники проекта — 40 %.

В своих речах накануне референдума Трюдо обещал Квебеку и Канаде новый пакет поправок к конституции. Если когда-то он предупреждал, что конституционная реформа откроет ящик Пандоры, то теперь полагал, что патриация и отредактированная Хартия прав и свобод станут апофеозом его политической карьеры. Вся Канада в связи с итогами референдума облегченно выдохнула. Это, а также сложности с поправками к конституции, которые по-прежнему нужно было утверждать в Британском парламенте, способствовали достижению Пьером Эллиотом Трюдо его цели. За лето 1980 г. Жан Кретьен и генеральный прокурор Саскачевана Рой Романов[525] изъездили всю Канаду, согласуя пакет поправок с провинциальными премьер-министрами.

В сентябре, когда Трюдо и руководители правительств провинций встретились в Оттаве на конференции, которую транслировали по телевидению, очень скоро стало понятно, что убедить их не удалось. Приоритеты Трюдо разделяли только Билл Дэвис от Онтарио и Ричард Хэтфилд от Нью-Брансуика; остальные коллеги были убеждены, что вето со стороны провинций приостановит слушания, до тех пор пока не будут удовлетворены региональные требования и их личные пристрастия. Интриган Левек с удовольствием наблюдал, как битва за конституцию в очередной раз зашла в тупик.

Однако с Трюдо он просчитался. В начале октября премьер-министр все-таки прорвался через полувековую нерешительность. Нравится это провинциям или нет, но Оттава сама осуществит патриацию конституции, внесет в нее разработанные в Канаде поправки и примет Хартию прав и свобод. Дэвис и Хэтфилд поспешно одобрили это. Эд Бродбент из НДП присоединился после того, как убедил Трюдо добавить к Хартии более прочные гарантии по защите ресурсов на Западе. Левек, Лоухид и большинство премьеров других провинций были вне себя от дерзости Трюдо. В парламенте Джо Кларк воспользовался разногласиями, чтобы сплотить своих деморализованных консерваторов. К склоке присоединились адвокаты и толпа реальных или считавшихся таковыми экспертов, как независимых, так и настроенных предвзято. В то время как канадская экономика переживала худшие с 1930-х гг. времена, правительство, оппозиция и заезжие британские парламентарии, плохо понимающие, куда они попали, яростно спорили друг с другом по вопросам, которые большинству канадцев казались малопонятными или не относившимися к делу. Провинции апеллировали к судам. Духовенство, феминистки, аборигенные лидеры, инвалиды и представители других групп боролись за свой особый статус в нарождающейся конституции. Несогласные премьеры встретились в Ванкувере, чтобы разработать собственную комплексную формулу поправок, согласно которой ни одна из провинций не имела бы права вето. Ее одобрил даже Рене Левек, уверенный, что Ванкуверская хартия все равно останется только на бумаге. В Оттаве дебаты о конституции парализовали работу парламента.

В сентябре 1981 г. Верховный суд Канады вынес решение о законности инициативы Трюдо: большинство судей согласились с тем, что демарш правительства был законным, однако противоречил традициям. Поскольку патриацию раньше не проводили, а значит, и традиции на этот счет никакой не было, то, как корректно заявил своим коллегам верховный судья Бора Ласкин, данный вердикт — полная ерунда. Однако это решение вынудило Трюдо еще раз попытаться достичь консенсуса. Премьеры опять съехались в Оттаву на новую, но, казалось, такую же бесплодную встречу. И тогда в ночь с 4 на 5 ноября 1981 г. Кретьен, Романов и генеральный прокурор Онтарио Рой Макмёртри совместными усилиями все-таки договорились о компромиссе. В предложенную Трюдо Хартию прав и свобод вносился ванкуверский вариант формулы поправок. Премьер-министров разбудили и срочно вызвали в здание старого железнодорожного вокзала, служившее в Оттаве конференц-центром, — всех, кроме Левека, крепко спавшего на другом берегу реки в Халле (теперь Гатино). Когда он проснулся, дело было уже сделано. Ночной компромисс, приукрашенный пунктами о провинциальном контроле над ресурсами, разделении налоговых доходов и другими мелкими изменениями в предметах федерально-провинциальных споров, стал конституционным документом. Историческое право вето Квебека, которым беспечно пожертвовали в Ванкувере, ушло в прошлое. То же самое случилось и со многими положениями, за которые боролись женщины и аборигенное население. Правда, после дальнейшего бешеного лоббирования гендерное равноправие и весьма туманные обязательства перед индейцами были восстановлены, а право вето Квебека — нет. Холодным дождливым днем 17 апреля 1982 г. королева Елизавета II санкционировала Конституционный акт[526], который читали лишь немногие канадцы, а понимали и того меньше. Пьер Эллиот Трюдо оставил свой след в истории. Новое широкое влияние приобрели адвокаты и судьи, способные толковать напыщенные фразы Акта и Хартии прав и свобод. Теперь только время могло показать, сколько власти осталось у избираемых членов парламента и провинциальных законодательных органов.

Оглядываясь назад, начинаешь думать, что после патриации конституции Пьеру Эллиоту Трюдо следовало бы уйти в отставку. Результат Квебекского референдума сделал его присутствие уже необязательным. Принятие Конституционного акта обеспечило ему такое место в истории, которое он не смог бы заслужить ничем другим за всю свою долгую политическую карьеру. Эра освобождения, олицетворением которой он когда-то служил, переродилась в эгоистичный консерватизм. Кроме того, к 1982 г. Канада завязла в экономическом кризисе, в котором Трюдо проявил себя не самым лучшим образом.

Стагфляция 1970-х гг. подорвала послевоенную веру в правительство как умелого «хозяйственника». Начиная с 1978 г. средний реальный доход в Канаде начал уменьшаться. Это явление не было столь заметно, поскольку одновременно выросло число семей с обоими работающими супругами и соответственно с двойным доходом. Однако по мере того как увеличивался процент разводов, таких семей становилось все меньше, а понятие «мать-одиночка» стало практически синонимом бедности. В США реформизм в стиле Нового курса потерял популярность даже среди демократов задолго до того, как в 1980 г. президентом был избран Рональд Рейган. В 1979 г. британские избиратели выбрали самое бескомпромиссное с 1920-х гг. консервативное правительство. Американцы последовали их примеру[527].

В Канаде сочетание тревог и личных интересов также остудило либеральный оптимизм послевоенных лет. Дети, родившиеся во время беби-бума, выросли и превратились в «большое поколение» эгоистичных потребителей. Поддержание хорошей физической формы и здоровья превратилось в индустрию. От того, что общественное мнение выступило против курения, пострадали производители сигарет и выращивавшие табак фермеры. Потребители среднего возраста переключились на вино и экзотические сорта пива. Садиться за руль под хмельком стало позорным. Сторонники и противники абортов отстаивали свои позиции без жалости или снисхождения к противнику. Консерваторы требовали ужесточить школьные программы и экзамены, обуздать радикальные убеждения и (безуспешно) вернуть смертную казнь, которую Канада отменила в 1964 г. Феминистки спорили, что важнее — порнография или полная свобода слова. Студенты в 1980-х гг. поддерживали консервативные идеи, боролись за хорошие оценки и выбирали программы обучения, ориентированные на карьеру. Опросы общественного мнения показывали, что своим злейшим врагом канадцы считали «Большое правительство»[528], не намного лучше относясь и к «Большим профсоюзам». Одна из немногих успешных правительственных инициатив 1970-х гг. распространилась по Канаде в 1980-е гг. Лотереи, запущенные как «добровольный налог» Жаном Драпо, которому нужно было откуда-то брать деньги для своих олимпийских амбиций, создали «мгновенных» миллионеров и «карманный» политический капитал для провинциальных правительств. Послевоенная вера в то, что усердный труд вкупе с экономическим ростом способны исполнить любую разумную мечту, переросла в молитвы об удаче в общенациональном «Лото 6 из 49» и выигрыше в 10 млн долл. и больше.

В Квебеке результаты референдума 1980 г., казалось, похоронили национализм. Когда после поражения на переговорах о конституции Левек во всеуслышание сокрушался по поводу предательства, насмешек ему перепадало ничуть не меньше, чем сочувствия. В действительности сепаратистскую идею подорвал его же собственный языковой закон № 101. Кого могло тревожить преобладание английского языка, когда сам язык практически исчез из поля зрения, а рабочее место отъезжающего англоговорящего жителя мог занять любой честолюбивый франкоговорящий квебекец? Языком делового общения в Монреале стал французский, а вот идеология администрации осталась такой же консервативной. Приняв секуляризм и демократический социализм, лидеры общественного мнения Квебека теперь утверждали, что обрели вкус к бизнесу. Сама КП все больше напоминала старый Национальный союз. Снова придя к власти в 1981 г., после того как квебекцы опять забаллотировали либералов, на сей раз во главе с нехаризматичным Клодом Райяном; эта партия отреагировала на экономический спад, лишив государственных служащих щедрого повышения заработной платы, которым привлекла их перед референдумом. Учителям и чиновникам, некогда составлявшим активное ядро сепаратистского движения, не приходилось ждать поблажек от либералов.

В Оттаве, наоборот, переизбрали либералов, которые поначалу не обращали внимания на правый уклон. Сами они возлагали ответственность за поражение партии в 1979 г. на монетаризм правительства и сокращение социальных программ. Пока Трюдо со своими конституционными планами настойчиво шел к цели, его коллеги пытались выполнить предвыборные обещания о налоговой реформе и «внутриканадской» энергетической политике. Министр финансов Аллан Мак-Икен использовал свой первый бюджет для того, чтобы заблокировать длинный список прежде неприкосновенных лазеек в налоговом законодательстве. К грубым ошибкам Джо Кларка можно отнести угрозу закрыть «Петро-Кэнэда» — нефтяную компанию, принадлежащую правительству. У избирателей на Востоке страны популярностью пользовалось любое контролируемое канадцами предприятие, которое могло бы защитить их от арабов, Альберты и компании «Эссо». Когда в конце 1981 г. Трюдо объявил о начале реализации Национальной энергетической программы (НЭП), «Петро-Кэнэда» стала лидером в гонке за удержание предприятий отрасли в канадской собственности, самостоятельность и отмену налоговых льгот, которые ранее пополняли казну нефтяных компаний. Правительство намеревалось само финансировать разработку шельфовых месторождений на всем протяжении от моря Бофорта до нефтяного поля Иберния, расположенного к юго-востоку от Ньюфаундленда, одновременно участвуя в разведке новых залежей.

Десятью годами ранее и налоговая реформа, и НЭП, возможно, могли бы иметь успех, но в 1981 г. они вызвали взрыв возмущения на Западе страны, а также среди влиятельных бизнесменов. После целой серии яростных нападок правительство поспешно вернуло большинство отмененных налоговых лазеек и забыло о реформе. Однако с НЭП Оттава сохраняла твердость. Ожидая обвала цен на нефть, после того как в 1979 г. они выросли втрое, премьер Альберты Питер Лоухид закрыл два гигантских проекта по разработке нефтеносных песков и вдвое сократил поставки нефти и нефтепродуктов в Восточную Канаду. К осени 1982 г. Оттава все же договорилась с Эдмонтоном, хотя интересы нефтяных компаний не были приняты в расчет. Тогда их руководители закрыли инвестиционные программы, перевели свои капиталы в США, где при Рейгане им обеспечивались более благоприятные условия, и напомнили Вашингтону о том, как дурно обошлись с ними в Канаде. Из сотен канадских компаний, возникших или разросшихся на волне нефтяного бума, одни вообще закрылись, а другие перенесли свои буровые установки на юг в надежде на американский бизнес. Соблазнившись рассказами о богатствах Альберты, туда широким потоком хлынули рабочие с Востока Канады, но вскоре они развернулись и отправились назад. Другие остались, чтобы присоединиться к армии местных безработных. В 1979 г. Альберта гордилась практически полной занятостью населения — 96,3 %. К 1983 г. работу искал уже каждый десятый трудоспособный житель провинции. Западный бум закончился. Обозленные жители Альберты знали, кого в этом винить.

А винить нужно было не столько НЭП, сколько спад, покончивший с нефтяным бумом. Мировые цены на нефть поползли вниз, несмотря на все усилия ОПЕК. Внес свою лепту и протекционизм новых торговых блоков, усугублявший бедность стран Третьего мира, и паника, которую сеяли банкиры, неблагоразумно раздавшие слишком много кредитов. Из-за высоких процентных ставок инфляция в Канаде росла, пока в 1981 г. не достигла послевоенного уровня в 22,5 %. После этого — на фоне банкротств, массовой безработицы и разваливающейся экономики страны — ставки упали. Заметили это немногие. В 1979 г. работу искали 836 тыс. канадцев, большинство из них проживали в Квебеке и Атлантических провинциях. К 1982 г. среднемесячная численность безработных уже составляла 1314 тыс. человек, и неуклонно увеличивалась. У одной пятой потенциальных работников моложе двадцати пяти лет не было никакой работы. Сильнее всего пострадали Ньюфаундленд, Нью-Брансуик и Квебек, однако и в Британской Колумбии коллапс мировых рынков угля, древесины и бумаги оставил безработным одного рабочего из шести. В «постоянных долларах» в 1982 г. ВНП Канады впервые с 1930-х гг. упал на 4 %. Дефицит федерального бюджета, из-за которого на протяжении 1970-х гг. государственный долг ежегодно увеличивался на тревожные 12–13 млрд долл., взмыл на заоблачную высоту, поскольку доходы застыли на месте, а сумма социальных пособий взлетела. В 1982 г. этот дефицит равнялся 23,99 млрд долл., к 1984 г. — уже 35,79 млрд долл., что в пересчете на душу населения было даже больше тех цифр, которые администрация Рейгана навязала и американцам, и всему миру. В ответ канадский доллар бесстыдно сполз с 93 американских центов в 1981 г. до исторического минимума в 70 центов к концу 1985 г.

Конечно, во всех экономических бедах легче всего было бы обвинить Оттаву. И все же из-за принципов свободного предпринимательства британские и американские рабочие столкнулись с такими же трудностями. В Канаде НЭП страдала из-за неудач и плохого руководства. У берегов Ньюфаундленда в шторм огромная нефтяная платформа «Оушен Рейнджер» затонула со всей командой, продемонстрировав, насколько опасно и дорого добывать нефть на шельфе.

Компания «Доум Петролеум», оптимистичный получатель субсидий на проведение исследований в море Бофорта в рамках НЭП, разорилась, когда издержки на выполнение таких работ выросли, а цены на нефть обвалились. В 1983 г., когда правительство наконец отменило тариф Кроуснест — эту архаичную субсидию для экспортеров зерна из прерий, недовольство западных фермеров только усилилось. Даже своим «планом 6&5» — ограничить повышение всех заработков и цен, которые оно могло контролировать, правительство Пьера Эллиота Трюдо лишь нажило новых врагов, а цели не достигло. Во время рецессии экономики после 1981 г. повышение заработной платы на госпредприятиях на 6,5 % казалось излишне щедрым, тогда как зарплаты работников, занятых в частном секторе, сокращались и миллионы людей лишались работы.

В хорошие времена Канаду сильнее вовлекли в сферу американских интересов, в плохие — ускорялся ее сход с этой орбиты. Как второй по значимости торговый партнер Япония уже давно заменила Канаде Великобританию и даже всю Европу. Японские легковые автомобили, камеры, телевизоры, магнитофоны; южнокорейские кроссовки и спортивные костюмы и множество других предметов ширпотреба к 1980-м гг. прочно вытеснили товары, когда-то производимые канадцами и даже их соседями. Пострадавшие от массовых увольнений корпорации, зачастую стоявшие на грани банкротства, уповали на японскую робототехнику, микрочипы и философию управления — но только после того, как все это будет одобрено их американскими руководителями и бизнес-наставниками.

Соединенные Штаты пока еще были в 12 раз больше Японии как поставщик продукции в Канаду и в 20 раз крупнее — как рынок сбыта канадских товаров.

В 1982 г., в самый разгар рецессии, Трюдо при поддержке правительства создал королевскую комиссию по экономическому союзу, которую возглавил его прежний министр финансов и потенциальный преемник Дональд С. Макдональд. К исследованию привлекли, похоже, всех известных экономистов страны. Их влияние и веяния времени убедили комиссию, возможно, к ее собственному удивлению, недвусмысленно высказаться в пользу более тесных экономических связей, даже свободной торговли, с Соединенными Штатами. А почему бы и нет? Так называемую третью альтернативу[529], предусматривавшую расширение торговли с Европой и странами Тихоокеанского региона, канадские бизнесмены поддерживали очень слабо, а руководители дочерних предприятий или их начальство практически совсем не поддерживали. Американские рынки манили — как и культура США. Спутниковое телевидение и видеомагнитофоны позволили обойти с фланга культурный национализм Канадской радиотелевизионной и телекоммуникационной комиссии и привить канадцам вкус к массовым развлечениям по-американски.

После войны канадцы надеялись на что-то большее, чем континентальный альянс. Когда в мире главенствовали Соединенные Штаты, горстка способных чиновников и собственные природные богатства обеспечивали Канаде ощутимую степень независимости. Как ни парадоксально, но чем слабее становились экономический престиж и мощь Америки, тем сильнее зависела от нее Канада. Чиновничий аппарат внешнеполитического ведомства все разрастался, а новаторство свелось к банальным высказываниям о мире, коллективной безопасности и умеренности. В 1978 г. тот факт, что Канада стала молодым членом «Большой семерки», только добавился к заезженным идеям свободного предпринимательства. Внешняя помощь, объем которой чрезвычайно сильно увеличился после конференции Содружества в Коломбо в 1952 г., была мужественной, но единичной и неудачной попыткой сохранить остатки послевоенного идеализма Канады. Нигде застой в политике и раздувание бюрократического аппарата не проявлялись так очевидно, как в сфере обороны. Генералов и адмиралов, командовавших 82 тыс. мужчин и женщин и сильно устаревшим комплексом судов, оружия, танков и самолетов, набралось куда больше, чем было нужно Канаде даже в 1945 г. К середине 1980-х гг. самыми современными на тот момент военными кораблями страны были четыре эсминца, построенные еще по заказу Пирсона. Пока вооруженные силы слабели и их эффективность падала, неуклонно рос список мест их возможного использования, от Кашмира до северного фланга НАТО.

Несмотря на признанную незаурядность и тот факт, что он являлся долгожителем среди мировых лидеров, Трюдо мало интересовался международной ролью Канады, уделяя основное внимание заботам о ее внутренних языковых конфликтах, культуре и конституции. Он не проявлял уважения к посредственностям, от Никсона до Рейгана, которых за время его карьеры американские избиратели приводили в Белый дом. Впрочем, это было взаимно. В 1969 г. Трюдо продемонстрировал свое пренебрежение к НАТО, в 1970-е гг. он обнаружил, что эта организация все же может быть полезной и, наконец, в неожиданной попытке стать авторитетным миротворцем, осудил нацеленность НАТО на «холодную войну». О Третьем мире и «диалоге Север-Юг» вспоминали и забывали с одинаковой легкостью. Прихоти премьер-министра никак не способствовали усилению влияния Канады в мире.

Статус в мировой политике волновал канадцев меньше, чем состояние экономики и условия их собственной жизни. Через год после триумфального переизбрания Трюдо стал терять популярность и почти лишился поддержки. Поклонники Джо Кларка признавали упорное сопротивление тори конституционным предложениям Трюдо, однако критики Кларка внутри партии сомневались, что избиратели поддержат человека, кого с таким пренебрежением отвергли в 1980 г. К 1983 г. противники Кларка добились того, что его лидерство в партии было публично поставлено под вопрос. Одиннадцатого июня в Оттаве последователи Дифенбейкера, представители правого крыла партии, а также недовольные колеблющиеся объединились вокруг приятного и общительного монреальского адвоката, который еще в 1976 г. был удивительно близок к победе. Брайан Малруни никогда не рвался на выборные должности, но он был обаятельным человеком, католиком, говорил на обоих официальных языках и умел поладить с влиятельными бизнесменами из любой политической партии. И если даже главным «достижением» Малруни в качестве президента горнодобывающей компании «Айрон Ор Компани оф Кэнэда» («Iron Ore Company of Canada») было превращение Шеффервилла в город-призрак[530], то это произошло лишь потому, что он просто повиновался своим американским работодателям. Кроме того, местный профсоюз получил щедрые отступные. К 1980-м гг. правительство, а не бизнес было в глазах общественности главным злодеем.

Тори не испытывали иллюзий относительно того, что канадцы жаждут заполучить в правители кого-то вроде Маргарет Тэтчер или Рональда Рейгана. Когда Билл Беннетт из Британской Колумбии в 1983 г. отметил свое переизбрание неожиданными нападками на систему социального обеспечения и профсоюзы государственного сектора, Малруни торжественно заявил, что единые социальные программы для него «неприкосновенны». Когда тори Манитобы подняли в обществе шум из-за попыток правительства НДП предоставлять услуги на обоих языках, Малруни торжественно их дезавуировал. Поддержка тори росла, в том числе и за счет голосов тех, кто ранее симпатизировал НДП. Либералов это не обескуражило — у них имелся собственный спаситель.

После того как поспешно сымпровизированная миссия по поддержанию мира во всем мире оказалась не в состоянии поднять его акции[531], 29 февраля 1984 г. Трюдо, после прогулки в метель, решил уйти в отставку. Большинство окружавших его либералов незамедлительно объединились вокруг Джона Тернера. В течение десяти лет после ухода с поста министра финансов Тернер работал адвокатом по корпоративному праву и наладил в Торонто прочные деловые связи. Кроме того, он никогда не делал тайны из своего отвращения к политике Трюдо, презрения к Жану Кретьену, НЭП и еще многому, что произошло, после того как он покинул правительство. С появлением Тернера шансы либералов возрастали. В то же время сторонники Кретьена провозгласили его неофициальным наследником Трюдо и популистским кумиром. Шестнадцатого июня на съезде либералов лицом к лицу столкнулись две соперничающие версии либерализма. Победу одержал Тернер, который тут же решил провести парламентские выборы, стремясь использовать свой «медовый месяц», пока опросы общественного мнения благоволили ему.

Никогда еще в истории Канады не было партии или политического деятеля, которые пали бы быстрее. Пообещав раздать высокие должности приближенным Трюдо, Тернер сам оказался в западне и в теледебатах с Малруни признался: «У меня не было выбора». Плохо владеющий ситуацией и странно косноязычный после стольких лет пребывания среди деловой элиты, Тернер также не имел ни нормального предвыборного штаба, ни стратегии, а через несколько недель почти лишился финансирования или поддержки. Зато Брайан Малруни, располагающий большими средствами, блестяще подготовленный и умеющий красиво говорить, легко поймал эту волну перемен в распределении голосов между партиями, которая сначала набегала тихо, а потом захлестнула Квебек. Триумф прогрессивных консерваторов даже накануне выборов был столь полным и очевидным, что переметнувшиеся было к нему сторонники НДП ринулись обратно, чтобы спасти симпатичного Эда Бродбента и его партию от полного провала. Победа Малруни 4 сентября повторила успех Дифенбейкера в 1958 г.: в парламент было избрано 211 тори против всего 40 либералов и 30 новых демократов. Сам Тернер смог победить в одном из богатых округов Ванкувера скорее благодаря состраданию, нежели доверию.

Четырежды в XX в. консерваторы приходили к власти в Канаде только для того, чтобы пасть жертвой войны или экономической катастрофы. На пятый раз стать премьер-министром Малруни помогло вполне определенное предвыборное обещание: восстановить у канадцев чувство единства. Если вспомнить, что в восьми из десяти провинций правили прогрессивные консерваторы или симпатизирующие им партии, это обещание он вполне мог сдержать. Разумеется, это было не все, чего хотел он сам, его соратники и стоящие за ним представители бизнеса. Нужно было преодолеть дефицит федерального бюджета, осуществить приватизацию ряда государственных программ и предприятий, изменить налоговую систему так, чтобы богатые смогли стать еще богаче. Несмотря на широкие полномочия и наличие подавляющего большинства в парламенте, новое правительство обнаружило, что кое в чем прежние политические правила не изменились. В регионах и провинциях единодушно поддерживали Малруни, но старые противоречия вскоре всплыли на поверхность. Процветание, медленно вернувшееся в Канаду еще перед выборами 1984 г., благоприятствовало городам и промышленным районам Центральной Канады, обходя стороной обширные внутренние регионы и оставляя их жителей недовольными. Внезапно разрешенную свободную торговлю некоторые канадцы восприняли как спасение, но для ранее защищенных тарифными стенами предприятий — от пивоварен до издательств — это был кошмар. Сокращение бюджетного дефицита далось ненамного легче; возмущение пожилых канадцев не позволило правительству сразу отменить индексацию государственных пенсий по старости. Премьер-министр, очень любивший своих близких друзей, и партия, жаждавшая 31 год покровительства, способствовали появлению в газетах заголовков, которые вызывали смущение. Как ранее либералы, консерваторы вновь открыли для себя, что региональная политика может складываться из болезненных уступок. В 1986 г. контракт на реконструкцию самолета-истребителя на сумму в 1,8 млрд долл. ушел в Монреаль, а не к подрядчику из Виннипега, предлагавшему более низкие цены. В отличие от Манитобы провинция Квебек имела больше рычагов политического влияния. Западные избиратели, сохранявшие верность тори на протяжении долгих лет правления либералов, почувствовали себя обманутыми.

Уже к середине срока правительство Малруни заметно утратило свою популярность и по опросам общественного мнения отставало даже от НДП. Через два года после блистательной победы тори маятник провинциальной политики качнулся назад. Решение Квебекской партии отложить вопрос о независимости помогло Роберу Бурасса 2 декабря 1985 г. вернуть Квебек либералам, получив в Национальной ассамблее 99 мест против 23 — у КП. В мае 1985 г. завершилось 42-летнее правление консерваторов в Онтарио. Это было обусловлено многими факторами, от общего сдвига вправо до решения предоставить финансирование католическим государственным школам. Письменное соглашение с Бобом Рэем о выполнении ряда требований НДП позволило Дэвиду Питерсону сформировать в провинции первое с 1943 г. либеральное правительство. В мае 1986 г. адвокат ливанского происхождения Джо Гиз завоевал для либералов Остров Принца Эдуарда. Консерваторы или симпатизировавшие им премьер-министры удерживали власть только в западных провинциях.

Все же Малруни был хитрее, чем могли себе представить его критики. Чтобы заменить либералов в качестве партии «естественного большинства», он задабривал их традиционный оплот, Квебек, такими связями, покровительством и такой заинтересованностью в его языке и культуре, какие только могли позволить реднеки[532] на предвыборных партийных собраниях. Во время кампании 1984 г. Брайан Малруни обещал преуспеть там, где потерпел неудачу Пьер Эллиот Трюдо: «с честью и энтузиазмом» присоединить Квебек к конституции. Удобным случаем для него стало возвращение Робера Бурасса. После того как его правительство существенно снизило свои требования, два раунда длительных переговоров со всеми провинциальными премьерами — в местечке Мич-Лейк 30 апреля и в Оттаве 3 июня 1987 г. — позволили достичь общего соглашения. В будущем списки претендентов на должности сенаторов и судей Верховного суда будут формировать провинции, а премьер-министр будет принимать по ним окончательное решение. Оттава должна будет разделить с провинциями ответственность за иммиграционную политику и обеспечить им полную компенсацию в случае, если они не захотят участвовать в каких-либо федеральных программах. Кроме того, Квебек признавался «особым сообществом» в составе Канады. Осознавая достигнутое, Тернер и Бродбент сразу же пообещали поддержку своих партий. Критики проконсультировались с Трюдо и, подстрекаемые кипящей яростью бывшего премьер-министра, начали копить силы. Вскоре после Мич-Лейкского соглашения скандал, разгоревшийся из-за частной жизни премьер-министра Ричарда Хэтфилда, привел к тому, что консерваторы Нью-Брансуика лишились своих мест: на выборах 13 октября 1987 г. безоговорочную победу в провинции одержали либералы Фрэнка Маккенны. Ховард Поли, глава единственного в Манитобе правительства НДП, потерпел поражение полгода спустя, став жертвой недовольства избирателей двуязычием и высокими взносами по государственному автомобильному страхованию. Маккенна и новый лидер либеральной оппозиции Манитобы, Шэрон Карстейрс, денонсировали Мич-Лейкское соглашение, а премьер-министр Манитобы Гэри Филмон, возглавлявший правительство меньшинства, решил проявить сдержанность. Два политика, подписавших Мич-Лейкское соглашение, сошли со сцены, и хотя причиной их падения была не конституция, она все же сыграла свою роль.

Пока внимание премьер-министра и большей части его кокуса было поглощено Квебеком, очень многие тори хотели добиться большей близости с рейгановской Америкой свободного предпринимательства. Первая официальная встреча Малруни с президентом США произошла в городе Квебеке и закончилась совместным исполнением известной песни «Когда улыбаются ирландские глаза». «Краеугольным камнем нашей внешней политики будут хорошие отношения, суперотношения с Соединенными Штатами», — заверял Малруни в интервью газете «Уолл-стрит Джорнел» («Wall Street Journal»). Тех канадцев, которые надеялись на решение проблемы кислотных дождей, порицали США за вооружение «контрас» в Никарагуа и волновались о последствиях установки очень дорогой американской системы противоракетной обороны, постигло разочарование. Соединенные Штаты настойчиво требовали открыть международный доступ в Северо-Западный проход[533] и разрешить войти туда американскому ледоколу. Это подвигло канадское правительство на обещание построить аналогичное судно — нужно было лишь «поскрести по сусекам» при ближайшем сокращении бюджета. Находясь в оппозиции, консерваторы обещали, что оборона страны, слабая в глазах союзников по НАТО, будет усилена. Впрочем, не Трюдо ли оставил канадские военные корабли ржаветь? В «Белой книге по обороне» 1987 г. предлагалось перевооружить и усовершенствовать армию, флот и военно-воздушные силы, чтобы противостоять мощной советской военной угрозе. Впрочем, явно утопический проект создания эскадры атомных подлодок, способных действовать в трех океанах, был быстро потоплен объединенными усилиями движения пацифистов и Пентагона. Тем не менее 12 новых фрегатов и 3 дивизии «тотальных сил»[534] могли бы вернуть Канаду в натовский строй, если бы только Варшавский договор не начал разваливаться.

Представленный вскоре после прихода консерваторов к власти доклад королевской комиссии под руководством Дональда С. Макдональда дал им поддержанный либералами довод в пользу безотлагательных переговоров о всеобъемлющем соглашении о свободной торговле с Соединенными Штатами. По собственному признанию Макдональда, такое соглашение было бы «верой в непредсказуемое», но как иначе могла Канада удержаться на рынке, куда шло четыре пятых ее экспорта? Будучи в оппозиции, Малруни выступал против свободной торговли, напоминая ее сторонникам уроки 1911 г. Однако заняв кресло премьер-министра, он стал проявлять больше гибкости. Свободная торговля обеспечивала Малруни готовой экономической политикой, которой ему так не хватало. Главное корпоративное лобби Канады, Деловой совет по национальным проблемам, было решительно «за». Поддержал это и президент Рейган, во время своей предвыборной кампании 1980 г. он агитировал за создание североамериканской зоны свободной торговли. На канадском Западе в свободную торговлю верили с давних пор. Даже в традиционно протекционистски настроенном Квебеке новая франкоязычная деловая элита, казалось, полностью пересмотрела свои взгляды, а Робер Бурасса считал, что свободная торговля очень важна для того, чтобы обеспечить продажу квебекской воды и электроэнергии американцам.

Оппозиция продолжала настаивать на своем, но проницательному политику ее слабости были видны. У националистов из научных и культурных кругов было мало голосов, а сопротивление профсоюзов и НДП приводило только к усилению поддержки со стороны бизнеса. Что лучше свободной торговли и конкуренции с Америкой поможет отучить канадцев от их склонности к социалистическим идеям? Когда объединяются бизнес, промышленность и финансы, этот союз перевешивает любые аргументы в пользу особых социальных программ, системы трудовых отношений и даже учреждений культуры. Против соглашения выступали три из десяти провинций, но серьезные политические основания для этого были только у Дэвида Питерсона из Онтарио, и, как задолго до этого выяснил Маккензи Кинг, сплотить канадцев легче всего политикой, от которой пострадает богатая благополучная центральная провинция. Какую альтернативу могли предложить критики перед лицом протекционизма конгресса США? И если не будет подписано соглашение о свободной торговле, то сколько рабочих мест в Канаде исчезнет из-за того, что американские политики захлопнут двери перед сталью из Онтарио и пиломатериалами из Британской Колумбии?

Назначая своим главным переговорщиком Саймона Рейсмана, возглавлявшего канадскую делегацию еще на переговорах Канады и США по Автопакту в 1965 г., правительство убедило и себя, и очень многих канадцев, что сделка будет удачной. Однако отчаянная агитация Малруни в пользу соглашения серьезно ослабила позицию Канады. После многомесячных обсуждений Рейсман столкнулся с отказом американцев рассматривать обязательный механизм разрешения споров (условие Канады) и предупреждением, что длинный перечень программ, от «Медикэр» до пособий при переезде, может расцениваться как незаконные субсидии. Двадцать третьего сентября 1987 г. Рейсман покинул переговоры. К 4 октября, после разговора с президентом Рейганом, два члена кабинета министров отправились в Вашингтон, чтобы подписать договор. Спорные вопросы или получили компромиссную трактовку, или были отложены, чтобы обсуждаться в течение последующих семи лет.

Соглашение 1989 г.[535] о свободной торговле пошло гораздо дальше идеи «неограниченной взаимности», отвергнутой канадскими избирателями почти столетием раньше. В обмен на скорейший отказ от пошлин, которые и так были минимальными, и на помощь в ведении переговоров о снятии нетарифных ограничений Канада соглашалась поделиться своими природными ресурсами, открыть беспрепятственный доступ к своему банковскому, финансовому сектору и другим сферам услуг, а также обязывалась компенсировать в полном объеме ущерб в том случае, если какое-либо будущее правительство будет препятствовать выполнению соглашения. Пивоварни и «индустрия культуры» были защищены, винные заводы и почти все остальные отрасли «открывались для бизнеса». Канадцев, сопротивлявшихся этому кабальному договору, предложенному непопулярным правительством, можно простить, поскольку они думали, что Малруни обманул сам себя. Почти весь 1987 г. тори «промеряли» новые глубины опросами, а противница свободной торговли НДП тем временем начала набирать популярность. Казалось, что если тори потерпят поражение, то соглашение можно будет просто аннулировать, только предупредив об этом за шесть месяцев.

Однако все было не так просто. Когда-то выступавший в поддержку протекционизма, канадский бизнес развернулся на 180 градусов. Небольшая группа предпринимателей во главе с девелопером Робером Кампо устремилась в большую игру, где ставкой было приобретение американских компаний. В Квебеке страсти, кипевшие прежде по поводу национализма, обернулись предпринимательскими авантюрами. И сепаратисты, и федералисты выступали за свободную торговлю, обвиняя ее критиков в антиквебекских настроениях. Под натиском противоречивых аргументов канадцы раскололись на два почти равных лагеря, что свидетельствовало скорее о замешательстве, нежели об уверенности. Летом 1988 г. Малруни роздал 14 млрд долл. в виде субсидий и дотаций всем, начиная от Ибернии, любимейшего проекта Ньюфаундленда, и заканчивая газетами этнокультурных сообществ. Неофициальные опросы общественного мнения свидетельствовали о том, что оно резко изменилось. Это же подтвердили и прошедшие в середине лета дополнительные выборы, победу на которых с легкостью одержал его друг Люсьен Бушар. В Вашингтоне соглашение было одобрено подавляющим большинством в обеих палатах конгресса США. В Оттаве, однако, чтобы прекратить дебаты, Малруни пришлось воспользоваться своим парламентским большинством. Раззадоренный борьбой Джон Тернер угрожал использовать либеральное большинство в сенате, чтобы добиться новых выборов. В угоду ему 1 октября Малруни распустил парламент.

Первые же сведения с избирательных участков показали: то, что годом раньше казалось невероятным, стало почти неизбежным — большинство снова высказалось за Брайана Малруни. Глубоко увязшие в долгах и еще сильнее разобщенные, либералы весь предыдущий год пытались сместить Тернера. НДП, имевшая в начале 1987 г. поддержку 40 % избирателей, потеряла половину голосов, в основном в Квебеке. Выступив единым фронтом, две оппозиционные партии могли бы собрать достаточное количество голосов против свободной торговли, но такой вариант был немыслим. И все же в какой-то момент в середине кампании планы Малруни едва не сорвались. В 1984 г. минутный обмен репликами в традиционных теледебатах лидеров партий помог ему получить подавляющее большинство. В 1988 г. такой же шанс появился у Тернера, и он им воспользовался, превратив дебаты о свободной торговле из холодных экономических рассуждений в эмоциональный взрыв. Рейтинг либералов взлетел. Однако консерваторы предвидели опасность и назначили дебаты почти на самое начало кампании, чтобы успеть принять «антикризисные меры». Бизнес наводнил СМИ нужными сведениями в пользу свободной торговли. Рейсман обозвал Тернера предателем, а националистические карикатуры обвиняли в том же Малруни. Двадцать первого ноября мучительная избирательная кампания, посеявшая больше всего распрей за всю историю Канады наконец закончилась. Либералы и НДП получили больше мест — 83 и 43 соответственно, но впервые с 1891 г. консерваторы смогли вторично добиться большинства. Квебек поддержал Малруни так же единодушно, как обычно поддерживал либералов, и даже расколовшееся Онтарио проголосовало в пользу соглашения. Только в Атлантической Канаде большинство было за либералов. Второго января 1989 г.[536] премьер-министр и правительство официально объявили о ратификации Канадой Соглашения о свободной торговле. В Калифорнии Рональд Рейган даже прервал отдых на ранчо, чтобы также поставить свою подпись под этим документом.

Тори рассматривали свою победу как мандат не только на заключение упомянутого Соглашения, но и на осуществление консервативной программы, которая была приостановлена в 1984 г. и почти не обсуждалась во время избирательной кампании. В первом же бюджете после выборов министр финансов Майкл Уилсон решительно сократил финансирование таких национальных символов, как Си-би-си, Почта Канады (Canada Post) и коронная железнодорожная корпорация «ВИА Рейл» («VIA Rail Canada, Inc.»)[537]. Местные почтовые отделения закрыли, а их функции передали тем магазинам, владельцы которых посчитали это выгодным. Старики проиграли борьбу за индексацию пенсий еще в 1986 г. Теперь же ее вообще переставали им выплачивать, если их облагаемый налогом доход составлял более 50 тыс. долл. Именно налог на потребителя, а не подоходный помог бы сохранить побудительные мотивы и аннулировать устаревший налог, который платили канадцы, покупавшие промышленные товары. У налога на товары и услуги (GST) было больше изъятий, чем у похожего на европейский налога на добавленную стоимость (VAT), но его перечисление, прозрачность и ставка (ее позже снизили с 9 до 7 %) потрясли канадцев, когда после выборов правительство обнародовало подробности.

Правительство весьма туманно пообещало защитить жителей страны во время перехода к свободной торговле. В отношении же неизбежных циклических спадов деловой активности или обычной реструктуризации промышленности, обязательных в любой экономике свободного предпринимательства, оно подобных обещаний не давало. За два последующих года в промышленности одного только Онтарио исчезло около 100 тыс. хорошо оплачиваемых рабочих мест. А кто докажет, что причиной тому была свободная торговля? И не было ли свободное предпринимательство, которое нахваливали уже 10 лет, проблемой само по себе? На пике своей деятельности корпорации превращались попросту в людоедов. Гигантская пивоваренная империя «Молсон» поглотила своего конкурента, фирму «Карлинг О’Киф». Авиакомпания «Уордэйр» вместе с «Си-Пи Эйр» перешла под крыло «Пасифик Вестерн Эрлайнз». Никто не протянул руку помощи «Принсипал Груп» Дональда Корми или 67 тыс. его вкладчикам. Робер Кампо, который в 1988 г. скупил большие американские торговые сети и стал героем свободной торговли, к 1990 г. превратился в неудачника, поскольку его империя рухнула. Семья Райхманн, являвшаяся основным покровителем Кампо, вскоре и сама оказалась в тупике из-за своего неудачного британского проекта — квартала Кэнэри-Уорф, депрессивного портового района Лондона. Тем временем сотворенные человеком беды усугубила природа. Годами канадские и иностранные траулеры ловили рыбу в неограниченных количествах, что привело к истощению рыбных запасов Атлантики и разорению многих прибрежных поселков, которые веками кормились морем и его дарами. В 1989 г. жаркое лето вкупе с алчным управлением послужили причиной сильнейших за десятилетия лесных пожаров. Продать те жалкие остатки урожая пшеницы, который фермеры прерий смогли собрать с выжженных полей, даже не пытались, тогда как получившие субсидии аграрии Европы и Соединенных Штатов начали свою торговую войну. Экономический бум, который помогал консерваторам весь их первый срок пребывания у власти, закончился. Через несколько месяцев после своей исторической победы Брайан Малруни снова резко утратил популярность.

В других партиях сменились лидеры. Преемница Эда Бродбента Одри Маклафлин, дважды избиравшаяся в парламент от Юкона, убедительно продемонстрировала эффективность консенсусного женского подхода к партийному руководству. Когда Джона Тернера из Либеральной партии постигла судьба Бродбента, партийные функционеры не объявляли перевыборы главы партии больше года, но никакой альтернативы так и не появилось. Двадцать третьего июня в Калгари Жан Кретьен отомстил за свое поражение 1984 г. полной победой в первом туре. В течение десяти лет периодически появлялись крохотные «протестные» правые партии, служившие рупором недовольства западных провинций. Они собирали некоторое количество голосов и порой получали места в провинциальных легислатурах, а затем растворялись в собственной озлобленности. Партия реформ была организована по тем же причинам, но ее глава Престон Мэннинг — сын лидера Партии «Социального кредита» Эрнеста Мэннинга[538] — дольше всех пробывшего на посту премьер-министра Альберты (1943–1968), хорошо разбирался и в политике, и в проблемах своего региона. Он собрал под свое крыло тех, кто считал, что у Квебека слишком много влияния, у Онтарио слишком много денег, а у Оттавы слишком много власти. К концу 1989 г. Партия реформ получила свое первое место в палате общин, а в лице Стэна Уотерса — первого сенатора, когда-либо побеждавшего на выборах (после того как Альберта стала включать голосование за сенаторов в муниципальные бюллетени[539]).

Критики мало что могли поделать с GST, свободной торговлей или самим Малруни. Однако они могли бичевать созданное им детище, Мич-Лейкское соглашение, которое к 23 июня 1990 г. должно было быть ратифицировано федеральным правительством и всеми десятью провинциями или умереть. Теперь канадцы понимали значение этого документа, но понимали и то, что презирают его автора, а для многих этого аргумента было достаточно. Нью-Брансуик и Манитоба колебались вместе со своими новыми премьерами; на выборах на Ньюфаундленде консерватора Брайана Пекфорда сменил адвокат-либерал Клайд Уэллс, когда-то работавший в конституционной команде Трюдо. Он не колебался, он был против. Так разрастался альянс. Феминистки жаловались, что пункт об «особом сообществе» может лишить квебекских женщин защиты Хартии прав и свобод. Лидеры коренных народов были озлоблены тем, что все заняты умиротворением Квебека, а их требования остаются без внимания. Станут ли когда-нибудь территории, где преобладает аборигенное население, провинциями, если единодушно этого потребовать? Англоговорящих националистов, обычно сочувствующих Квебеку, злила его поддержка договора о свободной торговле. Их гнев разгорелся еще сильнее, когда под сильным нажимом квебекских националистов Робер Бурасса резко ограничил в провинции право на размещение надписей на английском языке. Так, значит, вот как должно выглядеть это «особое сообщество»? В Онтарио 50 населенных пунктов, воспользовавшись законом № 178 Бурасса, заявили о себе как об «исключительно англоязычных». На выборах 1989 г.[540] поддержка КП выросла до 40 %. В марте 1990 г. Клайд Уэллс отозвал подпись своего предшественника под Мич-Лейкским соглашением. Когда комитет палаты общин предложил компромиссы, Люсьен Бушар, в прошлом университетский товарищ Малруни и его доверенное лицо в Квебеке, вышел из правительства и стал собирать несогласных членов парламента в федеральную партию Квебекский блок. Судьба соглашения оказалось под угрозой. Судьба Канады тоже.

Однако главным политическим талантом Малруни было умение вести торг на переговорах. Родившееся в ходе двух ночных заседаний соглашение можно было спасти еще одним витком переговоров. Они начались в Оттаве за ужином 3 июня 1990 г. и длились практически без перерыва больше недели. Один раз Робер Бурасса покинул зал; в другой раз дорогу собиравшемуся сделать то же самое Уэллсу загородил премьер Альберты Дон Гетти, бывший профессиональный футболист. Настроение постоянно менялось. Репортеры, эксперты и подавленная толпа зрителей полагали, что там, в недрах здания бывшего железнодорожного вокзала Оттавы, делается история. Поздно вечером 9 июня премьер-министр и его провинциальные и территориальные коллеги вновь устало расселись по местам и приступили к очередному раунду обсуждения компромиссов «сопутствующего договора», который тем или иным образом спасет соглашение и положит начало новым раундам конституционной реформы. Канада была спасена.

Потом все развалилось. Случилось ли это в результате вульгарного хвастовства Малруни в газете, что он «испытал судьбу»? Или же из-за возмущения противников Мич-Лейкского соглашения тем, что «одиннадцать белых представителей среднего класса» посмели решать судьбу Канады? А может, потому, что гордость Клайда Уэллса была уязвлена тем, что ему пришлось в последнюю минуту пойти на уступки, или его убеждения вновь заявили о себе? Конечно, противники соглашения хотели бы видеть в нем героя, но у него вскоре появился соперник. Когда руководители всех трех партий Манитобы вернулись из Оттавы, обязавшись поддержать последний компромисс, то обнаружили, что провинция своих воззрений не изменила. Проблему решил индеец кри — единственный провинциальный депутат от оппозиционной НДП Элайджа Харпер. Воспользовавшись существовавшими в провинциальной легислатуре правилами, он воспрепятствовал дебатам, а затем и голосованию до летних парламентских каникул, начавшихся 22 июня. Отчаянные усилия Оттавы заставить Уэллса побудить к голосованию ньюфаундлендскую ассамблею тоже потерпели неудачу. Как и вторая попытка обеспечить Квебеку место в новой конституции Канады.

Бунты в Квебеке, однако, не вспыхнули. Вместо этого комментаторы описывали «безмятежную уверенность» в том, что теперь достижение независимости неминуемо. Убежденный в том, что его коллеги — провинциальные премьер-министры отказались от своих обещаний 1987 г., Робер Бурасса заявил, что больше никогда не примет участия в переговорах с ними. Была создана комиссия, возглавляемая двумя наиболее уважаемыми финансистами Квебека — Мишелем Беланже и Жаном Кампо, которая должна была дать рекомендации относительно будущего провинции. Среди квебекцев число сторонников независимости взлетело до 70 %, но снизилось среди тех, кто полагал, что остальная Канада теперь пойдет на куда большие уступки, чем те, что были предусмотрены Мич-Лейкским соглашением. По утверждению самих квебекцев, им дважды нанесли оскорбление в переговорах по поводу конституции; третьего раза быть не должно. В своем докладе в марте 1991 г. комиссия Беланже-Кампо рекомендовала выставить Канаде ультиматум: в срок до октября 1992 г. предложить Квебеку приемлемые условия для обновления Конфедерации. Выбор же останется за квебекцами.

Элайджу Харпера как представителя индейцев его роль в провоцировании такого кризиса в Канаде нимало не тревожила. В конце концов, канадцы тоже устроили коренным народам несколько кризисов. Среди 466 тыс. «статусных индейцев»[541], проживающих в 2,2 тыс. резервациях[542], младенческая смертность была вдвое больше, чем в среднем по стране, а средняя продолжительность жизни на восемь лет меньше. Коэффициент рождаемости в резервациях резко пошел вверх, после того как Хартия прав и свобод законодательно восстановила статус тысяч тех индейских женщин, которые вышли замуж за белых. Будучи слишком маленькими, чтобы поддерживать традиционный уклад жизни за счет охоты, рыболовства и трапперства, резервации столкнулись еще и с демографическим взрывом. Молодые индейцы часто оказывались в тюрьмах или кончали жизнь самоубийством. Бедность была практически поголовной и еще более усугубилась, после того как из-за строительства огромных плотин для ГЭС часть индейских земель оказалась затопленной, или в связи с тем, что сбыту мехов, добытых трапперами-туземцами, активно препятствовали защитники прав животных. У миллиона метисов, инуитов и «нестатусных индейцев», проживавших за пределами резерваций, жизнь была намного лучше. Оптимисты утверждали, что видят признаки прогресса: казалось, что требования о выделении земли, выдвинутые 7 тыс. индейцев Юкона, 13 тыс. денé и метисов долины реки Маккензи и 17 тыс. инуитов из Восточной Арктики, будут вот-вот удовлетворены. Новая Шотландия наконец выплатила почти 1 млн долл. Дональду Маршаллу, индейцу микмаку, проведшему 11 лет в тюрьме за убийство, которого он не совершал. Расследование же того, как в Манитобе обращаются с индейцами, находящимися под судом, подтвердило, что им необходимо расширенное самоуправление и собственная система судопроизводства.

Однако для лидеров коренных жителей Канады, которых представляла все более активная Ассамблея первых наций, такой прогресс был слишком незначителен. Ее глава Джордж Эразм заявлял, что Мич-Лейкское соглашение стало бы основополагающим, если бы Квебек позаботился об обеспечении прав аборигенов, обещанном еще при подготовке конституционной реформы 1982 г. Если бы требования коренного населения выдвигались отдельно, — утверждал Джордж Эразм, — их бы всегда игнорировали. Понимал он и то, что в игре принимали участие более мощные силы, чем его ассамблея. Мохоуки, расселенные по резервациям в Южном Квебеке и Онтарио, а также проживавшие по другую сторону границы, настойчиво утверждали, что по-прежнему являются суверенным народом, в крайнем случае союзниками потомков Георга III, и потому имеют право не подчиняться «иностранным» законам. Отношения были непростыми. Жители Аквесасне, резервации, расположенной по обеим сторонам границы, жаловались, что полиция отказывалась вмешиваться в их внутренние конфликты, пока двое мохоуков не были убиты в драке из-за азартной игры. В Канесатаке, к западу от Монреаля, вооруженные мохоуки из Общества воинов в начале 1990 г. начали перегораживать дороги, чтобы защитить свои права на земли, расположенные около квебекской деревни Ока[543]. После месяцев переговоров и судебных слушаний, 9 июля полиция решила штурмовать баррикаду. В ходе перестрелки был убит офицер полиции. Через несколько часов мохоуки из другой резервации, Канаваке, перекрыли главный мост через реку Св. Лаврентия между Монреалем и Шатоге. По всей Канаде сочувствующие им принялись блокировать автострады и железнодорожные пути. В Квебеке полиция несколько недель блокировала поселения мохоуков, а недовольство жителей пригородов, которым надо было ездить на работу в город, неуклонно росло. Когда между индейцами и их белыми соседями начались стычки, правительство Робера Бурасса обратилось за помощью к военным. Солдаты в полной боевой выкладке, изнемогающие от летней жары, терпели издевательства и угрозы до тех пор, пока 29 августа они без кровопролития не оттеснили индейцев от баррикад. Самые стойкие из сопротивляющихся сдались 26 сентября.

Впервые за всю историю франкоговорящие квебекцы испытывали благодарность к военным за профессионализм. За пределами Квебека СМИ поддерживали большинство канадцев в их сочувствии мохоукам, еще сильнее разобщая «два одиночества», и без того разгневанных из-за провала Мич-Лейкского соглашения. Эразм предупреждал: если требования коренного населения и дальше оставлять без внимания, конфликт в Оке может стать только началом, хотя было ясно, что Квебек действовал конституционно, включая даже применение войск. Однако критики Малруни пополнили список его грехов еще данным событием. Не смягчило их и то, что после захвата Ираком 2 августа 1990 г. территории соседнего Кувейта, правительство поспешно поддержало ООН. Через несколько дней в Персидский залив отправили два старых эсминца и вспомогательное судно, а следом в октябре еще и эскадрилью истребителей CF-18. Новые демократы и даже некоторые либералы выступали против, утверждая, что участие Канады в этой преимущественно американской военной операции означало принесение в жертву ее репутации миротворца, а отнюдь не вызванный необходимостью ответ на агрессию. В то время как «маленькая победоносная» война в начале 1991 г. заставила многих критиков пересмотреть свое мнение, а некоторых даже убедила требовать для иракского лидера Саддама Хусейна заслуженной кары, мало кто из союзников по Войне в Заливе оказался столь же далек от суровой действительности realpolitik[544], как канадцы.

Даже в меняющемся мире всегда есть что-то незыблемое. Канадская политика всегда могла опереться на непоколебимую приверженность провинции Онтарио осторожной центристской политике. Однако 6 сентября 1990 г. 38 % ее избирателей поддержали НДП, которая сформировала правительство большинства. Удивление жителей Онтарио можно было сравнить только с удивлением в самой НДП. За что избиратели наказали своего премьера-либерала Дэвида Питерсона — за его преданность Мич-Лейкскому соглашению или за то, что он проигнорировал углублявшуюся рецессию? И почему большинство избирателей предпочли левых правым? И не наобещала ли НДП больше, чем могла сделать? Став премьером, Боб Рэй не нашел волшебной палочки, чтобы одним взмахом ослабить воздействие экономической рецессии или власть бизнеса даже в рамках руководимой им государственной службы, но он мог бы попытаться, например, предоставить больше возможностей женщинам и представителям «видимых меньшинств», наводнившим крупные города Онтарио.

Циники видели в выборе Онтарио кратковременное помутнение; другие настаивали, что маятник качнулся в другую сторону, и это впечатление подтвердилось, когда в октябре 1991 г. представитель НДП Рой Романов победил коррумпированное и обанкротившееся правительство консерваторов в Саскачеване, а бывший мэр Ванкувера Майк Харкорт привел к власти ту же партию и в Британской Колумбии. Однако по мере рецессии, продолжения падения доходов, роста дефицита левые правительства оказывались в долговой ловушке. Их собственные сторонники выступали против сокращения расходов, а бизнес протестовал против повышения налогов, угрожая в противном случае уйти с их территорий. Бобу Рэю никак не удавалось уговорить государственных служащих согласиться на снижение заработной платы в обмен на участие в управлении. Самой ядовитой критике подвергали его профсоюзы госсектора. Преодолев низшую точку рецессии, правительство Харкорта оказалось между двух огней: с одной стороны на него нападали защитники окружающей среды, встревоженные судьбой девственных лесов в районе Клакуат-Саунд[545], а с другой — лесорубы, опасающиеся утраты средств к существованию. Запоздалые усилия уладить претензии коренных народов также не удались, поскольку «застряли» между непомерно высокими требованиями аборигенов и повсеместным нежеланием избирателей признавать за ними сколько-нибудь значимые права.

НДП преуспевала только в Саскачеване, возможно, потому что предыдущее правительство было слишком неэффективным, и отчасти из-за того, что сокращения, произведенные Романовым, казались столь же гуманными, сколь и необходимыми. Протестующие могли вскоре посмотреть на Альберту. К 1992 г. двадцатилетний режим консерваторов казался обреченным. Однако Дона Гетти неожиданно сменил вечно взъерошенный Ральф Клейн — бывший радио- и телеведущий, а затем мэр Калгари. Его популистские обещания — урезать зарплату крупным чиновникам, быть жестким с преступниками и разогнать сидящих на пособии тунеядцев — привели в восхищение многих из тех, кому хотелось простых ответов на трудные вопросы. В июне 1993 г. Клейн изничтожил оппозицию НДП, усмирил либералов и развернул в Альберте программу решительного сокращения расходов и широкой приватизации. Пока руководители университетов, школ и больниц оплакивали съежившиеся бюджеты, общественность превозносила Клейна. Почему бы пьющим не покупать выпивку в частных магазинах? А если частные медицинские клиники получают прибыль, рассуждал Клейн, пусть возьмут на себя часть затрат на «Медикэр». Вскоре «Ральф», как называли его поклонники, стал героем далеко за пределами своей провинции. Лидер консерваторов Онтарио Майк Харрис, занявший на выборах третье место после либералов и НДП, взял это себе на заметку.

В 1990-х гг. Канада уже была частью глобальной экономики, где у национальных правительств оставалось все меньше государственной власти, чтобы способствовать процветанию своих стран или защищать своих граждан от трудных времен. За Канадско-американским соглашением о свободной торговле 1989 г. последовало практически неизбежное Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА) 1994 г. с участием Мексики. Большим преимуществом для Канады стало автоматическое участие в том, что без подписания НАФТА стало бы чередой отдельных двусторонних соглашений между Соединенными Штатами и другими соседями по полушарию. Как один из ведущих экспортеров в мире, Канада могла лишь надеяться на выгоду от либерализации торговли с Европой, а к 1995 г. и с азиатскими странами. Среди канадских фирм были и те, которые овладели новыми технологиями и смогли занять на международном рынке ниши, доступные англоязычным странам с достаточным уровнем образования, но голос проигравших был слышнее. То было напряженное время и для тех, кто преуспел в бизнесе, и для тех, кто потерпел неудачу: за десять лет минимальный уровень социальной поддержки значительно снизился.

После провала Мич-Лейкского соглашения озабоченное рецессией и резким падением своей популярности правительство Брайана Малруни должно было как-то сохранить целостность страны. Кроме того, до октября 1992 г. Оттава должна была представить Квебеку новые предложения относительно его статуса в Конфедерации в ответ на его ультиматум. В противном случае провинция грозилась снова поставить на голосование вопрос о выходе из федерации. Комиссия Беланже-Кампо тем временем предложила квебекцам свои варианты, среди которых суверенитет тоже фигурировал. Поскольку критики осуждали закрытость Мич-Лейкских переговоров, Оттава и несколько провинций организовали по всей стране открытые собрания, опросы общественного мнения и слушания. Группы, объединенные особыми интересами, спешно заявляли о себе и своих взглядах. В рамках «раунда Канада» на стол ложились самые разные предложения, от реформы сената таким образом, чтобы сделать его равным, избираемым и эффективным[546], до закрепления в конституции прав граждан на медицинскую помощь, образование, чистую окружающую среду и свободное обсуждение коллективных договоров. Аборигены требовали конституционно признать их «наследственное право на самоуправление» и право на одобрение тех конституционных поправок, которые непосредственно их касались. Большинство канадцев были готовы удовлетворить эти претензии аборигенов, хотя аналогичные притязания Квебека казались им неприемлемыми.

Предстоявшие переговоры обещали быть гораздо более сложными, а кроме того, к ним должно было быть привлечено гораздо больше людей. Пока квебекский премьер-министр Робер Бурасса бойкотировал конституционные переговоры, настаивая на том, что выдвигать предложения — это не дело остальной Канады, Малруни и его министр по конституционным вопросам Джо Кларк решили подключить премьеров Юкона и Северо-Западных территорий, лидеров организаций «статусных» и «нестатусных» индейцев, метисов и инуитов, а также остальных провинциальных премьеров. Формула внесения поправок образца 1982 г. помогла провалить Мич-Лейкское соглашение, вскоре процесс стал еще сложнее. Альберта и Британская Колумбия приняли законы, по которым ратифицировать любые поправки к конституции они могли только после их одобрения на провинциальном референдуме. В то же время сам факт приглашения лидеров индейцев, метисов, территориальных организаций был необходим, чтобы они успокоились. Поставленный Квебеком срок заставлял поторапливаться.

Год консультаций продемонстрировал, что измученные рецессией канадцы злились на ими же избранных руководителей, но ничего конкретного по конституции не предлагали. Критики незамедлительно отвергали любые новые идеи правительства или парламента. Тем не менее форма вероятного соглашения постепенно вырисовывалась. Пакет поправок включал усеченную версию Мич-Лейкского варианта, самоуправление аборигенов, ограниченную социальную хартию и сенат, который должен был избираться, но только на основе «равного» представительства. Консультации перешли в официальные переговоры, которые затянулись на недели. Однако через месяц переговоры застопорились из-за споров о структуре будущего сената и несогласия с правом Квебека на конституционное вето. Правительство в отчаянии пыталось найти способ пробиться к канадскому народу в обход провинциальных премьеров. В июне правительство Малруни наделило себя полномочиями для проведения общенационального референдума. Малруни намеревался сделать Квебеку предложение, от которого тот не смог бы отказаться и перестал подстрекать остальных канадцев к развалу страны. Вместо этого премьер-министр с тревогой узнал, что вариант, приемлемый для девяти англоговорящих премьеров, нашел его бывший соперник Джо Кларк. Чтобы добиться единодушия по правам коренных народностей, премьеры Британской Колумбии и Онтарио (оба от НДП) уступили в вопросах реформы сената и права конституционного вето для всех провинций.

Малруни увидел опасность: одни и те же права для всех оскорбляли Квебек, настаивавший на своей уникальности. Монреальская газета «Ле Девуар» предложила ответить одним словом: «Нет!». Глава Квебекской партии Жак Паризо потребовал провести референдум о суверенитете. Однако Робер Бурасса вернулся за стол переговоров. Пока его советники спорили и осуждали его за его спиной, Бурасса пошел на компромисс. Уладить дело помог Романов из Саскачевана: Квебек соглашался на сенат с шестью представителями от каждой провинции, если в палате общин ему выделят не менее четверти мест и это сохранится впредь (иначе при столь стремительно падающей рождаемости число представителей от Квебека сокращалось бы с каждыми новыми выборами). Боб Рэй из Онтарио согласился пожертвовать часть мест своей провинции в пользу Квебека. В ответ Квебек снимал возражения против «наследственных прав индейцев на самоуправление на принадлежащих им землях», где «мир, порядок и надлежащее управление»[547] будет обеспечивать Канада. Оттава отказывалась в пользу провинций от контроля над жилищной политикой, иммиграцией, региональным развитием, подготовкой кадров, лесным хозяйством и городскими делами; таким образом, Квебек и другие провинции получали то, чего они давно добивались.

Двадцать восьмого августа произошло практически невозможное. Собравшиеся в Шарлоттауне Брайан Малруни, десять провинциальных премьеров, главы двух территорий, лидеры «первых наций», метисов и инуитов проявили единодушие. Через несколько дней Малруни объявил, что 26 октября всем канадцам предстоит решить судьбу Шарлоттаунского соглашения на провинциальных или федеральном референдумах. У критиков снова появился объект для нападок. Пока политики пытались создать непартийные комитеты сторонников предстоящей сделки, Престон Мэннинг из Партии реформ заявил, что намерен организовать кампанию против этой «Сделки Малруни». Не остался в стороне и бывший премьер-министр: к 1 октября в борьбу вступил Пьер Эллиот Трюдо. Он заявил, что считает квебекских руководителей откровенными шантажистами. Принятие Шарлоттаунского соглашения создаст иерархию, в которой наверху окажутся франкоканадцы, затем коренные народы, а далее этнические меньшинства. Самые громкие предсказуемые протесты прозвучали от квебекских националистических партий — Квебекского блока и Квебекской партии. Журналист Жан-Франсуа Лизэ писал, что Робер Бурраса проявил себя как обыкновенный мошенник. Соперничавшие между собой лидеры коренных народов стали нападать на Овида Меркреди, преемника Эразма на посту «Великого вождя» ассамблеи первых наций. Жители западных провинций жаловались, что хоть их предложение о «тройственном» сенате и прошло, центральные провинции по-прежнему имели больше власти.

Сторонники Шарлоттаунского соглашения были убеждены, что избиратели проголосуют за него как за верный способ сохранить единство страны. Их надежды постепенно таяли. В день референдума Ньюфаундленд, Нью-Брансуик, Остров Принца Эдуарда и Онтарио (с перевесом всего в 28 тыс. из 8 млн голосовавших) высказались «за». «Против» высказались 55 % голосовавших в Квебеке, чуть больше половины — в Новой Шотландии и абсолютное большинство на пространстве от Манитобы до Юкона. Аналитики назвали такой результат провалом усилий политических и деловых лидеров Канады, отказом от компромисса и сохранением столь популярных притязаний на суверенитет. Сторонники суверенитета заявили, что квебекцы считают Соглашение неудовлетворительным для себя; остальная Канада утверждала, что в Квебеке слишком далеко зашли. Квебек должен был выбирать только между полным суверенитетом или неприемлемым для него федерализмом. Лидеры коренных народов, хотя и не договорившись относительно своих собственных мест в иерархии аборигенных сообществ и организаций, грозили устроить новые акты неповиновения. После 26 октября сомневаться не приходилось только в усталости большинства канадцев от конституционных споров и в нерешенности старых, давно наболевших проблем.

После поражения в Шарлоттауне Брайан Малруни был уже никому не нужен. Двадцать четвертого февраля 1993 г. после прощального тура по мировым столицам, наводившего на воспоминания об аналогичном путешествии Пьера Эллиота Трюдо в 1984 г., он ушел в отставку. На освободившуюся должность претендовали лишь два младших министра: Ким Кемпбелл из Ванкувера и Жан Шаре из Шербрука. Хотя у некоторых делегатов имелись особые соображения, 11 июня на встрече в Оттаве лидером прогрессивных консерваторов стала Кемпбелл. Занимавшая ранее посты министра юстиции и министра национальной обороны, 25 июня 1993 г. она стала первой женщиной премьер-министром Канады. Умная, высокообразованная, с хорошим чувством юмора, она сначала привлекла немало симпатий, но затем быстро свела их на нет своей раздражительностью и очевидной неопытностью. Как и Джон Тернер в 1984 г., она унаследовала деморализованную партию и штат функционеров, которые только усугубляли ее промахи. Чуда под названием «Кемпбелл» не случилось. Когда после федеральных выборов 25 октября посчитали голоса, выяснилось, что она и все кандидаты от тори, кроме двух (одним из этих исключений был Шаре), лишились мест. Никогда еще национальная партия не подвергалась такому унижению. Почти та же участь постигла НДП. Получив всего лишь девять мест и потеряв свой статус официальной оппозиции, партия оказалась в таком скверном положении, в каком не бывала даже в те времена, когда еще называлась ФКС. В палате общин 70 % мест перешло в другие руки.

Новым премьер-министром стал протеже Трюдо Жан Кретьен. Весь срок правления Малруни он держался в тени, в 1990 г. в Калгари сумел стать лидером либералов и теперь победил, полностью разгромив прогрессивных консерваторов. Либералы получили 177 мест, 99 из них — от Онтарио и всего 19 — от Квебека. Такого состава парламента в Канаде не было даже в 1921 г. Настоящий крах произошел на Западе и на Востоке. На просторах от Британской Колумбии до Манитобы большая часть былого могущества консерваторов перешла к Престону Мэннингу и его еще необкатанной Партии реформ: они провели в парламент 52 своих кандидата, причем только одного от Онтарио и ни одного от Квебека. Квебекцы отдали 56 мест (из 75 принадлежащих провинции) Квебекскому блоку Люсьена Бушара. Это означало, что Канада получила лидера официальной оппозиции Ее Величества, который настаивал на том, чтобы отныне парламент будет просто новым форумом для борьбы за суверенитет Квебека.

Никогда еще премьер-министр — франкоканадец не пользовался такой низкой популярностью в своей собственной провинции. Жан Кретьен всегда раздражал интеллектуальную элиту Квебека, а националисты так и не простили ему роли «бульдога» Трюдо в 1980 и 1982 г. и выступления против Мич-Лейкского соглашения в 1990 г. Однако остальная Канада увидела в этом доказательство его честности и бойцовских качеств. Только у либералов были места в парламентах всех провинций и территорий. Кретьен лучше других чувствовал настроение Канады в 1990-х гг.

Он видел, как расцвет протекций, взяток, закулисных сделок и фондов для проведения предвыборных кампаний стал тем «ничтожным фактором», который разрушил уважение общества к Малруни и его правительству. Кретьен и его жена Алин немедленно объявили, что подержанная мебель вполне подойдет для их официальной резиденции на Сассекс-драйв. Одновременно премьер-министр сократил свой кабинет до двадцати трех министров, оставив каждому не более шести помощников. Малруни требовалось 38–40 министров, у каждого из которых было по целому взводу сотрудников. Кроме того, Кретьен отменил принятое консерваторами (по слухам, небескорыстно) решение купить новые вертолеты для ВМФ и продать аэропорт Торонто богатым воротилам. Оба решения в конечном счете дорого обошлись бы налогоплательщикам.

Приоритетом Кретьена стало сокращение бюджетного дефицита, который с 1974 г. дорос уже до 42 млрд долл. Эксперты предупреждали, что если не решить эту проблему, Канада рискует потерять место в «Большой семерке», а в ее дела вмешается Международный валютный фонд (МВФ), что явилось бы оскорблением, немыслимым для страны Первого мира. Предвыборные обещания упразднить налоги на товары и услуги и пересмотреть канадско-американское Соглашение о свободной торговле 1989 г. или выйти из него были забыты. Главным лицом, отвечавшим за экономику, был у Кретьена министр финансов Пол Мартин, его соперник в борьбе за пост главы Либеральной партии в 1990 г. Сын главного архитектора канадского государства всеобщего благоденствия[548], Мартин-младший олицетворял собой менее открытую бизнес-идеологию Кретьена. После рецессии 1990-х гг. канадцы уже не верили в «общий интерес». Под влиянием новозеландца Роджера Дугласа[549] премьер Альберты Ральф Клейн убедил своих избирателей, которые тратили на социальные программы больше, чем были готовы платить, одобрить сокращение расходов на здравоохранение, образование и социальное обеспечение. Его популярность резко выросла. Кретьен и Мартин поняли, как надо действовать.

В федеральном бюджете 1994 г. Мартин закупорил некоторые мелкие лазейки налогового законодательства, заморозил федеральные налоги, усложнил процедуру страхования по безработице и значительно сократил расходы, особенно на оборону и Си-би-си. Критики примолкли: большинство требовало даже более значительных сокращений. Они не заставили себя ждать. В 1995 г. Мартин сократил субсидии бизнесу на 2,3 млрд долл. и попросил 45 тыс. государственных служащих поискать себе другую работу. Федеральные трансферты в провинции на здравоохранение, соцобеспечение и высшее образование были ловко объединены в единый Канадский социальный трансферт и заметно урезаны. Государственные объекты инвестиций, от «Петро — Кэнэда» до ациональных железных дорог и авиадиспетчерской службы, было приказано продать. Существовавший на протяжении девяноста восьми лет тариф по Соглашению о прогоне через перевал Кроуснест был наконец отменен, за что фермеры прерий получили разовую компенсацию в 1,6 млрд долл. В 1996 г. Мартин обещал, что к 1998 г. дефицит федерального бюджета исчезнет. В том году его главными жертвами стали будущие пенсионеры: повышение пенсионных отчислений и снижение пенсии затронули тех, кому еще не исполнилось шестидесяти лет. Политика либералов складывалась из реформ и консерватизма. Представителям левого крыла оставалось довольствоваться мерами, принятыми в области контроля над огнестрельным оружием, некоторыми уступками, расширявшими права гомосексуалистов, а также пылкими речами о «Медикэр», произносившимися в то время, когда необходимые фонды были усечены до минимума. Кого это волновало? К концу 1996 г. по результатам опросов общественного мнения либералов поддерживали 63 % канадцев.

Министры исполняли приказы Кретьена. Уроженец Нью-Брансуика Даг Янг передал большинство канадских аэропортов, построенных на государственные средства, местным компаниям. Теперь работу авиадиспетчеров оплачивали клиенты, а не налогоплательщики. Закрытие нерентабельных железных дорог позволило сэкономить 2,3 млрд долл. субсидий. Рон Ирвин обещал, что его Министерство по делам индейцев будет ликвидировано, поскольку его функции передаются племенным советам. К 1995 г. 84 тыс. индейцев Манитобы получили самоуправление и стартовый фонд в 4,8 млн долл. Даже руководитель федеральной избирательной комиссии экономил на составлении новых списков постоянных избирателей. Над предупреждениями, что в этом случае традиционно высокий уровень явки на выборы непременно упадет, чиновники только посмеивались. А когда так и вышло, во всем обвинили избирателей.

Министр занятости Ллойд Эксуорси переименовал «социальное страхование по безработице» в «страхование занятости». Годами сидеть на пособии теперь не получалось; льготы и права по ним сокращались, а переквалификация стала обязательной. Бизнес нашел лазейку.

«Дотации на создание рабочих мест» поглотили миллиарды долларов. Кто оценивал результаты? Эксуорси способствовал сокращению дефицита на 7,8 млрд долл. и превратил взносы по «страхованию занятости» в главный источник годового дохода.

С 1960-х гг. Оттава помогала провинциям финансировать университеты и колледжи. Отныне акцент стал делаться на том, чтобы убедить банки увеличить студенческие кредиты. При этом в университеты всех провинций, кроме Квебека и Британской Колумбии, разослали уведомления о повышении платы за обучение. Теперь, получив высшее образование, студенты выпускались со знаниями, дипломами и долгами, о которых их родители никогда не слышали. Политики, принимавшие решения, сумным видом рассуждали о погашении кредита «пропорционально доходам». Те, у кого доход был невелик или его не имелось вовсе, оставались в долгах. Как далеко это было от идеализма 1960-х гг.

Большинство канадцев настаивали, что дефицит, рабочие места, жилье и окружающая среда значат для них много больше, чем конституция и суверенитет Квебека. Однако их голоса вернули запретные доселе слова в заголовки газет. Частично утратившие свои позиции из-за провала Мич-Лейк ского и Шарлоттаунского соглашений, в 1994 г. квебекские федералисты лишились и прозорливого лидера, когда рак кожи вынудил Робера Бурраса уйти в отставку. Его преемник, Даниэль Джонсон-младший, был сыном одного квебекского премьера и братом другого[550], но в качестве министра финансов в правительстве Бурраса приобрел больше критиков, нежели друзей. На провинциальных выборах 15 сентября 1994 г. Джонсон-младший получил только 26 мест, в то время как Жак Паризо и его КП — 88. Впрочем, голоса разделились почти поровну: 44,3 % у либералов и 44,7 % у КП. Умеренные сторонники суверенитета из партии Демократическое действие Квебека получили остальные голоса, хотя в Национальную ассамблею в итоге был избран только ее лидер Марио Дюмон.

Паризо обещал избирателям «управлять по-другому», но не скрывал и своей реальной цели — сделать Квебек независимым, быстро проведя референдум. Но как этого достичь? Все опросы предсказывали поражение. Стратеги Квебекской партии смягчили терминологию, заменив слово «независимость» на слово «суверенитет». Поддержка по-прежнему запаздывала. В июне 1995 г. Паризо был вынужден пойти на компромисс. Под давлением Бушара и Дюмона он согласился позволить квебекцам голосовать и за суверенитет, и за «партнерство» с Канадой. Паризо пообещал, что, получив суверенитет, квебекцы смогут, как прежде, пользоваться канадскими деньгами и паспортами. За несколько недель поддержка выросла, затем резко упала снова. В сентябре нетерпеливый Паризо начал наконец свою кампанию. Вопрос был непрост: «Согласны ли вы, чтобы Квебек стал суверенным, после того как формально предложит Канаде “Новое экономическое и политическое партнерство” в рамках закона, касающегося будущего Квебека, и соглашения, подписанного 12 июня 1995 г.?»

Что могли сделать федералисты? Квебекцы хотели конституционного признания своей самобытности, но в других провинциях только намек на компромисс уже вызывал ярость. В Оттаве Пол Мартин приостановил сокращение бюджета, а президент США Билл Клинтон специально приехал в Канаду, чтобы высказаться в пользу ее единства. Но по сравнению с 1980 г. этого было слишком мало, и речи федералистов об ужасных последствиях отделения Квебека не возымели действия.

Годом ранее Бушар перенес опаснейшее вирусное заболевание, закончившееся ампутацией ноги. В середине октября он наконец вернулся и возглавил кампанию сепаратистов со свойственными ему страстью, убедительностью и харизмой. Он взывал к гордости и идентичности, которые объединяют квебекцев как нацию. Проголосовать «за», — говорил он, — это как взмахнуть волшебной палочкой: все станет возможным. Даже англичане будут вынуждены прийти на поклон с просьбой о новом партнерстве с Квебеком.

Внезапно федералисты стали проигрывать гонку. На отчаянные призывы Джонсона-младшего 25 октября в Монреаль приехал Кретьен, чтобы вместе с новым лидером консерваторов Жаном Шаре пообещать изменения, на которые он не соглашался прежде: признать Квебек «особым сообществом» и признать его право на конституционное вето. За пределами Квебека остальные канадцы вдруг поняли, что могут потерять страну. Двадцать седьмого октября на митинг в Монреаль автомобилями, автобусами, поездами и самолетами съехались десятки тысяч человек.

Повлияло ли на результат внезапное проявление любви к Канаде? Обещания Кретьена? Результаты голосования оказались противоречивыми. Ясно только одно: в ночь с 30 на 31 октября проголосовали 93 % квебекцев, имевших право голоса, причем их голоса разделились почти поровну — 2 308 028 — за, 2 361 526 — против. Разрыв составил всего 62 498 голосов — это было даже меньше, чем количество испорченных бюллетеней (86 676). «Да» сказали, наверное, 60 % франкоговорящих квебекцев; те, кто говорил на английском или других языках, практически единодушно заявили «нет». Еще утром Жак Паризо решительно обещал провозгласить независимость в одностороннем порядке, если Оттава посмеет встать на пути Квебека к свободе, однако, поздно вечером обвинил в поражении «этнические голоса и деньги», а на следующий день объявил о своей отставке.

В феврале 1996 г. новым премьер-министром Квебека стал Люсьен Бушар. Он пообещал, что его первостепенной задачей будет решение острых экономических проблем провинции, но поставил под вопрос и будущее Канады. Предполагалось проведение нового референдума, и Бушар обещал сделать все от него зависящее, употребить весь свой престиж и возможности, чтобы создать победные условия. Тем временем Кретьена обвиняли в ничтожно опасном разрыве между победившими и проигравшими, хотя немногие критики пытались хоть как-то понять душу Квебека или предложить какие-либо перспективные подходы.

Была ли теперь Канада обречена? Найти свидетельство в пользу столь мрачного вывода было нетрудно. Этот неожиданно маленький разрыв убедил многих, что Квебек неизбежно добьется независимости — возможно, к концу столетия. По всей Канаде звучали голоса, настойчиво утверждавшие, что пришло время забыть о Квебеке и идти дальше. Другие — правда, таких было немного — считали, что единство страны следует поддерживать с помощью закона и силы. Оттава выбрала двоякую стратегию. План А подразумевал поиск компромиссов, которые вернули бы лояльность Квебека; по плану Б предстояло разработать более жесткую тактику и применить ее, если бы Канада вновь оказалась под угрозой раскола. Ни один из вариантов не был простым. Даже после шока 30 октября канадцы, с охотой читающие другим лекции о компромиссе, были жестко настроены против любого признания особенностей Квебека. Сепаратисты же, как никогда уверенные в себе, жаждали новых категорических отказов, чтобы разжечь в себе новую обиду (проверенный источник воодушевления). Предложение Кретьена о том, что применение права конституционного вето Оттавы от имени Квебека следовало бы распространить и на Онтарио, Восток, Запад — и далее на Британскую Колумбию, оставило всех неудовлетворенными.

Определенно более продуктивным вариантом была разработка в 1997 г. Договора о социальном союзе. При явном единодушии провинций Оттава согласилась не вводить новые или вносить значительные поправки в социальную программу, такую как дневной уход за детьми (детские сады), без согласия по крайней мере семи провинций. Если провинция отказывалась от программы или выбирала иной путь достижения тех же результатов, ей полагалась финансовая компенсация. После того как все договорились, Бушар все-таки нашел предлог отказаться. Оттаве пришлось поспешно заверить квебекцев, что средства они все равно получат.

Что касается плана Б, то англоговорящие противники сепаратизма утверждали, что если Квебек способен расколоть Канаду, то и они смогут разделить Квебек. Некоторые поддержали предложение адвоката Ги Бертрана убедить Верховный суд заняться вопросом о праве Квебека на отделение. Двадцать пятого августа 1997 г. суд неохотно вынес постановление по вопросу, который считал политическим: ни по канадскому, ни по международному праву Квебек не имеет права на односторонний выход из федерации. Федералисты торжествовали. Однако суд продолжил: если на четко сформулированный вопрос о независимости утвердительно ответит квалифицированное большинство, то остальная Канада будет обязана вести переговоры. Это была гарантия, которой так недоставало Паризо в 1995 г. и отсутствие которой так нервировало избирателей. Бушар высоко оценил значение этого решения. Федералисты торжествовали, но ликовали и главари сепаратистов. Обе стороны победили — или проиграли.

В 1993 г. Департамент внешних дел стал Министерством иностранных дел, и его новый глава Андре Уэлле утверждал, что главная его задача заключается в создании рабочих мест для канадцев. Квебекские интересы помогли изменить курс. В Квебеке Соглашение о свободной торговле пользовалось успехом, и все разговоры о его отмене прекратились. Вместо этого следовало продемонстрировать квебекцам, какую пользу может принести им сильная Канада, обладающая международным авторитетом. Стремясь стимулировать продвижение канадских товаров на внешние рынки, премьер-министр в 1994 г. впервые собрал так называемую Сборную команду Канады, куда вошли провинциальные премьеры и крупные предприниматели, и отправился с ними в тур по странам Азии и Латинской Америки, где чиновники МИДа содействовали выявлению потенциальных возможностей местного бизнеса. В то же время канадские дипломаты старались научить политических лидеров меньше обращать внимания на Белый дом и больше — на конгресс США, который находился на другом конце Пенсильвания-авеню и в котором лоббисты и прикормленные ими политики принимали наиболее важные для Канады решения.

В то же время американскими симпатиями к Оттаве в ее споре с Квебеком ни в коем случае не следовало рисковать в угоду бессмысленной национальной самоуверенности. Когда выяснилось, что американцы готовят двусторонние торговые соглашения с другими странами Западного полушария, либералы быстро согласились на трехстороннее НАФТА с участием Мексики. Пятнадцатого апреля 1994 г. в Марракеше Канада помогла заменить послевоенное ГАТТ на Всемирную торговую организацию (ВТО), насчитывавшую 131 страну-участницу и наделенную широкими полномочиями по борьбе с демпингом и субсидиями, поощряя «честную торговлю». Канада тут же присоединилась к протесту Соединенных Штатов против запрета Евросоюзом импорта мяса крупного рогатого скота, получавшего гормоны роста. Правда, больше известны были санкции ВТО против защиты Канадой своих журналов и решение 1999 г., осуждающее канадско-американский Автопакт 1965 г.

Не все споры доходили до официального судебного разбирательства. Получив свидетельства о том, что в районе Большой Ньюфаундлендской банки испанцы нарушают квоты вылова рыбы, министр рыболовства и океанских ресурсов Брайан Тобин отдал приказ арестовать испанский траулер «Эстаи» и препроводить его в Сент-Джонс. Испания пригрозила пушками, Евросоюз — санкциями. Тобин отправил сети «Эстаи» в Нью-Йорк и продемонстрировал собравшимся журналистам, что они представляют собой запрещенное орудие лова. Канадская подводная лодка вышла в поход в ожидании вооруженного вмешательства со стороны Испании. И хотя дипломатов озадачила эта война Тобина, «спасавшего последнюю камбалу, вцепившуюся в Большую банку», «Мирному царству»[551] Канады она принесла нечестивую радость.

Впрочем, многим канадцам роль их страны в мире представлялась более идеалистической. Канада, настаивали они, должна быть нравственным лидером, поощряя права человека, гендерное равенство и социальную справедливость. Вот только как совместить эту повестку дня с потогонной системой на предприятиях в Китае или Индонезии? В 1997 г., когда Кретьен приветствовал группу диктаторов и демократов на саммите Азиатско-Тихоокеанского экономического сообщества (АТЭС) в Ванкувере, собралась целая толпа протестующих. Когда Королевская канадская конная полиция принялась разгонять толпу перцовым газом, Жан Кретьен возмутился. Он что, приказывал полиции применять насилие для защиты жестокого индонезийского диктатора — президента Сухарто?

Самую заметную роль на мировой арене играли канадские миротворческие контингенты под эгидой ООН. В «мире», наступившем после окончания «холодной войны», было больше насилия и столкновений, чем во время предшествовавшего ему долгого вооруженного перемирия. За 1990-е гг. в мире погибло столько гражданского населения, сколько не погибало с 1940-х гг., и никогда столько людей не покидало свои дома, причем многие из них нашли убежище в Канаде. Война в Заливе стала предвестником целого ряда неприятных событий. В 1992 г. распавшаяся Югославская федерация погрузилась в пучину убийственного национализма и «этнических чисток». Канадские войска прибыли туда с баз НАТО в Германии как миротворческий контингент ООН и оставались еще долго после закрытия этих баз в 1993 г. Гражданские войны продолжались в Юго-Восточной Азии и охватили всю Африку от Сомали до Либерии. Вашингтон просил у Канады помощи в Сомали. Это стало катастрофой и для американцев и для канадских миротворцев. Никто не осмеливался признаться, что у Канады больше нет должным образом обученных войск. Жаркой январской ночью 1994 г. несколько озлобленных и недовольных канадских солдат насмерть забили пойманного ими юного сомалийского вора. В последующие три года этот эпизод бросал тень на канадское командование, привел к расформированию целого воздушно-десантного полка и способствовал резкому падению боевого духа армии. Когда канадский генерал Ромео Даллер[552] предупредил ООН о неизбежной резне тутси[553] в Руанде, помощь туда так и не была послана. Шеф Даллера в Нью-Йоркской штаб-квартире ООН генерал Морис Бариль в 1997 г. стал начальником штаба обороны[554]. У него имелась своя задача из серии «Миссия невыполнима»: обеспечить, чтобы к 2000 г. четверть воинских должностей в канадской армии заняли женщины. Между тем даже самые отъявленные феминистки не испытывали склонности к «ремеслу убийц».

После 1993 г. расходы на оборону сократились с 13 до 9,6 млрд долл., а численность регулярных войск — с 83 до 59 тыс. человек. Возрастало только число задач. Утрачивались навыки, устаревала техника. Новые вертолеты не закупались, из-за чего пилотам приходилось летать на акции спасения на изношенных машинах, которые были старше их самих, — часто через океаны или всю Арктику. Когда устаревшие еще в 1960-х гг. бронетранспортеры окончательно пришли в негодность, солдат в Хорватию и Боснию повезли на учебных машинах. Броня на них и в самом деле была «учебной», зато мины на дорогах — вполне реальными. По мере того как качество службы падало, призывалось все больше резервистов. Военнослужащие проводили месяцы в трудных, а иногда и опасных миротворческих операциях. После чего их на несколько месяцев отправляли домой отдохнуть, а затем отсылали назад. Боевой и учебный опыт, который должен был формировать закаленных профессионалов, становился роскошью.

Если старшие офицеры начинали протестовать, их жалобы отправлялись по вертикали управления, которая уже насквозь политизировалась. С 1970-х гг. в Министерстве национальной обороны служили как военные, так и гражданские. Подобно адмиралам и генералам продвижение по службе гражданских лиц зависело от того, докладывают ли они вышестоящему руководству то, что от них хотят услышать. В конце концов, парламент потрясло сообщение одного «заднескамеечника» от Партии реформ о том, как крошечное жалованье иногда вынуждало солдат и младших командиров заниматься доставкой пиццы или обращаться в продуктовые банки[555], чтобы накормить свои семьи. Правительство приказало поднять им жалованье, но Пол Мартин нашел для них только доли процента. Сотрудникам Министерства национальной обороны было велено ждать новых сокращений бюджета и приостановки закупок.

Ллойд Эксуорси, перейдя в 1996 г. из Министерство занятости и иммиграции в Министерство иностранных дел, оказался не так непреклонен, как Андре Уэлле. Признавая стремление канадцев творить добро в мире, Эксуорси стал инициатором подписания международного протокола о запрещении изготовления и использования противопехотных мин[556]. Китай, Россия, Соединенные Штаты и другие широко применяющие их страны, договор не подписали, но кто мог упрекнуть Канаду за ее попытку? Эксуорси скоро нашел другие благородные цели — борьба против использования детей-солдат и освобождение политических заключенных на Кубе. Это имело более практическое значение. Когда Куба проигнорировала требования, отношения со стареющим Фиделем Кастро стали заметно прохладнее, чему Вашингтон только обрадовался.

Проводимая Эксуорси политика обеспечения «безопасности человека» втягивала Канаду в новые международные конфликты. После того как миротворческие силы ООН не смогли защитить безоружных боснийцев от сербов во время резни в Сребренице в 1993 г., их заменили войсками НАТО, куда более способными защищать от Сербии ее соседей. Когда в конце 1998 г. в сербской провинции Косово вспыхнула гражданская война, злодеяния сербов, о которых миру поведали косовары-националисты, опять привели к вмешательству НАТО. Канадские истребители СБ-18 по своему техническому состоянию достаточно соответствовали американским и британским самолетам, чтобы совместно с ними участвовать в разрушении сербской инфраструктуры. Месяцем позже, когда Сербия вывела свои войска из Косово, 800 канадцев присоединились к оккупационной армии НАТО. В сентябре 1999 г., после того как Индонезия завершила оккупацию Восточного Тимора резней и разорением, Оттава отправила туда самолет, вспомогательное судно и батальон пехоты, чтобы «разбавить» преимущественно австралийские оккупационные войска.

Требовало ли обеспечение «безопасности человека» больше усилий в поддержку справедливости, чем большинство канадцев соглашались оплачивать? Вероятно, так, поскольку 88 % канадцев восхищались тем, что делали их солдаты, но только семь из десяти человек были готовы платить за необходимое для этого оружие и боевую технику.

После Второй мировой войны большинство десятилетий начинались или завершались рецессией. Спад 1990-х гг. был самым глубоким и продолжительным после спада 1930-х гг., и для многих его жертв последствия оказались почти такими же тяжелыми. Массовые увольнения, закрытие заводов и шахт и корпоративная «оптимизация штатов» почти удвоили уровень безработицы по сравнению с 1991 г. Молодежь не брали на работу, работникам постарше отказывали из-за возраста. Снижение доходов усилило дефицит госбюджета, а его сокращение чаще всего ударяло именно по жертвам рецессии. Онтарио, уже серьезно пострадавшее из-за того, что его предприятия оказались беззащитными из-за отмены протекционистских мер в соответствии с Канадско-американским соглашением о свободной торговле, понесло новые потери, когда Оттава сократила выплаты более богатым провинциям. Британская Колумбия какое-то время еще процветала благодаря связям с Азией. Но позднее, когда остальная Канада уже оправилась, азиатский финансовый кризис середины 1990-х гг. прокатился и по Западному побережью. Рынки сбыта для его леса, угля и рыбы резко уменьшились.

1990-е годы изобиловали мрачными событиями и в экологии. Старинный тресковый промысел в районе Ньюфаундленда был в состоянии коллапса из-за десятилетий чрезмерного лова; тихоокеанский лосось еще водился, но и его становилось все меньше. Для поддержки семей, разорившихся в результате других предсказанных когда-то экологических бедствий, были выделены миллиарды долларов. Лесная промышленность страдала из-за конкурентов, поставлявших на рынок древесину из быстро растущих тропических лесов, и сокращала восстановление собственных лесных массивов. Экологи тщетно боролись за сохранение девственных лесов. Фермеры, выращивающие зерновые культуры в прериях, протестовали против своей незащищенности в войне за субсидии, которые могли себе позволить только Соединенные Штаты и Евросоюз, поскольку мировые цены на пшеницу резко упали. Повсеместно в прериях и в провинции Онтарио фермеры, занявшиеся в качестве альтернативы свиноводством, отрицали, что скапливающиеся отходы их производства могут испортить источники питьевой воды. В результате весной 2000 г. в маленьком городе Уокертон, провинция Онтарио, разразился скандал, когда тысячи человек заболели, а семь умерло от инфекции, вызванной кишечной палочкой.

Восстановление экономики началось в 1993 г. и ускорялось по мере того, как уволенные работники, поставленные в безвыходное положение жесткими правилами либералов по страхованию занятости, вынуждены были соглашаться на работу с минимальной заработной платой, без льгот, мер безопасности или премий за сверхурочные. Переговорная сила профсоюзов была в основном утрачена, и даже когда в середине десятилетия началось восстановление, забастовки оставались редкими. И сторонники, и противники равно приписывали улучшение деловой обстановки Канадско-американскому соглашению о свободной торговле 1989 г., подкрепленному НАФТА и недавно созданной сильной ВТО. Если бы Северная Америка стала «единым игровым полем», то, как предсказывали экономисты, возобладали бы интересы США, но Канада смогла бы процветать в рыночных нишах при условии отказа от высоких налогов и профсоюзов. Стоимость канадского доллара составляла всего две трети от стоимости его американского «партнера», но это увеличило экспорт канадских товаров и услуг, и Соединенные Штаты наконец начали конкурировать за рынки соседних с ними провинций. Растущие продажи повлекли за собой и рост зависимости от единственного иностранного рынка. Корпорации, названия которых звучали так привычно — «Макмиллан — Блодел»(«МакБло»), «Итонс», «Сигрэмс», — обанкротились, а чаще вливались в транснациональные корпорации, такие как «Уэйерхаузер», «Сирс», «Уолмарт» либо «Гэп». План слияния четырех крупнейших канадских банков из числа тех, деятельность которых регулируется Законом о банках, не был реализован только потому, что сначала насчет него не посоветовались с министром финансов Полом Мартином, а затем против этого поднялась возмущенная общественность.

За десять лет экономика Канады из сырьевой и индустриальной превратилась в информационную. Хорошо развитая система телефонной связи легла в основу новых коммуникационных технологий и компьютерных сетей. На развитие коммуникационной инфраструктуры были потрачены огромные суммы. В одно десятилетие успел возникнуть и практически исчезнуть компакт-диск, уступив место пока еще относительно новому Интернету. Никогда еще канадцы не имели возможности так легко связываться друг с другом и с миром, хотя критики отмечали, что, получив такой безграничный доступ к информации и общению, те же самые граждане изредка стали чувствовать себя более оторванными от общества. Ощущение надежной и хорошо выполненной работы — основа основ жизни канадского среднего класса на протяжении почти всего XX в. — тоже угасло даже в государственных институтах. Десятилетие экономического либерализма и снижение уровня общего достатка провели четкую границу между ожиданиями и реальными возможностями. 1980-е годы способствовали увеличению разрыва между богатыми и бедными и явной утрате веры в институты и ценности, которые некогда отличали канадцев от их могущественных американских соседей. Эти тенденции перетекли и в 1990-е гг. Как отвечали в опросах некоторые респонденты, Канаду стоит сохранять, только если она сможет обеспечить им безбедную жизнь. Если смотреть с этой точки зрения, то не обманула ли Канада ожидания «первых наций» (аборигенов), матерей-одиночек, безработных и растущей армии бездомных, часть из которых работает полный рабочий день за минимальную зарплату и не может позволить себе даже самое скромное жилье в Калгари или Ванкувере?

Громче всех протестовали богатые, заявлявшие, что заработали бы гораздо больше денег, если бы были американцами

Без кризиса в Ока 1990 г. отношения между «первыми нациями» и остальным населением страны, возможно, все равно изменились бы, но по другой причине. За эти десять лет стало ясно, что Ока не единственный случай. Многомесячное вооруженное противостояние, случившееся в 1995 г. в Густафсон-Лейк (Британская Колумбия) и трагический исход конфликта в Иппервоше (Онтарио) между провинциальной полицией и индейцами, занявшими территорию бывшего военного лагеря, послужили напоминанием о том насилии, к которому могут привести накопившиеся за многие века противоречия между бедными, жаждущими справедливости общинами и большинством канадцев, симпатии которых часто оказывались неглубокими и недолгими.

Главным последствием событий в Ока было создание королевской комиссии по аборигенным народам, работа которой обошлась в 60 млн долл. Ее доклад был представлен в конце 1996 г. Канадцы получили пять томов информации и советов по решению проблем, которые страна на протяжении нескольких поколений держала в лесной глуши и городских трущобах. Комиссия, возглавляемая судьей Рене Дюссо и бывшим Великим Вождем Джорджем Эразмом, представила канадцам бескомпромиссную картину индейской жизни, настаивая на предоставлении «первым нациям» полномочий и ресурсов для того, чтобы они могли сами распоряжаться своей судьбой. Комиссия предупреждала, что сохранение их земель является базовым условием выживания аборигенных сообществ.

Понимая, что реализация рекомендаций комиссии преобразит Канаду и обойдется в миллиарды долларов, не гарантируя успеха, Оттава медлила. Первым шагом стали официальные извинения за предыдущую политику обучения детей индейцев в интернатах с нищенским финансированием и суровой дисциплиной. Извинения были подкреплены суммой в 350 млн долл. — «фондом возмещения ущерба». До 1994 г. у Британской Колумбии не было договорных соглашений с индейцами, обычных для других провинций Канады. Когда сформированное НДП правительство провинции объявило, что намерено обсудить с индейцами соглашение об обеспечении их прав на земли, «первые нации» тут же потребовали 70 % территории провинции. Верховный суд Канады ускорил процесс, постановив, что Делгамуукв (он же Эрл Мадлоу), представлявший гитксан и вет’сувет’ен[557], имеет право претендовать на земли предков[558]. В июле 1998 г. Оттава и Виктория подписали пятисотстраничное соглашение, в котором подтверждалась собственность индейцев нишга на территорию площадью более 2 тыс. кв. км (1,25 тыс. кв. миль) в долине реки Насс и ее окрестностях, а за их общиной признавалось право на самоуправление третьего уровня (с полномочиями муниципалитета). Взбешенные тем, что правительство со столь слабой общественной поддержкой в провинции смогло принимать такие радикальные решения, Партия реформ и Либеральная партия Британской Колумбии обещали отменить договор в случае победы на следующих выборах. В свою очередь, одни индейские общины Британской Колумбии заявили, что нишга посягают на их территории, другие обещали добиваться для своих членов еще более выгодных соглашений. На другом конце Канады решением Верховного суда были восстановлены старые договоры с микмаками, в которых признавалось право этих индейцев зарабатывать на «умеренную жизнь» с помощью традиционных для них природных ресурсов, поставив под сомнение правомочность рыбного промысла и лесозаготовок, ведущихся там уже не одно десятилетие. В результате возникли серьезные столкновения между активистами микмаков и местными рыбаками, боявшимися лишиться средств к существованию. Министр-либерал, угрожавший разоблачить коррупцию среди индейских лидеров, потерял работу и место в парламенте.

Первого апреля 1999 г. вступило в силу Соглашение об образовании Территории Нунавут, по которому к 25 тыс. жителей (21 тыс. из них — инуиты) отходило больше половины Северо-Западных территорий, или треть Канады. Девелоперской корпорации «Туннагавит», принадлежавшей инуитам, было поручено освоить 1,6 млрд долл., которые Оттава выплатила этим аборигенам, чтобы уладить их земельные требования. Оставшаяся часть Северо-Западных территорий с сорокатысячным населением, половину которого составляли аборигены, а половину — белые, по-прежнему управлялась из города Йеллоунайфа[559]. Пышность празднования в честь самого молодого в Канаде правительства ненадолго отвлекла внимание от того, что средний доход на душу населения в Нунавуте составлял всего лишь 11 тыс. долл. в год, безработица достигла 25 %, стоимость жизни была высокой, широкое распространение имели наркомания и алкоголизм, а в довершение всего резко возросло количество разводов. Одни твердили, что проблемы, с которыми не справились высококвалифицированные эксперты с юга, можно решить, вернувшись к традиционной системе общинного самоуправления — совету старейшин. Другие были настроены скептически и совершенно не верили, что возврат к этническим обычаям способен пересилить влияние телевидения и неполной занятости в маленьких изолированных сообществах, где главенствует несколько семей. Кто прав, покажет только будущее.

Тем временем около 1 млн индейцев, инуитов, метисов, «статусных» и «нестатусных» индейцев, проживающих на территории Канады, стремятся к будущему, которое помогают им обеспечить все канадцы. Тысячи молодых аборигенов уже добились беспримерных успехов на ниве высшего образования и теперь помогают своим общинам в качестве юристов, учителей, медперсонала, социальных работников и бухгалтеров. Как когда-то их собратья в послевоенной Канаде, они воплощают надежду на лучшее будущее для своих народов и своей страны.

К 1997 г. Жан Кретьен был уверен в том, что его переизберут на новый срок. Возглавляемое им правительство было близко к своей цели — сбалансированному бюджету. Разозленные лоббисты осуждали его политику контроля над оружием, защиты прав гомосексуалистов и легализации абортов, но большинство канадцев одобряли осторожные реформы правительства. Некоторые Атлантические провинции объединили свой налог на продажи с налогом на товары и услуги. По результатам опросов общественного мнения премьер-министр и его партия стабильно лидировали. Только у Партии реформ был тот же лидер, что и в 1993 г., но косметические меры не могли сделать Престона Мэннинга популярным среди умеренных избирателей. Даже его сторонников беспокоил авторитаризм и популистский стиль руководства. Лидером Квебекского блока стал Мишель Готье, а затем — сын выдающегося квебекского актера[560]Жиль Дюсепп, в молодости бывший членом Компартии и профсоюзным организатором; однако после референдума 1995 г. вопрос суверенитета утратил остроту. Что касается тори, то мог ли Жан Шаре их оживить? В НДП на смену Одри Маклафлин пришла Алекса Макдоно, некогда тоже соцработник, а в недавнем прошлом лидер НДП в Новой Шотландии. Она обнаружила, что ее партия очень непопулярна в Онтарио и Британской Колумбии, но на сей раз пользуется поддержкой в Приморских провинциях.

В Онтарио идеализм и неопытность НДП быстро лишили Боба Рэя большинства. Поначалу в предвыборных опросах со значительным опережением шли либералы, но когда в июне 1995 г. Рэй назначил выборы, Майк Харрис, в прошлом профессиональный игрок в гольф, своей «Революцией здравого смысла» привел к победе консерваторов Онтарио, получивших 86 мест. Как и у Ральфа Клейна в Альберте, программа Харриса, казалось, больше подошла бы Техасу или Аризоне, поскольку предусматривала решительную отмену государственного вмешательства в бизнес, сокращение штата правительственных чиновников, резкое сокращение программ социальной поддержки, значительное снижение подоходного налога и незамедлительный демонтаж фоторадаров, потому что их ненавидели почтенные водители-лихачи. Это был как раз тот вид здравого смысла, который был близок многим жителям Онтарио из сельских районов и пригородов, а команда молодых идеологов Харриса была готова предоставить им желаемое. Неразбериха, убытки и протесты их не волновали. Мог бы консерватизм в стиле Майка Харриса помочь Шаре или Мэннингу? Об этом Харрис умалчивал. Весной 1997 г. Жан Кретьен решил назначить федеральные выборы, прежде чем федеральные консерваторы сумеют организоваться.

Несколько недель это решение казалось большой ошибкой. У Кретьена не было достойных аргументов в пользу проведения выборов стоимостью 200 млн долл. за год с лишним до истечения срока его полномочий. Особенно трудно было убедить жителей Манитобы, на которых свалилась проблема, связанная с колоссальным наводнением на реке Ред-Ривер. Поменявший стиль Мэннинг притягивал к себе толпы, то же самое было у Шаре. НДП сосредоточилась на недовольстве Приморских провинций введенным либералами сокращением страхования занятости для сезонных рабочих. Реклама Партии реформ, осуждавшая доминирование на политическом Олимпе уроженцев Квебека, понравилась западным избирателям и привела в Квебекский блок немало обиженных квебекцев.

Второго июня явка на участки была низкой: как показал подсчет по новым постоянным спискам избирателей, проголосовали лишь 55 % канадцев, имеющих право голоса. Кретьен получил 38 % голосов и 155 из 301 места, причем в Онтарио — 100 мест из 101. Солидарность Запада сделала Партию реформ официальной оппозицией: она получила 19 % голосов и 63 места из 91, принадлежащего Западу. Квебекский блок и НДП получили по 11 % голосов, но концентрация кандидатов Дюсеппа в Квебеке принесла ему 44 места, а Макдоно получила только 21, причем — небывалый случай — 8 из них от Новой Шотландии и Нью-Брансуика. Консерваторы Шаре получили 18 % голосов, т. е. почти столько же, сколько Мэннинг (19 %), но завоевали всего 20 мест, большинство из них от Квебека и Атлантического региона. А если бы реформисты и тори объединились? Мысль была очевидная, но запоздалая.

После выборов 1997 г. Престон Мэннинг возобновил свою кампанию за объединение правых, прежде всего чтобы «пробиться» в Онтарио. Ему помог газетный магнат Конрад Блэк, скупивший половину крупнейших ежедневных газет страны для своего медиахолдинга «Холлингер» и начавший издание «Нэшнл Пост» («National Post») как главного рупора консервативных взглядов. Лидер консерваторов Жан Шаре оставил федеральную политику в пользу провинциальной, решив объединить квебекских федералистов и победить КП Люсьена Бушара. Прежняя его партия в качестве главы не нашла никого лучше Джо Кларка. Многие консерваторы все еще с подозрением относились к регионализму и моральному фундаментализму Мэннинга.

Тем временем правительство Кретьена со своим незначительным большинством пыталось жить спокойно. К 1998 г. дефицит сменился постоянным профицитом. Кретьен обещал поделить излишки между реинвестициями в социальные программы и выплатой долгов. Попытки изменить конституцию были отложены, но в качестве обновленной модели кооперативного федерализма провинциям было предложено Канадское соглашение о социальном союзе. Новый министр Стефан Дион разработал Закон о ясности (Clarity Act), чтобы закрепить решение Верховного суда, согласно которому Квебек мог заставить остальную Канаду пойти на переговоры об отделении, но только после того как квалифицированное большинство квебекцев проголосуют за четко сформулированный вопрос референдума. Сепаратисты были в ярости, но, как и предвидели Кретьен с Дионом, квебекцы предпочли ясность, а проблемы суверенитета уже, казалось, многим теперь наскучили.

К 2000 г. самый продолжительный на памяти нынешних североамериканцев бум стал проявлять признаки слабости. Премьер-министр напоминал, что Канада (по самым строгим оценкам) стояла первой в Индексе человеческого развития (ИЧР) ООН[561]. У Оттавы появились средства, чтобы реанимировать обнищавшую систему здравоохранения и восстановить пособия по безработице канадцам из Атлантических провинций. К 2000 г. либеральное правительство сохранилось только на Ньюфаундленде. В 1998 г. в Квебеке Шаре не смог победить Бушара. В июне 2000 г. на съезде по поводу избрания партийного руководства Партия реформ, переименованная в Канадский альянс, лишила Мэннинга возможности повести свою партию в ее землю обетованную. Новым лидером был избран порывистый и обаятельный 43-летний Стокуэлл Дэй, в прошлом проповедник пятидесятников, а затем казначей провинции Альберта. На одном из заседаний парламента Дэй потребовал провести всеобщие выборы. Кретьен выполнил его желание, назначив выборы на 27 ноября 2000 г. Каждый считал, что именно ему на руку сыграет волна общенационального восхищения Пьером Эллиотом Трюдо, поднявшаяся после его смерти 28 сентября. Каждый полагал себя наследником его стиля руководства.

Как и в 1997 г., критики и СМИ осудили Кретьена за то, что он назначил дорогостоящие выборы так быстро после своей предыдущей победы, — на сей раз прошло немногим более трех лет. Даже либералов волновал возраст Кретьена, его дорогостоящая благосклонность к единомышленникам и намеки на скандал с правительственными субсидиями на создание рабочих мест. Вот тогда-то, как и ожидал Кретьен, они обратили взоры на оппозицию. Руководители Канадского альянса подорвали и без того слабую предвыборную кампанию Дэя, согласившись с планами приватизации большей части канадской системы здравоохранения и с тем, что такой деликатный вопрос, как доступность абортов, будет решаться на референдуме. Либералы оставили Запад альянсу, а сами сосредоточились на том, чтобы удержать Онтарио и вернуть поддержку Квебека и Приморских провинций. Хотя поначалу количество сторонников у либералов резко снизилось, к концу кампании они сумели вернуться на прежние позиции. Избиратели НДП и тори стали поддерживать Кретьена из опасения, что к власти может придти Дэй. Явка на выборах была еще ниже, чем в 1997 г. Либералы получили 172 места, Канадский альянс — 66, причем только два из них в Онтарио. Три остальные партии потерпели неудачу: у Квебекского блока осталось всего 38 мест, у НДП — 13, а у прогрессивных консерваторов — 12, минимум для сохранения официального партийного статуса. Жана Кретьена теперь можно было приравнять к Макдональду, Лорье и Маккензи Кингу, которые единственные сумели получить большинство в парламенте на трех выборах подряд. «Паренек из Шавинигана» снова перехитрил лидеров общественного мнения Канады и привел в ярость тех, кто видел в разобщении оппозиции лучший способ сделать власть либералов несменяемой. Рядовые депутаты Канадского альянса выпроводили своего неискушенного лидера и нашли ему замену в лице уроженца Онтарио Стивена Харпера, переехавшего на Запад и ставшего идеологом консерваторов в Калгари.

Одиннадцатого сентября 2001 г. террористы Аль-Каиды захватили американские пассажирские самолеты и взорвали Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и часть здания Пентагона в Вашингтоне. Президент Джордж У. Буш-младший объявил войну терроризму и призвал НАТО напасть на Афганистан, откуда, по его мнению, тянулись нити Аль-Каиды. Кретьен пригласил Джона Мэнли, которому было поручено руководство канадскими действиями в данной ситуации. Членство в НАТО вовлекло Канаду в развязанную президентом США войну. Перепуганные американцы быстро показали Канаде, «кто в доме хозяин». Двенадцатого сентября граница с США захлопнулась, остановив 80 % внешней торговли Канады и поставив под угрозу экономическое благосостояние миллионов ее жителей. Несмотря на недовольство, усилия Мэнли позволили экономике Канады восстановиться. К тому времени как американцы начали расследовать промахи своей разведки, с Канады были сняты прежние обвинения в том, что она наводнена террористическими ячейками и опасными беженцами — хотя до этого ЦРУ с помощью Королевской канадской конной полиции переправило некоторых канадцев-мусульман в ближневосточные тюрьмы и камеры пыток. Правительство Кретьена потратило миллиарды долларов на программы, целью которых было заверить американцев, что их северная граница находится в безопасности в такой степени, в какой это позволяют технологии и агенты спецслужб. Используя «оперативную совместимость» с американскими силами, Канада послала свои военные корабли в Аравийское море. Новая Объединенная оперативная группа (Joint Task Force) совместно с американским спецназом и главами мятежников пыталась создать в Кабуле более подходящее правительство. Канадский батальон полгода охранял американскую базу в Кандагаре. После того как запланированный срок его пребывания там истек (и после смерти четырех человек, погибших от «дружественного огня»), в сокращенной армии Канады! больше не нашлось подразделений для его замены.

Всегдашняя готовность Канады брать под козырек по первому зову не защитила ее от протекционизма Соединенных Штатов. За восемь месяцев участия в войне с терроризмом лоббисты убедили конгресс США закрыть канадское производство пиломатериалов из хвойных пород деревьев. Конгресс также обещал огромные новые субсидии американским производителям сельхозпродукции, которую Соединенные Штаты прежде импортировали из Канады!. Президент Дж. Буш-младший отказывался воспользоваться своим влиянием на конгресс, чтобы успокоить сговорчивого соседа. Несмотря на призывы политиков и журналистов быть готовыми всегда поддержать воинственные призывы США, канадцы стали тяготиться своей колониальной зависимостью от американских политических приоритетов.

Сбросив исламистский режим в Афганистане, президент Дж. Буш-младший переключился на иракского лидера Саддама Хусейна. Его отец в 1991 г. предпочел оставить иракского диктатора у власти, а не взваливать на себя бремя управления его до крайности разобщенной страной. Буш-младший же утверждал, что Хусейн поддерживает Аль-Каиду и разрабатывает для ее террористов оружие массового поражения (ОМП). ООН эти заявления не убедили: Саддам был одним из тех светски настроенных мусульман, которых постоянно отвергала Аль-Каида; инспекторы ООН по вооружению вежливо, но настойчиво утверждали, что доказательства американцев о существовании производства ОМП были подделкой. Не получив поддержки в ООН, президент Дж. Буш-младший создал собственную «Коалицию доброй воли» и в марте 2003 г. начал вторжение в Ирак. Канада и большинство ее жителей были среди тех, кто доброй воли на это не выражал. И хотя отношения Белого дома с Оттавой стали весьма прохладными, канадские военные корабли в Персидском заливе сотрудничали с силами вторжения под командованием США. Кроме того, Канада пошла навстречу ООН и выполнила свои обязательства в рамках НАТО, послав в Кабул батальон на защиту правительства Хамида Карзая.

Как и Уильям Лайон Маккензи Кинг, Жан Кретьен признавал, что канадцы опасаются перемен, одобряют компромиссы и поддерживают тех руководителей, которые стараются их не разобщать. Как и избирателей в других странах, их легко утомить. Соперничество между премьер-министром и его министром финансов могло бы их позабавить, но до конца мая 2002 г., когда Кретьен вывел его из состава правительства, Пол Мартин вел свою кампанию скрытно, если не считать его публичных утверждений о том, что он единолично преодолел дефицит федерального бюджета. Это ускорило борьбу за власть в рядах самих либералов, что было столь же необычно, сколь и недостойно. После долгих поисков Кретьен в качестве предпочтительного преемника выбрал Джона Мэнли. Спокойный, интеллигентный любитель бега на длинные дистанции Мэнли так же выступал за интересы деловых кругов, как Мартин и представители более молодого поколения. Его радикализм ограничивался осторожной критикой монархии.

Выборы 2000 г. продемонстрировали сторонникам правых бесполезность разобщенного консерватизма. Чтобы победить на выборах главы Прогрессивно-консервативной партии, Питер Маккей пообещал сопернику никогда не объединяться с Канадским альянсом. Обещание оказалось политической игрой. Стивен Харпер посчитал Маккея нетерпеливым новобранцем. В 2004 г. эти двое объявили о слиянии Альянса и Прогрессивно-консервативной партии и рождении новой, целостной и неустрашимой Консервативной партии Канады.

Хотя канадцы и отклонили компромиссы, которые должны были помочь квебекцам чувствовать себя в рамках Конфедерации комфортнее, они обвиняли Кретьена в том, что это из-за его нерешительности референдум 1995 г. вообще состоялся, да еще и с таким неясным исходом. Кретьен же хоть и одобрил подготовленный Дионом Закон о ясности, выдвинул не слишком продуманную стратегию, целью которой было сделать Оттаву, Канаду и, конечно же, либералов более заметными в Квебеке. Додумывать эту пиар-кампанию он предоставил своему квебекскому заместителю Альфонсо Гальяно. Тот, используя собственный штат, политических агентов и несколько рекламных фирм, не желавших иметь дела с правительством КП, к началу 2000-х гг. уже мог с уверенностью утверждать, что теперь идея суверенитета привлекает меньше одной трети квебекцев, причем быстрее всего она теряет популярность среди молодежи. При Люсьене Бушаре КП в 1998 г. переизбрали незначительным большинством, но в 2003 г. его преемник Бернар Ландри проиграл Жану Шаре.

Квебекцам, а возможно и большинству остальных канадцев, ближе всего был консерватизм. Одной из причин этого явилось разочарование в стареющем федеральном правительстве. Взрыв негодования после расстрела в Монреальской политехнической школе в 1989 г. (молодой человек расстрелял 14 студенток) вынудил либералов предложить узаконить обязательную регистрацию длинноствольного огнестрельного оружия. Сопротивление сельских районов, особенно в западных областях, так усложнило дело, что в конечном счете реализация этого проекта обошлась в миллиард долларов, не оказав при этом заметного влияния на статистику тяжких преступлений. Когда для сокращения дефицита либералы урезали финансирование колледжей и университетов, они подняли плату за обучение, в результате чего новые выпускники получали долговое бремя, которого никогда не было у их родителей. Сторонники всеобщего здравоохранения уповали на фитнес-программы. Однако миллионы граждан, часто потакающие свои желаниям и страдающие избыточным весом, негодовали из-за долгих очередей к врачам и их нехватки. Консерваторы выступали за расширение сети частных коммерческих клиник, где пациентов побогаче могли бы обслуживать быстрее. Рассмотреть вопрос о соблюдении конституционного права предоставили Верховному суду, который постановил, что проблему очередей должны решать провинции.

Многие канадцы встретили новое тысячелетие не в лучшем настроении. Всемирного компьютерного сбоя, прозванного «проблемой 2000 г.», которым всех пугали, удалось избежать; впрочем, у канадцев скоро появилось немало других поводов для переживаний. Благодаря новым технологиям они теперь могли связаться с сослуживцами, родными и друзьями откуда угодно. Одним из результатов этого стало глобальное видение ситуации, которое скорее пугало, нежели вдохновляло. Столетиями жаловавшиеся на долгие холодные зимы канадцы вдруг узнали, что в результате неизбежного глобального потепления прибрежные города может затопить, арктическая экология непременно испортится, а их жизни будут угрожать пандемии наподобие знаменитой «испанки» 1918–1919 гг. Обеспокоенное правительство Кретьена подписало Киотский протокол — международное соглашение о сокращении выбросов парниковых газов. Альберта, которая быстро стала главным поставщиком нефти и газа в США (которые не подписали протокол) отказалась пожертвовать своим недолгим процветанием в угоду либералам Оттавы. Разве провинции не сами контролируют собственные природные ресурсы?

Внутрипартийные разногласия либералов и борьба за лидерство достигли кульминации, когда федеральный Генеральный аудитор заявил, что миллионы долларов, выделенных на программу «субсидирования» Кретьена-Гальяно, просто исчезли. Кретьен отправил Гальяно послом в Данию, но только усилил этим возмущение общественности. Благодаря неустанной борьбе Мартина за власть Кретьен оказался в изоляции внутри собственной партии и в конце концов объявил о своей отставке. Он ушел со своего поста 12 декабря 1993 г. Мартин и его сторонники превратили уход Кретьена в настоящую смену правительства. Большинство портфелей досталось честолюбивым заднескамеечникам, которых при Кретьене не допускали к власти. Гальяно вызвали из Копенгагена, а возглавить королевскую комиссию по расследованию «рекламноспонсорского скандала» согласился член Верховного суда Квебека Джон Гомери. Уверенный, что большинство канадцев так же довольны его премьерством, как и он сам, Мартин назначил всеобщие выборы на 28 июня 2004 г.

Однако избиратели думали иначе. Большинство уже очень устали от либералов и разочаровались в политике. Сторонники Кретьена в основном просто отошли в сторону. Квебекцев, взбешенных тем, что их преданность стала предметом торговли, «рекламно-спонсорский скандал» привел к Жилю Дюсеппу и его Квебекскому блоку; НДП получила нового серьезного лидера, монреальца Джека Лейтона, много лет проработавшего старшим муниципальным советником в Торонто. Консервативная программа Стивена Харпера была явно умеренной, но его кампания, строго распланированная политиками-профессионалами, проваливалась всякий раз, когда журналистам казалось, что этот ветеран Партии реформ жаждет высказаться откровенно. В день выборов из-за беспорядков, апатии и неправильно составленных списков постоянных избирателей почти половина из них осталась дома. Остальные выбрали 99 консерваторов, 54 представителя Квебекского блока и 19 новых демократов, оставив Пола Мартина со 135 местами без большинства. Он проглотил это унижение, напомнил своей партии, что она все еще у власти, и занялся поисками тактики, которая помогла бы ему вернуть потерянное большинство.

Поскольку «Медикэр», казалось, была в числе главных приоритетов избирателей, Мартин встретился с провинциальными премьерами и предложил им часть федерального профицита в обмен на исполнение канадского Закона о здравоохранении (Canada Health Act). Если матерям нужны были детские сады и ясли, добавочные суммы могли бы убедить премьеров создать больше этих учреждений. Если все знали, что вооруженные силы имеют устаревшие самолеты и вооружение, вливание в оборонный бюджет нескольких миллиардов позволило бы его несколько обновить. Тем временем избиратели наблюдали, как язвительный судья Гомери продолжал выводить на чистую воду изворотливых участников «рекламно-спонсорского скандала». Мартин, как бывший министр финансов Кретьена, всеми силами старался убедить общественность, что он вообще не знал об этом деле, и, как и все остальные, горел желанием переложить всю ответственность на государственных чиновников.

Тема ответственности была популярна и у Харпера, и у лидеров конкурирующих партий. После стольких лет правления либералов обещания оппозиции казались более надежными. Если бы хорошие времена продлились подольше, а федеральный профицит вырос чуть побольше, все партии могли бы пообещать увеличить ассигнования и снизить налоги. В обмен на поддержку НДП Мартин согласился убрать из бюджета снижение налогов на богатство. Однако в мае 2005 г. бюджет правительства либералов получил необходимые голоса только потому, что Белинда Стронак, главная соперница Харпера в борьбе за лидерство в партии, в последний момент перед голосованием переметнулась на другую сторону. То же самое сделал и ветеран от Британской Колумбии, которого Харпер протолкнул на выборах в качестве независимого кандидата[562]. Все лето имиджмейкеры Харпера натаскивали его, пока он не научился правильно улыбаться, пожимать руки и вести светскую беседу. СМИ тем временем наблюдали за борьбой Мартина с доставшимися ему по наследству проблемами, от окружающей среды до «рекламно-спонсорского скандала». Хотя СМИ безжалостно обзывали его «мистером Землекопом», Мартин предложил ограничить возможности делового мира использовать лазейки для уклонения от налогов, встретился в Келоуне с лидерами «первых наций», которым щедро пообещал урегулировать нерешенные проблемы, и согласился перевести канадских солдат из Кабула в наводненную талибами провинцию Кандагар. Первый доклад комиссии Гомери реабилитировал Мартина, а всю вину возложил на чиновников эпохи Жана Кретьена. К декабрю опросы показали, что поддержка либералов растет. Второй доклад Гомери, в котором судья предлагал ряд рекомендаций, касающихся изменения работы правительства, мог послужить превосходным поводом для досрочных выборов. Чтобы подготовить почву, Мартин предупредил НДП, что больше не будет заключать сделки ни с ней, ни с кем-либо еще. Кто, в конце концов, осмелится проводить избирательную кампанию в рождественские каникулы?

Оказалось, что на это был способен Джек Лейтон. Либералы должным образом осудили всех, кто посмел высказаться против их графика выборов. Их рождественские каникулы были нарушены, журналисты тоже ворчали. Однако большинство избирателей не видели проблемы в том, чтобы пойти на выборы 23 января 2008 г. — почти через месяц после того, как их покинет Санта-Клаус. На сей раз Стивен Харпер подготовился. Ежедневно выступая с новыми обещаниями, он захватил инициативу и заставил замолчать партийных смутьянов. Либералы боролись с консерваторами и с нетерпением ждали платформы Мартина. Руководитель профсоюза работников автомобильной промышленности Базз Харгроув отплатил за некоторые старые обиды, осудив НДП за то, что она поставила на правительство Харпера, и призвал членов своего профсоюза голосовать за либералов. В Квебеке Дюсепп хвалился, что благодаря Гомери все места достанутся Квебекскому блоку. На деле начавшаяся кампания быстро сделала «рекламно-спонсорский скандал» вчерашним днем. Когда Мартин объявил, что отказался от планов прикрыть лазейку для корпораций, Королевская канадская конная полиция заявила, что расследовала утечку информации из кабинета министров, которая позволила некоторым бизнесменам с Бэйстрит[563] получить баснословные прибыли. Кому стал интересен Гомери, когда Королевская канадская конная полиция раздула скандал в самом сердце правительства Мартина? Он уклонился от комментариев, избирателям этого было достаточно. Благоприятная погода во всей Канаде лишила избирателей повода остаться дома и привела к результату, который предсказывали многие, — консервативное правительство меньшинства. Действительно, консерваторы получили 124 места, причем 10 из них — в округах города Квебека и его окрестностей; 51 место досталось Дюсеппу; 29 — Лейтону, явно выигравшему из-за разочарования канадцев в левых либералах. Либералы набрали 30,1 % голосов и получили 103 места — почти все к востоку от Манитобы.

В результате Пол Мартин лишился сразу обоих постов — и премьер-министра, и лидера либералов. Шестого февраля 2006 г. двадцать вторым премьер-министром Канады стал Стивен Харпер. Он объявил, что его правительство намерено соблюдать приоритеты, заявленные в предвыборной кампании. Правила подотчетности, конечно, могут наносить ущерб некоторым действиям правительства, но кто кроме сената посмеет жаловаться? Провинции получили деньги на то, чтобы сократить очереди в больницах. Федеральный налог на товары и услуги с 7 % снизился до 6 %. Среди предвыборных обещаний фигурировало выделение 17 млрд долл. на новые суда, вооружение и самолеты для канадской армии, если консерваторы смогут взять власть. Позирование перед фотокамерами вместе с президентом США Дж. Бушем-младшим и поспешное урегулирование спора о пиломатериалах хвойных пород деревьев напомнили Вашингтону, что у него в Оттаве имеется добрый друг, хотя Стивен Харпер вслед за Полом Мартином выступил против американской НПРО и отказался посылать войска в Ирак. Вместо этого в 2006 г. Канада потеряла около сорока человек убитыми в Афганистане, а ведь именно Харпер в свое время усердно ратовал за участие в этой миссии канадцев. Теперь это позволило многим обвинять в их гибели его, а не либералов. Поскольку факт глобального потепления и его губительного воздействия на Арктику получал все больше подтверждений, отказ Харпера по примеру Буша-младшего от Киотского протокола стал играть против него. К концу первого года своего пребывания у власти консерваторы растеряли поддержку по всей Канаде и почти совсем лишились ее в Квебеке. Причины лежали на поверхности: окружающая среда и Афганистан. Мог ли холодный прагматик превратиться в «зеленого», не разозлив при этом тех, кто обеспечивал ему политическую поддержку благодаря нефтедолларам?

Либералам понадобился год, чтобы найти нового лидера. Ведущие фигуры времен Кретьена и Мартина в конечном счете не прошли испытаний и выбыли. На партийном съезде в Монреале выступили девять одинаково малоопытных кандидатов. Двух из них, имевших наибольшие шансы, — Майкла Игнатьеффа и Боба Рэя — тайно поддерживали группировки соответственно Мартина и Кретьена. Рэй перешел из НДП, но либералы Онтарио никому не позволили забыть о тяжелых годах его премьерства в их провинции. Дед Игнатьеффа был министром народного просвещения при последнем русском царе[564], сам он являлся ученым и журналистом, который знал мир лучше, чем Канаду. По-видимому, не до конца осознав, какие бурные споры вызывали вопросы об использовании того или иного термина в ходе продолжительных Мич-Лейкских переговоров, Игнатьефф проигнорировал доктрину Пьера Эллиота Трюдо и объявил, что считает Квебек нацией. Ликующие сепаратисты издевались над расколом среди либералов, пока Стивен Харпер не вмешался и не заявил, что квебекцы действительно превратились в «нацию в составе Канады»[565]. В конце концов, КП приказала Квебекскому блоку замолчать и голосовать за версию Харпера. Неудачные высказывания, как и поддержка «старой гвардии», оказали Игнатьеффу плохую услугу, помешав ему победить в первом туре выборов. И он, и Рэй застряли на месте. Зато Стефан Дион, рабочая лошадка правительства и единственный франкофон в этой гонке, в третьем туре вырвался вперед, правда, только потому, что очень многие делегаты посчитали его приемлемым запасным вариантом. Может ли бывший профессор, искренний, но нехаризматичный победить на выборах и стать премьер-министром?

Он мог бы сделать это в надвигающемся мраке рецессии, который вскоре стал сопоставим с Великой депрессией. Американцы в этот период расхлебывали последствия масштабной отмены государственного регулирования и обещаний правительства, что все разбогатеют без тяжкого труда. При президенте США Билле Клинтоне многие из правил, установленных его предшественниками по политике Нового курса для того, чтобы обуздать бессмысленную алчность финансового мира, были забыты или перекроены. Самая сильная в мире экономика больше не нуждалась в правилах, которые регулировали бы стоимость кредита под недвижимость, сдерживали эмиссию денег, необеспеченных реальными товарами, или каким-нибудь иным образом ограничивали ненасытность банков. Отдельные скептики предупреждали, что Соединенные Штаты находятся на грани финансового бедствия, которое они сами на себя навлекли, но в 2008 г. крах рынка недвижимости, похоже, захватил Уоллстрит врасплох. Как и в 1929 г., одна из причин кризиса состояла в том, что хотя реальный доход американских рабочих стал существенно меньше, чем он был десять или двадцать лет назад, кредиторы не считали необходимым выяснять, могут ли потенциальные покупатели позволить себе ипотеку для покупки дома своей мечты или хотя бы жилье в ветхом четырехквартирном доме. Отмена государственного регулирования дала кредиторам возможность сэкономить на дорогостоящей и непопулярной работе по проверке заемщиков, а характерный для американского общества оптимизм вверг миллионы обычных людей в замкнутый круг безработицы, разорения и невозможности выкупить заложенное имущество.

На сей раз Канада была в ином положении, чем ее сосед. Банк Канады и крупнейшие частные учрежденные по закону банки хоть и ворчали часто по поводу чрезмерного государственного контроля, могли теперь похваляться, что Канада стала образцом для южного соседа и для растущего числа европейских стран, оказавшихся в тисках кредитного сжатия. Возможно, мало кто из канадцев мог показать на карте Рейкьявик, но когда банки Исландии лопнули, все схватились за атласы. Конечно, что бы ни случалось с ее могущественным соседом по какой-либо причине, Канаду это тоже не обходило стороной. Когда рецессия в США заставила тамошних потребителей затянуть пояса, среди явных жертв пустых бумажников оказались и канадские экспортеры. Финансовая стабильность Канады помогла ее доллару сравняться с американским и даже превысить его на несколько центов. В результате канадские товары для американцев стали несколько дороже, и некоторые канадцы этим даже гордились, однако экономике это принесло только вред. И пусть либералы заслуживали одобрения за их регулирование финансовых рынков Канады и превращение растущего дефицита в профицит, главный политический выигрыш достался консерватору Стивену Харперу.

Справедливости ради отметим, что он не забыл свои осторожные предвыборные обещания. Снижение налога на товары и услуги еще на процент было востребовано, но Квебек плохо отреагировал, когда новое правительство сократило субсидии на культурную деятельность. Квебекский блок обещал отомстить на следующих выборах, которые предстояли 14 октября 2008 г. — меньше чем через три года после того, как консерваторы сформировали правительство меньшинства. Харпер жестко управлял и своим партийным кокусом, и федеральными госслужащими, благодаря чему большинство трудностей удалось предупредить, а тот факт, что в 2008 г. Канада успешно избежала рецессии, служил весомым аргументом для переизбрания. И если бы даже стране пришлось вновь принять дефицитный бюджет, он, безусловно, оказался бы всего лишь кейнсианской формулой быстрого и относительно безболезненного восстановления.

Сороковые всеобщие выборы были в Канаде четвертыми за восемь лет и отличались самой низкой явкой — 59,1 % электората. В результате консерваторы вновь сформировали правительство меньшинства, хотя три другие основные партии вскоре после голосования собрались, чтобы обсудить, как им объединиться и переместить Харпера в оппозицию. При существующей парламентской системе это был вполне законный вариант, но большинство СМИ принялись послушным эхом вторить возмущению Харпера, утверждая, что 37,6 % проголосовавших за него одного легко перевешивают суммарные 54,4 % сторонников трех его главных конкурентов. И если НДП не побоялась встать плечом к плечу с Квебекским блоком, то либералы быстро отступили, зализывая раны после потери еще 29 мест по сравнению с теми 103, которые получил Мартин двумя годами ранее. Предложенная коалиция потерпела идеологическую неудачу, потому что в ней должен был участвовать Квебекский блок. Мало кто из канадцев, живущих за пределами Квебека, верил, что какое-либо объединение с сепаратистами может принести пользу стране. Тем временем Стефан Дион, порицаемый за плохой английский, а также за отсутствие убедительной новой платформы, вовсе ушел из политики. Функционеры Либеральной партии, боясь, что для выборов нового главы пришлось собирать съезд, быстро посадили на место Диона Майкла Игнатьеффа — достаточно консервативного для партийных боссов.

В 2008 г. Стивен Харпер боролся за большинство и, согласно предвыборным опросам, мог бы его получить, однако большинство канадцев еще не были готовы вручить неограниченную власть руководителю, который так жестко управлял своей партией и так беззаветно верил в собственные суждения. Еще ни разу с XIX в. к власти в Оттаве не приходил настолько уверенный в себе идеолог.

Последнее десятилетие ХХ столетия прошло под знаком отвращения общества к политике и снижения интереса к правительству. В 1990 г. НДП под руководством Боба Рэя оказалась у власти в Онтарио главным образом потому, что полувековое процветание, связанное с прогрессивным консерватизмом, закончилось в результате подписания Канадско-американского соглашения о свободной торговле. За свой единственный срок НДП не смогла заделать возникшую брешь, а ее борьба за сбалансированный бюджет только вызывала раздражение ее сторонников в профсоюзах. На следующих выборах Майк Харрис снова привел консерваторов к власти, обещая свою «Революцию здравого смысла», которая продолжит ковать профицит решительными сокращениями расходов. Вытерпев консерваторов два срока, недовольные избиратели Онтарио впервые с 1902 г. повернулись лицом к либералам. В Европе реформаторские режимы тоже теряли власть, потому что исполнение оптимистических обещаний шло медленно и потребовало больше затрат, чем смогли выдержать даже богатые налогоплательщики. Крах Советского Союза и как мировой державы, и как социалистического эксперимента отразился как на его прежних сателлитах, так и на прежних врагах. Кажется, история все-таки доказала, что капитализм оказался эффективнее коммунизма.

Поскольку идеологи консерватизма всегда настаивали на том, что государственное управление, отсутствие стимула к получению прибыли и конкуренции неэффективны по самой своей сути, вряд ли стоит возлагать на консервативное правительство вину за неудачи в госсекторе. В то же время, восторгаясь перспективами развития бизнеса и всеобщей свободной торговли, консерваторы пренебрегли требованиями общих социальных ценностей. В консервативном раю человек мог либо процветать, либо голодать, потому что он сам выбирал, каким быть его заработкам, образованию и расходам. Когда корпорации целеустремленно гонятся за прибылью, почему бы им не начать увольнять организованных в профсоюзы рабочих и использовать вместо них низкооплачиваемую и жестоко эксплуатируемую рабочую силу из какой-нибудь страны Третьего мира с диктаторским режимом? Если бы обычные канадцы зарабатывали меньше, в ближайшем магазине «Уолмарт» или «Таргет» цены были бы ниже.

Многие члены профсоюзов в Европе и Северной Америке потеряли работу, зарплату и льготы, необходимые для поддержания привычной благополучной жизни, и вышли из своих профсоюзов, лишив их массовости и значительной доли воинственности. Как Великая депрессия 1930-х гг. являлась последствием снижения трудовых доходов, которое можно было предвидеть, так и ипотечный кризис 2008 г. был предсказуем как результат дерегулирования и отмены законов, разработанных для защиты граждан от колебаний рынка. Контроль бизнеса над СМИ и зависимость политических партий от спонсоров вынуждали правительство пересматривать любой закон, который хоть чем-то мешал богатым инвесторам.

Будучи правящей партией с 1993 до 2006 г., либералы смогли продуманно избежать столь массовой отмены госконтроля над финансовыми организациями и корпорациями, какая произошла в Соединенных Штатах. Но у обуздания аппетитов индустрии финансовых услуг, забирающей все больше влияния, была своя цена. Бизнес не остался без союзников среди малообеспеченных избирателей, которых возмущали зарплата госслужащих и непоколебимость их положения. Кроме того, многие серьезно опасались деятельности активных защитников окружающей среды, продвигающих дорогостоящие решения придуманных ими же проблем: резкого изменения климата, отравления воздуха и исчезновения источников питьевой воды. Влиятельные группы движения «зеленых» имелись по всей Канаде, но нигде их не было так много, как в консервативно настроенных западных провинциях. Однако тех, кто считал, что политика защиты окружающей среды угрожает их привычному существованию, было не меньше.

Иммигранты традиционно одобряли ту партию, которая находилась у власти в тот момент, когда они прибывали в страну, что являлось огромным преимуществом для либералов, которые в XX в. находились у власти 62 года, в том числе и во время массовой иммиграции. Список стран, откуда в Канаду прибывали иммигранты, менялся; менялось и место новых канадцев в обществе и их идеология. При Пьере Эллиоте Трюдо была введена балльная система, которая учитывала уровень образования, навыков, профессиональную квалификацию потенциальных канадцев, а не их расовую принадлежность, как это было раньше, когда предпочтение традиционно отдавалось белым европейцам и американцам. Приезжие, например, из Индии и Китая принесли с собой совершенно иные языковые навыки и экономические амбиции, чем иммигранты прежних лет. Вновь прибывшие не жаждали селиться на дешевой земле и поднимать сельское хозяйство, а чаще надеялись преуспеть в сфере свободного предпринимательства. Некоторые убежали от социалистических экспериментов у себя на родине. Многие были убежденными социальными консерваторами, шокированными либеральной политикой с ее равными правами для геев, лесбиянок и транссексуалов. Либералы, привыкшие побеждать в этнических кварталах больших городов, не видели необходимости придумывать новые стратегии, даже когда изменились и идеология, и экономическая роль нового канадского населения. Между тем Консервативная партия Стивена Харпера была твердо настроена пополнить свои ряды успешными в бизнесе иммигрантами.

Антилиберальные устремления канадцев в первом десятилетии нового века, четко проявившиеся на провинциальных и муниципальных выборах, выросли из возмущения теми политиками, которые либо правили страной с 1993 г., либо так или иначе были причастны к власти большую часть минувшего века. Расследование судьей Джоном Гомери «рекламно-спонсорского скандала» эпохи Кретьена, возможно, было всего лишь местью Пола Мартина своему предшественнику, но обвинения Гомери в том, что либералы злоупотребляли своими полномочиями, больно ударили и по самому Мартину, и по его преемникам. То же можно сказать и о вступлении в начатую президентом США Дж. Бушем-младшим войну в Афганистане. Возможно, в качестве извинения за нелепую гибель в 1992 г. канадских солдат во время американского «дружественного огня» при обстреле Кандагара Вашингтон предложил, чтобы все силы НАТО в Афганистане возглавил представитель Канады. В результате командующим был назначен канадский генерал Рик Хиллиер[566]. Через полгода по его указанию Оттава отправила 1 тыс. канадских солдат для занятия города и провинции Кандагар — логова тысяч активистов Талибана и их союзников. Число жертв сразу выросло, и канадцы заподозрили, что правительство хочет вовлечь их в бесконечную кровавую войну, в которой невозможно победить. Перевооружение миротворческих частей, которые теперь должны были вести настоящую войну, привело к резкому скачку бюджетного дефицита. Придя к власти, Стивен Харпер тут же бросился признавать заслуги ветеранов всех войн, в которых участвовала Канада. Идеологически близкий к республиканцам Дж. Буша-младшего, он сделал воинствующий патриотизм элементом политического бренда консерваторов. Харпер также улучшил отношения с Вашингтоном, подтвердив многомиллиардный заказ на истребитель F-35 — машину весьма сомнительного качества. Чтобы выполнить обещания, данные ветеранам, получившим ранения, он предложил заменить их пожизненную пенсию инвестиционным фондом, но представитель ветеранов в правительстве раскритиковал идею и заставил его пересмотреть это решение.

Возглавив правительство меньшинства, Харпер приложил все усилия, чтобы изменить образ твердолобого неуступчивого консерватора, похожего на прежнего премьер-министра Онтарио Майка Харриса. Пока СМИ упрекали оппозиционные партии за то, что они усомнились в способности консерваторов руководить правительством меньшинства, Харпер весьма успешно заставил замолчать тех членов правительства, которые высказывали собственные мысли относительно консервативной Канады. В интересах своих сельских сторонников он заявил, что дорогостоящая и непопулярная процедура регистрации длинноствольного оружия будет пересмотрена. От снижения ряда налогов выиграли мелкие подрядчики, добровольные пожарные дружины и родители, не имевшие средств записать ребенка в какую-нибудь местную спортивную команду. Когда в 2008 г. американская экономика погрузилась в ипотечный кризис, канадская отреагировала мгновенно. Сокращение налогов не лучшим образом подействовало на дефицит (он стал уменьшаться медленнее), но Харпер, действуя в кейнсианском стиле, быстро организовал щедрое финансирование общественных работ в поддерживающих его провинциях и лояльных избирательных округах. Кто в этих обстоятельствах стал бы жаловаться на рост дефицита федерального бюджета? Уровень преступности снизился, и это едва ли оправдывало планы правительства увеличить тюремные сроки и финансировать строительство новых федеральных тюрем; впрочем, правительство объясняло все тем, что прежде данные о количестве преступлений сильно занижались. Как бы ни разочаровывали консерваторы сторонников жесткой линии, их нельзя было обвинить в мягкости по отношении к преступникам. Харпер, которого надежно поддерживали владельцы канадских СМИ, держал в железном кулаке потенциально неудобные для него мнения и сообщения министров и рядовых депутатов. Вопросы оппозиции о том, как в контролируемых канадцами афганских тюрьмах обращаются с заключенными-талибами, просто остались без ответа.

С 1911 г. в ходе проводившихся в Канаде переписей населения собиралась информация о доходах, религиозной принадлежности, имущественном положении и т. п., что было запрещено делать при проведении переписей в США. Во время переписи 2011 г. канадцам уже не пришлось отвечать на такие вопросы. Протесты нуждавшихся в таких данных социологов остались неуслышанными. Поскольку результаты переписей обычно приводили к критике правительства и требованиям социальных реформ, безмолвие было предпочтительнее. В Оттаве вопросы и жалобы депутатов от оппозиции дважды вынуждали Харпера объявлять перерыв в работе парламента во избежание затруднений или поражения. Нескольких недель политической тишины обычно хватало для того, чтобы заставить избирателей забыть политическую проблему и поверить правительству, что все это лишь «дружеские споры». Пока Соединенные Штаты и Европа годами сражалась с рецессией, канадцев не переставали заверять, что их страна остается предметом экономической зависти всего мира, а также меньше всех загрязняет окружающую среду. Хотя отношения Канады с Соединенными Штатами оставались для Харпера приоритетом номер один, он завершил военную операцию в Афганистане в июле 2011 г. Хотя канадские солдаты все еще могли погибнуть, теперь их обязанности должны были ограничиться обучением афганской Национальной армии и полиции.

К началу 2011 г. по опросам общественного мнения либералы могли предположить, что они вернули себе поддержку избирателей. Несмотря на то что отрицательная реклама обычно бывает необычайно эффективной, кампания консерваторов против персоны Майкла Игнатьеффа, похоже, пролетела мимо цели. Тем временем лидер НДП Джек Лейтон восстанавливался после операции на сломанном бедре и боролся с раком. Как мог он проводить кампанию? Но у него практически не оставалось выбора, когда спикер Питер Милликен обвинил правительство в неуважении к парламенту за отказ отвечать на вопросы оппозиции. Двадцать шестого марта 2011 г. Харпер попросил санкции назначить сорок первые всеобщие выборы, уже пятые за последние 11 лет.

Осуждая выборы как трату общественных средств и энергии избирателей, в душе консерваторы были довольны. Их результаты на выборах показали, что суровая критика Игнатьеффа как своекорыстного заезжего визитера возымела действие. Удалась и попытка Харпера сменить имидж: из холодноватого политика он превратился в преданного семьянина, любящего в свободное от трудов время поиграть на фортепьяно. Канадцы в основном согласились с тем, что именно он спас страну от международного экономического бедствия, пока его противники просто играли в политические игры. Либералы ждали, что их руководитель совершит чудо или хотя бы будет отстаивать креативную программу. В целом они ждали этого напрасно. Сюрпризом всей кампании стал Джек Лейтон. Размахивая своей тростью, призывая под свои знамена всех, от «трудящихся и увечных» и до «канадских семей», он вдруг добился необыкновенного успеха в Квебеке — провинции, которую консерваторы по большей части предпочитали игнорировать.

Второго мая 2011 г. казавшиеся бесполезными выборы преподнесли целый букет сюрпризов. Как и обещали опросы, стратегия Харпера принесла ему большинство, ускользавшее от него на предыдущих трех выборах: 166 мест и 39,62 % голосов. Первым большим сюрпризом было то, что либералы, влияние которых с 2000 г. неизменно снижалось, остались только с 18,9 % голосов и всего лишь 34 местами. Главным победителем стала НДП во главе с Джеком Лейтоном; 103 места, причем почти половина из них от Квебека, сделали его лидером оппозиции. Основным источником успеха НДП явился массовый отход избирателей от Квебекского блока, который остался лишь с четырьмя местами, получив 6,04 % голосов в общенациональном масштабе. Более половины голосов, поданных за Партию «зеленых», пропали, однако ее лидер Элизабет Мэй все же добилась места в парламенте от Британской Колумбии, а вместе с ним места в истории канадской политики.

Эти выборы, конечно, не означали конца политики. К концу июня смертельная болезнь Лейтона все-таки взяла над ним верх, и вскоре после триумфального прорыва ему пришлось уйти в отставку, передав лидерство Николь Тюрмель, руководительнице профсоюза госслужащих и — как многие другие члены так называемой «Оранжевой команды»[567] — бывшей участнице Квебекского блока. И если более вдумчивые канадцы могли радоваться тому, что квебекцы вернулись в лоно федералистской партии, то сепаратисты и прочие предпочитали осуждать любого квебекца, осмелившегося по-настоящему задуматься о преимуществах общего со всей Канадой будущего.

Уильям Лайон Маккензи Кинг, дольше всех остававшийся на посту премьер-министра Канады, понимал, что канадцев беспокоят перемены, но они принимают компромиссы, а наиболее счастливыми чувствуют себя при руководителях, которые не вызывают неприязни и стараются как можно меньше их разобщать. География обитания канадцев такова, что силы природы постоянно демонстрируют свое громадное превосходство над людьми. За более чем полвека жизни в достатке большинство канадцев смогли осознать преимущество терпимости. Частичная утрата обретенного процветания служит напоминанием о том, что гражданская ценность, именуемая терпимостью, имеет как свои истоки, так и свои пределы. Объединенные в суверенное государство или же разделенные на провинции, канадцы не могут убежать друг от друга, несмотря на огромные пространства принадлежащей им половины Североамериканского континента. Только оставаясь терпимыми друг к другу, канадцы могут надеяться на благополучную жизнь.

Из собственной истории канадцам следует прежде всего помнить о том, что народ силен своим единством, а жизнь на большой и щедрой земле переходит от поколения к поколению. Предусмотрительный народ понимает уроки прошлого, здравомыслящий народ с надеждой смотрит в будущее. Оба эти качества всегда были присущи канадцам.

Десмонд Мортон заканчивает свое повествование описанием всеобщих выборов, состоявшихся в мае 2011 г. С тех прошло десять лет, которые также были наполнены событиями, оказавшими влияние на различные стороны жизни Канады и канадцев. Не претендуя на то, чтобы рассказать о каждом из них, постараемся обозначить ключевые тенденции развития Страны кленового листа в 2010-е гг. и дать общее представление о том, что волновало ее жителей в этом десятилетии.

На выборах 2011 г. консерваторы получили 166 мест в парламенте, и правительство Харпера наконец перестало быть правительством меньшинства (кстати, раньше ни одному правительству меньшинства в Канаде не удавалось проработать так долго — более пяти лет). Опираясь на парламентское большинство, он смог гораздо увереннее проводить свою политическую линию.

Период пребывания у власти правительства Харпера часто называют «консервативной революцией» (в частности, по аналогии с периодом президентства Рональда Рейгана в США). Однако следует различать консервативную риторику, которая действительно имела место, и конкретные шаги, которые были не столь однозначными.

Внешняя политика Харпера получила название «твердой дипломатии» (robust diplomacy), поскольку по ряду вопросов консервативное правительство выступало с весьма категоричными заявлениями. В сентябре 2011 г. министр иностранных дел Канады Джон Бэрд с трибуны ООН подверг жесткой критике правительства Ливии, Сирии и Северной Кореи, не скупясь на уничижительные эпитеты. Он также подчеркнул необходимость оказания всемерной поддержки Израилю, находящемуся в первых рядах борцов против терроризма, и заявил, что «Канада не намерена молчаливо мириться с тем, что еврейское государство подвергается нападкам за то, что оно стремится защитить свою территорию и своих граждан». Бэрд подчеркнул, что Канада уважает государственный суверенитет, но она «не будет хранить молчание или смотреть в другую сторону, в то время как представителям меньшинств отказывают в их правах человека или основных свободах». При этом он перечислил проблемы, существующие в Иране, Ираке, Египте, Китае, Бирме, Уганде. Речь Бэрда аналитики сравнивали с выступлениями Дж. Буша-младшего в первой половине 2000-х гг.

Сам Харпер также неоднократно позволял себе достаточно резкие внешнеполитические высказывания, в частности в адрес России и российского руководства в период украинского кризиса, когда отношения между Оттавой и Москвой были фактически заморожены канадской стороной. Из всех стран «Большой семерки» Канада в 2014 г. заняла наиболее ярко выраженную антироссийскую (и проукраинскую) позицию. Влиятельная газета «Глоуб энд Мейл» писала о том, что Харпер рассматривает украинские события исключительно в «черно-белом» ключе[569].

В то же время слова не всегда и не в полной мере подкреплялись делом. При Харпере много говорилось о необходимости увеличения расходов на оборону, закупок новых видов вооружения, строительства нового ледокола для береговой охраны и т. п. Однако ледокол, названный «Джон Джордж Дифенбейкер» (в честь премьер-министра Канады от Прогрессивно-консервативной партии, инициировавшего первую программу освоения Севера), не вошел в строй до сих пор. Изначально планировалось, что это произойдет в 2017 г., затем стали говорить о 2021–2022 гг., а теперь и эта дата выглядит нереалистичной. После 2006 г. ассигнования на нужды вооруженных сил несколько возросли, однако с 2010/11 финансового года их рост прекратился. Как отметил известный канадский политолог и специалист по военной истории Дж. Гранатстайн, у публики вызывают восхищение солдаты, но не война, и правительство должно было считаться с тем, что военные расходы не нравятся канадцам, поскольку отнимают деньги у здравоохранения, детских пособий и не позволяют снижать налоги[570].

Летом 2011 г. Канада начала вывод своих войск из Афганистана (куда их направило либеральное правительство), и к концу декабря этот процесс был завершен. Правда, в Афганистане осталась внушительная группа инструкторов (общей численностью 950 человек), которые помогали афганской армии и полиции. Их миссия была объявлена завершенной в 2014 г.

В первые годы своего пребывания на посту премьера Стивен Харпер отказывался посещать КНР, мотивируя это несогласием с политикой китайского руководства в сфере прав человека. Однако затем экономические интересы одержали верх. Первый визит консервативного премьера в Пекин, имевший место в 2009 г., был не слишком заметным событием, зато вторая поездка, состоявшаяся в феврале 2012 г., принесла значительные дивиденды. Было подписано 21 коммерческое соглашение. Китайские компании активно подключились к освоению нефтеносных песков в провинции Альберта.

В том же 2012 г. Харпер объявил о намерении Канады присоединиться к Транстихоокеанскому партнерству (ТТП). В октябре 2013 г. между канадским премьером и председателем Еврокомиссии Ж.М. Баррозу была достигнута принципиальная договоренность о подписании Всеобъемлющего торгово-экономического соглашения (Comprehensive Economic and Trade Agreement — CETA) между Канадой и Европейским союзом. Переговоры были завершены в августе 2014 г., но процесс ратификации затянулся; отдельные положения СЕТА вступили в силу только в 2018 г.

Особое место в политической повестке консерваторов занимала Арктика. В 2009 г. правительство приняло документ с выразительным названием «Северная стратегия Канады: наш Север, наше наследие, наше будущее». В 2010 г. последовало программное заявление об арктической внешней политике Канады. Основными целями в регионе провозглашались обеспечение канадского суверенитета, содействие экономическому и социальному развитию, защита окружающей среды и совершенствование системы управления. Одной из причин, подтолкнувших канадское правительство к активизации своих усилий на арктическом направлении под лозунгом «использовать или потерять», была российская подводная экспедиция к Северному полюсу, состоявшаяся в 2007 г., и связанный с ней вопрос о возможном расширении границ континентального шельфа России в Арктике.

Во внутренней политике консерватизм Харпера проявлялся прежде всего в его стремлении уменьшить расходы на экономические и социальные программы и снизить налоги на прибыли. В 2012–2015 гг. были заморожены или сокращались ассигнования по многим экономическим статьям федерального бюджета. Правительство также принимало меры по сокращению бюрократической нагрузки на бизнес, что в первую очередь отвечало интересам крупных компаний ресурсодобывающих отраслей. В то же время Канада относительно благополучно вышла из рецессии 2008–2009 гг., и по сравнению с другими ведущими странами вплоть до середины 2010-х гг. ее экономика в целом показывала неплохие темпы роста (хотя этот рост был весьма неравномерным).

Правительство Харпера первоначально объявило одной из своих главных целей борьбу с бюджетным дефицитом, однако затем было вынуждено отказаться от нее, в том числе из-за падения мировых цен на энергоносители. Соответственно, в первой половине 2010-х гг. государственный долг стабильно рос.

Консерваторы урезали расходы на ряд гуманитарных и культурных программ, но в то же время продолжали развивать и совершенствовать систему социальной защиты населения, выделяли средства на обеспечение внутренней безопасности и продолжали активно принимать иммигрантов из разных уголков планеты. Именно при Харпере начала работу Комиссия правды и примирения, расследовавшая злоупотребления, допускавшиеся канадскими властями по отношению к представителям «первых наций» (прежде всего связанные с насильственным помещением индейских детей в школы-интернаты, где они часто подвергались насилию). Именно Харпер первым принес официальные извинения канадцам — представителям этнических групп, ранее подвергавшихся дискриминации. Однако не все его извинения были приняты.

Конечно, стиль поведения премьер-министра, его закрытость и жесткость импонировали не всем. Как метко выразился известный канадский журналист Терри Милевски, Харперу не хватало изящества и умения нравиться людям[571]. Он честно признал это, когда произносил речь, посвященную памяти скончавшегося в апреле 2014 г. министра финансов Джима Флаэрти — одного из наиболее ярких членов консервативного кабинета. «Джим, как бы яростно он ни бывал настроен, был также искренне любим и уважаем своими противниками… В этом есть что-то такое, чему я завидую. Я даже своих друзей не могу заставить полюбить меня»[572].

Смерть Флаэрти стала чувствительной потерей для правительства Харпера. Были и другие неприятные и настораживающие моменты: получившая огласку история с близким к премьеру сенатором Майклом Даффи, которого обвинили в попытке незаконно получить компенсацию за проживание в столице и расходы которого были возмещены руководителем аппарата премьер-министра Найджелом Райтом; отставка нескольких ключевых министров; заявления ряда консервативных депутатов о том, что они больше не будут участвовать в выборах и т. д.

Не все было гладко и в провинциальной политике. В первой половине 2012 г. внимание страны было привлечено к событиям в Квебеке, где развернулась мощная студенческая забастовка (ее иногда называют «кленовая весна»), спровоцированная решением правительства Жана Шаре повысить плату за обучение в вузах. Противостояние студентов и провинциальных властей продолжалось до лета и оказало самое непосредственное влияние на исход выборов в Национальную ассамблею Квебека, состоявшихся в сентябре 2012 г. Либералы-федералисты потерпели поражение, и к власти в Прекрасной провинции в третий раз пришла Квебекская партия — ее лидер Полин Маруа стала первой женщиной-премьером Квебека. Впрочем, это отнюдь не означало, что вопрос о суверенитете вновь оказался на повестке дня, просто пекистам удалось на короткое время мобилизовать протестный электорат. Уже в 2014 г. к власти в Квебеке вернулись либералы во главе с Филиппом Куйяром, а в 2018 г. провинциальные выборы выиграла Коалиция за будущее Квебека — новая политическая партия, сочетающая правопопулистские, националистические и автономистские лозунги. Ее лидер Франсуа Лего стал тридцать вторым премьер-министром Прекрасной провинции.

В мае 2015 г. избиратели Альберты — провинции, которая четыре с половиной десятилетия подряд была оплотом консерваторов (и где начинал свою политическую карьеру Харпер), отдали свои голоса левоцентристской НДП. Ее лидер Рейчел Нотли стала второй женщиной-премьером Альберты.

Что касается остальных провинций, то к середине 2015 г. консерваторы находились у власти только в одной — Ньюфаундленд и Лабрадор. Тем временем традиционные противники консерваторов — либералы — постепенно оправлялись от шока, вызванного их провалом 2011 г. В 2013 г. у Либеральной партии появился новый лидер Джастин (Жюстен) Трюдо, старший сын Пьера Эллиота Трюдо. Молодой амбициозный политик, обладавший к тому же очень звучной и популярной в стране фамилией, быстро привлек к себе внимание значительной части общества, затмив «правильного», но не слишком выразительного Харпера.

Очередные выборы, состоявшиеся 19 октября 2015 г., принесли успех либералам. Они получили большинство (184 места) в палате общин, взяв убедительный реванш за поражение четырехлетней давности. Консерваторы с 99 местами перешли в оппозицию; Харпер заявил о своем уходе с поста их лидера. НДП, которую после смерти Лейтона возглавил Томас Малкэр, заняла третье место. Квебекский блок смог провести в парламент всего четырех депутатов, Партия «зеленых» — одного, своего лидера Элизабет Мэй.

В своей предвыборной платформе 2015 г. либералы обещали канадцам «прогрессивные перемены». Среди них фигурировала поддержка среднего класса (в частности, за счет снижения налогов), увеличение социальных выплат, обширная программа модернизации производственной и социальной инфраструктуры. Однако, как и в случае с вышеупомянутой «консервативной революцией» Харпера, которая явно не была ни однозначно консервативной, ни тем более революцией, политика правительства Трюдо не всегда состояла из одних перемен и не всегда была прогрессивной.

В 2015–2016 гг. канадская экономика столкнулась со значительными трудностями. Существенно замедлился рост ВВП. Правительству пришлось принимать бюджеты со значительным дефицитом. В 2017 г. ситуация несколько выправилась, но в целом говорить о каком-либо кардинальном улучшении не приходится. Положение среднего класса, о поддержке которого много говорил Дж. Трюдо, остается неустойчивым. Любопытно, что премьер-министр определяет средний класс исходя из субъективных критериев, а не из количественных показателей. Серьезной проблемой для многих канадцев, в том числе из среднего класса, являются банковские долги.

Будучи не в состоянии радикально изменить ситуацию в экономике, Джастин Трюдо сделал ставку на яркие внутри- и внешнеполитические акции, которые были призваны подтвердить его репутацию «прогрессивного» политика. Так, подчеркнуто большое значение стало придаваться обеспечению гендерного равенства и защите прав женщин как в Канаде, так и за ее пределами. После выборов 2015 г. Трюдо специально сформировал правительство таким образом, чтобы в нем было поровну женщин и мужчин (и вообще так, чтобы его состав был максимально разнообразным с этнической, расовой, религиозной и иных точек зрения). В 2018 г. были внесены изменения в английский текст государственного гимна страны, чтобы сделать его «гендерно нейтральным» — «все твои сыны» были заменены на «все мы» (вместо «True patriot love in all thy sons command» стало «True patriot love in all of us command»). Либералами была законодательно обеспечена защита прав трансгендеров и принято решение об обязательном проведении гендерной экспертизы основных направлений государственной политики.

«Продвижение гендерного равенства и расширение прав и возможностей женщин и девочек» во всем мире официально было объявлено одним из приоритетов канадской внешней политики. В частности, правительство объявило о своем намерении увеличить расходы на международную помощь в области охраны здоровья женщин.

Если вышеперечисленные меры получили широкую поддержку канадцев, то решение легализовать марихуану, т. е. декриминализировать ее производство, хранение и употребление в «рекреационных целях», принятое либералами в 2018 г., вызвало множество дискуссий. Правительство рассчитывало таким образом ликвидировать черный рынок и установить жесткий контроль над потреблением, а кроме того, получить дополнительный доход. Однако достичь этих целей удалось отнюдь не в полной мере. По ходу реализации этого решения обнаружилось множество подводных камней, от трудностей соблюдения установленных ограничений, прежде всего возрастных, до необходимости внесения изменений во многие юридические нормы.

Очень большое внимание либералы уделяют экологии. В кабинете Джастина Трюдо впервые появился министр по вопросам окружающей среды и климатических изменений (раньше он назывался просто министром по вопросам окружающей среды). В 2015–2019 гг. этот пост занимала известный юрист, гражданский активист и правозащитник Кэтрин Мак-Кенна. Она неоднократно заявляла, что в сфере экологии Канада должна «действовать как лидер». В духе решений Парижской конференции ООН по изменению климата в конце 2016 г. в Канаде был выработан федерально-провинциальный рамочный документ по экологически чистому росту и изменению климата (The Pan-Canadian Framework on Clean Growth and Climate Change). Он предусматривал среди прочего введение углеродного налога (налога на загрязнение). Правительство стало активно вкладывать средства в развитие «низкоуглеродной» инфраструктуры, защиту побережья, повышение уровня экологической экспертизы и т. д. Однако далеко не все эти действия вызвали единодушное одобрение. Углеродный налог очень сильно ударил по ресурсодобывающим провинциям зоны прерий — традиционному оплоту консерваторов. В то же время более радикальные экологисты из НДП и Партии «зеленых» отмечали, что за яркой риторикой либералов не всегда стоят конкретные дела.

Джастин Трюдо попытался внести свой вклад в решение застарелой проблемы реформы сената[573]. В 2014 г., еще будучи в оппозиции, он исключил всех сенаторов-либералов из Национального либерального кокуса — таким образом они стали беспартийными. В 2016 г. по инициативе премьер-министра был создан Независимый консультативный совет по назначениям в сенат. С тех пор по рекомендациям этого совета (хотя они не обязательны) на вакантные места уже назначено более пятидесяти человек, т. е. примерно половина сенаторов. Таким образом Джастин Трюдо пытается сделать верхнюю палату парламента беспартийной или, точнее, внепартийной, не прибегая к конституционным изменениям. В настоящее время сенат стал более активным участником законотворческого процесса, хотя утверждение о том, что он «менее пристрастен и более независим», у многих вызывает сомнение, так как формально «независимые» сенаторы на практике обычно солидаризируются с позицией действующего правительства, а кроме того, чаще выступают в роли лоббистов.

Во все периоды канадской истории чрезвычайно важную роль в жизни страны играла иммиграция. Либералы не только продолжили наращивать численность мигрантов, ежегодно прибывающих в страну по «экономическим» и «семейным» программам, но и резко увеличили квоты приема беженцев, приняв в том числе более 40 тыс. сирийцев. В январе 2017 г. в своем твиттер-аккаунте премьер-министр написал, что канадцы будут приветствовать тех, «кто бежит от преследований, террора и войны», независимо от их веры. Действуя в духе политики мультикультурализма, провозглашенной его отцом, Джастин Трюдо отметил, что «многообразие — это наша сила». Известность получило также его высказывание о том, что мультикультурная Канада — это первая «постнация» мира.

Приветствуя иммиграцию и в особенности ее гуманитарную составляющую, канадцы в то же время не могут не замечать и тех проблем, которые она несет. Возрастает нагрузка на структуры, ответственные за прием иммигрантов, значительно растягиваются сроки рассмотрения досье, имеет место проблема нелегальной иммиграции. Вызывает вопросы и мультикультурализм, который ведет не столько к интеграции общества, сколько к его фрагментации. Показательно, что Квебек, озабоченный сохранением своей идентичности и французского языка, еще с конца ХХ в. начал проводить собственную иммиграционную политику, а в вопросах интеграции иммигрантов стал ориентироваться на доктрину интеркультурализма, требующую принятия базовых ценностей квебекского общества.

На международной арене Джастин Трюдо также пытается позиционировать себя как продолжателя канадской либеральной традиции. Он много говорит о многосторонности, возрождении миротворчества, экологии, гуманитарных программах и т. д. Вскоре после выборов по инициативе премьер-министра канадское внешнеполитическое ведомство стали называть Global Affairs Canada (правда, юридически оно осталось Департаментом иностранных дел, торговли и развития). Однако за красивым и звучным названием не всегда обнаруживается серьезная политическая повестка. Если раньше мир обсуждал участие Канады в операциях по поддержанию мира, ее инициативы по разоружению, помощь развивающимся странам, усилия по защите прав человека, то сегодня новостные порталы и социальные сети анализируют символическое значение рисунков на ярких носках канадского премьера. СМИ даже заговорили о «носочной дипломатии» (sock diplomacy) Трюдо.

Как и многим его предшественникам, в сфере внешней политики Трюдо-младшему приходится уделять основное внимание отношениям с Соединенными Штатами — ближайшим соседом, союзником и главным торгово-экономическим партнером, от которого напрямую зависит благосостояние канадцев. Более 3/4 канадского экспорта идет в США, некоторые отрасли продают туда более половины производимой ими продукции. При этом он всегда должен помнить, что по населению, экономической и военной мощи южный сосед превосходит Канаду примерно в 10 раз; что отношения с Оттавой для Вашингтона отнюдь не являются столь же приоритетными, как отношения с США для канадцев, и, наконец, что с 20 января 2017 г. по 20 января 2021 г. в Белом доме находился такой непростой политик, как Дональд Трамп. Последний, кстати, нарушил давнюю традицию и свой первый официальный визит в качестве президента совершил не в Канаду.

Канадско-американские отношения конца 2010-х гг. сложно назвать ровными. Несмотря на всю близость, «родственность» и взаимозависимость, между двумя североамериканскими соседями не раз возникали трения. Отчасти они были связаны с человеческим фактором: Дж. Трюдо и Д. Трампу — двум неординарным политикам абсолютно разного склада — бывало трудно удержаться от язвительных комментариев и чувствительных уколов в адрес друг друга. Отчасти — с объективным расхождением интересов двух стран. Последнее очень ярко проявилось в ходе переговоров о пересмотре соглашения НАФТА, начавшихся в мае 2017 г. (это было одно из предвыборных обещаний Д. Трампа). США стремились оградить себя от дешевого мексиканского импорта, облегчить себе доступ на канадский рынок, изменить в своих интересах механизм разрешения споров. Не добившись нужного результата входе трехсторонних переговоров (США — Канада — Мексика), американская сторона применила свой излюбленный прием — двусторонний формат. В конце августа 2018 г. США завершили переговоры с Мексикой, а затем предложили Канаде за месяц согласовать условия присоединения к их договоренностям. Тридцатого ноября 2018 г. было подписано новое соглашение, получившее название USMCA[574], или НАФТА 2.0. В 2019 г. в него были внесены изменения, и в декабре стороны повторно поставили под ним свои подписи. Оно вступило в силу 1 июля 2020 г.

Более явно продемонстрировать свою самостоятельность Джастин Трюдо смог в вопросе о ТТП, от участия в котором отказались Соединенные Штаты. После недолгих колебаний Канада присоединилась к Соглашению о всеобъемлющем и прогрессивном Транстихоокеанском партнерстве[575] (ТТП-11), которое вступило в силу в конце 2018 г.

Деятельность правительства Джастина Трюдо на других внешнеполитических направлениях также нельзя назвать очень успешной и, самое главное, внятной. Тревожным симптомом стала неудача, постигшая Канаду в первой половине 2020 г. на выборах в непостоянные члены Совета Безопасности ООН. Она неожиданно проиграла Ирландии и Норвегии.

Возрождение миротворчества, некогда принесшего Канаде огромный авторитет во всем мире, так и не состоялось — хотя либералы много говорили об этом. Весной 2020 г. во всех миротворческих миссиях ООН участвовало 35 канадских военных и 10 полицейских. Для сравнения, в 1993 г. в них было задействовано 3336 канадцев!

Либералы пытались сделать ставку на дальнейшее углубление и развитие торгово-экономических связей с Китаем и даже рассматривали вопрос о возможности заключения соглашения о свободной торговле. Однако в конце 2010-х гг. Канада оказалась втянутой в американо-китайское противостояние — естественно, ей пришлось выступать на стороне США. По их запросу в конце 2018 г. Королевской канадской конной полицией была задержана Мэн Ваньчжоу — финансовый директор компании «Хуавэй Текнолоджиз» (дочь ее основателя Жэнь Чжэнфэя). В настоящее время решается вопрос о ее экстрадиции в США. Естественно, этот инцидент резко ухудшил климат в канадско-китайских отношениях, тем более что через несколько дней после инцидента с Мэн Ваньчжоу в Китае арестовали двух граждан Канады по обвинению в шпионаже.

Что касается отношений с Россией, то здесь правительство Трюдо продолжило следовать жестким курсом, намеченным консерваторами. Стефан Дион, занимавший пост министра иностранных дел с ноября 2015 по январь 2017 г., пытался привлечь внимание премьера к целесообразности более взвешенной политики на российском направлении, однако успеха не добился. Пришедшая ему на смену Христя Фриланд (по материнской линии она относится к канадцам украинского происхождения) известна своей очень жесткой антироссийской позицией, которую с ее подачи стал разделять и премьер-министр. Это наглядно продемонстрировала однозначно негативная реакция канадской стороны на идею приглашения России на саммит «Большой семерки», высказанную в 2019 г.

Одной из немногих точек соприкосновения Канады и России остается Арктика, где наши страны — как две ведущие арктические державы — просто обречены на взаимодействие, поскольку без него невозможно решить многие проблемы огромного региона с суровым климатом, неисчерпаемыми ресурсами и хрупкой экосистемой.

В сентябре 2019 г. в Канаде была принята новая рамочная программа арктической и северной политики на период до 2030 г., которая заменила вышеупомянутые документы 2009 и 2010 гг. В новой программе уделяется больше внимания вопросам борьбы с изменениями климата, диалогу с коренными народами, поддержке устойчивого развития Севера, обеспечению лидерских позиций в области арктической науки и работе с международными партнерами.

Двадцать первого октября 2019 г. в Канаде состоялись очередные парламентские выборы. Они прошли по традиционной мажоритарной системе относительного большинства (first-past-the-post). Еще в 2015 г. Джастин Трюдо обещал реформировать канадскую избирательную систему и даже создал специальный комитет для обсуждения вариантов реформы, однако в начале 2017 г. отказался от этой идеи.

К выборам 2019 г. все оппозиционные партии, за исключением «зеленых», сменили своих лидеров. Консерваторов возглавил Эндрю Шир (р. 1979) — молодой политик, которого часто называют «Стивеном Харпером с улыбкой». Лидером НДП стал колоритный Джагмит Сингх, ровесник Шира, родившийся в семье выходцев из Индии. Его визитной карточкой стал яркий тюрбан, который он носит постоянно, как подобает настоящему сикху. Квебекский блок, который после выборов 2015 г. оказался в состоянии разброда и шатаний, смог реанимировать Ив-Франсуа Бланше, в прошлом успешный предприниматель в сфере шоу-бизнеса. В преддверии выборов-2019 на политической арене Канады появилась еще одна сила, претендующая на роль общенациональной, — Народная партия, основанная Максимом Бернье, бывшим консерватором, занимавшим министерские посты в правительстве Харпера. Она позиционирует себя как «коалицию тех, кто разочаровался в традиционных политиках» и располагается на крайне правом фланге канадского политического спектра. Ее идеология — это смесь правого популизма, либертарианства, классического либерализма, консерватизма и национализма.

Как и ожидалось, в ходе предвыборной кампании основная борьба развернулась между либералами и консерваторами. Главными темами дискуссий стали преимущественно внутренние проблемы: занятость, экология, положение коренных народов, социальная политика, иммиграция и т. п. Намеченные на 1 октября 2019 г. дебаты лидеров по вопросам внешней политики не состоялись.

Не обошлось без выяснения отношений между лидерами. Наиболее жесткой атаке подвергался действующий премьер-министр. Помимо традиционных обвинений в невыполнении предвыборных обещаний в вину Джастину Трюдо ставили самые разные прегрешения, от коррупционного скандала, связанного с компанией СНС-Лавален, до расистских выходок. Последнее основывалось на том, что достоянием гласности стали несколько старых фотографий с вечеринок, где Трюдо-младший позировал с лицом, выкрашенным черной краской.

По итогам выборов либералы остались у власти, но лишились абсолютного большинства, получив 157 мест в ныне действующем сорок третьем федеральном парламенте. Консерваторы провели туда 121 депутата (при этом получив больше голосов, чем либералы, — 34,34 % против 33,12 % соответственно). На третьем месте неожиданно оказался Квебекский блок. Выступая под лозунгом «Квебек — это мы», он получил 32 депутатских мандата (естественно, все от Прекрасной провинции). НДП довольствовалась 24 местами (на 15 меньше, чем в 2015 г.), «зеленые» — тремя (что стало для них успехом), а Народная партия не смогла одержать победу ни в одном из округов. Результаты выборов-2019 стали наглядным свидетельством роста противоречий между отдельными провинциями/регионами страны. И дело не только и даже не столько в традиционном возмутителе спокойствия — Квебеке, «расколотом» между федералистами-либералами и сепаратистами-блокистами, а в том, что либералам не удалось получить ни одного мандата в прерийных провинциях: Манитобе, Саскачеване и Альберте (две последние отдали все свои места консерваторам).

После победы, хотя и не слишком убедительной, Джастин Трюдо произвел ряд перестановок в правительстве. В частности, Х. Фриланд была назначена заместителем премьер-министра и министром межправительственных дел, отвечающим за отношения с провинциями. Опытный политик Джим Карр, занимавший важные министерские посты в 2015–2019 гг., стал специальным представителем премьера в прерийных провинциях. Перед ним была поставлена цель «убедить жителей Альберты, Саскачевана и Манитобы в том, что у них есть сильный голос в Оттаве». Новым министром иностранных дел стал Франсуа-Филипп Шампань, в прошлом успешный юрист и бизнесмен.

В первой половине 2020 г. правительству Джастина Трюдо, как и всем остальным правительствам, пришлось принимать экстренные меры для противодействия пандемии COVID-19. Одиннадцатого марта было объявлено о создании специального «фонда реагирования» в размере 1 млрд долл.

Одной из насущных проблем стало обеспечение нормального функционирования канадско-американской границы. Восемнадцатого марта Джастин Трюдо объявил, что Канада и США договорились временно ограничить все «несущественные» поездки через границу, сохраняя при этом цепочки поставок между обеими странами. В тот же день федеральное правительство анонсировало пакет чрезвычайных мер стоимостью 82 млрд долл. (субсидии на заработную плату и поддержку доходов, увеличение детских пособий, отсрочки по кредитам и т. п.).

Канадская история — неважно, далекого или недавнего прошлого, — представляет собой не просто рассказ об увлекательных событиях и ярких личностях, хотя этого у нее также не отнять. Она показывает, как люди, говорящие на разных языках, исповедующие разную религию, относящиеся к различным цивилизациям, смогли построить процветающую страну, где всем им комфортно жить. Безусловно, у Канады и у канадцев имеется немало проблем. Однако даже самые сложные из них они стараются решать мирным, демократическим путем. В песне Александра Городницкого «Над Канадой» есть слова: «Хоть похоже на Россию, / Только все же — не Россия». Действительно, между нашими странами есть немало общего: климат, размеры территории, природные ресурсы, этническое многообразие. В то же время по некоторым показателям мы еще отстаем от канадцев. Хочется надеяться, что эта книга по канадской истории даст российскому читателю не просто набор интересных фактов, но и поможет по-иному взглянуть на свою собственную страну и, возможно, лучше понять стоящие перед ней задачи.