В 711 г. войско вестготского короля Родриго (Родериха) потерпело поражение в битве с мусульманами на реке Гвадалете. Король погиб. Мусульманское войско, состоявшее в основном из берберов северо-запада Африки, под предводительством Тарика ибн Зийада[1] завоевало земли Пиренейского полуострова. Это событие имело громадные последствия: оно привело к исчезновению вестготской монархии, а кроме того, к распространению ислама на большей части полуострова. В этом коренится одна из главных особенностей исторического прошлого Испании: глубокое погружение в бурное и притягательное море арабской культуры. Америко Кастро[2], блестящий и одновременно очень неоднозначный мыслитель и исследователь, сформулировал идею об испанском национальном характере как результате соединения и смешения христианской, иудейской и мусульманской культур в Средние века. В большинстве тех стран, из которых состояла средневековая христианская Европа, мусульман не было. Поэтому именно с битвы при Гвадалете мы начинаем рассказ о средневековой Испании.

Однако было бы ошибкой обойти молчанием длительный и сложный исторический процесс, предшествовавший 711 г. Вот почему мы сочли уместным вкратце напомнить о рубежных вехах истории той территории, которую римляне называли Испанией.

Как не указать, начиная это повествование, что на Пиренейском полуострове первые группы людей селились за несколько сотен тысячелетий до Рождества Христова? Об этом свидетельствуют результаты потрясающих исследований последних лет, позволивших сделать сенсационное открытие — обнаружить Homo antecessor в Атапуэрке[3]. Нет необходимости говорить о том, что жизнь этих человеческих существ была самой простой, с минимальными зачатками культуры, как и о том, что историки первобытности определяют древний каменный век — эпоху палеолита — как самый долгий период истории человечества. Древние люди добывали пропитание в основном собирательством, но со временем к нему добавились охота и рыбная ловля, что обогатило их рацион. Их выживание было возможно только в коллективе, постоянных мест обитания не было, так как они должны были кочевать в поисках пропитания. Уже тогда у людей существовали некоторые верования и обряды, отразившиеся в наскальной живописи, например в знаменитой пещере Альтамира в Кантабрии[4].

По мнению специалистов, ок. 5000 г. до н. э. на землях Пиренейского полуострова начинается неолитическая революция. Буквальное значение термина «неолитический» — новокаменный, но главным достижением этой эпохи было зарождение производительного хозяйства. Появились земледелие, в первую очередь возделывание зерновых (полбы, овса, пшеницы), животноводство. Были одомашнены такие животные, как свинья, бык, овца, коза и, возможно, лошадь. Люди научились делать керамические сосуды и изготавливать ткани. Одновременно с ростом численности населения постепенно распространялся оседлый образ жизни. Кроме того, развивается разделение труда и специализация, и, безусловно, наиболее знаковым новшеством становится зарождение политической власти как таковой. Примерно двумя столетиями позднее в испанских землях появляется металлообработка. Первым металлом, который научились выплавлять, стала медь. И одновременно стали создавать мегалитические сооружения и изготавливать особый вид керамики — колоколообразные сосуды. Затем наступила эпоха бронзы, а ей на смену пришло железо. Металлообработка полностью вытеснила изготовление каменных орудий. Динамичное развитие происходило сразу в нескольких сферах — и в хозяйстве, главном образом в агрикультуре, и в системе постоянных поселений. Очевидно, что прогресс в организации жизни древних людей был огромен. Но вместе с тем нельзя забывать, что темп этого развития различался в регионах полуострова: одни заметно опережали других.

Эпоха 1 тыс. до н. э. известна нам гораздо лучше предшествующих, прежде всего благодаря появлению письменных источников. Около 1200 г. до н. э. на полуостров стали переселяться индоевропейцы. С IX в. до н. э. на восточном побережье полуострова и на Балеарских островах появились выходцы из Восточного Средиземноморья. Возможно, что их привлекли богатые месторождения металлов на юге Испании. Первыми на испанской земле высадились финикийцы, которые основали Гадир, а также колонии на средиземноморском побережье Испании. К VI в. до н. э. на полуострове стали селиться греки. Они обосновались в районе современной Каталонии, заселили колонии Эмпорион и Роду. Позже становится заметно влияние карфагенян на Балеарских островах. Присутствие этих народов на полуострове принесло много полезного — новые сельскохозяйственные культуры, гончарный круг, разнообразные техники работы с металлами; на полуострове стали чеканить монету и использовать фонетическое письмо — появился алфавит.

В первом тысячелетии на Пиренейском полуострове жили многочисленные и разнообразные племена. Обычно принято делить их на две крупные группы — кельтов и иберов. Иберы занимали преимущественно восток и юг, а кельты — север и центр. В текстах того времени упоминается множество этнонимов. Напомним самые важные из них: на севере встречаем галаиков, астуров, кантабров и васконов; в центре — вакцеев, веттонов, кельтиберов, карпетанов и лузитанов; на востоке — индигетов, лаэтанов, эдитанов, мастьенов и бастетанов и, наконец, на юге — турдетанов, которые были создателями блестящей культуры почти мифической страны Тартесс. Происхождение этого названия до сих пор остается загадкой — было ли это название области, или города, или реки. Принято считать, что Тартесс был первым государственным образованием на полуострове и занимал все андалусийское побережье. С ним связаны многие археологические свидетельства — ремесленные изделия высочайшего качества, такие, как, например, клад из Эль Карамболо.

Важнейшим событием для всей испанской истории стало вторжение на полуостров армий Рима. Поводом стал конфликт между Римской (тогда еще) республикой и Карфагеном, который к середине III в. до н. э. занял Пиренейский полуостров. Римляне смогли захватить ключевые для Карфагена города — Новый Карфаген и Гадес. Добившись такого важного успеха, римляне, занимавшие первоначально прибрежные зоны на востоке и юге, решили подчинить своей власти весь полуостров. Они смогли достичь этого через 200 лет — в I в. до н. э., поскольку неоднократно сталкивались с сильным противодействием местных племен, как, например, восстание Вириата, вождя лузитанов, убитого в 139 г. до н. э., или противостояние с кельтиберским городом Нуманция, закончившееся его капитуляцией в 133 г. до н. э.[5], или, уже в последние десятилетия I в. до н. э., восстание кантабров и астуров, которое подавил в 19 г. до н. э. Октавиан Август. Причины, побуждавшие римлян подчинять своей власти Пиренейский полуостров, были как экономического, так и военно-стратегического характера. Провинция Испания снабжала метрополию прежде всего металлами, но также отправляла в Рим солдат и рабочую силу. Именно римляне стали использовать название «Испания» — Hispania применительно ко всей территории Пиренейского полуострова, и именно от этого слова произошло современное название страны (Espcinci в кастильском языке, или Espanya в каталанском).

Испания стала частью могущественной империи с центром в величайшем городе эпохи — Риме. Римская Испания сначала делилась на две провинции — Ближнюю Испанию и Дальнюю. Позже она стала более дробным конгломератом областей, появились провинции: Тарраконская, Карфагенская, Галлеция, Лузитания, Бетика, Мавритания Тингитанская, располагавшаяся в Северной Африке, и, последней — Балеарика. Рим очень активно эксплуатировал месторождения металлов, которые считались собственностью государства. Приведем весьма красноречивый пример: в горнодобывающем регионе около Нового Карфагена, где были месторождения серебра и олова, работало 40 тыс. человек, которым выплачивалось вознаграждение в размере около 25 тыс. драхм ежедневно. Другим важным промыслом было рыболовство, развивавшееся на атлантическом побережье Андалусии. Очень значительных объемов достигала работорговля.

Общество, состоявшее из лично свободных людей, делилось на две страты — «знатных» (honestiores), т. е. господствующих, и «простых» (humiliores), народных слоев. И также существовало очень четкое деление на римских граждан и тех, кто не обладал статусом гражданина. Оно сохранялось до 212 г., когда император Каракалла наделил всех своих подданных правами римского гражданства.

Римское наследие имело огромное значение для испанской истории. Латинский язык вошел в повсеместное употребление и стал господствующим на полуострове, именно от него произошло большинство разговорных языков в испанских землях. Единственный язык, который сохранился от доримской эпохи, — это баскский, его продолжали использовать на территории современных Страны Басков и Наварры.

Города переживали период быстрого роста, особенно такие центры, как Цезаравгуста, Барцинона, Тарракона, Толет, Лук Августи, Астурика Августа, Сагунт, Валенция, Новый Карфаген, Норба, Эмерита Августа, Кордуба, Гиспалис, Картеа, Малака, Гадес. Появились органы муниципального самоуправления в виде советов — курий, а также городские должностные лица, самыми значительными были дуовиры и эдилы. И одновременно на территории римской Испании складывается разветвленная сеть дорог, которая послужила основой для путей сообщения последующих эпох. Упомянем здесь в качестве примера знаменитую «Виа де ла Плата»[6]. Тогда же происходит восприятие институтов римского права, следы влияния которого отчетливо различимы и в современной юридической системе Испании. А что уж говорить о руинах общественных построек римской эпохи — акведуков, крепостных стен, мостов, храмов, театров, амфитеатров и триумфальных арок? И в наши дни путешественники могут видеть остатки римских сооружений, впечатляющие своим размахом, — крепостные стены в Луго, акведук в Сеговии, театр в Мериде и амфитеатр в Италике, а также триумфальные арки в Рода де Бера и Мединасели. В провинции Испания родились многие знаменитые римляне — император Траян, писатели Сенека, Лукан, Квинтилиан, Марциал, автор трактата по агрономии Колумелла и географ Помпоний Мела.

При римлянах начинается проникновение христианства на Пиренейский полуостров. Новому вероисповеданию суждено было стать одной из самых важных составляющих в истории этих земель. Сначала распространение христианства шло очень медленно, потому что его приверженцы подвергались гонениям. Но к концу III в. христианская Церковь уже прочно утвердилась во многих областях. Медиоланский эдикт императора Константина позволил ей после 313 г. избавиться от преследований. Здесь можно вспомнить о церковном соборе, который прошел в начале IV в. в городе Эльвира, неподалеку от Гранады, где присутствовали 37 епископов. В конце этого столетия император Феодосий I провозгласил христианство официальной религией империи. В истории Церкви известны многие имена испанцев, исповедовавших христианство в первые века нашей эры, — мученики рубежа III–IV вв. Хусто и Пастор, Евлалия Эмеритская, епископ Осий, историк Орозий, поэт Пруденций. И здесь же происходили первые расколы христианской общины из-за разного понимания вероучения — в IV в. епископ Авилы Присциллиан был осужден и казнен за свои неортодоксальные взгляды[7]. Присциллианство, однако, пережило своего основателя, и, несмотря на обвинения в использовании магии, манихействе, было довольно распространено в провинциях Галлеция и Лузитания.

Римская империя, пережив тяжелый кризис в III в., в конце концов перестала существовать в 476 г. Главной причиной этого крушения стали внутренние проблемы — политические, военные, социальные и экономические. Но не последнюю роль сыграло давление извне на границы империи, которое оказывали так называемые варвары; большинство из них составляли германские племена. В начале V в., в 409 г., Испания пережила варварское вторжение: свевы и вандалы (германская группа), а также аланы (ираноязычный народ) захватили некоторые области провинции. Видимо, чтобы изгнать этих завоевателей, Рим заключил в 416 г. соглашение с вестготами, которые пришли в Испанию как федераты империи. Свевы все же удержали за собой часть завоеванного и осели на северо-западе полуострова, в Галлеции. Вестготы обосновались на юге Франции. После падения империи в этих областях сложились Королевство свевов и Вестготское королевство с центром в Тулузе. В начале VI в., после поражения вестготов в битве при Вуйе (Пуатье) в 507 г. от франкского короля Хлодвига, произошло перемещение Вестготского королевства с юга Франции на Пиренейский полуостров. Позже, при императоре Восточной Римской империи Юстиниане I (527–565), который пытался восстановить империю на Западе, на юге полуострова появилась область под управлением Константинополя.

Вестготы поселились главным образом в центральных областях, на плоскогорье (Месете), где преобладало зерновое земледелие и одновременно была низкая плотность населения и мало городов. Но вестготы всегда оставались меньшинством среди испано-римского населения. Это не помешало им установить военное и политическое господство. Центр Вестготского королевства переместился из Тулузы в Толедо. В правление короля Леовигильда происходит укрепление власти вестготов во всей Испании. В 585 г. после поражения короля Мирона прекратило свое существование Свевское королество. Леовигильд провел несколько удачных военных походов против васконов и построил в их землях крепость Виторию. Но у короля были серьезные разногласия с сыном Герменегильдом, принявшим католическое исповедание христианства, что означало разрыв с арианством, которого придерживались вестготы. В 589 г. при сыне и наследнике Леовигильда Рекареде удалось достичь единства в вере: на III Толедском соборе было объявлено, что вестготы отвергают арианскую ересь и принимают догматы Никейского и Халкидонского соборов. В первые десятилетия VII в. весь полуостров был под властью вестготов: при короле Свинтиле с побережья Средиземного моря были вытеснены византийцы. Вестготские правители, которые первоначально именовали себя королями готов (reges gottorum), стали титуловаться как короли Испании (reges Hispaniae), потому что теперь господствовали над всей территорией бывшей римской провинции, хотя в отдельных областях и остались непокоренные племена, в частности васконы продолжали сопротивляться вестготам. Последний шаг в направлении унификации земель королевства был сделан в середине VII в. при короле Рецесвинте, когда в 654 г. было объявлено о вступлении в силу законов, собранных в «Книге приговоров», более известной под названием «Фуэро Хузго». Эти законы основывались на римском праве. В этом своде норм провозглашалось правовое единство вестготов и испано-римлян, которые по-прежнему численно намного превосходили германцев.

Эпоха господства вестготов, безусловно, самым непосредственным образом связана с античностью и с римским наследием. Вестготы были одним из тех германских племен, которые испытали очень сильное влияние Рима: они, например, перешли полностью на использование латинского языка. В некоторых аспектах, как в материальной культуре, так и в духовной, по сравнению с предшествующей эпохой был заметен регресс. Хозяйственная и экономическая активность снизилась, что особенно сказалось на горном деле и на торговле. В вестготской Испании сельский мир, безусловно, господствовал над городским, который переживал упадок. Социальная структура довольно точно воспроизводила римскую схему. Господствующий класс составляли старая римская аристократия и вестготская знать, им принадлежали значительные земельные владения. Простонародье состояло из горожан (ремесленников и мелких торговцев) и крестьян, большинство из которых в качестве колонов трудились на землях крупных землевладельцев, как светских, так и церковных. Сохранялась и страта рабов (servi), по-видимому, постоянно сокращавшаяся. Время от времени сельский мир сотрясали мощные потрясения, как, например, вооруженное восстание «простецов» в округе Кордовы в правление Леовигильда. Также весьма вероятно, что среди сельского населения, особенно на северо-западе, была очень распространена ересь присциллианства, которая была очень понятна в первую очередь неимущим, тем, кто находился в социально приниженном положении. Одновременно в вестготском обществе начали появляться элементы, которые позже стали отличительными чертами феодальной системы. По мере ослабления всего, что относилось к сфере публичного, на первый план выходили личные отношения, социальные связи персонального характера. К королям были приближены в первую очередь «верные» (fideles regis) и гардинги, своего рода вассалы. У высшей знати также были свои доверенные люди — буцелларии и сайоны. Постоянно росла власть крупных землевладельцев над колонами, жившими на их землях, что говорило о зарождении нового порядка — сеньориального.

Культура Вестготского королевства, пропитанная духом римской традиции, была тем не менее полностью религиозной. И наиболее выдающиеся ее представители принадлежали к Церкви. Для того чтобы обеспечить высокий уровень знаний клира, были организованы школы при епископских кафедрах, из которых следует упомянуть Толедо, Севилью и Сарагосу. А среди тех, кто пользовался наибольшим уважением современников, были Браулион Сарагосский, Евгений Толедский, Фруктуоз из Браги, Юлиан Толедский, Валерий из Бьерсо. Самым знаменитым был, без сомнения, Исидор Севильский (между 560 и 570–636 гг.). Получивший образование в школе, основанной его братом архиепископом Леандром, Исидор создал множество трудов — от исторических хроник до теологических трактатов и посланий, образцов высокого литературного стиля. Помимо этого, Исидор развивал политическую теорию своего времени, в соответствии с которой власть духовная должна была стоять выше власти мирской. Но наибольшую славу Исидору Севильскому принесли, конечно, «Этимологии». Этот труд, составленный с целью сохранить наследие античного мира, принято трактовать как первую христианскую энциклопедию. «Этимологии» оказали огромное влияние на всю Европу в последующие столетия.

Тем не менее вестготская монархия имела очень шаткую основу. Король получал власть не по наследству, а в результате выборов, в которых участвовала знать. В постановлении IV Толедского собора сказано, что выбрать нужно «гота родом и благопристойного нравом». Однако многие монархи добивались того, чтобы трон переходил по наследству их сыновьям, обычно провозглашая их своими соправителями заранее. Но, с другой стороны, это не гарантировало от попыток насильственного свержения правителей, очень частых в истории вестготской Испании. Можно ли на этом основании говорить, что особой, специфической характеристикой Вестготского королевства был, используя слова франкского хрониста Фредегара, «готский порок низложения королей»? Короли, власть которым дарована Богом, согласно господствующим представлениям эпохи, правили, опираясь на свое окружение, куда входили люди, пользовавшиеся личным доверием правителя. Из них состояла Дворцовая служба. Кроме того, существовали еще два института, обладавших большим влиянием, — Королевский совет и соборы. Королевский совет состоял из богатой родовой знати (магнатов) — советников короля. Соборы были собранием иерархов церкви, но в вестготский период они играли важнейшую роль в политической структуре, и не только из-за тех решений, которые принимались на соборах, но потому, что созывались по воле короля. Что касается территориального деления королевства, то основной единицей были округа, унаследованные от римской эпохи. Во главе каждого из них стоял герцог (dux).

Последние десятилетия VII в. и начало VIII в. были временем кризиса для вестготской Испании. Эпидемия чумы, унесшая много жизней в 693 г., и череда неурожайных лет стали причиной роста преступности и общего упадка общественных нравов. Многие крестьяне, стремясь уйти от фискального гнета, покинули свои участки. Тяжелому преследованию подверглось иудейское население. Вестготское королевство едва не распалось, когда в конце VII в. герцог Павел, правивший в Септимании, поднял мятеж и провозгласил себя королем. Но особенно заметен был кризис в окружении королей: за королевский трон боролись два знатных рода — потомки и родня Хиндасвинта и Вамбы, двух правителей второй половины VII в. Эта распря превратилась в настоящую гражданскою войну, что стало благоприятным обстоятельством для вторжения мусульман.

Спустя всего несколько лет после битвы при Гвадалете большая часть земель бывшей римско-готской Испании оказалась под властью мусульман. Эту область арабы назвали аль-Андалус. Почти весь Пиренейский полуостров, за исключением небольшой его части, стал частью мира ислама, что означало приход сюда множества новшеств и в сфере социально-экономической жизни, и в религии, и в культуре. Аль-Андалус достиг наивысшего материального и культурного расцвета в Х в., что совпало с периодом Кордовского халифата Омейядов. В первые десятилетия следующего, одиннадцатого столетия начался серьезный кризис, который привел к краху халифата и распаду аль-Андалуса на несколько небольших политических образований — тайф, управлявшихся эмирами.

Завоевание Испании оказалось очень успешной и быстрой военной кампанией для мусульман. Предводители мусульманских войск — Тарик ибн Зийад и Муса ибн Нусайр, организовали в течение 711–714 гг. несколько крупных победоносных походов в долину Эбро и в северную часть плоскогорья Месеты, воспользовавшись теми римскими дорогами, которые вели с юга на север. В наиболее важных крепостях они оставляли гарнизоны. Они почти не встретили военного сопротивления со стороны римско-вестготского населения. А многие представители местной знати сочли за лучшее заключить с ними соглашение. Так поступил аристократ из мурсийской области по имени Теодомир: он признал мусульман в обмен на сохранение его власти в управляемой им области. Не следует также забывать, что мусульмане считали христиан «народом Писания» и были терпимы к сохранению ими вероисповедания и поддержанию культа. Иудейское население, подвергавшееся притеснениям в правление последних вестготских королей, выступало на стороне мусульманских завоевателей.

Однако в стане победителей также существовали разногласия — постоянная вражда между арабскими и берберскими племенами, между аристократическими родами арабов, в частности кайситами и йеменцами. Спустя всего несколько лет после завоевания аль-Андалуса вспыхнуло восстание берберов, которые возмутились своим подчиненным положением по отношению к арабам. Для того чтобы подавить это выступление, в аль-Андалус прибыли военные отряды сирийцев, которые, выполнив свою задачу, остались в испанских землях, поселившись в основном на юге. Но несмотря на все эти неурядицы, мусульмане продолжали организовывать военные экспедиции к северу от аль-Андалуса, за пределы завоеванной ими территории. В 720 г. они взяли Нарбону, однако в 722 г.[8] неожиданно потерпели поражение в битве при Ковадонге, названной так по названию пещеры в Астурийских горах, где произошло это столкновение. Позже, в 732 г., франкское войско под командованием Карла Мартелла одержало крупную победу над мусульманами при Пуатье. Это событие положило конец мусульманской экспансии на территорию христианской Европы на западе.

С 716 г. резиденция наместника располагалась в Кордове, куда халиф из Дамаска назначал эмиров. За период 714–756 гг., когда аль-Андалус подчинялся халифату, сменилось примерно 20 эмиров. В середине VIII в. в исламском мире произошли большие перемены. Род Омейядов, занимавший высшее положение в халифате, был свергнут и уничтожен Аббасидами, которые перенесли резиденцию халифа в Багдад. Одному из Омейядов удалось спастись, он бежал в Испанию и, после ожесточенной распри, смог провозгласить себя эмиром аль-Андалуса в 756 г. Именно с правления Абд ар-Рахмана I (756–788) из рода Омейядов принято начинать историю Кордовского эмирата как самостоятельного мусульманского государства на Пиренейском полуострове. С этого момента кордовские эмиры перестали быть наместниками халифов в аль-Андалусе.

В следующие полтора столетия власть мусульман на полуострове значительно укрепилась. Только горные области на севере полуострова оставались неподконтрольными эмирам. Там, преодолевая трудности местных условий, продолжали жить как издавна обосновавшиеся племена — галаики, астуры, кантабры и васконы, так и готы, бежавшие от мусульманского вторжения.

Аль-Андалус связывали с мусульманским миром прочные экономические связи, что давало немало преимуществ. Одновременно в Испанию проникали и некоторые элементы, характерные для социальных систем Востока. И постоянно росло число местных жителей-христиан, которые принимали ислам. При этом важную роль играли те налоговые послабления, которые можно было получить таким образом — избежать дополнительного налога (джизья), который платили христиане. Постоянные контакты, не прерывавшиеся между аль-Андалусом и другими мусульманскими землями, способствовали тому, что в мусульманской Испании были восприняты все важнейшие культурные достижения средневекового исламского мира. Символом процветания аль-Андалуса стала Кордовская Большая мечеть, сооружение которой началось в правление Абд ар-Рахмана I.

В период существования независимого Кордовского эмирата мусульмане организовали несколько военных экспедиций на север полуострова, главной целью которых было не допустить продвижения христиан на юг и юго-восток. Маршруты большинства походов шли через земли в верхнем течении р. Эбро. Часть столкновений закончились победой над христианами, как, например, в сражении при Моркуэре в 865 г.; в других случаях мусульманам приходилось отступать, как при Альбельде в 860 г. В эти десятилетия аль-Андалус переживал и значительные внутренние трансформации. Между центральной властью в Кордове и правителями приграничных территорий — марок, центры которых располагались в Сарагосе, Толедо и Мериде, часто происходили столкновения. Кроме того, возникали социальные конфликты в отношениях с мулади — так именовали обращенных в ислам, и с мосарабами[9] — христианами аль-Андалуса. Первые признаки этой напряженности появились в правление эмира Хишама I (788–796), когда в аль-Андалусе стала утверждаться маликитская доктрина, которая в конце концов стала основной в мусульманской Испании. В начале IX в., во время пребывания у власти аль-Хакама I (796–821), произошло несколько крупных восстаний. Первым из них стал мятеж в Толедо (так называемый «День рва») в 807 г. Несколько лет спустя, в 818 г., в Кордове вспыхнуло восстание в аррабале[10], располагавшемся на левом берегу Гвадалквивира, напротив Большой мечети и Алькасара. Оно было подавлено с очень большой жестокостью, поразившей современников.

В правление Абд ар-Рахмана II (821–852) на первый план вышли столкновения с мосарабами. Некоторые лидеры местных христианских общин, упомянем здесь имена Павла, Спераиндео и Евлогия, выступили против слишком масштабной, по их мнению, арабизации, которая угрожала поглотить латинскую культуру испанских христиан. Они считали, что для противодействия наступлению неверных можно и нужно даже идти на мученическую смерть. В 844 г. на побережье неподалеку от Севильи и от Лиссабона высаживались отряды викингов. Во второй половине IX в. при эмире Мухаммаде I (852–886) правители приграничных территорий вновь восстали против центральной власти. В землях современной Эстремадуры лидером восстания стал мулади Ибн Марван по прозвищу Галисиец, он очень успешно действовал против кордовских отрядов, посланных для усмирения мятежа. Но самой сложной была ситуация в Северной марке (земли современного Арагона), где у власти находился местный благородный род Бану Каси, происходивший от вестготов, принявших ислам. Могущество Бану Каси было настолько велико, что один из ее представителей — Муса ибн Муса — именовался ни больше ни меньше как «третьим королем Испании». Самым масштабным и длительным восстанием было выступление мулади, начавшееся в 879 г. под предводительством Умара ибн Хафсуна. Несколько лет спустя после начала восстания он обратился в христианство, что привлекло в ряды его армии множество мосарабов, недовольных усилением давления на христианскую общину.

Картина политической и общественной жизни аль-Андалуса, которую можно было наблюдать в последние годы IX в. и в начале Х в., когда последовательно правили эмиры аль-Мунзир (886–888) и Абд Аллах (888–912), была довольно мрачной. Помимо конфликта с Умаром ибн Хафсуном, который все нарастал, и противостояния с наместниками в приграничных областях, которые фактически превратились в независимых правителей, продолжали возникать новые очаги недовольства и мятежа, на которые влияли как этнические факторы, так и социальные, и политические. Но эта сложная ситуация, в которой начиналось правление Абд ар-Рахмана III в 912 г., радикально изменилась очень быстро. На какое-то время Абд ар-Рахману III удалось повсеместно подавить или уладить внутренние конфликты. Придворный поэт Ибн Абд Раббихи сочинил хвалебные стихи, прославляя военные подвиги нового эмира:

Одновременно Абд ар-Рахман III решил отправить несколько военных экспедиций на север, против христиан, которые, воспользовавшись неурядицами в аль-Андалусе, значительно расширили свои владения на севере Месеты и достигли берегов реки Дуэро. Наиболее серьезным успехом мусульманского войска стала победа в битве в долине Хункера, неподалеку от Памплоны, в 920 г. Кроме того, внимания Абд ар-Рахмана III потребовала ситуация в Северной Африке, где появилась новая грозная опасность — Фатимиды, придерживавшиеся шиитского толка, которые претендовали на объединение всего мира ислама под своей властью.

Но самым важным достижением Абд ар-Рахмана III в этот период была победа над восставшими областями с центром в Бобастро, где наследники Умара ибн Хафсуна после его смерти в 918 г. продолжали выступления против центральной власти. В 928 г. Бобастро пал. Было решено не только разрушить крепость, но и перевезти тело Умара ибн Хафсуна в Кордову, где его выставили распятым на всеобщее обозрение.

В 929 г. Абд ар-Рахман III принял решение провозгласить себя халифом. В письме, разосланном наместникам, сообщалось: «Нам угодно, чтобы впредь нас величали Глава всех верующих[12] и чтобы во всех письмах, которые бы составлялись от нашего имени или адресовались нам, использовалось такое обращение». Это был очень важный шаг, который предполагал радикальный разрыв, в данном случае именно религиозный, с Багдадскими халифами. В то же время Абд ар-Рахман III принял титул «воин за веру Аллаха». Непросто разобраться в мотивах, побудивших Абд арРахмана III провозгласить себя халифом. Возможно, это должно было стать символом триумфа, огромных успехов, которых правитель достиг за прошедшие годы. Но можно видеть в этом жесте стремление продемонстрировать свою сильную позицию перед лицом возникших угроз, наиболее существенной из которых было укрепление власти Фатимидов в Северной Африке.

В дальнейшем Абд ар-Рахман III действовал столь же успешно, добившись подчинения приграничных областей. Особенно трудно пришлось кордовским отрядам в Толедо, куда они вошли в 932 г., и в Сарагосе, которая сдалась в 937 г. Халиф также смог замедлить наступление христиан, против которых он организовал несколько победоносных военных кампаний, как, например, так называемый «поход на Осму» 934 г. Тем не менее случались и военные неудачи: в 939 г. Абд ар-Рахман III потерпел крупное поражение у Симанкаса. Но оно не привело к изменению границ между аль-Андалусом и христианскими королевствами. И более того, некоторые короли выказывали ему свою покорность: так, Санчо I, правивший в Леоне, отправился в 958 г. в Кордову, чтобы личный врач халифа излечил его от ожирения. На севере Африки Абд ар-Рахман III смог укрепить свои позиции, во многом благодаря завоеванию Сеуты в 931 г. Кордовский халиф обменивался посланиями и дипломатическими миссиями как с византийским императором, так и с императором Священной Римской империи, недавно возникшей. Абд ар-Рахман III приказал построить к западу от Кордовы новую резиденцию халифа — Мадина аз-Захра, роскошный дворцовый комплекс.

Абд ар-Рахману III наследовал его сын аль-Хакам II (961–976). Его довольно краткое правление прошло почти без потрясений, в аль-Андалусе установился прочный мир. Его нарушили лишь норманны, дважды появившиеся у берегов мусульманской Испании — в 966 г. у Лиссабона и в 971–972 гг. С христианами почти не было столкновений, но было решено восстановить крепость Гормас, что серьезно усиливало позиции мусульман на границе. За эти годы в Кордове побывало несколько посольств от графов Барселоны и Кастилии. Фатимиды установили свое правление в Египте и, как следствие, практически совсем отступили в Магрибе. И более того, андалусскому военачальнику Галибу удалось вернуть под протекторат Омейядов всю западную часть Северной Африки.

В правление аль-Хакама II аль-Андалус переживал высочайший подъем культуры и искусства, очень заметно повлиявший прежде всего на столицу халифата Кордову. Известно, что аль-Хакаму удалось собрать громадную библиотеку, число книг в которой достигало 400 тыс. томов. В области искусства наиболее значительным достижением тех лет стало создание в Большой мечети Кордовы великолепного михраба[13]. Конструктивной особенностью его архитектуры считаются нервюрные своды, а кроме того, он отличается пышностью декоративного убранства, а в его оформлении были использованы самые дорогие материалы того времени.

При преемнике аль-Хакама II, Хишаме II (976—1009), ситуация в аль-Андалусе изменилась радикально. Поскольку новый халиф был еще ребенком, власть оказалась в руках его воспитателя — Ибн Аби Амира, начавшего свою карьеру во дворце со скромной должности переписчика. Со временем амбициозный Ибн Аби Амир стал полновластным повелителем страны, а Хишам II оставался лишь номинальным правителем. Период, когда фактически власть была в руках Ибн Аби Амира и его наследников, принято называть амиридским. С 978 г. Ибн Аби Амир стал хаджибом, что можно было бы сравнить с назначением на должность премьер-министра. И в этом же году он отдал приказ о начале строительства в окрестностях Кордовы дворцового комплекса Медина Захира, где разместились все центральные ведомства аль-Андалуса. Тремя годами позже, в 981 г., Ибн Аби Амир удостоился почетного титула — Победитель во имя Аллаха (аль-Мансур би-Ллах), и от арабской версии этого титула произошло имя, под которым он стал известен в христианских землях, — Альмансор (Альманзор).

Альманзор, опиравшийся на поддержку в первую очередь берберов, начал осуществлять политику популистского характера. Он демонстрировал свое благочестие и приверженность строгому соблюдению вероучения, и, возможно, именно по его приказу была уничтожена значительная часть библиотеки аль-Хакама II. Главной основой его власти была армия, и поэтому иногда его правление характеризуют как настоящую военную диктатуру. Альманзор организовал множество крупных военных кампаний против христиан. Назовем несколько наиболее важных и успешных для мусульман: в 985 г. была взята и разграблена Барселона, в 988 г. разрушены монастыри Саагун и Эслонса в землях Леонского королевства, в 997 г. мусульмане вошли в Сантьяго-де-Компостела, центр почитания апостола Иакова на месте его захоронения, а в 1002 г. мусульманская армия разорила монастырь Сан-Мильян-де-ла-Коголья. Но спустя несколько дней после этого события Альманзор умер, или, как писали христианские авторы, «был отправлен в ад».

Сын Альманзора, Абд аль-Малик (1002–1009), унаследовал должность отца. За время своего короткого правления он смог сохранить военное преобладание аль-Андалуса, совершив несколько победоносных походов в земли христиан. Однако на следующий год после его смерти, в 1009 г., правление Амиридов прекратилось. Тогда же отрекся от власти Хишам II, а в аль-Андалусе начался период междоусобицы — фитны, завершившийся несколько лет спустя исчезновением Кордовского халифата.

Аль-Андалус в экономическом отношении был неотъемлемой частью исламского мира. Это означало, что экономическое развитие мусульманской Испании было гораздо более динамичным, чем в той части страны, которая оставалась под властью христиан. Наиболее характерной чертой этой экономики была огромная роль городов — крупных центров ремесла и торговли. В конечном итоге, как тонко заметил французский историк М. Родинсон[14], «и Коран, и Сунна считают достойным делом экономическую активность, стремление к прибыли, торговлю и даже рыночное производство». В то же время огромное, жизненно важное значение сохраняло сельское хозяйство. Климатические условия аль-Андалуса были очень благоприятны и, по свидетельству историка аль-Рази, урожаи разных культур собирали круглый год. Наиболее плодородные зоны располагались в речных долинах, и в первую очередь по берегам Гвадалквивира. Не следует также забывать, что абсолютное большинство жителей аль-Андалуса, около 75 %, были заняты аграрным трудом. Среди возделываемых культур первое место занимали зерновые (пшеница и ячмень, а также рожь, просо и овес), виноград (вопреки кораническому запрету на вино) и олива, т. е. привычные для региона культуры. Кроме того, бесспорно, что в сфере аграрной техники сохранялись и продолжались римские традиции, что показывают и способ упряжки волов, и двуполье. Однако арабы принесли и некоторые новшества, в первую очередь в организации орошения, для которого активно использовали водяные колеса. Только в долине Гвадалквивира в Х в. было около 5 тыс. водяных колес. Очень значительный подъем переживало садоводство, иногда даже говорят о «зеленой революции» в аль-Андалусе. Но самым важным новшеством следует считать расширение списка сельскохозяйственных культур: при мусульманах в Испании начали возделывать рис, цитрусовые, сахарный тростник, пальмы, хлопок, баклажаны, шафран. Большое распространение получает выращивание душистых и лекарственных трав, овощеводство и цветоводство. В аль-Андалусе также начали разводить тутового шелкопряда и производить шелк.

В животноводстве наиболее распространенными видами были овцы и козы, получило развитие разведение лошадей, необходимых для военных действий, а также мулов, использовавшихся в основном как тягловая сила. А свиноводство, напротив, сошло на нет из-за религиозных ограничений. Сохраняли свое значение охота и рыболовство. Новый импульс для развития получила металлургия. Больше всего добывали железо, свинец, киноварь, медь и олово. Методом промывки добывали золото в реках Сегре, Тахо, Хениль и Дарро, существовала и добыча драгоценных камней. Другие природные ресурсы, которые широко использовались в аль-Андалусе, — это древесина таких пород, как дуб, каштан, сосна, а также соль, мрамор, строительный камень.

Центрами экономической жизни в аль-Андалусе были города. Многие существовали еще с античности, а некоторые были основаны мусульманами, например Альмерия, Мадрид, Калатаюд. Несомненно, самым крупным и процветающим городом аль-Ан-далуса была Кордова, которая по численности населения, возможно, была самым большим городом на Западе. Немецкая монахиня Гросвита назвала ее «украшением мира». В Х в. ее население оценивается примерно в 100 тыс. жителей. Кордова была политическим центром аль-Андалуса, где располагалась резиденция эмира, позже халифа, а также дома и дворцы всей политической элиты. В Кордове было множество аррабалей, но центром городской жизни оставалась медина, где располагались главные элементы городской структуры — алькасар, Большая мечеть и рынок. Помимо сосредоточения торговой и ремесленной деятельности, Кордова был местом, где постоянно проходили литературные конкурсы и разнообразные игры и состязания — конные бега, бои между разными животными. Существовали в городе и специализированные рынки, на одном из них продавали рабов, был также и особый книжный рынок. В Кордове проживали представители трех религий — мусульмане, христиане и иудеи. И в одном районе, нередко неподалеку друг от друга, могли располагаться мечеть, церковь и синагога. В окрестностях города располагались многочисленные альмунии, сочетавшие в себе функции загородной резиденции и крупных хозяйств по производству аграрной продукции.

Первое место в ремесленном производстве аль-Андалуса занимал текстиль. Самыми знаменитыми производителями тканей были кордовские мастерские, находившиеся под контролем центральной власти. Наиболее важным было производство шелковых тканей и парчи, а также льняных тканей в Сарагосе. Не менее развито было кожевенное дело, производство стекла, бумаги (главным образом в Хативе), керамики, оружия (особенно славились мастерские Кордовы, Малаги и Толедо), также ювелирное дело (изделия из золота, серебра, слоновой кости и драгоценных камней).

Торговля была очень развита в исламском мире. В торговом обороте аль-Андалуса использовались две монеты — золотой динар и серебряный дирхем. В городах торговля концентрировалась на рынках, которые представляли собой настоящие лабиринты из улочек, образованных лавками, и каждая из таких улочек специализировалась на торговле одним определенным продуктом. Были также и крытые торговые ряды, специализировавшиеся на торговле ценными предметами. Наконец, на рынках размещались специальные постройки для хранения товаров и постоялые дворы для торговцев. За порядком на рынке следил альмотасен, который был уполномочен не только разбирать конфликты, но и приводить принятые решения в исполнение. Купцы аль-Андалуса вели активную внешнюю торговлю, прежде всего с другими мусульманскими странами, но также и с христианской Европой. В аль-Андалус из Африки шел экспорт суданского золота и продажа чернокожих невольников, а с Ближнего Востока — специй и предметов роскоши. Христианам из аль-Андалуса продавали сельскохозяйственную продукцию, а покупали у них кожу, металлы и оружие.

Население аль-Андалуса было очень неоднородным. Большинство составляли мусульмане, которые частично принадлежали к арабским и берберским племенам, а частично к потомкам мулади, т. е. тех жителей вестготской Испании, которые приняли ислам. Мусульмане обязаны были платить десятую часть своего движимого имущества в качестве закята[15]. Наиболее привилегированной группой было арабское меньшинство. Арабизированные берберы (они переняли арабский язык и культуру) хотя и были более многочисленной группой, но в целом занимали более низкое положение. Завоеватели установили в некоторых сферах социальной жизни свои обычаи; так, постоянно сохранялась и поддерживалась роль племенной структуры и связанная с ней эндогамия. Что касается испано-готов, принимавших ислам, то их число постоянно росло, достигнув к 1000 г. 75 % всего населения. Также часть мусульманского населения составляли чернокожие выходцы из Судана и сакалиба[16] — бывшие рабы родом из Восточной Европы, которых стало особенно много во времена Абд арРахмана III.

Немусульманское население именовались зимми, т. е. плательщики подати, и этот термин употреблялся применительно к мосарабам, т. е. христианам, и к иудеям. Их положение было значительно тяжелее, чем у мусульман: они должны были платить как личную подать — джизью, так и поземельный налог — харадж. Наконец, заметную долю населения аль-Андалуса составляли рабы, имевшие очень разное происхождение, — это были и военнопленные, захваченные в походах против христиан на севере полуострова или в пиратских рейдах по Средиземноморью, и проданные в рабство выходцы из Африки или Восточной Европы.

С точки зрения социальной иерархии в аль-Андалусе существовал резкий разрыв между группами хасса — аристократией, состоявшей из родов древнего арабского происхождения, обладавшей крупными земельными владениями и очень значительным влиянием в политической сфере, и амма, т. е. простонародьем, как городским, так и сельским. И в знаменитом «восстании аррабаля» в Кордове в начале IX в. главную роль играли именно представители амма.

Политическая организация социума в аль-Андалусе имела теократический характер, поэтому какое-либо разделение между светской и духовной властью отсутствовало. В период эмирата аль-Андалус был полностью независим от восточного халифата политически, но одновременно признавал его духовное главенство. После провозглашения Абд ар-Рахмана III халифом аль-Анда-лус полностью вышел из-под власти аббасидских халифов. Не следует забывать, что халиф является и духовным, и политическим лидером общины верующих в исламе. Он предстоял на пятничной молитве, был судьей последней инстанции, мог чеканить монету со своим именем и был главнокомандующим войска.

Следующую ступень в административной иерархии занимал хаджиб, управлявший делами дворца и личной казной халифа, своего рода премьер-министр. Хаджиб возглавлял одновременно управление двором халифа и важнейшие общегосударственные ведомства — Канцелярию и Казну. Ниже хаджиба стояли визири, эта должность в аль-Андалусе имела меньшее значение, чем в других мусульманских странах. Число визирей менялось со временем, достигнув в правление Абд ар-Рахмана III шестнадцати персон.

Самыми главными ведомствами в центральной администрации были Канцелярия и Казна. Канцелярия отвечала за оформление официальной документации. Казна должна была собирать с мусульман закят, а с иноверцев — джизью и харадж. Под контролем Казны были также и экстраординарные доходы, такие, как, например, дань, присылаемая христианскими правителями, или экстраординарные платежи, которыми время от времени облагали все население для финансирования, как правило, военных расходов. Все указывает на то, что доходы Казны очень выросли в период халифата. Суд в аль-Андалусе вершили кади — судьи; от тех, кто занимал эту должность, требовались обширные познания в вопросах веры, а также безупречная репутация. Самым авторитетным судьей был кади Кордовы. Авторитет кордовских судей был настолько велик, что один из них, Саид аль-Баллути, решился выступить с увещанием, адресованным не кому-нибудь, а самому Абд ар-Рахману III. Армия аль-Андалуса состояла как из рекрутов, набиравшихся по призыву, так и из иноземных наемников, а также добровольцев. Конница была более многочисленна, чем отряды пехотинцев. В военной иерархии следующий после халифа пост занимал эмир, а ниже его шли каиды, командовавшие крупными военными соединениями. Также большую роль в аль-Андалусе играл военный флот, особенно со времени правления Абд ар-Рахмана III. Наиболее значительными в военном отношении гаванями были Альхесирас, Альмерия-Печина, где располагались верфи для строительства военных судов, и Тортоса.

Вся территория аль-Андалуса делилась на округа — коры. Большинство кор именовались по названию города, выполнявшего роль местного административного центра: Севилья, Эльвира (Гранада), Альхесирас, Хаэн, Райа (Малага), Кармона, Эсиха и т. д. Коры, в свою очередь, делились на районы — иклим. Число округов со временем росло. Так, например, в 931 г. появилась африканская кора, центром которой была недавно завоеванная Сеута. Во главе кор стояли наместники — вали.

Ислам в переводе с арабского языка означает предание себя, подчинение Богу. В мире ислама мечеть была центром духовной жизни. В Больших мечетях городов верующие собирались на общую пятничную молитву. В Большой мечети Кордовы после такой молитвы и еженедельной проповеди зачитывались официальные распоряжения эмиров и халифов. Как и все мусульмане, жители аль-Андалуса принимали полностью основы вероучения, налагавшие на верующих ряд обязательств, одним из которых было паломничество — хадж — в Мекку. Жизнь мусульман аль-Андалуса подчинялась также годичному циклу праздников и связанных с ними постов, общих для всего исламского мира, главным из которых был Рамадан.

Общеизвестно, что интеллектуальная культура и религиозная вера в аль-Андалусе были неразрывно связаны. Утверждение в конце VIII в. в качестве господствующей доктрины (мазхаба) маликизма[17] первоначально привело к распространению строгого и аскетичного уклада жизни. Однако со временем происходило ослабление контроля, особенно заметное с середины IX в. Вместе с влиянием, шедшим с Востока, это привело к появлению в аль-Андалусе новых интеллектуальных течений, расходившихся с официальным. Наибольшего распространения в мусульманской Испании достиг мутазилизм[18]. Наиболее выдающимся последователем этого течения был, несомненно, Ибн Масарра, которого иногда даже называют основоположником свободомыслия.

Мусульмане восприняли и развили богатейшее культурное наследие эллинистического мира и других регионов Ближнего Востока. В мире ислама широко были распространены рукописи с литературными и научными сочинениями, как оригинальные арабские тексты, так и изложения трудов греческих, персидских и индийских авторов.

В литературе особое место занимала поэзия. Развивались традиционные поэтические жанры и формы, которые использовали такие поэты, как аль-Кастали, Ибн Шухайд или Ибн Абд Раббихи, и новые, возникавшие на основе народной поэзии. В Х в. так сложились заджаль и мувашшах[19]. Среди прозаических произведений особое место занимает трактат «Ожерелье», принадлежащий к жанру адаб (морально-дидактическая литература), созданный как своего рода энциклопедия уже упоминавшимся выше Ибн Абд Раббихи. В аль-Андалусе создавались и труды по грамматике — «Книга о высказываниях» аль-Кали или «Трактат о букве айн» аль-Зубайди. Историческое сочинение под названием «Хроника аль-Рази», как полагают некоторые историки, было значительным шагом в развитии методов историописания, несмотря на то что сохранилось лишь фрагментарно. Другие выдающиеся трактаты по истории создали Ибн аль-Кутыйа, написавший «Историю завоевания аль-Андалуса», и аль-Хушани — автор «Истории кордовских судей»; также следует упомянуть здесь анонимное сочинение «Айбар Маджмуа». Среди описаний стран в жанре, предшествовавшем настоящим географическим сочинениям, была популярна книга аль-Варрака «Описание путей и королевств», а также произведения аль-Туртуси.

Большое развитие в аль-Андалусе получили точные и естественные науки. Именно при мусульманах в Испании начали использовать с конца IX в. индийскую систему обозначения чисел. Андалусского знаменитого математика аль-Маджрити часто называют испанским Эвклидом. Большие успехи были и в астрономии, Ибн аль-Самх составил несколько астрономических таблиц, получивших широкую известность. Другой областью, которая успешно развивалась в аль-Андалусе, была медицина. Широкую известность получил личный врач Абд ар-Рахмана III Хасдай ибн Шапрут, происходивший из иудеев. Ибн Джулджуль написал трактат, посвященный составлению лекарственных средств. Самым известным медиком аль-Андалуса стал аль-Захрави, более известный под именем Абулькасис, — автор обширной медицинской энциклопедии. В тесной связи с медициной развивались такие отрасли знания, как ботаника, зоология, алхимия, фармакология.

Горные области на севере Пиренейского полуострова не были завоеваны мусульманами. Еще с доримской эпохи здесь жило несколько автохтонных племен — галаики, астуры, кантабры, васконы, а также «испанцы» (hispani), как обычно называли в хрониках жителей центральных и восточных областей полуострова. К ним присоединились те вестготы, которые бежали от мусульманского завоевания. Примерно с середины VIII в. в этих районах стали складываться различные политические объединения — от Астурийского королевства на западе, которое возникло первым, до графств будущей Каталонии на востоке, включая королевство Памплона и графство Арагон. Именно в этих центрах начинается сопротивление натиску аль-Андалуса. Однако на первом этапе, в VIII–X вв., контраст между слабостью политических центров христиан и мощью аль-Андалуса был слишком велик. Христианская Испания того времени — почти исключительно сельская страна, с несколькими небольшими городскими центрами и почти отсутствующим денежным обращением. В сфере культуры разница в уровне развития между мусульманскими и христианскими землями была еще больше.

Первым политическим центром, сложившимся на территории, неподвластной мусульманам, стало Астурийское королевство. Традиционно считается, что его появление было прямым следствием победы, которую одержали в 722 г. в битве при Ковадонге (пещера в Кантабрийских горах) местные жители над отрядом мусульман. Вне всякого сомнения, битва при Ковадонге, описанная учеными-клириками как спасение Испании, стала настоящим мифом. В этом сражении большинство участников со стороны христиан составляли астуры, боровшиеся за сохранение независимости, как они поступали и при римлянах, и при вестготах. Однако во главе этих отрядов стоял предводитель из вестготского благородного рода — Пелайо. А немного позже астурийское политическое объединение возглавил уже король — Альфонсо I (739–757), совершивший несколько походов в долину реки Дуэро. Хроники сообщают, что Альфонсо I «опустошил земли, именуемые “готскими полями”», переселив в астурийские земли христиан, живших на севере Месеты. Следующий, очень важный этап начался в правление Альфонсо II (791–842). Этот король не только превратил Овьедо в свою резиденцию, но и начал воспроизводить вестготскую традицию, реорганизовав по вестготскому образцу дворцовые службы и утвердив главным законом королевства «Книгу приговоров». В правление Альфонсо II в Галисии было открыто место захоронения апостола Иакова, который вскоре стал главным покровителем противостояния христиан мусульманам аль-Андалуса. При Альфонсо II начинается движение по заселению долины Дуэро, поскольку эти земли оставались свободными от какого-либо политического контроля.

Вторая половина IX в. стала временем очень активного расселения астуров в долине Дуэро, несмотря на постоянные военные походы, которые организовывали из аль-Андалуса. При короле Ордоньо I (850–866) христиане установили свою власть в Туе (854), Асторге (854) и Леоне (856). В этот период активизируется иммиграция в эти земли мосарабов, бежавших из аль-Андалуса из-за начавшихся преследований против них. Наибольших успехов Астурийское королевство добилось в правление Альфонсо III (866–910), при котором христиане достигли берегов реки Дуэро. Первым был заселен Порто (868), а к концу IX в. христиане дошли до Саморы (893), Симанкаса (899) и Торо (900). Одновременно граф Кастилии Диего Родригес установил контроль над Кастрохерисом (883) и Бургосом (884). Альфонсо III в последние годы правления стал титуловаться императором, что должно было продемонстрировать его превосходство над другими христианскими правителями Испании, и прежде всего над королями Памплоны.

В Х в. продвижение христиан на юг приостановилось. Это было столетие максимального расцвета могущества аль-Андалуса. В это время центр Астурийского королевства переместился из Овьедо в Леон, и с начала Х в. мы уже говорим об Астуро-Леонском королевстве, или просто Леонском. Христиане с трудом сохраняли свои позиции вдоль берегов Дуэро, хотя королю Рамиро II (931–951) удалось одержать важную победу над войском Абд ар-Рахмана III в битве при Симанкасе в 939 г. С этого момента начинается медленное продвижение христиан в земли к югу от реки Дуэро, в частности в долину ее крупного притока Тормеса. Однако позже продвижение на юг вновь остановилось. Вторая половина X в. была временем наибольшего упадка Астуро-Леонского королевства, ослабленного внутренними раздорами. А в последние десятилетия того же века королевству пришлось пережить опустошительные экспедиции всесильного хаджиба Альманзора. После его смерти королевство получило передышку в правление Альфонсо V (999—1028), при котором началось восстановление разоренного Леона, и Бермудо III (1028–1037).

Астуро-Леонское королевство унаследовало политическую традицию вестготов, так как первые его правители были представителями старой вестготской знати, сохранившей свое влияние и тогда, когда постепенно выборный принцип передачи королевской власти был вытеснен наследованием. В организации некоторых учреждений также воспроизводились вестготские традиции. Так, например, Дворец (Palatium) унаследовал функции Королевского совета. Территория королевства делилась на графства, во главе каждого стоял граф, но были и более мелкие территориальные единицы — округа (comisos) и области (mandaciones).

Астуро-Леонское королевство в Х в. занимало земли от Кантабрийского побережья до реки Дуэро и от Галисии до верховьев реки Эбро. В ту эпоху управление столь обширными территориями было очень затруднено. И поэтому в некоторых областях, в первую очередь в долине Дуэро, в ее восточной части, стали проявляться центробежные тенденции. Именно там сложилось графство Кастилия, название которого впервые упоминается в источниках около 800 г. Эти земли фактически были приграничной зоной, так как в верховья Эбро постоянно вторгались отряды мусульман, это было один из основных маршрутов военных походов. Поэтому здесь было очень много крепостных сооружений — замков и дозорных башен. Именно эта особенность определила название региона — Кастилия, которое происходит от слова castillo — замок. Другой важной особенностью этих территорий было активное участие в их заселении васконов, которые очень мало подверглись римскому влиянию. Удаленность от политического центра королевства предопределила господство в правовом порядке местных обычаев, а не законов «Фуэро Хузго», рукописи которой, по легенде, были сожжены. Может быть, и социальная стратификация здесь была значительно менее жесткой, чем в областях, близких к Леону, где главенствующую роль играли родовитые кланы?

Области на востоке королевства организовывались вокруг нескольких графств. В начале Х в. существовали графства Лантарон, Алава, Бургос, Кастилия. Но благодаря усилиям графа Фернана Гонсалеса (927–970) они объединились и в дальнейшем существовали как единое Кастильское графство. Фернан Гонсалес, которого историография эпохи романтизма именовала «отцом родной Кастилии», был выдающимся политическим деятелем эпохи, которому удалось использовать в собственных целях внутренние распри в Леонском королевстве. Он не провозгласил своей независимости от королей Леона, но в то же время фактически был самостоятельным правителем к концу своей жизни, когда передал власть своему сыну Гарсии Фернандесу, которому наследовал Санчо Гарсия, а от него графство перешло донье Санче, которая стала супругой короля Памплоны Санчо III Великого. Фернан Гонсалес не разорвал формальных уз, связывавших Кастилию с Астуро-Леонским королевством. При нем Кастильское графство существовало как своеобразный феодальный принципат, который, по мнению историка Сальвадора де Моксо[20], можно сравнить с графствами Каролингской империи.

Колонизация земель, расположенных между Кантабрийскими горами и рекой Дуэро, стала самым главным процессом, определявшим всю историю Астуро-Леонского королевства. Эта территория площадью около 70 тыс. кв. км включала в себя центр и юг Галисии, области в верхнем течении Эбро и, самое главное, долину Дуэро. Долгое время считалось, что с середины VIII в. в долине Дуэро практически не было населения: мусульмане-берберы, завоевавшие эти земли, вернулись на юг, а христиане бежали на север. Главным сторонником этой гипотезы был знаменитый медиевист Клаудио Санчес-Альборнос[21], который собрал впечатляющий корпус свидетельств, подтверждающих ее: это и сведения хроник, и данные топонимики, и факты из истории социальных и политических институтов. Однако не менее авторитетные исследователи не соглашались с гипотезой запустения долины Дуэро. Самым известным ее противником был Рамон Менендес Пидаль[22], который считал, что латинское слово populare следует понимать не как «заселять вновь», а как «занимать территорию, управлять». Но самые существенные данные, опровергающие «теорию запустения», были получены археологами, которые в ходе раскопок не обнаруживали существенных перерывов в существовании поселений на этой территории. В настоящее время утвердилось представление об этой территории как о «ничейной земле», которая, вне зависимости от плотности населения, не была частью какого-либо политического образования — ни аль-Андалуса, ни Астуро-Леонского королевства.

Несомненно, что в эти области шел активный приток населения из горных районов Кантабрии, к которому в IX в. присоединились мосарабы, переселявшиеся сюда из аль-Андалуса. Первоначально эта миграция происходила стихийно. Ее главными героями были крестьяне, которые самостоятельно либо организуемые клириком или представителем благородного рода занимали новую территорию и начинали ее сельскохозяйственное освоение. Такой тип переселения и присвоения земли называется в источниках пресура (presura). Позднее, со второй половины IX в., астурийские короли стали вмешиваться в этот процесс, и с этого момента появляется представление о «заселении земель» как важном королевском деянии.

Такая колонизация имела, несомненно, важные социальные и экономические последствия. Во-первых, происходила массовая распашка земель и увеличивалось разнообразие возделываемых культур, наиболее важными из которых оставались зерновые и виноград. В скотоводстве в этот период основная роль принадлежит коневодству из-за постоянного присутствия военного фактора, но постепенно растет значение овцеводства и складывается особая организация перегонного выпаса между предгорьями Кантабрийской гряды и долиной Дуэро. Сельский мир в это время безоговорочно господствует. Ремесло, торговля, и связанная с этими занятиями городская жизнь существуют в очень ограниченных масштабах, на периферии социального развития. В Х в. наиболее важными городскими центрами были Бургос, Леон и Самора. Денежный оборот был совсем незначительным и в товарообороте обмен преобладал над куплей-продажей. Первые признаки активизации экономических отношений наблюдаются в Х в., что отразилось в мерах по организации и управлению рынками.

Серьезные научные дискуссии вызывает проблема характеристики общества, которое складывалось в долине Дуэро в процессе колонизации. К. Санчес-Альборнос считал, что главной чертой формировавшейся общности было преобладание мелких землевладельцев и крестьян, лично свободного населения, с очень незначительной долей отношений зависимости. Это было следствием того, что на огромные пространства с пригодной для обработки землей приходило очень небольшое число поселенцев. Другие авторы подчеркивали роль сельских общин в истории этого региона. И конечно, не следует забывать об участии в колонизации аристократии и клира, которые нередко подчиняли себе сообщества земледельцев. Кроме того, сами общины не были однородны, процесс социальной стратификации всегда приводил к доминированию сильных над слабыми. Поэтому возникали слои крестьянства, находившиеся в зависимости от власть имущих. К ним относились такие группы, как хуниорес (juniores), кольясос (collazos), касатос (casatos)[23]. Господствующая страта делилась на две группы: крупных землевладельцев-аристократов — магнатов и менее родовитых и состоятельных инфансонов. Неблагородная часть населения была очень социально неоднородна и включала крестьян, как свободных собственников мелких наделов, так и лично зависимых, находившихся на самой нижней ступени социальной иерархии, практически на положении рабов. Из среды неблагородных постепенно выделяется особая группа кабальеро вильяно (caballero villano) — так стали называть людей простого происхождения, которым удалось приобрести коня, что приближало их к сословию знати.

Та часть Пиренейского полуострова, где сложилось королевство Памплона, была населена племенами, сохранявшими прочный родо-племенной уклад в социальных отношениях. В первую очередь это были васконы (или баски, как их стали называть в дальнейшем), которые жили в основном за счет скотоводства; в политическом отношении они остались независимыми. Во второй половине VIII в. на эти земли стало распространяться влияние франков с севера и мусульман с юга. В 778 г. баски в горах Наварры напали на каролингскую армию, которая возвращалась во Францию из похода на Сарагосу, организованного для защиты правителей этой пограничной марки аль-Андалуса из рода Бану Каси, происходившего из мулади[24].

О ранней истории королевства Памплона известно очень мало. Есть сведения, что в начале IX в. некий Иньиго Иньигес по прозвищу Ариста, которого считали также предводителем басков, стал первым монархом на этих землях. Ему наследовал Гарсия Иньигес (851–888), а затем Фортун Гарсес (888–905), покровительствовавшие паломничествам в Компостелу, маршрут которых прошел через Памплону.

В следующем столетии династию Ариста сменила династия Химена. Ее родоначальник Санчо Гарсес I (905–925) расширил территорию королевства, присоединив несколько равнинных областей в верховьях Эбро: он завоевал часть Риохи с небольшим городком Нахера (914) и немного позже Вигеру (923). В 920 г. он потерпел поражение в сражении в Вальдехункере с войсками Абд ар-Рахмана III. Санчо Гарсесу I наследовал Гарсия Санчес I (925–970), который заключил брак с наследницей графства Арагон Андрегото Галиндес. Следствием этого союза стало объединение Наварры и Арагона, которое сохранялось почти столетие. При последних правителях Х в. Санчо Гарсесе II (970–994) и Гарсии Санчесе II (994—1000) королевство пережило несколько опустошительных вторжений армии Альманзора.

В первой четверти XI в., в правление Санчо Гарсеса III (1000–1035), больше известного как Санчо Великий, королевство Памплона стало самым сильным политическим центром христиан. Сначала Санчо III присоединил земли Собрарбе и Рибагорсу; одновременно несколько восточных графств признали себя его вассалами, среди них и графство Пальярс. Другим важным событием стал брак короля Памплоны с доньей Санчей, которая в 1029 г. унаследовала графство Кастилия; таким образом и оно оказалось под властью Памплоны. В 1034 г. войска Санчо III вошли в Леон. После этого он стал титуловаться «королем Испаний» и «властителем империи». Господствующее положение Памплоны в этот период зависело не только от политических и военных успехов Санчо III, но и от роста экономики королевства, где активно развивались ремесло и торговля. Памплона, по свидетельству одного мусульманского хрониста, стала большим и богатым городом. Санчо III поддерживал постоянные контакты с запиренейской Европой, при нем в королевстве распространяется влияние Клюни и начинается монастырская реформа. Кроме того, все больше паломников из французских земель отправлялись ко гробу апостола Иакова в Компостелу.

Графство Арагон, название которого происходит от одной из рек, сформировалось в горных долинах Пиренеев — Ансо, Эчо и Канфранк. В начале его существования очень важную роль играла Каролингская империя, заинтересованная в защите своих южных пределов от нападений мусульман. О первом известном нам графе Арагона Ауреоло источники помимо его имени сообщают только, что в начале IX в. он был вассалом франкских королей. Настоящая правящая династия появилась в Арагоне немного позже, с 828 г. Ее родоначальником считается Аснар Галиндес I. При его наследниках Галиндо Аснаресе I (844–867), Аснаре Галиндесе II (867–893) и Галиндо Аснаресе II (893–922) графство Арагон, политический центр которого располагался в Хаке, расширило свою территорию долин в верховьях реки Гальего. В то же время ослабевало влияние Каролингов. Наследница Галиндо Аснареса II Андрегото Галиндес стала женой короля Памплоны Гарсии Санчеса I, и таким образом графство Арагон стало частью монархии Памплоны.

Термин «Испанская марка» принято использовать, хотя, возможно, и не совсем правомерно, по отношению к области на северо-востоке Пиренейского полуострова, которая в IX–X вв. существовала в качестве южной приграничной территории Каролингской империи. Отправным пунктом в истории местных политических объединений стало отвоевание у мусульман Барселоны в 801 г. Это стало возможным благодаря объединению сил местных испано-готов, оставшихся на территории древней Таррагонской провинции, и франков, во главе которых стоял сын Карла Великого Людовик Благочестивый. Барселона стала центром одноименного графства, а вместе с ним появились также графства Жирона, Уржель, Серданья, Бесалу и Ампуриас. Первоначально графами здесь стали представители местных знатных родов, однако очень сильное стремление к политической автономии многих из них, в первую очередь графа Барселоны Беры, привело к тому, что местных аристократов заменили франкские наместники. Кризис Каролингской империи и междоусобная борьба, возникшая после смерти Людовика Благочестивого в 840 г., помогли графам из местных благородных семей вернуть себе влияние и ослабить позиции франков в местном управлении.

Самого большого успеха в этом добился граф Барселоны Вифред Мохнатый (879–898), который смог добиться подчинения нескольких других графств. Три из них — Барселону, Жирону и Вик — он передал по наследству трем сыновьям. Вифред Мохнатый начал колонизацию земель графства Осоны, располагавшейся на равнине Вик. Организация этой колонизации, именуемой в источниках aprisio, была сходна с леоно-кастильской пресурой, и главную роль в ней играли выходцы из пиренейских горных областей, которые действовали по собственной воле или как вассалы графа Вифреда. В результате южные границы Испанской марки сместились к рекам Льобрегат, Кардонер и среднему течению Сегре. Граф Вифред правил фактически как самостоятельный властитель, главным образом из-за упадка Каролингов, но он не порывал тех формальных отношений, которые связывали его с имперской династией франков. Старая идея, популярная в историографии эпохи романтизма, что Вифред Мохнатый стал независимым правителем графства, не имеет под собой никаких оснований.

После смерти Вифреда Мохнатого графства будущей Каталонии продолжили свои усилия по колонизации территорий на юге, но она стала по-настоящему активной только после того, как с политической арены сошел Альманзор. Окончательный разрыв с франкскими королями произошел в конце Х в., когда в 988 г. граф Барселоны Боррель II в момент смены династии, произошедшей в землях франков, не принес клятвы верности взошедшим на трон Капетингам. Его преемник Рамон Боррель (998 — 1018) присоединил к графству земли в Сегарре, долине Барбера и Камп-де-Таррагона, которые позже стали называть Новая Каталония[25].

Испанская марка была областью по преимуществу сельской, основными возделываемыми культурами были зерновые, виноград, а также бобовые и овощи. Здесь было несколько крупных городов — Жирона и, конечно, Барселона. Тесная связь с Франкской империей объясняет значительное развитие здесь феодальных институтов, характерных для Европы в целом. Часть крестьянства находилась в положении зависимости, но существовали и аллоды — земли, свободные от податей и служб. Политическая власть сосредоточивалась в руках графов, представлявших власть франкских королей. Графства делились на военные округа — викариаты, во главе которых стояли викарии, или, на местном наречии, вегеры (veguer).

Культура христианской Испании этих веков была довольно бедной, особенно в сравнении с аль-Андалусом. Она была полностью подчинена церкви и носила религиозный характер. В культуре Астурийского королевства было очень сильно вестготское влияние, самыми значимыми текстами для всех сфер культуры были произведения Исидора Севильского, прежде всего его Этимологии. Монастыри были центрами сохранения и передачи культурной традиции, и среди них особо выделялся монастырь Сан-Мильян-де-ла-Коголья, где в Х в. трудился знаменитый переписчик Эксимен. Также значительные книжные собрания и скриптории были при кафедральных соборах в Леоне и Овьедо. Наиболее известным произведением, созданным в Астурийском королевстве, было «Толкование на Апокалипсис» Беата Льебанского[26]. Другим жанром, получившим развитие в это время, были исторические сочинения, в качестве примера можно упомянуть «Хронику Альфонсо III». Но труды античных авторов в Астурии практически не сохранились: хотя знание латинского языка было необходимо Церкви, так как это был язык священных текстов и литургии, однако дохристианская латинская литература воспринималась очень настороженно. От эпохи древности здесь до середины XI в. известна только одна рукопись с произведениями Теренция. От Х в. до нас дошли первые свидетельства о старокастильском языке, сохранившиеся в виде глосс в двух рукописях монастырей Сан-Мильян-де-ла-Коголья и Санто-Доминго-де-Силос.

В восточной части христианских земель, где было сильно каролингское влияние, элементы вестготской и мосарабской культурных традиций были не так значимы. Здесь рано распространился каролингский минускул в рукописях, а также утвердился бенедиктинский устав. Испанская марка поддерживала тесные прямые контакты с аль-Андалусом, и монахи нередко отправлялись в земли мусульман в поисках научных или философских трактатов. Главными культурными центрами будущей Каталонии были монастыри, прежде всего Риполь и Эшалада-Куша, а также некоторые соборы, например в Вике. В их книжных собраниях были произведения многих античных авторов, в том числе Цицерона и Аристотеля, а также научные тексты арабского происхождения. Именно в Риполь приехал для изучения математики, астрономии и музыки монах Герберт де Орильяк, будущий папа Сильвестр II.

С середины XI в. мы наблюдаем резкое изменение расстановки сил в Испании. Несомненно, этому в первую очередь способствовал кризис аль-Андалуса, возникший из-за распада халифата. Но кроме того, сказался и общий прогресс христианской Европы, от которого неизбежно выиграли и юго-западные ее окраины. В это время христианские политические объединения севера полуострова добиваются все больших военных успехов. Начинается собственно «Реконкиста». Этот известный термин, безусловно, имеет специфическое идеологическое содержание: он изначально использовался для обозначения военных кампаний против мусульман, организованных с целью отвоевания земель «утраченной Испании». Еще до конца XI в. к Леоно-Кастильскому королевству был присоединен Толедо, который с VIII в. был важнейшим городом мусульманской Испании. Одновременно шло наступление на мусульманские владения и в восточных областях христиан, хотя и не столь масштабное: мусульмане по-прежнему оставались в долине Эбро до самого конца XI в. Кроме того, приход к власти в аль-Андалусе новой династии североафриканского происхождения — Альморавидов — замедлил продвижение христианских королевств; на какое-то время аль-Андалус вновь стал единым государством. В любом случае христианская Испания не только территориально расширилась в течение XI в., но и обновилась ее социальная жизнь: выросли города, появилась новая социальная группа — горожане, сложился феномен паломничества в Сантьяго-де-Компостела.

После краха халифата аль-Андалус распался на множество удельных княжеств, или эмиратов, которые стали именоваться тайфами, что означает группировки[27]. Правящие кланы в тайфах были разного происхождения — берберы, сакалиба, арабы и иногда мулади. Они просуществовали недолго — немногим больше полувека, к концу XI в. их вытеснили Альморавиды. Наиболее влиятельными были тайфы Сарагоса под управлением рода Бану Худ, Бадахос с Афтасидами во главе, Толедо, контролировавшийся Бану Зеннум, а также Гранада и Севилья с правителями Зиридами и Абадидами соответственно. Правители тайф были очень слабы политически, хотя они и старались подражать образцам омейядских эмиров и халифов. Этой ситуацией сполна воспользовались христианские короли, которые сделали эмиров тайф своими данниками в обмен на покровительство и военную помощь. Чтобы выплачивать дань, а также для содержания армии, которая состояла почти исключительно из наемников, эмиры были вынуждены увеличивать объем податей, и это порождало нарастающее недовольство. Поэтому большинство мусульман поддержало вторгшихся на Пиренейский полуостров Альморавидов.

Одновременно эпоха тайф была временем культурного расцвета аль-Андалуса. Эмиры выступали покровителями литераторов и художников. А некоторые и сами были известными поэтами, как правитель Севильи аль-Мутамид, или авторами мемуаров, как Абд Аллах, последний из гранадских Зиридов. Поэтическими творениями прославился иудейский автор Соломон ибн Габироль. Но, несомненно, самым блестящим литературным произведением эпохи тайф было «Ожерелье голубки» Ибн Хазма. Это прозаическое прославление любви оказало очень значительное влияние на мусульманскую литературу в целом, а позже и на христианскую. В историографии прославился Ибн Хайан с сочинением «Муктабис», а в географии — аль-Удри и аль-Бакри. В период тайф работал знаменитый астроном аз-Заркали, который усовершенствовал астролябию, создав прибор, известный как «астролябия заркала», или тимпан зиджей. Кроме того, он составлял астрономические Таблицы, которые позже вошли в состав Альфонсинских астрономических таблиц.

Пережив эпоху вторжений кочевников, норманнов и мусульман, а также преодолев «страх 1000 года»[28], который предположительно существовал во многих регионах, христианская Европа, включая и области на Пиренейском полуострове, вступает в период роста, который отразился и в духовной культуре, и в материальнохозяйственном укладе. Уже в XI в. заметен демографический рост, связанный прежде всего с изменениями в аграрной технике (распространение плуга с отвалом, мельниц, использование хомута в упряжи, трехпольный севооборот), приведшими к росту урожайности. Одновременно растет и специализация в организации хозяйства. Города все больше превращаются в центры развития ремесленного производства и интенсивного товарообмена. Именно прогресс в сфере хозяйства и экономики стал отправной точкой для восстановления христианской Европы; уже к концу XI в. она смогла организовать Крестовые походы, основной целью которых было отвоевание Святых мест, захваченных мусульманами. Европа, теснимая в IX — Х вв. на западе норманнами, на востоке — кочевниками, а с юга — мусульманами, в XI в. перешла из обороны в наступление. И в этой перспективе можно увидеть много сходства между событиями на Пиренейском полуострове и в христианском мире в целом. Движение так называемого «отвоевания» испанских христиан — это в конечном счете аналог крестоносного движения европейских христиан.

С другой стороны, одиннадцатое столетие было отмечено разнообразными достижениями в военном деле. Наиболее важным из них стало окончательное формирование тяжелой конницы. Вооружение всадников совершенствовалось день ото дня, и одновременно развивалась выездка лошадей, а также приемы управления животными в бою. Нельзя не упомянуть также появления и распространения в европейской коннице стремян, шпор и подков. Таким образом, экипировка и вооружение конного воина стали намного более совершенными, чем в предшествующие эпохи. И к тому же улучшилась защита всадников, что уменьшало боевые потери. Все это, вместе взятое, значительно повысило боеспособность христианского войска.

Надо также подчеркнуть, что связи между североиспанскими политическими центрами и запиренейскими, очень ограниченные в предшествующий период, стали активно развиваться в XI в.; это относится главным образом к Астуро-Леонскому королевству. Можно даже сказать, что многие испанские монархи XI в. в своей политике были «открыты Европе». Центральную роль здесь играл, конечно, паломнический путь к галисийскому городу Сантьяго-де-Компостела, к гробнице апостола Иакова. «Путь Сантьяго», как часто именовалась эта дорога, прочно связал европейский и испанский христианские миры. И христианская Испания из изолированной окраины превратилась в один из составных элементов мозаики христианской Европы.

После смерти Санчо III Великого в 1035 г. его второй сын Фернандо унаследовал графство Кастилия и принял королевский титул. Двумя годами позже, в 1037 г., он командовал армией в сражении при Тамароне с королем Леона Бермудо III, которому приходился шурином, поскольку был женат на его сестре донье Санче. Фернандо I вышел победителем в этом сражении. После этого Фернандо, получивший прозвище Великий, провозгласил себя королем Леона. Кастилия и Леон вновь соединились, но теперь как два королевства. В 1054 г. произошло сражение при Атапуэрке между войсками Фернандо I и его брата Гарсии Санчеса III, короля Памплоны, который проиграл и умер вскоре после него. В последние годы своего правления Фернандо I организовал две военные экспедиции — в 1055 и 1064 гг. — в земли мусульман. В результате были заняты несколько важных крепостей, находившихся на территории современной Португалии — Ламегу, Визеу и Коимбра.

После смерти Фернандо I в 1065 г. его королевство было поделено между его тремя сыновьями: Санчо II получил Кастилию, Альфонсо VI — Леон, а Гарсия — Галисию. И каждому из них предназначалась доля в дани от тайф: кастильскому королю платила дань Сарагоса, леонскому — Толедо, галисийскому — Севилья и Бадахос. Вскоре между братьями вспыхнула вражда. Первоначально удача была на стороне Санчо II, который победил в битвах при Льянтаде (1068) и Гольпехере (1072), в результате чего он смог объединить под своей властью все три королевства, где правил его отец. Альфонсо VI бежал в Толедскую тайфу под защиту своего вассала. Во время этого изгнания, где его сопровождал его приближенный Педро Ансурес, Альфонсо VI начал переговоры с альКадиром, будущим правителем тайфы, которые в конечном итоге помогли ему овладеть Толедо. Младший брат — король Гарсия практически сошел с политической сцены. Гибель в 1072 г. Санчо II от рук Бельидо Дольфоса у стен Саморы, которой управляла сестра трех королей Уррака, позволила Альфонсо VI вернуться из изгнания и начать править в Леоне и Кастилии (1072–1109).

Согласно традиции Альфонсо VI должен был публично поклясться в Санта-Гадеа, что он не имел отношения к гибели старшего брата. Наиболее приближенный вассал Санчо II Родриго Диас де Вивар, более известный как Сид Кампеадор, якобы потребовал эту клятву, прежде чем Альфонсо унаследует Кастилию. Никаких достоверных свидетельств того, что такой эпизод был в действительности, не сохранилось. Однако известно, что отношения Альфонсо VI и Сида складывались трудно: последний несколько раз подвергался изгнанию из королевства. Несмотря на этот конфликт, Альфонсо VI добился впечатляющих успехов за время своего правления. Пользуясь ослаблением королевства Памплоны, он присоединил в 1076 г. несколько областей Риохи и современной Страны Басков.

Центральным событием правления Альфонсо VI, несомненно, было присоединение Толедской тайфы в 1085 г. Наиболее вероятно, что правитель тайфы аль-Кадир заключил договор с леоно-кастильским королем о сдаче города в обмен на помощь в захвате Валенсии. После того как христианские войска вошли в город, где при вестготских королях собирались знаменитые Соборы; столицу обширной Центральной марки аль-Андалуса, Альфонсо VI стал использовать в документах титул «император всей Испании» или «повелитель двух вер». «Леонская империя» прошлого превратилась теперь в «Испанскую империю». Толедо был первым крупным городом аль-Андалуса, завоеванным христианами. Кроме того, взятие Толедо означало получение контроля над значительной частью долины Тахо. В Толедо стали приезжать новые жители — христиане с севера, воины и торговцы. Первым архиепископом после восстановления здесь кафедры стал выходец из Франции Бернард де Седирак. Но большинство все же пока составляли местные — мосарабы и иудеи.

Это продвижение на юг позволило активизировать колонизацию на землях между рекой Дуэро и горами Центральной Системы, которые было принято называть «эстремадура»[29]. Чтобы увеличить население, здесь было разрешено селиться и правонарушителям. Сюда стекались переселенцы из областей к северу от Дуэро, но большинство — из Риохи. Основой административной организации территории стали так называемые «общины города и земли» (comunidades de villa y tierra), или «города и села» (de villa y aldeas). Самыми важными со стратегической точки зрения были крепости Сеговии, Авилы и Саламанки. Их стали именовать пограничными городами из-за важности их военной функции. Наиболее влиятельной группой в этих городах были кабальеро, которые стали главными участниками знаменитых «cabalgadas» — военных экспедиций в мусульманские земли с целью захвата добычи. Многие большие и мелкие города «эстремадуры» получили фуэро, среди которых наиболее знаменито фуэро Сепульведы.

Всего год спустя после взятия Толедо Альфонсо VI потерпел крупное поражение при Саграхасе от войска Альморавидов, выходцев из Северной Африки, которые за несколько месяцев до этого высадились в Альхесирасе. Начался сложный период в правлении Альфонсо VI. Альморавиды, утвердившие свою власть над северо-западом Африки, вторглись в земли аль-Андалуса по призыву правителей тайф Севильи, Гранады и Бадахоса. Но кто же были эти «люди из обители» — так переводится понятие «аль мурабитун», от которого произошло слово «альморавиды»? Так называли берберов, которые очень строго придерживались вероучения ислама, и особенно важной для них была идея священной войны. В большинстве своем это были скотоводы. Центром их владений стал Марракеш, основанный в 1070 г., а первым правителем — Йусуф ибн Ташфин.

После победы при Саграхасе Альморавиды вернулись в Африку, но с 1090 г. начали активную военную кампанию по подчинению тайф аль-Андалуса. Первой покорилась в 1091 г. Севилья, затем Бадахос. Мусульманские земли полуострова вновь стали единым государством. Основной чертой этого периода было усиление позиции той части исламского общества, которая ратовала за строгую религиозность и была враждебно настроена ко всем иноконфессиональным общинам, что привело к преследованию мосарабов и иудеев. Альморавиды начали чеканить собственную монету, снизили налоги для того, чтобы добиться поддержки своей власти. С точки зрения развития интеллектуальной культуры это был менее благоприятный период, чем время тайф.

Одной из главных целей альморавидов, безусловно, было возвращение Толедо. И хотя им не удалось ее достичь, они смогли нанести еще несколько крупных поражений Альфонсо VI — в 1097 г. при Консуэгре и в 1108 г. при Уклесе. В последнем сражении погиб единственный сын Альфонсо VI, что стало тяжким ударом для короля. Он умер спустя несколько месяцев после битвы при Уклесе. Это военное противостояние привело к потере христианами нескольких важных пунктов. Немного иначе развивались события, связанные с фигурой Родриго Диаса де Вивар. После изгнания он становился вассалом того господина, который был щедрее, и это в конце концов привело его на службу к правителю Сарагосы. В 1094 г. Сид захватил Валенсию. Город стал центром его владений, которые представляли собой, по сути, феодальное княжество. Родриго Диас де Вивар правил Валенсией до своей смерти в 1099 г. и отбил несколько атак Альморавидов, продемонстрировав свои исключительные способности военачальника. Вдова Сида донья Химена смогла удерживать Валенсию до 1102 г., но все же в конце концов город был завоеван Альморавидами.

Политические центры христиан на востоке полуострова также завладели инициативой в противостоянии с мусульманами, однако их успехи до конца XI в. были не столь заметными, как у Леоно-Кастильского королевства. Хуже всего складывалась ситуация для королевства Памплона. Гарсия Санчес III, наследник Санчо III Великого, погиб в сражении при Атапуэрке в 1054 г. с войсками своего брата Фернандо I. Королевство потеряло область Буреба, отошедшую к Кастилии. Санчо IV, о правлении которого очень мало что известно, стал жертвой заговора знати и был убит в Пеньялене в 1076 г. В результате королем Памплоны был провозглашен Санчо Рамирес, правитель Арагона.

На востоке Испании именно Арагон добился значительного увеличения своей территории. Это графство превратилось в королевство при сыне Санчо III Великого, Рамиро I (1035–1063). В 1044 г. он смог присоединить в качестве наследства владения своего сводного брата Гонсало — графства Собрарбе и Рибагорсу. В горах Гуара он также учредил несколько владений, которые должны были оборонять южные границы Арагона. Наконец он собрал войско для похода против Сарагосы, но кампания оказалась неудачной — в битве при Граусе христиане потерпели поражение, а Рамиро I погиб. Его наследник, король Санчо Рамирес (1063–1094), начал свое правление с похода на крепость Барбастро. При этом он обратился за помощью к рыцарству французских земель, которые принимали участие в этой кампании под знаменем креста, получив благословение папского престола. Барбастро был взят в 1064 г., однако мусульмане довольно быстро его вновь отвоевали. В 1076 г. Санчо Рамирес провозгласил себя королем Памплоны. Арагон и Наварра вновь объединились, но в отличие от предыдущей унии теперь главенствующую роль играли арагонские правители. Наиболее значительных военных успехов Санчо Рамирес добился в конце своего правления, заняв крепости Граус (1083), Аргуэдас (1084), Монсон (1089) и Монтеарагон (1091). При попытке завоевать Туделу он потерпел поражение. Новый король Арагона Педро I (1094–1104) продолжил продвижение на юг. Победив мусульман в битве при Алькорасе, он занял Уэску в 1096 г., а в 1100 г. окончательно утвердился в Барбастро. Также он захватил Болеа и замок Каласанс. Педро I иногда оказывал помощь Сиду в его военных экспедициях. Он объявил о своем намерении участвовать в крестовом походе, провозглашенном в 1095 г. папой Урбаном II, однако в итоге не осуществил его. Арагон в результате всех описанных действий занял область, которую называют Равнинная Земля (Tierra Llana), где мусульманское население оставалось в большинстве. Эта область стала объектом активной колонизации, в которой принимали участие группы свободных неблагородного происхождения и часть знати. Наиболее заселенными стали земли между реками Гальего и Синка.

Каталонские графства также добились некоторых успехов в расширении своих владений в южном направлении, однако внутренние распри, особенно между братьями Рамоном Беренгером II и Беренгером Рамоном II сыграли свою негативную роль. Вправление Рамона Беренгера I (1035–1076) активно осваивались земли в области Таррега, при Рамоне Беренгере II (1076–1082) — в долинах Уржеля, а при Беренгере Рамоне II (1082–1097) — в Камп-де-Таррагона. В 1090 г. было объявлено о восстановлении епископской кафедры Таррагоны. Но самых ощутимых результатов в продвижении на юг добился Рамон Беренгер III (1097–1131) в начале XII в., который участвовал в завоевании Балагера (1106) и активно поддерживал колонизацию земель вокруг Таррагоны.

Господство сельского мира в христианской Испании XI в. было полным. Большинство населения жило в сельских поселениях, а источником материального богатства оставалась земля. Однако очень постепенно значение городов росло. Традиционно особое внимание уделяется роли, которую сыграл в этом «Путь Сантьяго». Один отрывок из Саагунской хроники прекрасно отразил это: анонимный автор пишет, что в последние годы XI в. в «этот город съехались умельцы во многих ремеслах: кузнецы, каменщики, портные, сапожники, кожевники». А родом они были, продолжает автор, «гасконцы, бретонцы, немцы, англичане, бургундцы, нормандцы, тулузцы, ломбардцы, провансальцы». Таким образом, множество ремесленников и торговцев, в большинстве своем выходцы из Франции, селились вблизи замков и монастырей вдоль всего «Пути Сантьяго». И это были в основном городские поселения. Есть множество примеров городов, которые стали активно развиваться именно благодаря росту потока паломников: Хака в Арагоне, Памплона и Эстелья в Наварре, Логроньо в Риохе, Бургос и Кастрохерис в Кастилии, Саагун, Леон и Асторга в Леоне и, собственно, Сантьяго-де-Компостела в Галисии. Наиболее ярким примером стал Бургос. Вблизи замка, завоеванного христианами в 884 г., сложилось поселение из ремесленников и торговцев. В Х в. некоторые источники упоминают о существовании лавок в Бургосе. Но именно то обстоятельство, что «Путь Сантьяго» прошел через город, стало главным фактором, обеспечившим его рост.

Тем не менее не следует забывать, что специализация в разных сферах и постепенный рост торгово-ремесленного населения именно в городах проявились еще до складывания «Пути Сантьяго». Примером этого может служить история Леона. В прошлом римская колония, где располагался легион, он был отвоеван христианами в середине IX в., а в Х в. уже превратился в центр еженедельной ярмарки. Кроме того, здесь фиксируется довольно заметное число ремесленников, некоторые из них приехали из мусульманских земель, т. е. были мосарабами. Тот факт, что через Леон прошел «Путь Сантьяго», имел разнообразные последствия, и среди прочих появление в XI в. квартала франков (vico francorum), т. е. тех, кто пришел из-за Пиренеев и остался жить в городе. И безусловно, были довольно крупные города, располагавшиеся на значительном удалении от основного паломнического маршрута. В качестве примера можно привести Жирону в землях восточно-пиренейских графств и, конечно, Барселону, которая уже с XI в. была крупнейшим центром, прежде всего морской торговли. Также развивалась городская среда к югу от «Пути Сантьяго» — в долине Дуэро, на ее северных берегах, мы видим такие города, как Самора, Паленсия, Бурго де Осма или Вальядолид. Последний получил очень сильный импульс в своем развитии в конце XI в. при графе Педро Ансуресе, вассале Альфонсо VI. К югу от Дуэро, в пограничной зоне, в конце XI в. важную роль стали играть города Сеговия, Авила, Саламанка, которые в этот период были прежде всего важными центрами для организации военных действий.

Ремесло в городах было довольно разнообразно и ориентировалось в первую очередь на удовлетворение спроса местного населения. Были ремесленники, занятые производством продуктов питания, одежды, строительством, изготовлением керамики, обработкой металлов. Но пожалуй, самой динамично развивавшейся отраслью было изготовление тканей. Что касается организации торговли, то она существовала в форме как постоянной продажи товаров, так и еженедельных ярмарок. На них происходил товарообмен между городом и его ближайшей округой. Если же речь шла о торговле между близлежащими городами, то ярмарки назначались на разные дни, чтобы между ними не возникала конкуренция. Так, например, вдоль «Пути Сантьяго» существовала такая последовательность: в понедельник была ярмарка в Саагуне, во вторник — в Мансилье, в среду — в Леоне.

С точки зрения социальной иерархии жители городов входили в социальную страту «работающих» (laboratores), однако были отдельные черты, выделявшие их из общей массы сословия трудящихся. В самых общих чертах горожане были более свободны, чем крестьяне. Представление о единении жителей одного города обычно выражалось в таком явлении, как conjuration — коллективная клятва, которую приносили все горожане. В целом, в противоположность феодальным иерархическим структурам, городские общины в момент своего зарождения существовали как сообщества равных. Именно это подразумевает пословица: «Городской воздух делает свободным». Горожане обычно выходили из-под юрисдикции сеньоров территорий, где располагался город. Пример тому мы находим в истории Саагуна, жители которого должны были обязательно выпекать хлеб в печи, принадлежавшей сеньору, т. е. бенедиктинскому монастырю. Но в конце XI в. горожане добились освобождения от этой обязанности, взамен, правда, на уплату подати монастырю.

Христианская Испания поддерживала в XI в. тесные контакты с запиренейской Европой. Некоторые монархи — король Наварры Санчо III или леоно-кастильские короли Фернандо I и Альфонсо VI, очень активно перенимали влияние, идущее извне. Это выражалось в том числе и в поддержке паломнического движения в Компостелу: строились странноприимные дома и постоялые дворы, устанавливались нормы о защите жизни и имущества паломников. Другим направлением европейского влияния был альянс с аббатством Клюни, которое короли поддерживали экономически. И в этом контексте совершенно неудивительно, что все пять законных жен Альфонсо VI были иноземного происхождения — четыре из французских земель и одна из Италии. А кроме того, этот монарх выдал замуж своих дочерей — Урраку и Тересу — за представителей высшей французской знати — Раймунда Бургундского и Генриха Бургундского.

Кульминационным моментом в этом движении испанских христианских королевств навстречу Европе можно считать Бургосский собор 1080 г. На нем было принято решение о замене мосарабского обряда[30] литургии на римский, каноническое право эпохи григорианской реформы должно было заменить правовые постановления вестготской эпохи, а также каролингское письмо утверждалось взамен вестготского. Возможно, само это решение было принято несколько раньше, на Королевском совете, а на соборе оно было подтверждено. Одновременно в землях Леоно-Кастильского королевства начинает активно распространяться бенедиктинский монашеский устав, который прежде здесь был мало известен.

На территории Пиренейского полуострова начинает распространяться романский стиль, общеевропейское художественное движение. И первые его памятники появились именно вдоль «Пути Сантьяго». В то же время из Испании за Пиренеи проникали некоторые элементы художественной культуры мусульманского происхождения. В эту же эпоху начинают много строить крепостных стен из камня вокруг городов, прекрасным примером могут служить знаменитые стены Авилы. И конечно, очень важную роль сыграло влияние «Пути Сантьяго» в истории испанской словесности. В целом христианская Испания поддерживала очень многообразные контакты с другими европейскими странами, которые находили отражение в жизни отдельных людей и сказывались на обмене идеями и товарами.

В XII в. христианские королевства Пиренейского полуострова сохраняли военное преимущество перед мусульманами аль-Андалу-са. Но, как и в конце предшествующего века, в XII в. мусульманские земли были завоеваны североафриканскими правителями. На этот раз это были представители династии Альмохадов, которые, так же как и Альморавиды до них, замедлили продвижение христиан на юг. Поэтому можно говорить о своего рода равновесии, сложившемся прежде всего в приграничной зоне королевств Леона и Кастилии, которые лишь немного продвинулись на юг по плоскогорью Месеты. Напротив, на востоке полуострова, территориальные приобретения христиан к концу XII в. были весьма заметны: после завоевания Сарагосы были заняты земли по нижнему течению Эбро и горные области в районе Теруэля. XII век стал также свидетелем значительных изменений в расстановке политических сил. Превосходство западных королевств, правители которых со времени Альфонсо VI использовали даже титул «император», было поколеблено во второй половине столетия, когда на востоке образовался прочный союз между королевством Арагон и Барселонским графством. Кроме того, на западных землях сложилось королевство Португалия, а Леоно-Кастильское королевство после смерти Альфонсо VII распалось на две части.

В XII в. возникли самые известные испанские духовно-рыцарские ордена, которые сыграли очень важную роль в военных кампаниях против мусульман. Наконец, в XII в. появились кортесы — колыбель будущего политического института представительства, наподобие парламентов. В области духовной культуры это был период, важный для истории романских языков, — народные языки (старокастильский, галисийский, старокаталанский и др.) постепенно обретали письменную форму.

Альморавиды продолжали расширять свою власть на Пиренейском полуострове, подчиняя себе новые тайфы аль-Андалуса. В 1110 г. они захватили Сарагосу. Но здесь они столкнулись с очень сильным противником — королем Арагона Альфонсо I (1104–1134) по прозвищу Воитель. Этот правитель, будучи человеком очень воинственным и одновременно религиозным, как представляется, собирался организовать масштабный крестовый поход против мусульман, который должен был начаться в верховьях Эбро, а завершиться в Иерусалиме. В первые годы своего правления он завоевал крепости Эхеа (1105) и Литера (1107). Сложные обстоятельства, возникшие в результате его брака с королевой Леона и Кастилии Урракой, стали причиной его отъезда на несколько лет из Арагона. Но в 1117 г. он возобновил свои действия против мусульман, захватив Бельчите. В следующем году после длительной осады Альфонсо I взял Сарагосу, столицу Верхней марки аль-Андалуса. Король продолжил свое движение по долине реки Эбро и в 1119 г. завоевал Туделу, Тарасону, Руэду и Борху. Еще год спустя Альфонсо I нанес поражение мусульманам в битве при Кутанде и занял город Сория, который затем перешел к Кастилии, и Калатаюд. Наконец, в 1121 г. он овладел Дарокой. Несколько лет спустя, в 1126 г. Альфонсо I совершил крупный поход в глубь мусульманских земель, откуда вернулся с большим числом мосарабов, которые поселились в долине Эбро. В низовьях Эбро продвижение войск короля Арагона было уже не столь быстрым и успешным. В 1134 г. они потерпели поражение при Фраге, а Альфонсо I Воитель умер. Не имея детей, король принял решение передать свои владения международным рыцарским орденам.

Земли, которые отвоевал у мусульман Альфонсо I, были не только очень обширны, но и очень богаты. Помимо того, что здесь располагалось множество городов, они изобиловали территориями с ирригационными сооружениями. Значительная часть мусульманского населения не покинула своих мест жительства, хотя из некоторых крупных городов, например Сарагосы, они были вытеснены. В долины среднего течения Эбро стали переселяться выходцы как из горных областей Пиренеев, так и из южнофранцузских земель. Довольно значительные владения и привилегии получили состоятельные кланы знати. На юге королевства господствующей социальной группой стали кабальеро, что и объясняет наименование этой области «арагонской эстремадурой» за сходство с пограничными территориями Кастилии и Леона.

В Леоно-Кастильском королевстве после смерти Альфонсо VI на трон взошла его дочь Уррака (1109–1126). Оставшись вдовой после первого брака с Раймундом Бургундским, Уррака вторично вышла замуж за короля Арагона Альфонсо I. Однако этот союз привел к многочисленным сложностям. В одной хронике, современной событиям, его назвали «проклятым и порочным браком». Во время правления Урраки произошли крупные восстания в городах Саагун и Сантьяго-де-Компостела. Эти выступления, в которых участвовали не только горожане, но и жители округи и клирики, были направлены против сеньоров этих областей — бенедиктинского аббатства Саагун и архиепископа Сантьяго-де-Компостела Диего Хельмиреса. После нескольких лет жестоких столкновений восстания были подавлены. Основной целью восставших было не столько освобождение от власти феодальных сеньоров, сколько получение привилегий для поддержания их экономической и хозяйственной деятельности. Урраке пришлось столкнуться также с сепаратистскими настроениями части галисийской знати во главе с Педро Фроиласом. И одновременно происходило отделение от королевства Португальского графства, где правили сестра Урраки Тереса и ее муж Генрих Бургундский. Что касается южных границ королевства, то в эти годы они практически не изменились.

Леоно-Кастильское королевство перешло от Урраки к Альфонсо VII (1126–1157), ее сыну от брака с Раймундом Бургундским. Будущий король провел свои ранние годы в Галисии, где был вовлечен в интриги местной элиты. Взойдя на трон, Альфонсо VII вступил в борьбу с Альфонсо I Воителем, с армией которого произошло сражение при Кастрохерисе в 1131 г. Смерть короля Арагона в 1134 г. позволила Альфонсо VII вторгнуться в его земли и даже занять Сарагосу. В следующем году Альфонсо VII был торжественно провозглашен императором на церемонии коронации, которая прошла в Леоне. Альфонсо VII принял клятву верности от многих королей и правителей христианского мира. Это, безусловно, был кульминационный момент в истории «Испанской империи». В последующие годы кризис власти Альморавидов позволил христианам продолжить продвижение по Месете на юг, в ходе которого были завоеваны Ореха (1139), Кория (1143) и Калатрава (1146). В 1147 г. король организовал военную экспедицию, которая дошла до Альмерии. Это событие хотя и не привело к взятию города, было воспето в поэме. С другой стороны, в 1143 г. Альфонсо VII был вынужден признать королевский титул правителя Португалии Афонсу Энрикеша, который начал использовать его четырьмя годами раньше. Афонсу I Энрикеш (1139–1185) был сыном Тересы и Генриха Бургундского, т. е. двоюродным братом Альфонсо. Леоно-Кастильскому королю удалось заключить в 1151 г. договор в Тудилене с графом Барселоны и правителем Арагона Рамоном Беренгером IV. По этому договору производился раздел тех территорий аль-Андалуса, которые намеревался завоевывать каждый из государей-участников.

В Арагоне после смерти Альфонсо I Воителя возникла сложная ситуация из-за содержания его завещания. В результате власть в королевстве перешла не к рыцарским орденам, а к брату Альфонсо I Рамиро, прозванному Монахом, так как до получения короны он принадлежал к духовенству и жил в монастыре. Наварра, воспользовавшись этой неурядицей, смогла восстановить свою автономию. Королем стал Гарсия Рамирес VI (1134–1150), прозванный Восстановителем. Он присоединил к своему королевству Туделу с округой. Известно также, что он присутствовал на коронации Альфонсо VII в 1135 г. Экспансия Наварры на юг была невозможна: доступ к мусульманским землям ей закрывали соседние Арагон и Кастилия. Король Арагона Рамиро II (1134–1137) заключил брак, в котором у него родилась дочь Петронила. Для наследницы Арагона сразу стали искать будущего супруга. Первоначально рассматривалась кандидатура кастильского принца, но затем от этой идеи отказались.

В итоге Петронила стала женой графа Барселоны Рамона Беренгера IV (1137–1162). Это стало основой объединения, которое никогда впоследствии не распадалось и из которого выросло государство, часто именуемое Арагонской Короной. Рамон Беренгер IV, титуловавшийся «принцепсом арагонцев», был вынужден принести клятву верности Альфонсо VII в обмен на возвращение Сарагосы. Однако в реальности после образования союза Арагона и Барселонского графства «Испанская империя» уже не господствовала безраздельно в христианских землях. Несколько лет спустя Рамон Беренгер IV начал наступление на мусульманские владения в низовьях Эбро. При участии южнофранцузских рыцарей и с помощью генуэзского флота он смог взять Тортосу в 1148 г. В следующем году в союзе с графом Уржеля Арменголем VI он захватил Лериду. В оба города стали прибывать переселенцы из каталонских графств. Рамон Беренгер IV передал довольно значительные земли под власть знати и Церкви. В 1153 г. граф Барселоны захватил крепость Сиурана, что означало установление власти христиан на всей территории Новой Каталонии.

Во второй половине XII в. христианская Испания состояла из пяти королевств. Восток занимало королевство Арагон, существовавшее в унии с Барселонским графством. На западе сложилось королевство Португалия, добившееся признания своей самостоятельности в 1143 г. За несколько лет до того, после смерти арагонского короля Альфонсо I Воителя, было восстановлено королевство Наварра. Еще два королевства — Леон и Кастилия стали развиваться независимо друг от друга, после того как в 1157 г. были разделены между сыновьями Альфонсо VII. Как написал в свое время испанский филолог и историк Р. Менендес Пидаль, христианская Испания превратилась из «Испанской империи» в «Испанию пяти королевств».

Португалия начала свой самостоятельный исторический путь. Ее главной задачей стала война с мусульманами для расширения границ в южном направлении. И успехи не заставили себя долго ждать. Афонсу I, первый правитель независимого королевства, завоевал Сантарен и Лиссабон в 1147 г., Бежу — в 1162 г., Эвору — в 1166 г. В правление его сына Саншу I (1185–1211) к Португалии были присоединены земли Алгарви.

После смерти Альфонсо VII в 1157 г. Леоно-Кастильское королевство было разделено между его сыновьями: Кастилию получил Санчо III (1157–1158), а Леон — Фернандо II (1157–1188). Ранняя смерть Санчо III привела к тому, что на троне оказался его малолетний сын Альфонсо VIII (1158–1214). В период его малолетства шла острая борьба за власть между двумя знатными родами — Кастро и Лара. Этой ситуацией попытались воспользоваться также правители соседних королевств, Фернандо II Леонский и Санчо VI Наваррский, который хотел вернуть Логроньо в состав своего королевства. Ситуация изменилась в 1170 г., когда Альфонсо VIII достиг совершеннолетия. Ему удалось заключить очень удачный и выгодный брак с дочерью английского короля Генриха II Элеонорой. В качестве ее приданого под власть кастильского короля перешла Гасконь. В 1177 г. Альфонсо VIII отвоевал у мусульман Куэнку, которой было даровано фуэро, ставшее важной вехой в истории права Испании. В 1179 г. Альфонсо VIII заключил с королем Арагона Альфонсо II договор в Касорле, в котором производилось новое разделение земель, которые оба монарха планировали отвоевать у мусульман. Немного позже, в 1183 г., кастильский король договорился с Фернандо II Леонским о браке своей дочери Беренгелы с наследником леонского престола, будущим Альфонсо IX. В 1195 г. Альфонсо VIII потерпел тяжелое поражение в сражении при Аларкосе от Альмохадов, незадолго перед этим установивших свою власть над аль-Андалусом. Потребовалось несколько лет, чтобы христиане смогли взять реванш в знаменитой битве при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г., ознаменовавшей конец владычества Альмохадов. Помимо этого, Альфонсо VIII присоединил к своему королевству в 1200 г. Гипускоа и часть Алавы, принадлежавшие до этого Наварре. Кастильский король также содействовал развитию кантабрийского побережья.

Король Леона Фернандо II постоянно враждовал с Кастилией, вплоть до 1183 г., когда был заключен мир Фресно-Лавандера. Также у леонского монарха были постоянные конфликты с западными соседями, португальцами. Но при этом ему удавалось развивать экспансию в южном направлении. В 1166 г. он захватил крепости Йельтес и Алькантара. Его сын Альфонсо IX (1188–1230) начал свое правление, созвав Королевский совет, на котором присутствовали представители третьего сословия, и это стало началом становления института кортесов. Отношения с Кастилией у Альфонсо IX были напряженными, прежде всего из-за расторжения брака с кастильской инфантой Беренгелой. Это, в частности, объясняет отказ Альфонсо IX от участия в военной кампании, завершившейся победой христиан при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г.

Во второй половине XII в. в Леоне и Кастилии появились испанские духовно-рыцарские ордена, организованные по образцу орденов госпитальеров и тамплиеров. Первым возник орден Калатрава (1158). Начало его истории связано с обороной крепости Старая Калатрава, которая в те годы подвергалась постоянным нападениям мусульман. Новый орден принял устав цистерцианцев. Несколько лет спустя появился орден Алькантара, возникший на основе рыцарского братства Сан-Хулиан-де-Перейро. Алькантара также использовала цистерцианский устав. Орден Сантьяго сложился в 1171 г. на основе братства Касереса, основанного королем Леона Фернандо II. Орден Сантьяго в отличие от двух упомянутых использовал августинский устав. Все три ордена с момента своего основания играли важнейшую роль в военных действиях против мусульман, а также в колонизации отвоеванных земель.

Двигаясь дальше на восток, перейдем к королевству Наварра. Гарсии Рамиресу VI наследовал Санчо VI (1150–1194), прозванный Мудрым. Новый король стремился, используя малолетство правителей сопредельных Кастилии и Арагона, возвратить под свою власть земли, ранее отторгнутые от Наварры, однако не преуспел в этом. И более того, в 1179 г. Риоха окончательно перешла Кастилии. Санчо VI провел несколько важных административных реформ. Его наследник, Санчо VII Сильный, начал свое правление не очень удачно: Наварра потеряла вместе с Гипускоа выход к морю. Король решил направить свои усилия на расширение королевства в северном направлении. Улучшение отношений с Кастилией привело к тому, что Санчо VII помогал Альфонсо VIII в организации похода, завершившегося битвой при Лас-Навас — де-Толоса. Кроме того, Санчо VII предпринял меры для оздоровления Королевской казны.

Альфонсо II (1162–1196), сын Рамона Беренгера IV и Петронилы, был первым королем каталоно-арагонской конфедерации. Он предпринял важные шаги для унификации устройства каталонских графств, некоторые из них, например Руссильон и Пальярс-Юса, сам присоединил. Также он вмешивался в дела на юге Франции и смог присоединить графство Прованс. Но самым важным в его правление было возобновление Реконкисты. Завоевав крепости Каспе и Альканьис, он продолжал продвигаться на юг до горной цепи Альбаррасин и закончил завоеванием Теруэля в 1171 г. Альфонсо II поддерживал хорошие отношения с Альфонсо VIII, с которым подписал договор в Касорле (1179). После его смерти на трон взошел его сын Педро (Пере)[31] II (1196–1213), прозванный Католическим. Этот король получил корону от папы Иннокентия III в Риме в 1204 г. и признал свое королевство вассалом Святого престола. Он также оказал помощь Альфонсо VIII в его походе против мусульман, закончившемся победой при Лас-Навас-де-Толоса. Но в центре его интересов были северные границы его королевства: он помогал своим южнофранцузским вассалам, в частности графу Тулузы, которых обвиняли в том, что они защищают альбигойскую ересь. Педро II потерпел поражение и погиб в битве при Мюре в 1213 г., и это положило конец продвижению Арагонской Короны за Пиренеи.

Империя Альморавидов в первой половине XII в. клонилась к упадку, и потеря Сарагосы стала началом ее краха. В аль-Анда-лусе начались внутренние столкновения, которые привели к падению власти Альморавидов и началу второго периода тайф. Наиболее влиятельными были тайфы Севилья, Бадахос, Кордова, Гранада, Валенсия и Балеары. Параллельно с начала XII в. на севере Африки начало развиваться движение Альмохадов, их название происходит от арабского слова, означающего «верующий в единого Бога». Оно стало очень популярно среди берберских племен Атласских гор. Движение Альмохадов, которое ратовало за преобразование всего жизненного уклада на основе изначальных коранических норм, очень быстро стало военно-политической структурой, захватившей власть и вытеснившей альморавидов на севере Африки. Альморавидская столица Марракеш пала в 1147 г. Одновременно Альмохады высадились на берегах Пиренейского полуострова и захватили Севилью (1147), ставшую столицей аль-Андалуса, Кордову (1148), Бадахос (1150), Гранаду (1154). Тайфа Валенсия противостояла Альмохадам до 1172 г. Мусульманские войска под командованием Абу Йусуфа ибн Йакуба одержали победу над Альфонсо VIII в 1195 г. при Аларкосе. Сразу вслед за этим Альмохады опустошили область вокруг Калатравы (так называемую Кампо-де-Калатрава). В начале XIII в. они смогли закрепиться на Балеарах. Но в 1212 г. Альмохады потерпели разгромное поражение в битве при Лас-Навас-де-Толоса, что стало началом их краха.

Власть альмохадских правителей, которые именовали себя иногда эмирами, а иногда и халифами, имела ярко выраженный диктаторский характер. Основой власти была армия. Тем не менее все указывает на то, что экономика аль-Андалуса во второй половине XII в. переживала подъем, который отразился среди прочего на увеличении площадей с ирригационными сооружениями. Альмохады проявляли крайнюю нетерпимость к иноверческим общинам, что привело к массовой миграции мосарабов и иудеев на север полуострова. Но это не стало препятствием для культурного расцвета аль-Андалуса в это время. Самыми известными учеными того времени были врач и философ Аверроэс, а также иудейский мыслитель Маймонид. Аверроэс, прославившийся своими комментариями трудов Аристотеля, пытался примирить мусульманскую доктрину и идеи греческого философа. Маймонид, которые был вынужден уехать из аль-Андалуса, также был врачом, но самое знаменитое его сочинение «Путеводитель растерянных» было посвящено проблеме соотношения веры и разума.

Характерной чертой христианской Испании в XII в. было начало очень активного роста городов. Обычно города в это время уже были окружены стенами, внутри которых проживали преимущественно ремесленники, а кроме того, они обладали своим фуэро. Рассмотрим это на примере. Арабский путешественник аль-Идри-си, который посетил земли на севере Месеты в первой половине XII в., так описывал Бургос: «Большой город, через который протекает река и который поделен на районы, окруженные стенами. В одном из них живут только иудеи. Город хорошо укреплен и приспособлен для обороны. Он находится на большом пути, по которому проезжает много путешественников». Часто мы узнаем о строительстве новых стен, которые должны были защищать кварталы, выросшие за пределами первоначального укрепленного поселения. Так произошло, например, в Вальядолиде, где в конце XII в. выстроили новую стену, которая охватила территорию в десять раз большую, чем первоначальный небольшой городок, который обнаружил здесь Педро Ансурес, приехав в эти земли в конце XI в. Тогда же короли стали часто даровать таким городам фуэро. Альфонсо VIII, старавшийся поддерживать развитие прибрежных территорий Кантабрии, даровал фуэро Сантандеру в 1187 г., и почти одновременно король Наварры Санчо VI утвердил фуэро Витории и Сан-Себастьяна.

Расцвет городов очевидным образом был связан с развитием ремесла и торговли. В XII в. короли учредили множество ярмарок, которые представляли собой рынки, собиравшиеся ежегодно, как правило, в день памяти какого-нибудь святого. В Леоне и Кастилии самыми старыми были ярмарки в городе Белорадо, берущие свое начало в 1116 г. Затем были учреждены ярмарки в Вальядолиде (1152), в Саагуне (1153), в Каррионе-де-лос-Кондес (1169) и др. Важным фактором, который способствовал развитию торговли, был рост монетизации экономики. Сыграли свою роль и выплаты дани, которые получали христиане от тайф, что означало увеличение количества доступного драгоценного металла. Что касается королевств Леона и Кастилии, то там была распространена монета мусульманской чеканки. В 1171 г. Альфонсо VIII повелел отчеканить на монетном дворе в Толедо золотые мараведи, которые воспроизводили мусульманские. Тогда же была выпущена серебряная монета, получившая название городских солидов. Но наиболее ходовыми были динеро де вельон[32]. И не следует забывать о деятельности менял, которых становилось больше день ото дня. В землях Испании, особенно в Каталонии, стали появляться первые торговые компании, пришедшие сюда из Италии. Самая первая из них образовалась в 1194 г.

В 1188 г. король Леона Альфонсо IX созвал внеочередную Королевскую курию, на которой впервые присутствовали представители нескольких городов королевства, т. е. третьего сословия. Это событие стало ни больше ни меньше началом истории института представительства в Испании. Предполагается, что годом ранее, в 1187 г., на Королевском совете, собранном в Кастилии, присутствовали представители городов. Но леонская курия по-прежнему считается точкой отсчета в истории кортесов. По какой причине представители городов участвовали в заседании Королевского совета? Санчес-Альборнос считал, что горожане были недовольны злоупотреблениями королей при чеканке монеты и заключили с Короной соглашение. В обмен на экономическую помощь городов монархи обещали чеканить монету по определенным правилам и не чаще одного раз в семь лет. На кортесах 1202 г., собранных в Бенавенте, очень горячо обсуждалось, что «король продал монету жителям долины Дуэро, получая от них за каждые семь лет мешки с мараведи. И в тот же год была выкуплена монета по всей Эстремадуре». В любом случае появление в управлении королевств представителей горожан со всей очевидностью свидетельствует о растущей роли этой социальной группы.

Христианские королевства Испании поддерживали тесные связи с запиренейской Европой. Это объясняет тот факт, что новые веяния на континенте быстро достигали полуострова. Так, например, произошло с цистерцианским орденом, появившимся как движение за обновление монашества внутри бенедиктинского ордена. Его распространение в Испании началось с 1140 г., когда был основан первый монастырь Фитеро в Наварре, принявший обновленный устав. Всего через несколько лет на Пиренейском полуострове появилось множество других реформированных монастырей. Упомянем такие, как Санта-Креус и Поблет в Каталонии; Веруэла, Пьедра и Руэда в Арагоне; Лейре и уже названный Фитеро в Наварре; Сакрамения, Уэрта и Вальбуэна в Кастилии; Мореруэла, Сандоваль и Карраседо в Леоне; Собрадо, Мелон и Осера в Галисии. Основной максимой цистерцианцев была абсолютная бедность и простота в обиходе. Их обители обычно находились в отдалении от городов. С другой стороны, цистерцианцы, возродившие обязанность монахов трудиться руками, играли очень важную роль в колонизации земель, в чем им помогали обращенные братья. В XII в. в испанских землях появился орден премонстрантов, которые основали монастыри Санта-Мария-де-Бельпуч в Каталонии; Ретуэрта, Ла-Вид и Санта-Мария-де-Агилар-де-Кампоо в Кастилии. Что касается картузианцев, их первой общиной стала Скала Деи, основанная в 1163 г. в каталонских землях.

Одновременно продолжалось развитие «Пути Сантьяго». К первой половине XII в. относится текст французского клирика Эмерика Пико, который принято называть первым путеводителем с описанием маршрута паломников, направляющихся в Сантьяго-де-Компостела. Он известен как «Книга Святого Иакова» и входит в пятую часть знаменитого Кодекса Каликста. В этом сочинении Эмерик Пико описывает этапы пути, а также отмечает особенности разных областей, через которые он проходит, и рассказывает о разных продуктах, изготовляемых местными жителями.

В культуре по-прежнему господствует Церковь. Помимо монастырских школ, где учились монахи, все больше появляется школ при соборах. Наиболее знамениты в XII в. были школы соборов Сантьяго-де-Компостела, Толедо, Паленсии и Сеговии. Самой необычной чертой испанской культуры XII в. были интеллектуальные контакты между христианами и мусульманами. В арагонском городе Тарасона существовал центр, основанный первым епископом, выходцем из французских земель, доном Мигелем, где совместно трудились над рукописями христиане, мусульмане и иудеи. Архиепископ дон Раймундо организовал подобный же центр в Толедо, который принято называть «толедской школой переводчиков». Там переводили тексты с арабского на латынь. В Испанию приезжали интеллектуалы со всей Европы — Аделард Батский, Герман Каринтийский, Роберт Честерский, Герард Кремонский. Важной фигурой в толедском центре был Хуан Севильский — мосараб или иудей. В Толедо переводили труды как мусульманских авторов — Авиценны, аль-Газали, так и античных мыслителей и ученых — Эвклида, Гиппократа, Птолемея и Аристотеля.

Другим важным фактом культурной жизни XII в. в христианской Испании было развитие народных языков, которые начали постепенно вытеснять латынь. В Леоно-Кастильском королевстве в XII в. (ок. 1140 г., по мнению Рамона Менендеса Пидаля, хотя многие ученые отодвигают эту датировку на более позднее время) была записана на романсе «Песнь о моем Сиде», вершина творчества хугларов — народных поэтов. Тогда же появляются и первые памятники на каталанском — XII веком датируются «Проповеди Органьи», самый ранний известный текст на этом языке.

Крах власти Альмохадов после их поражения при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г. позволил христианским королевствам возобновить свое продвижение на юг. В первой половине столетия они добились впечатляющих успехов в расширении подвластной им территории. Арагонская Корона смогла присоединить, во-первых, Балеарские острова, а во-вторых, Валенсию. Их завоевание полностью соответствовало договорам с Кастилией о будущих разделах земель и означало окончание Реконкисты для Арагона. Однако оставался вопрос о принадлежности земель Мурсии, который занимал арагоно-каталонских правителей и после того, как Мурсия была присоединена к Кастилии. Еще до конца XIII в. Арагонское королевство сделало первые шаги в расширении и укреплении своего влияния в Средиземноморье. В сфере экономики довольно заметно различие между Арагоном, где господствовало сельское хозяйство, и Каталонией с ее постоянно растущей активностью в торговле. Общество постепенно становится более стратифицированным как в городах, так и среди сельского населения. В Арагоне, кроме того, довольно значительную часть населения составляют мудехары[33], а иудейские общины оставались и в Арагоне, и в Каталонии. В политической организации этих земель наиболее заметными новыми чертами стали появление кортесов и распространение рецепированного римского права. В культуре восточно-испанских земель очень важную роль сыграл выдающийся мыслитель и проповедник Рамон Льюль.

Самые большие территориальные приобретения Арагонская Корона сделала в правление Хайме (Жауме) I (1213–1276), получившего прозвище Завоеватель. На кортесах в Барселоне 1228 г. было принято решение начать завоевание Балеарских островов. Одной из целей этой экспедиции было покончить с пиратскими рейдами, которые мусульмане осторова Мальорка регулярно совершали вдоль средиземноморского побережья, нанося ощутимый ущерб каталонским купцам. Год спустя, в 1229 г., из гаваней Таррагоны, Салоу и Камбрильса вышла эскадра из полутора тысяч судов. Эскадра достигла берегов Мальорки и нанесла мусульманам поражение в битве при Портопи. Еще до конца года был взят город Пальма. Однако война продолжалась до 1232 г., так как в горных районах острова мусульмане успешно сопротивлялись наступлению христиан. Несколько лет спустя, в 1235 г., Хайме I захватил острова Ивису (Ибицу) и Форментеру. А остров Менорка, напротив, оставался под властью мусульман еще долго, до 1278 г., когда его смог завоевать король Арагона Альфонсо III.

Сразу же началась целенаправленная колонизация острова Мальорка, для которой применялась «практика разделов» (repartimiento). Половина земель острова была передана богатейшим представителям титулованной знати — магнатам, принимавшим участие в завоевательном походе. Среди них были графы Ампуриаса и Руссильона, виконт Беарна (его владения располагались на юге Франции), архиепископ Барселоны. Переданная им часть острова получила название «половина магнатов» (medietas magnatum). Земли из «королевской половины» (medietas regis) были розданы во владение ордену тамплиеров, инфанту Альфонсо, должностным лицам из Королевского совета, а также тем, кто стал переселяться на острова; большинство новопоселенцев были родом из Каталонии. Много ли мусульман осталось на Мальорке? Большинство покинули остров, предположительно осталось только 10 %, т. е. около 12 тыс. человек, часть из них были превращены в рабов.

В 1230-е гг., несмотря на то что военные операции на Балеарах еще продолжались, Хайме I решил начать завоевание Валенсийской тайфы, которое предусматривалось по договорам, заключенным с Кастилией, о разделе незавоеванных мусульманских земель. Это предприятие было выгодно прежде всего каталонцам, которые наравне с арагонцами приняли в нем активное участие. Первым походом 1232 г. руководил граф Бласко де Арагон, который захватил крепости Арес и Морелья на северных границах Валенсийской тайфы. На Королевской курии, состоявшейся в Монсоне в том же году, было принято решение, что королевские войска поддержат начатый поход. Первыми крепостями, которые завоевали христиане, были Бурриана, Пеньискола и Альмансора. Следующая Королевская курия в Монсоне, прошедшая в 1236 г., постановила продолжить наступление на юг. Решение, принятое в Монсоне, поддержал папа Григорий IX, объявив в своей булле будущую военную кампанию крестовым походом. В 1237 г. был взят Пуч. Но кульминацией, вне всякого сомнения, стало завоевание города Валенсия, который сдался в 1238 г. после длительной осады. С этого момента и до 1245 г. шли военные действия по завоеванию территорий к югу от Валенсии, которые принадлежали тайфе Дения. Первой была взята Кульера в 1239 г., а закончилась война после падения Альсиры в 1245 г.

Неоднородность территории Валенсии объясняет тот факт, что колонизация шла неравномерно. Кроме того, не следует забывать, что на завоеванных землях, особенно в южных областях, большинство мусульман остались. В северной гористой части, где плотность населения была невелика, владения получили ордена тамплиеров и госпитальеров. Иной характер приняла колонизация долин между реками Михарес и Турия, заселенных мудехарами. Но главная задача заключалась в заселении центра нового королевства — Валенсии и ее ближайшей округи. Оттуда были вытеснены две трети мусульман, а на освободившиеся земли пришли поселенцы из Каталонии и частично из Арагона. Они получили 65 тыс. га земли и 2,6 тыс. домов. Валенсии было даровано фуэро, составленное под сильным влиянием рецепированного римского права. Напротив, на юг завоеванных территорий новое население почти не отправлялось, и там долго сохранялось мусульманское большинство. Только приграничные районы были частично колонизированы христианами.

В 1244 г. Хайме I заключил с королем Кастилии Фернандо III договор в Альмисре, в котором согласовывался раздел территорий, прежде принадлежавших аль-Андалусу. В 1247 г. в валенсийских землях вспыхнуло восстание мудехаров под предводительством аль-Азрака. После того как через год восстание было подавлено, многие мудехары покинули королевство Валенсия. Тем не менее в конце XIII в. мусульманское население Валенсии по-прежнему заметно превосходило христианское по численности.

Чтобы ограничить власть титулованной знати, Хайме I решил оказать поддержку королевским городам, которые добивались автономии. В 1265 г. был создан первый муниципальный совет — Консехо в Барселоне. В 1258 г. был подписан договор с королем Франции Людовиком IX в Корбее, в соответствии с которым прекращалась вассальная зависимость графов Барселоны от французских королей. Хайме I планировал еще один крестовый поход, но не смог реализовать эту идею.

После смерти Хайме I королевство было разделено между его сыновьями. Педро (Пере) III (1276–1285), прозванный Великим, получил Арагон, Каталонию и Валенсию. Мальорка отошла Хайме (Жауме) II. Педро III был вынужден противостоять растущему давлению, с одной стороны, титулованной знати, с другой — растущих городских олигархий. В 1283 г. королю пришлось подписать на кортесах, проходивших сначала в Тарасоне, затем в Сарагосе, документ, получивший название Главной Привилегии, укреплявший положение арагонской и валенсийской знати, а также некоторых городов в этих королевствах.

В правление Педро III Арагонская Корона начинает свое продвижение в Средиземноморье. Арагонский король был женат на Констанции Сицилийской[34], в это время на острове Сицилия правила Анжуйская династия[35]. Однако вспыхнувшее в 1282 г. восстание против французов получившее название «Сицилийская вечерня», привело к тому, что Педро III был провозглашен королем Сицилии. Это событие вызвало резкую отрицательную реакцию папы римского, который отлучил Педро III от Церкви, и короля Франции Филиппа III, поддерживавшего анжуйцев. Французский монарх отправился со своими войсками в Каталонию, однако вскоре они отступили.

После смерти Педро III ему наследовал Альфонсо III (1285–1291), а Сицилию получил его второй сын, Хайме (Жауме). Альфонсо III за время своего короткого правления вынужден был противостоять давлению знати внутри королевства и враждебной политике Франции и папства вовне. Мирный договор в Тарасконе несколько облегчил положение короля. Альфонсо III поддержал кастильских инфантов ла Серда (см.: С. 100–101) в их династическом конфликте с королем Кастилии Санчо IV.

После смерти Альфонсо III на трон взошел его брат Хайме (Жауме) II (1291–1327), до этого правивший на Сицилии. В результате заключения договора в Ананьи (1295) Хайме II пришлось отказаться от Сицилии, но в качестве компенсации он получил права на Корсику и Сардинию[36]. В 1296 г. его брат Федерико провозгласил себя королем Сицилии[37]. В последние годы своего правления Хайме II смог захватить Сардинию, однако в дальнейшем при управлении островом Арагонской Короне пришлось улаживать отношения с Пизой, а затем с Генуей. Также при Хайме II была организована Великая кампания — поход отряда альмогаваров[38] под командованием Рожера де Флор в Константинополь, на службу к византийскому императору. Примерно в 1303 г. отряд численностью в 4 тыс. воинов прибыл в Константинополь и участвовал в боях с турками, совершив немало блестящих подвигов. Однако после убийства в 1305 г. Рожера де Флор каталонцы не стали подчиняться местным византийским властям и захватили власть в Афинском герцогстве и Неопатрии. Что касается ситуации на Пиренейском полуострове, то Хайме II конфликтовал с Кастилией, поддерживая претензии на трон инфантов ла Серда и требуя передать Арагону королевство Мурсия. По мирному соглашению, заключенному в Агреде (1304), Мурсия осталась у Кастилии, а Арагон получил Аликанте и сопредельные земли.

До периода завоеваний XIII в. Арагонская Корона состояла из двух четко различимых частей — Арагона и Каталонии. Арагон занимал более обширную, но менее плотно заселенную территорию, по приблизительным подсчетам, к концу XIII в. его население насчитывало 200 тыс. человек, тогда как в Каталонии в это время проживало уже около 500 тыс. В Арагоне безраздельно господствовало сельское хозяйство, при этом на довольно обширных площадях действовали ирригационные системы, созданные еще мусульманами. Самыми возделываемыми культурами были пшеница, олива и виноград, кроме того, выращивали фрукты и огородные культуры и некоторые технические — лен и коноплю. Кроме того, важную роль играло овцеводство; в районе между рекой Эбро и горами Альбаррасин оно существовало в форме перегонного выпаса. Что касается развития ремесла, то наблюдался некоторый рост, но в торговле он был гораздо заметнее, причем как вдоль «Пути Сантьяго», так и вдоль Эбро. Городская жизнь была развита слабо, за исключением Сарагосы.

В Каталонии сельское хозяйство тоже играло значительную роль. Наиболее важными культурами были рис, олива, виноград. Зерновые были распространены меньше. В животноводстве Каталонии преобладало разведение свиней. Но наиболее динамичными отраслями хозяйства в этот период были ремесло и торговля. Производство тканей было ведущим ремеслом в XIII в. в таких центрах, как Барселона, Пучсерда, Риполь, Вик и Жирона. Его расцвет был во многом связан с враждой с анжуйцами, из-за которой сильно сократился импорт тканей из Южной Франции. Барселона была также центром ювелирного дела и производства керамики. В области Рипольес большую роль играла металлургия, сырье для которой привозили с Пиренеев. Самым важным торговым путем была так называемая «французская дорога», связывавшая Ампурдан с Таррагоной. Вдоль него проводились многочисленные ярмарки, например в Фигерасе, Жироне, Барселоне, Таррагоне или Реусе. Другой важной торговой артерией был путь, шедший через Льейду и связывавший Каталонию с Арагоном. Но безусловно, самым крупным торговым центром была Барселона, где находилось несколько крупных верфей. Из барселонского порта выходили суда, груженные тканями, кожами, изделиями из полированного коралла, шафраном, а также шелком, изделиями из кожи, хлопком, квасцами и даже рабами. Расцвет каталонской торговли привел к возникновению около 1282 г. Морского консулата[39]. В следующем году Педро III принял «Книгу Морского консулата», где были собраны нормы, регулировавшие морское право. Одновременно появились каталонские консульства в нескольких крупных городах Средиземноморья, например в Беджае, Александрии и Константинополе.

Валенсия и Балеарские острова, отвоеванные у мусульман в первой половине XIII в., располагали множеством преимуществ для развития как сельского хозяйства, так и ремесла и торговли. В Валенсии самыми значимыми были такие культуры, как цитрусовые, рис, шафран и конопля, а на Мальорке — олива, виноград, фруктовые деревья и овощи. Валенсия, как и Мальорка, были очень удобны для морской торговли.

Общество было очень сильно раздроблено — и юридически, и экономически. Привилегированную группу составляла знать, которая, в свою очередь, была разделена на высшую и низшую. Высшая знать Арагона включала несколько родов, к наиболее старинным относились такие как Луна, Абарка, Урреа и Жордан де Урриес, а также были семьи, восходившие к бастардам Хайме I, — Ихар, Кастро, Шерика, Айербе. Высшая знать обладала значительными экономическими возможностями, основанными прежде всего на крупных земельных владениях, и политической властью. Наиболее влиятельными баронами в каталонских землях были семьи Кардона, Монкада, Рокаберти. Низшая знать, кавалеры, была очень разнородна. Из этого слоя вышли многие служившие при дворе, члены духовно-рыцарских орденов и участники военных экспедиций в Средиземноморье.

На противоположном социальном полюсе находилось крестьянство, большая часть того общества. В Арагоне использовались разные термины для обозначения трудящейся части социума: вильяно (villano) назывались те, кто работал на собственной земле, вильяно де парата (villanos de parata) или кольясо (collazos) обрабатывали чужие владения; термин «мескино» (mezquino) применялся по отношению к работникам полурабского статуса. И наконец, были эксарико (exarico) — крестьяне-мудехары, которые также занимали весьма низкое положение в социальной иерархии. В Каталонии различался статус работников в Старой и в Новой Каталонии. В первой у них было меньше свобод, особенно у тех, кого называли ременсами (payeses de remensa), они должны были платить выкуп (remensa), если собирались покинуть владение, где работали.

Структура городского общества также менялась, изначально оно было более эгалитарным. Патрициат занимал привилегированное положение, в него входили те, кто занимал ключевые должности в городском управлении, обладавшие значительными экономическими ресурсами. В Каталонии их называли «горожане» (ciutadans). На противоположной ступени иерархии находились обычные жители города (común), не обладавшие представительством в местном управлении. В Каталонии их называли «младшие» (mà menor).

Кроме того, в Арагонской Короне проживали группы меньшинств — мудехары и иудеи. В Арагоне было очень много мудехаров, которые составляли от 35 до 100 % населения в разных областях в конце XIII в. В Каталонии, напротив, мусульманское население было очень небольшим, селившимся очень компактно, в основном в низовьях Эбро. Большинство мудехаров жили в сельской местности. Напротив, иудеи в большинстве своем селились в городах. В Арагоне самая значимая иудейская община (худерия) была в Сарагосе. В Каталонии крупные худерии были в Барселоне, Жироне, Тарреге, Льейде и Таррагоне. Завоевания XIII в. привели к увеличению мусульманского населения Арагонской Короны, главным образом за счет Валенсии, а также иудейского — большая община была на Мальорке, ее членов называли чуэта (chuetas).

Арагонская Корона по форме правления представляла собой монархию. Король обладал верховной властью, т. е. был главным судьей, законодателем и командующим армией. Он должен был поддерживать мир, распоряжаться казной и назначать на должности при дворе. Король должен был исполнять свои обязанности, руководствуясь нормами морали, и в то же время соблюдать обычаи страны. Верховная власть наследовалась по мужской линии. Жители королевства были вассалами короля по рождению, или, иначе, «естественными» вассалами. С другой стороны, у короля были частные владения, домен (honor regalis). Король мог передавать вассалам земли в управление на правах домена. Традиционно подчеркивается, что арагонская монархия основывалась на системе пактов. В данном случае подразумевается, что короли не были авторитарными правителями, а должны были учитывать интересы подданных, особенно привилегированных групп. В последние годы XIII в., как упоминалось выше, арагонские короли вынуждены были даровать магнатам Главную привилегию.

Король совещался со своими прямыми вассалами и приближенными в совете, который назывался Королевская курия. Из Королевской курии в конце XIII в. возник Королевский совет — орган управления, куда входили высшие должностные лица двора; его главной функцией была помощь королю в управлении страной. Разнородность политических центров, которые входили в Арагонскую Корону, в особенности тех, что были присоединены в XIII в., самым непосредственным образом сказывалась на политическом устройстве. Во второй половине XIII в. в землях Арагона и Каталонии центральную власть представляли королевские прокурадоры, а в Валенсии и на Мальорке они именовались вицегубернаторами (gerenti vices).

Территория королевства Арагон делилась на округа-меринда-ды, во главе каждого стоял мэрино. Основной единицей территориального деления Каталонии были вегерства, которые возглавляли вегеры (викарии). Мэрино и вегеры имели политические, судебные и военные полномочия. На местном уровне органом управления был муниципалитет. В Арагоне муниципальное управление включало городской капитул, которому помогал совет, возглавляемый сальмединой, хустисией или алькальдом. Назначение на эти должности оставалось за королем. В Каталонии местные должностные лица назывались консулами, пагерами или хурадо; они образовывали Совет. Наиболее характерным примером организации муниципального управления является Барселона. Во времена Хайме I существовали городской совет из ста хурадо, так называемый «Совет ста», а также магистраты (conselleros).

В XIII в. появился институт кортесов Арагонской Короны. Представителей городов стали приглашать на заседания Королевской курии. Первое такое заседание прошло с участием представителей каталонских городов в 1213 г. Кортесы Арагона появились позже, в 1264 г.[40], а Валенсии — в 1283 г. Кортесы Арагона в отличие от учреждений Каталонии и Валенсии состояли из четырех палат: в отдельных палатах заседали представители высшей и низшей знати. Каждая из составных частей Арагонской Короны имела свои кортесы, однако в особых обстоятельствах могли собираться общекоролевские заседания кортесов.

Отдельно следует упомянуть о развитии рецепции римского права в XIII в. Большую роль сыграл юрист, знаток римского права Пере Альберт, который составил текст «Коммемораций». В 1251 г. было решено, что «Барселонские обычаи», которые до того были местным правом Барселонского графства, будут отныне общекоролевским законом, которые следует применять в судах.

В XIII в. в Арагоне появились нищенствующие монашеские ордена. Первый монастырь францисканцев был основан в Льейде, в 1217 г. Затем францисканские обители появились в Барселоне, Сарагосе, Пальме-де-Мальорка. Первые доминиканские монастыри, по легенде, были основаны самим создателем ордена Доминго де Гусманом в Барселоне и Сарагосе. Почти одновременно, в 1218 г. в Барселоне был учрежден орден мерседариев (орден Пресвятой Девы Марии Милосердной), соединявший военные и религиозные черты. Его основателя, Педро (Петр) Ноласко, поддержали многие каталонские рыцари. Этот орден следовал уставу св. Августина. Спустя век, в 1319 г. при Хайме II возник духовнорыцарский орден Монтеса, к которому перешли владения тамплиеров в Валенсии.

Латынь оставалась языком Церкви, но одновременно продолжалось развитие народных языков. В XIII в. прекрасными образцами литературного каталанского стали такие произведения, как Книга деяний, авторство которой приписывают Хайме I, или «Хроника» Берната Десклота. Также расцвела поэзия трубадуров, которые сочиняли свои произведения на провансальском языке. В XIII в. творили такие поэты, как Рамон Видаль де Бесалу, автор «Razos de trobar», и Сервери де Жирона.

Но самыми блестящими достижениями прославился в Арагонской Короне Рамон Льюль. Уроженец Мальорки, получивший прозвище «доктор озаренный», был францисканцем. Ратуя за обращение неверных, несколько раз побывал в Африке. Считается автором около 250 сочинений, написанных на латыни и на каталанском, владел также арабским языком. К самым известным его произведениям относят «Книгу о язычнике и трех ученых», описывающую полемику между представителями трех монотеистических религий — христианства, ислама и иудаизма; мистикотеологический трактат «Книга созерцания»; «Древо познания», сочинение об универсальных принципах, в котором использованы крайне трудные для интерпретации логические модели; и, наконец, роман-аллегория «Бланкерна».

Другое имя, важное для культуры XIII в., это Арнау де Виланова, родом из Валенсии. Он был врачом, убежденным последователем Галена, знавшим также и арабскую медицинскую традицию, интересовался теологией. Самым знаменитым его сочинением стало «Толкование на Апокалипсис», где он выступает как визионер и прорицатель, предсказывая наступление конца света в 1368 г.

Король Наварры Санчо VII Сильный скончался, не оставив наследников, и это позволило его племяннику Теобальду I (1234–1253), сыну графа Шампани, занять наваррский трон. Теобальд I принял обет крестоносца и отправился в Палестину в 1239–1240 гг.

При этом монархе в политике Наварры появляются две линии — французская и испанская. В годы правления Теобальда I было принято «Общее фуэро» Наварры. Ему наследовал Теобальд II (1253–1270), при котором усилилось французское влияние. Женатый на дочери короля Людовика IX, Теобальд II участвовал в крестовом походе в Тунис, где умер от чумы. Ему наследовал Энрике (Анри) I (1270–1274), последний представитель Шампанской династии. После него Наварру наследовала его дочь Хуана, которая вышла замуж за короля Франции Филиппа IV. Королевство Наварра оставалось частью Франции до 1328 г., когда прекратилась династия Капетингов. В этот период королями Наварры были Людовик Х Сварливый, Филипп V Длинный и Карл IV.

Население Наварры в середине XIII в. насчитывало около 150 тыс. человек. В экономике господствовало сельское хозяйство, возделывали зерновые, виноград, оливу и овощные культуры. Также процветало перегонное овцеводство в областях между предгорьями Пиренеев и равнинами. «Путь Сантьяго» способствовал развитию городской жизни с ремеслом и торговлей. Помимо Памплоны, выделялись такие города, как Эстелья и Пуэнте ла Рейна.

Общество Наварры делилось на три группы: знать, крестьянство и горожане. В первой группе выделялась высшая знать — рико омбре, как они стали называться в XIII в., а также инфансоны и идальго, составлявшие слой мелкой знати. Работники составляли большинство населения королевства, их называли вильяно и печеро (плательщики подати). Среди городов выделялась группа так называемых «добрых городов», т. е. зависевших от короля. Постепенно формировались городские общины, которые стали важной социальной силой. В Наварре XIII в. жили также мудехары, в основном в районе Рибера, а иудеи селились в городах — в Памплоне, Туделе и Эстелье.

Монархия Наварры мало чем отличалась в своей организации от других монархий полуострова. Церемония коронации включала в себя ритуал поднятия короля на щит представителями высшей знати. Также наваррские короли должны были приносить клятву соблюдать обычаи страны. Основой территориального деления были округа-мериндады. Важной особенностью управления были советы (хунты), на которые король собирал высшую знать, иерархов Церкви и представителей городов. Эти собрания были предшественниками кортесов, которые появились в Наварре в начале XIV в.

В XIII в. в Наварре появились францисканцы и доминиканцы. В Памплоне в качестве каноника собора остался жить Роберт Честерский, известный своим участием в переводческой работе в Толедо. Тогда же появились первые тексты на наваррском языке. В начале XIII в. была создан «Хроникон Вильяренсе», скорее всего, в монастыре Фитеро.

Поражение Альмохадов при Лас-Навас-де-Толоса и слабость тайф, возникших на месте государства Альмохадов, позволили леоно-кастильским войскам занять долину Гвадалквивира. В результате в очень короткий период под власть христиан отошли территории от верховьев Гвадалквивира до атлантического побережья Андалусии. Одновременно в результате в основном переговоров, а не военных действий в состав Кастилии вошла Мурсийская тайфа. Тем не менее для Леоно-Кастильского королевства Реконкиста еще не была окончена, так как продолжала существовать Гранадская тайфа, где правила династия Насридов. Во второй половине XIII в. король Кастилии Альфонсо Х был одним из главных претендентов на титул императора Священной Римской империи, хотя в итоге и потерпел неудачу. Королевства Леон и Кастилии, вновь объединившись, переживали в XIII в. период экономического расцвета, одним из последствий которого стало возникновение Месты — влиятельного союза скотовладельцев, разбогатевших в результате подъема перегонного овцеводства. В целом общество, как в городе, так и за его пределами развивалось по пути стратификации и закрепления социальных различий между привилегированными и непривилегированными слоями. Но одновременно в XIII в. складывались мирные отношения между христианской, мусульманской и иудейской общинами. В политической сфере это столетие стало периодом унификации Кастилии и Леона, в чем немалую роль сыграла рецепция римского права. В сфере духовной культуры самыми значительными феноменами были расцвет альфонсинской культуры, триумф кастильского языка и рождение университетов.

После смерти Альфонсо VIII Кастилию унаследовал Энрике I (1214–1217), но правил недолго; после его ранней смерти королевство получила его сестра Беренгела. Она отреклась от престола в пользу своего сына Фернандо, родившегося в браке с королем Леона Альфонсо IX. Фернандо III (1217–1252), известный как Фернандо Святой, так как был канонизирован в следующем столетии, взошел на трон Кастилии в 1217 г. Торжественная церемония коронации прошла на Пласа-Майор в Вальядолиде. Именно этот монарх стоял во главе военных кампаний, приведших к самому быстрому и значительному расширению подвластных христианам территорий за всю историю Реконкисты. В 1224 г. христиане вышли за пределы Месеты и начали военные операции на территории Андалусии. В результате были взяты крепости Баэса и Андухар. В 1230 г. Фернандо III стал королем Леона, после того как от претензий на престол отказались его единокровные сестры Санча и Дульсе, дочери Альфонсо IX.

Два года спустя король возобновил свои походы в Андалусии и завоевал Убеду. В 1236 г. в результате очень короткой военной кампании удалось взять Кордову, древнюю столицу халифата Омейядов. Завоевание Хаэна, напротив, растянулось на несколько лет и завершилось только в 1246 г. Следующей целью стала Севилья, бывшая столица Альмохадов. По мере продвижения к низовьям Гвадалквивира христианские войска завоевали Кармону, Лору, Алькала-де-Гуадайра. Наконец, на исходе 1248 г. христиане вошли в Севилью, сдавшуюся после длительной осады с суши и с воды, в организации которой выдающуюся роль сыграли магистр ордена Сантьяго Пелай Корреа и адмирал Рамон Бонифас. В последующие годы продолжилось продвижение христиан в направлении Кадиса: был завоеван Херес, который вскоре на короткое время был потерян, Вехер, Медина-Сидония и Аркос. После таких грандиозных успехов Фернандо III начал планировать военную экспедицию в Африку, но умер, не успев воплотить свои планы. Завершал завоевание Андалусии сын и наследник Фернандо III, Альфонсо Х, который вновь, и уже окончательно, завоевал Херес, взял Кадис в 1262 г., а также захватил тайфу Ньебла.

Одновременно христиане подчиняли своей власти Мурсию. Тут основная роль принадлежала старшему сыну и наследнику Фернандо III принцу Альфонсо. Действуя очень расчетливо и успешно, он смог добиться, чтобы правитель тайфы Мурсия Ибн Худ признал себя вассалом Фернандо III. В 1243 г. христианские войска вошли в Мурсию. Однако осталось несколько центров, которые продолжали оказывать сопротивление — Лорка, Мула и Картахена. Альфонсо начал военные действия и, захватив эти крепости, повелел изгнать оттуда мусульманское население. Параллельно шло размещение христианских гарнизонов в Мурсии.

После завоевания земель Андалусии и Мурсии началась их колонизация. Из самых крупных городов мусульмане были изгнаны, так произошло в Севилье и Хаэне. Духовно-рыцарские ордена получили права на управление обширными областями на границе с Гранадой, так называемые энкомьенды. Орден Сантьяго владел в качестве энкомьенды Сегурой, Эстепой и Мединой-Сидонией; орден Калатрава — Мартосом, Алькаудете и Осуной, а Алькантаре достался Морон. Архиепископ Толедо получил в управление Касорлу в верховьях Гвадалквивира. Другой тип организации управления вновь присоединенными территориями представляли собой консехо, созданные в крупных городских центрах, таких как Кордова, Севилья, Баэса и Кадис. Городам на верхнем Гвадалквивире были дарованы фуэро, составленные на основе «Фуэро Куэнки», а Кордова и Севилья получили «Фуэро Хузго», что, безусловно, объясняется памятью об их историческом прошлом как центров Вестготского королевства.

Колонизация присоединенных территорий шла на основе планомерной раздачи земель новопоселенцам — репартимьенто. Лучше всего изучен пример Севильи и ее округи. Фернандо III даровал большие наделы инфантам, крупнейшим магнатам, епископам и духовно-рыцарским орденам. Должностные лица королевской администрации получили наделы поменьше. Те же, кто фактически занимался хозяйственным освоением земли, простые поселенцы, получили небольшие наделы в наследственное владение. В процессе распределения закреплялись социальные различия между владельцами: одни имели статус кабальеро, и их потомки стали считаться благородными по происхождению (de linaje), другие — пеонов, платящих подать. Например, пеон получал во владение одну югаду[41] пахотной земли и четыре арансады[42]оливковой рощи, а кабальеро (пока еще не потомственный) — две югады пахотной земли и восемь арансад оливковой рощи, т. е. в два раза больше. Поселенцы приходили в Севилью в основном из долины Дуэро — из провинций Бургоса, Паленсии и Вальядолида, немного меньше был поток переселенцев из долины Тахо. Кроме того, были и выходцы из Наварры и Каталонии. Очень большую роль сыграли общины иноземных купцов, прежде всего итальянских (генуэзцев). В портовых городах, в первую очередь в Кадисе, селилось много выходцев из Бискайи.

Система репартимьенто применялась также и в Мурсии. Там раздачи наделов прошли в три этапа: первая, очень незначительная, была в 1257 г.; вторую осуществил в 1264 г. король Арагона Хайме I, который провел раздачу наделов своим рыцарям, участвовавшим в подавлении восстания мудехаров; и, наконец, третья, самая масштабная, состоялась в 1267 г. Как и в Андалусии, крупные привилегированные землевладельцы получали большие поместья, а поселенцы — наследственные наделы, размеры которых зависели от социального статуса получателя — кабальеро или пеона. В Мурсии селились в основном выходцы из Кастилии, но были и колонисты из Арагонской Короны.

Альфонсо X (1252–1284), прозванный Мудрым, сыграл выдающуюся роль в военных кампаниях Кастилии и Леона. В 1264 г. в недавно присоединенных к Леоно-Кастильскому королевству областях Андалусии началось восстание мудехаров, которое быстро распространилось и на Мурсию. Пока Альфонсо боролся с восставшими в Андалусии, его тесть, король Арагона Хайме I, вторгся в Мурсию, чтобы подавить очаги мятежа. После прекращения восстания Альфонсо Х приказал изгнать мудехаров из Андалусии, и многие отправились в Гранаду, а часть — в Северную Африку.

Это решение имело тяжелые последствия, так как многие области долины Гвадалквивира обезлюдели.

Альфонсо Х в течение многих лет своего правления пытался добиться титула императора Священной Римской империи. Эти амбиции короля стали одним из ключевых факторов, определявших политику в Леоно-Кастильском королевстве. Имперский трон оставался вакантным с 1254 г., и занять его должен был тот, кто заручится поддержкой большинства выборщиков. Альфонсо Х был сыном Беатрисы Швабской и правнуком императора Фридриха I Барбароссы и поэтому мог претендовать на корону Империи. Отправной точкой стало посольство из Пизы, участники которого предложили Альфонсо выдвинуть свою кандидатуру. Они убеждали его, что он — самый прославленный и просвещенный правитель христианского мира. Альфонсо Х принял предложение пизанцев. В 1257 г. он был избран императором, хотя на выборах, состоявшихся незадолго до этого, победила кандидатура Ричарда Корнуэльского. С этого момента начался долгий спор за титул императора, который в Испании стали называть «дело об империи» («fecho del imperio»), тянувшийся до 1273 г., когда был избран новый император.

«Дело об империи», которому Альфонсо Х отдавал много сил и времени, дорого обошлось его подданным в Леоне и Кастилии. А в итоге король не получил ничего. К тому же в последние годы правления у него начались конфликты с представителями некоторых знатнейших родов, а также со вторым сыном Санчо. Принц требовал назначить его наследником трона, в обход инфантов ла Серда — сыновей своего старшего брата Фернандо де ла Серда, умершего в 1275 г.

Санчо IV (1284–1295) по прозвищу Храбрый длительное время должен был противостоять претензиям своих племянников на трон. Инфантов ла Серда поддерживал король Арагона Альфонсо III. Этот конфликт не помешал, однако, Санчо IV продолжать военные действия против мусульман. В это время войска династии Маринидов вторглись на Пиренейский полуостров. В 1282 г. кастильцы захватили важную крепость — Тарифу, которую затем долгое время удерживал в постоянных стычках с мусульманами Алонсо Перес де Гусман[43]. Помимо этого, Санчо IV поссорился с одним из самых преданных своих сторонников — Лопе Диасом де Аро, сеньором Бискайи, что привело к длительному конфликту. Лопе Диас де Аро был убит в 1288 г. в Альфаро, возможно, по приказу самого короля.

После смерти Санчо IV на трон взошел его сын Фернандо IV (1295–1312). Регентский совет, созданный из-за малолетства короля, возглавила его мать, Мария де Молина, которая прославилась благодаря своей энергичной деятельности. Марии де Молина пришлось защищать права своего сына от инфантов ла Серда и одновременно вступить в борьбу с группой крупной знати, которая во главе с инфантом Хуаном, братом Санчо IV, подняла мятеж. Достигнув совершеннолетия и начав править самостоятельно, Фернандо IV смог заключить мирный договор с Арагоном в Агреде (1304), по которому Кастилия сохранила власть над Мурсией, за исключением области Аликанте. Также король организовал несколько военных походов против мусульман. В результате была взята крепость Гибралтар, но последовавшая ранняя смерть монарха не позволила развить достигнутые успехи.

В Леоно-Кастильском королевстве XIII в. наблюдался естественный прирост населения, однако для полноценной демографической статистики данных не хватает. Ведущей отраслью экономики оставалось сельское хозяйство. Самыми возделываемыми культурами были зерновые и виноград, а также бобовые. Выращивали фрукты и технические культуры, в первую очередь лен. В Кастилии продолжалась распашка новых земель, но этот процесс менее заметен по сравнению с экономическим эффектом присоединения плодороднейших долин Андалусии и Мурсии. Помимо прочего, это расширило круг возделываемых культур, куда теперь вошли олива, рис и инжир, характерные для южной Испании.

Резкий подъем переживало в XIII в. овцеводство, что было связано с ростом спроса на шерсть в производстве тканей. Самой популярной в это время породой овец были чурра, к которым позже добавились мериносы, происхождение которых пока остается не до конца выясненным. Когда христиане овладели южной частью Месеты, прежде всего пастбищами в долине Гвадианы, началось активное развитие перегонного скотоводства. Скот перемещался по особым путям — каньядам, которые пролегали среди пахотных земель. Зимой овец пригоняли в жаркие области юга, а летом — в более прохладные горные районы на севере. Главными каньядами в XIII в. были западная, или леонская, центральная, или сеговийская, и восточная, она же куэнкская или ла-манчская. Владельцы стад регулярно собирались для обсуждения дел, такие собрания назывались местами, или отеро. Когда скот перегоняли, стада сопровождали отряды вооруженной охраны. В правление Альфонсо Х был создан Почетный совет Месты, объединивший скотовладельцев Кастилии и Леона. Самый древний сохранившийся документ, касающийся Месты, относится к 1273 г., но, вероятно, к этому моменту организация уже существовала какое-то время. Места, контролировавшая перегонное овцеводство на территории всего Леоно-Кастильского королевства, находилась под властью богатейших владельцев стад, к которым относились духовно-рыцарские ордена, соборные капитулы, крупные монастыри и высшая знать.

В XIII в. продолжают развиваться городские центры, а вместе с ними ремесло и торговля. Наиболее динамичной отраслью было изготовление тканей, центрами которого были Самора, Паленсия, Сория и Сеговия в долине Дуэро, а также бывшие мусульманские города Толедо, Куэнка, Кордова и Мурсия. Однако в целом объемы производства тканей были невелики, особенно если сопоставить их с количеством шерсти. Расцвет также переживала металлообработка, сырьем для которой служила железная руда, добывавшаяся в шахтах Бискайи. Не следует также забывать и о кораблестроении: Альфонсо Х приказал в 1252 г. заложить несколько верфей в Севилье. Что касается торговли, то в XIII в. новые ярмарки возникают активно в городах юга Месеты и в Андалусии, таких как Бриуэга, Алькала-де-Энарес, Куэнка, Касерес, Бадахос, Севилья.

Общество было разделено на три большие страты: знать, духовенство и крестьянство, каждая из которых играла свою роль. Знать и духовенство были привилегированными сословиями, чего нельзя было сказать о земледельцах и всех остальных, кто относился к трудящимся. Рост городов вел к возникновению еще одной социальной группы — горожан, которую довольно сложно однозначно классифицировать, но первоначально она принадлежала к страте «трудящихся». Внутри знати выделялась группа высшей знати, которая стала именоваться «рикос омбрес» (ricos hombres), и низшей, включавшей инфансонов и идальго. Характерным примером кастильской высшей знати XIII в. можно считать представителей рода Лара. Изначально их владения располагались в Астуриас-де-Сантильяна и на севере долины Дуэро. Позже они получили владения южнее — в районе Сории и в долине Гвадалквивира. Иерархи Церкви, епископы и аббаты, происходили в основном из высшей знати. Крестьянами, или трудящимися, в соответствии с формулировкой «Семи партид» были те, «кто обрабатывал землю и изготавливал то, что нужно людям для питания и жизни». Несомненно, что крестьянский мир был очень неоднородным — к нему относились и мелкие землевладельцы, и простые поденщики. Но наиболее многочисленными были крестьяне, которые работали на землях, принадлежавших крупным собственникам, их именовали соларьего (solariego). Что касается структуры городского населения, то в XIII в. уже отчетливо видно деление на кабальеро, получивших статус благородных благодаря росту состояния и образовывавших городской патрициат (caballeros-patricios), и «подлый люд» (gente menuda), или непривилегированные городские жители, которые не имели доступа к органам городского управления.

В Леоне и Кастилии существовали общины мудехаров и иудеев. Большинство мудехаров проживали в долине Тахо и в Мурсии, но небольшие общины были также и в городах других областей. Обычно они занимались земледелием, строительством и обработкой камня. Иудеи жили почти исключительно в городах. Самой крупной была несомненно иудейская община Толедо. Основными их занятиями были ремесло и торговля, но некоторые преуспели в денежных операциях, в медицине и науке. Со времен Альфонсо VI короли обычно назначали иудеев на должности, связанные с управлением Королевской казной. В XIII в. отношения между христианами и иудеями были мирными. Но в массовом сознании постепенно набирало силу предубеждение против иудеев. Заметную роль сыграло представление об иудеях как о богоубийцах, распространявшееся все шире, и также тот факт, что многие иудеи занимались ростовщичеством, а некоторые занимали очень высокие должности при дворе.

Верхнюю ступень политической иерархии занимал король, власть которого считалась богоданной. Монарх обладал высшими полномочиями во всех сферах — военной, правовой, политико-административной. Ему принадлежала также прерогатива чеканки монеты и право на недра и соляные месторождения. Во время церемонии коронации король получал помазание от иерарха Церкви. Передача королевской власти происходила путем наследования по мужской линии, хотя права женщин на престолонаследие не были полностью исключены. Короли Кастилии и Леона обладали также некоторыми прерогативами в церковной организации, что доказывает существование права патроната, а также передача короне в 1247 г. «королевской доли» (tercias reales) из доходов церкви, которая составляла две девятых церковной десятины. Комплекс земель, составлявших прежде королевства Леона и Кастилии, стал именоваться с XIII в. Кастильской Короной. Сюда входили старые королевства Кастилия, Леон, Галисия, Толедо, а также королевства, образованные на территориях, отвоеванных у мусульман, — Кордова, Мурсия, Хаэн, Севилья.

Ближайшее окружение короля образовывало двор. Главными придворными должностными лицами были королевский аль-ферес, возглавлявший королевское войско, главный нотарий, составлявший документы от имени короля, и майордом, ведавший хозяйством и финансами дворца. В XIII в. появились новые должности — королевские алькальды и адмиралы. Наиболее развитыми ведомствами двора были Канцелярия и Казна. После разделения в 1157 г. Кастилии и Леона на два королевства сформировались две Канцелярии, которые продолжали существовать по отдельности, и в XIII в. Альфонсо Х создал должность главного канцлера. Майордом, управлявший казной, имел в подчинении главного альмохарифа, зачастую эту должность занимали иудеи.

Кроме того, существовала Королевская курия, в которой обсуждались дела по управлению королевством. Регулярные собрания курии превратились в XIV в. в Королевский совет, а из экстраординарных возникли кортесы. Организационное оформление этого учреждения происходило в течение XIII в. Первоначально в Леоне и в Кастилии были собственные кортесы, так как они возникли в период раздельного существования королевств. С 1230 г., после объединения Леона и Кастилии, стали созываться общие кортесы. На уровне местной власти ключевую роль играли консехо. Первоначально они были подчинены господину города, которого назначал монарх, как правило, из магнатов, однако со временем консехо добились автономии. Собрания городских советов формировались на основе представительства отдельных соседских сообществ, а в XIII в. они оказываются под контролем кабальеро, которые образуют местный патрициат и, по сути, являются олигархией.

В XIII в. в Леоне и Кастилии идет активная рецепция римского права и распространяется jus commune, что нашло свое отражение как в праве мирян, так и в церковном. Начинается систематизация норм локального права с целью создать общее территориальное право, которое положило бы конец господству местных обычаев. Примером такой систематизации может служить «Книга кастильских фуэро», собранная в середине XIII в. Эта линия развития пресеклась с распространением рецепированного римского права. Наиболее важной была законодательная деятельность Альфонсо Х, при котором были созданы такие своды, как «Зерцало», «Фуэро реаль» и «Партиды». «Зерцало» предназначалось прежде всего судьям, «Фуэро реаль» должно было стать единой основой городского права, а в «Партидах» излагались основы юридического учения. Несомненно, рецепированное римское право создавало подходящую основу для начала централизации и унификации королевств.

В XIII в. в Леоно-Кастильском королевстве появились многочисленные монастыри нищенствующих орденов, постулировавших бедность как образ жизни и возвращение к евангельской чистоте. Эти ордена в отличие от цистерцианцев и премонстрантов стремились к непосредственному контакту с верующими, настаивали на важности проповеди, что объясняет концентрацию их монастырей в городах. Так как основателем ордена доминиканцев был выходец из Леоно-Кастильского королевства Доминго де Гусман, то первые монастыри мы находим в Саламанке, Сеговии, Паленсии, Бургосе, Саморе, Толедо, Леоне, Сантьяго, Кордове и Севилье. Орден францисканцев также очень быстро развивался в леоно-кастильских землях, и в 1232 г. здесь были организованы две из трех францисканских провинций, существовавших на Пиренейском полуострове, — Сантьяго и Кастильская.

Толедская школа переводчиков достигла наивысшего расцвета в правление Альфонсо Х. Важная особенность этого периода в истории переводов с арабского заключалась в том, что перевод делался не на латынь, а на старокастильский. Во Введении к «Лапидарию» читаем: «Я приказал перевести с арабского на кастильский язык, чтобы люди лучше поняли его и научились использовать». Большую роль в альфонсинской школе переводов сыграли иудеи, например Иегуда бен Моше и Ицхак бен Сайид, авторы важнейшего трактата «Альфонсовых астрономических таблиц». Также необходимо упомянуть имя Абрахама Кельнского, иудея родом из немецких земель. В этот период переводилось множество сочинений, посвященных звездам: «Книга Асафеа», «Книга о восьмой сфере», «Пикатрикс». Были и переводы литературных произведений, например, таких как «Калила и Димна». С именем Альфонсо Х связаны также крупные труды по истории — «Большая всеобщая история» и «Первая всеобщая хроника Испании». Тогда же были созданы «Кантиги Девы Марии», собрание песнопений в честь Богородицы на галисийском языке, со множеством миниатюр. При дворе Альфонсо составили «Трактат о шахматах», а также известно о развитии школы полифонии. Современник и соратник короля францисканский монах Хуан Хиль де Самора составил трактат о музыкальном искусстве.

Уровень развития кастильского языка уже позволял создавать авторские литературные произведения, о чем свидетельствуют творения Гонсало де Берсео. Альфонсо Х принял решение перевести королевскую Канцелярию на оформление документов на старокастильском языке вместо принятой до того латыни. Было ли это решено под влиянием иудеев, составлявших научные трактаты для короля? Такое мнение бытовало раньше в историографии, но сейчас эта идея уже не выдерживает критики. Но, безусловно, это было важной вехой в складывании права на кастильском языке.

XIII век стал временем рождения университетов в испанских землях. Мы имеем в виду корпорацию магистров и школяров, которая к концу XII в. появилась во Франции. В 1212 г. по приказу Альфонсо VIII соборная школа в Паленсии была преобразована в Estudio general, но она просуществовала очень недолго. Первый настоящий университетский центр возник в Саламанке в 1218 г., при короле Леона Альфонсо IX. Но именно в правление Альфонсо Х, благодаря его привилегии 1254 г. оформилась настоящая университетская корпорация.

Кастильская Корона в XIII в. не закончила Реконкисту, так как на юге полуострова остался последний осколок мусульманского мира — Гранадский эмират Насридов. Он возник после краха власти Альмохадов в гористой области Сьерра-Невада, включал широкую полосу морского побережья и занимал современные провинции Альмерия, Гранада и Малага.

Первым правителем независимого эмирата стал Мухаммад I (1237–1273). Подавление восстание мудехаров в Андалусии привело к массовому притоку населения в Гранаду, что заметно увеличило демографические ресурсы эмирата. Основу его экономики составляло ирригационное земледелие и изготовление шелка. Кроме того, в прибрежных городах были фактории генуэзских купцов. Мухаммад I проявил себя как расчетливый политик, он даровал генуэзцам многочисленные привилегии, что привело к росту торговой активности в эмирате.

Гранада со второй половины XIII в. была данником Кастилии. Однако это не помешало эмирам воздвигнуть вдоль границ целую цепь оборонительных сооружений. В правление Мухаммада II (1273–1302) и Мухаммада III (1302–1309) были заложены основы для союза с правившей в Северной Африке династией Маринидов. Кризис, начавшийся в Кастилии на рубеже XIII–XIV вв., стал одной из главных причин сохранения и укрепления Гранадского эмирата.

В XIV в., как и весь европейский Запад, христианские королевства Пиренейского полуострова переживали глубочайший кризис, который затронул как материальную жизнь, так и сферу духовного. Череда эпидемий чумы, неурожаи и постоянные военные столкновения между аристократами привели к тяжелым последствиям, прежде всего для сельского хозяйства. Однако были и исключения: в Кастилии продолжался подъем овцеводства, а в Арагонской Короне процветала средиземноморская торговля, являвшаяся основой экономики. Кастилия пережила в середине XIV в. династический кризис и вызванную им войну, которая завершилась установлением власти Трастамара, династии, происходившей от бастарда. Арагонская Корона, напротив, в правление Педро IV активно расширяла свои территории, но после пресечения династии в начале XV в. здесь также возникла проблема престолонаследия. Одним из главных последствий кризиса XIV в. стал крах равновесия в отношениях с иудеями, проживавшими в христианских королевствах, о чем свидетельствуют события 1391 г. В духовной сфере одним из самых существенных проявлений кризиса стала Великая схизма. Королевство Наварра, в какой-то момент ослабившее свои связи с французской правящей династией, смогло добиться усиления своих позиций на Пиренейском полуострове. Гранадский эмират, несмотря на некоторые трудности, пережитые в XIV в., смог довольно успешно их преодолеть и укрепиться, в основном за счет тяжелых проблем своего соседа — Кастильской Короны.

Чума, голод и война, главные составляющие кризиса XIV в., играли центральную роль в европейской истории XIV в. Эпидемия «Черной смерти» началась в испанских землях в 1348 г., ее завезли генуэзцы. «Это была первая и великая чума, названная великим мором», — сообщает автор «Хроники Альфонсо XI». Сначала эпидемия началась на Балеарских островах, а оттуда распространилась на средиземноморское побережье Арагонской Короны и дальше по всем землям Испании. Жертвами чумы стало огромное число людей. На Мальорке умерло 5 % жителей Пальмы и более 20 % сельского населения. Значительно уменьшилось население в Каталонии и Наварре. В тексте 1350 г. так описывается ситуация в одном из диоцезов Галисии: «…в нашем диоцезе умерли две трети клириков и прихожан». После «Черной смерти» было еще несколько вспышек чумы.

Одновременно в течение XIV в. было несколько неблагоприятных по погодным условиям лет, когда урожаи гибли почти полностью. Церковные источники сообщают о череде неурожаев в 1331–1333 гг., из-за чего во многих монастырях возникли проблемы со снабжением зерном. В Каталонии есть записи о том, что 1333 г. был первым из «плохих лет». В 1340-х гг. наблюдалось похолодание, о чем говорится в документах кортесов, заседавших в Алькала-де-Энарес в 1348 г.: «… из-за сильного ненастья был потерян урожай хлеба и винограда, а также других продуктов, с которых принято собирать подать».

Третьим бедствием столетия стала война. С одной стороны, рос уровень насилия власть имущих — «феодалов-злодеев», по выражению С. Мореты, что было следствием экономических проблем, вызванных кризисом. В XIV в. широко распространились так называемые «дурные обычаи» — злоупотребления феодальных сеньоров и их экономическое давление на зависимых крестьян. С другой стороны, возникают многочисленные военные столкновения внутри христианского мира, начавшиеся со Столетней войны — конфликта между Англией и Францией. Между Кастилией и Арагоном также часто происходили конфликты, например так называемая «война двух Педро». Но несомненно, самой опустошительной стала внутренняя распря в Кастильском королевстве 1366–1369 гг. между королем Педро I и его единокровным братом Энрике де Трастамара[44]. Сведения об этом периоде из источников, происходящих с земель долины Тахо, говорят о том, что вооруженные отряды сторонников Трастамара «грабили, жгли и разрушали селения», принадлежавшие архиепископу Толедо. А другие источники сообщают, что сторонники короля разграбили в Риохе владения монастыря Сан-Мильян-де-ла-Коголья.

Все описанные бедствия сильно сказались на сельском хозяйстве. Многие земли пришли в запустение. В каталонских документах растет число упоминаний «заброшенных полей» (masos rоnecs). Другим последствием стали скачки цен и колебания в стоимости труда. Цены на продукты питания в отдельные моменты взлетали на головокружительную высоту, а затем так же резко падали, что контрастировало с постоянным устойчивым ростом стоимости ремесленных изделий, производимых в городах. Демографический спад привел к нехватке рабочих рук и, как следствие, удорожанию труда наемных работников. В документах кортесов в Вальядолиде 1351 г. читаем: «…те, кто нанимается на работу, требуют столь высокую плату, что она непосильна для владельцев земли». Это вызвало к жизни введение правовых норм, упорядочивавших наем и другие стороны трудовых отношений, для замедления инфляции. Резко упала доходность сеньориальных рент, к этому привели высокая смертность и разница в размере фиксированных платежей и постоянно растущих цен на ремесленные товары. В 1383 г. епископ Овьедо дон Гутьерре утверждал, что «этот мор уменьшил теперь доходы нашей церкви вполовину, а в предыдущий доходы уже уменьшились на треть, и вот опять случилось запустение земель».

Однако, как ни удивительно, но кризис имел и положительные последствия. Кастилия переживает в XIV в. невиданный рост овцеводства. Выпас овец не требовал большого числа рабочих рук. Кроме того, сокращение запашки привело к расширению земель под выпас. Так что вполне резонно можно сказать, что расцвет овцеводства стал следствием чумы. Другим существенным фактором была война между Англией и Францией: фламандские производители тканей, прежде закупавшие шерсть в Англии, переориентировались теперь на кастильский рынок. И в этом коренится причина невероятного роста объемов экспорта кастильской шерсти. Что, естественно, вело к увеличению поголовья овец: с полутора миллионов в 1300 г. до трех миллионов сто лет спустя.

Что касается Арагонской Короны, то и здесь в XIV в. продолжается рост производства тканей, а также развитие средиземноморской торговли. Около 1308 г. появляются первые установления, регламентирующие труд производителей сукон в Барселоне. Особенно знамениты были так называемые «черные сукна» Перпиньяна. Росло и производство хлопчатобумажных и шелковых тканей. Важным свидетельством высокого уровня развития текстильного ремесла стало становление корпоративной организации. Другой стороной экономики Арагонской Короны с положительной динамикой была морская торговля, в которой лидировала Каталония. Каталонские купцы использовали три основных маршрута: по Восточному Средиземноморью — в Византию, Сирию и Египет; по Западному Средиземноморью — в Италию и на север Африки; и, наконец, хотя и в меньшей степени, по Атлантике к берегам Фландрии. Из Восточного Средиземноморья привозили в первую очередь специи, с Сардинии и Сицилии — зерно, из Северной Африки — кожу, воск, а также золото, слоновую кость и рабов, шедших через Сахару. На экспорт отправляли в основном ткани, но также металл. Наибольшего расцвета каталонская торговля достигла во второй половине XIV в. Первым серьезным ударом по ней стало наступление турок в Восточном Средиземноморье.

Альфонсо XI (1312–1350), получивший прозвище Справедливый, взошел на трон в возрасте одного года от роду, что неизбежно вело к длительному периоду регентского правления. Между опекунами короля — его бабкой Марией де Молина и магнатом из королевского рода и прославленным писателем Хуаном Мануэлем шли постоянные распри. В этой обстановке представители городов на кортесах в Бургосе (1315) решили учредить Великую Эрмандаду. Но после достижения совершеннолетия в 1325 г. Альфонсо XI принялся энергично укреплять ослабевшую королевскую власть, что привело к роспуску городских эрмандад. Король также организовал военную кампанию против Гранады и ее союзников Маринидов. В 1340 г. была одержана победа при Саладо, в 1344 г. взят Альхесирас. Однако Гибралтар, потерянный за несколько лет до того, вернуть не удалось. Альфонсо XI провел реформу городского управления и ввел должность рехидоров[45]в консехо. В дальнейшем было установлено определенное количество рехидоров для каждого консехо, назначавшихся королем. В 1348 г. было принято Установление Алькала, которое закрепляло примат королевского правосудия. Два года спустя Альфонсо XI умер, заразившись чумой во время осады Гибралтара.

На трон взошел Педро I (1350–1369), сын Альфонсо XI, прозванный Жестоким. Это был очень противоречивый правитель. На кортесах в Вальядолиде (1351), единственных прошедших в его правление, он приказал составить «Телячью книгу бегетрий», земельный кадастр королевских владений. Все свидетельствовало о том, что Педро I стремился освободиться от влияния крупной знати, пытался опереться при этом на иудеев, которым оказывал защиту и покровительство, и легистов. В 1356 г. он вступил в войну с королем Арагона Педро IV. В этой войне было несколько периодов, первоначально успех сопутствовал кастильцам, которые осадили Барселону. Но самым важным событием правления Педро I стал внутренний конфликт в королевстве: против него выступила значительная часть знати во главе с Энрике де Трастамара, его единокровным братом, старшим из многочисленных незаконнорожденных детей Альфонсо XI и красавицы доньи Леонор де Гусман. Энрике опирался на поддержку Арагона и Франции, а Педро обратился в поисках союзника к английскому королю. Междоусобная война, начавшаяся в 1366 г., шла с переменным успехом: сначала верх одержал Педро I в битве при Нахере (1367), но в конце концов победа осталась за принцем-бастардом. В 1369 г. Педро I был убит в Монтьеле.

Энрике II (1369–1379) стал первым королем Кастилии из династии Трастамара. Новый монарх отблагодарил своих сторонников из крупной знати щедрыми раздачами земель, получившими название «милости Энрике». Подавив все очаги сопротивления сторонников убитого короля, Энрике приложил много усилий, чтобы достичь признания всех правителей Пиренейского полуострова — королей Португалии, Арагона и Наварры. Ключевое значение имел договор в Альмасане, подписанный в 1375 г. с Педро IV, по которому наследник кастильского трона Хуан получил в жены дочь короля Арагона Леонор. Энрике II часто собирал кортесы и учредил в 1371 г. высшую апелляционную инстанцию — Аудиенсию. В Столетней войне новый кастильский король был неизменным союзником Франции и оказывал ей военную помощь, в частности в морском сражении при Ла-Рошели (1372).

Хуан I (1379–1390), вторым браком женатый на Беатрис Португальской, предъявил претензии на трон Португалии, когда он оказался вакантным в 1383 г. Но против него действовала сильная антикастильская партия, возглавляемая магистром Ависского ордена при поддержке англичан. Хуан I потерпел поражение в битве при Алжубарроте (1385). Годом позже герцог Ланкастер, претендовавший на кастильский престол как зять покойного Педро I, вторгся в Галисию, откуда продвинулся довольно далеко на юг, но в конце концов ему пришлось отступить. В 1388 г. был подписан договор в Байонне, по которому наследник кастильского трона Энрике должен был взять в жены дочь герцога Каталину. При Хуане I в управлении большую роль также играли кортесы, которые собирались регулярно. Самыми знаменитыми стали кортесы в Бривьеске в 1387 г. В 1385 г. был учрежден Королевский совет, совещательный орган при короле.

Первые годы правления Энрике III (1390–1406) были периодом внутренних смут, так как у власти стоял регентский совет. Достигнув совершеннолетия, король последовательно боролся с теми, кого называли «эпигонами Трастамара»[46]. В его правление из Кастилии выехало посольство, отправленное в «земли татар» для переговоров с Тамерланом в надежде создать антитурецкий союз. Руй Гонсалес де Клавихо составил великолепное описание этого путешествия[47]. Энрике III финансировал и экспедицию француза Жана де Бетанкура на Канарские острова, что стало первым шагом к будущей колонизации Счастливых островов, как их называли.

После смерти Хайме II престол Арагона унаследовал Альфонсо IV (1327–1336). В период его короткого правления на Сардинии произошло антиарагонское восстание (1329), которое поддержали генуэзцы. Напряженность в отношениях с итальянской республикой очень возросла, но до войны дело не дошло. Альфонсо IV намеревался также организовать крестовый поход против Гранадского эмирата в союзе с королем Кастилии Альфонсо XI, но этим планам не суждено было осуществиться.

Педро (Пере) IV (1336–1387), прозванный Церемонным, за время своего долгого правления с равным успехом действовал одновременно по нескольким направлениям. В этом ему помогали его советники и постоянные союзники Бернат Кабрера и Францеск де Перельос. Одним из первых шагов нового короля стало присоединение к своим владения Мальорки, которая уже долго существовала как независимое королевство. Последний король Мальорки Хайме (Жауме) III был разбит при Санта-Понса (1343). Несколько лет спустя он попытался вернуть себе власть, но снова потерпел поражение и погиб в битве при Льючмайоре (1349). Новые восстания на Сардинии привели к столкновениям между арагонской и генуэзской армиями. В 1377 г. после смерти своего зятя, короля Сицилии Фадрике[48], Педро IV был провозглашен королем острова. В 1379 г. к владениям арагонского монарха добавились герцогства Афинское и Неопатрия в Восточном Средиземноморье. Отношения с Педро I Кастильским были довольно враждебными и вылились в войну, которая длилась с 1356 по 1363 г. Педро IV поддержал соперников короля Кастилии из рода Трастамара, от которых надеялся получить королевство Мурсия. Однако после победы Трастамара эти ожидания не оправдались, что привело к новым столкновениям между Арагоном и Кастилией, которые завершились подписанием договора в Альмасане (1375). Внутри королевства Педро IV пришлось столкнуться с оппозицией арагонской знати, которой он нанес поражение при Эпиле, и с валенсийцами, которых он победил при Мислате. Оба конфликта произошли в 1348 г. Но самым важным событием правления Педро IV стало создание в 1359 г. Генеральной Депутации Каталонии, или сокращенно Женералитат. Это учреждение выросло из советов, собиравшихся между сессиями каталонских кортесов для контроля за выполнением принятых решений. Из временных собраний советы превратились в постоянный институт, который включал представителей трех сословий и трех аудиторов, контролировавших счета. Последние годы правления Педро IV были отмечены некоторыми тревожными признаками, в частности финансовым кризисом 1381 г.

Трудности увеличились при Хуане (Жоане) I (1387–1396). Снова начались восстания на Сардинии, а владения в Афинах и Неопатрии были утрачены. С каждым днем ухудшалась экономическая и социальная ситуация в королевстве, особенно в Каталонии. Наиболее серьезным оказался кризис для областей, где было значительное зависимое крестьянское население, именовавшееся ременсами. Там все чаще возникали очаги возмущения; недовольные требовали освобождения ременсов от почти рабской зависимости и утверждали, несколько категорично, что «времена рабства уже прошли».

Отсутствие детей мужского пола у Хуана I привело на трон его брата Мартина I (1396–1410), получившего прозвище Гуманист, который до этого правил на Сицилии. Новое восстание на Сардинии заставило короля отправить своего сына Мартина Молодого, заменившего его на сицилийском престоле, подавлять мятеж. Мартин Молодой победил сардо-генуэзскую коалицию в Санлури (1409), но вскоре умер, что привело к династическому кризису в Арагонской Короне. Одновременно нарастали социальная напряженность из-за постоянных выступлений ременсов, а также проблемы с доходами казны. Ответом на финансовые трудности стало создание в 1401 г. одного из первых муниципальных финансовых учреждений, наподобие своего рода банка, — Таула де Канви. После смерти Мартина I арагонский престол остался вакантным.

В предшествующие столетия христиане сравнительно мирно соседствовали с иудейской общиной, но в XIV в. ситуация радикально изменилась. Безусловно, волна антииудейских настроений нарастала в Европе с XIII в., в значительной мере из-за постановлений Латеранского собора 1215 г. Сожжение множества рукописей Талмуда в Париже в середине XIII в. было одним из проявлений растущей враждебности. Еще до конца этого столетия были приняты радикальные меры против иудеев в Англии, а в начале XIV в. во Франции. Поэтому в Наварре, в это время очень тесно связанной с Францией, иудейские погромы прошли уже в 1328 г. Вдохновителем этого движения стал францисканский монах Педро Ольигойен, за которым пошли некоторые представители простонародья, которые сами называли себя «истребителями иудеев».

Следующий всплеск вражды к иудеям спровоцировала эпидемия чумы. Самым простым выходом из трагического положения, сложившегося из-за эпидемии, оказался поиск козла отпущения, который должен был заплатить за все беды. Иудеев повсеместно в Европе стали считать распространителями заразы. В Арагонской Короне было немало случаев нападений на худерии в тех городах, где случались вспышки чумы, — в Барселоне, затем в Сервере, Тарреге, Льейде и Жироне. В Кастилии поводом для начала погромов стал мятеж Трастамара. С целью привлечь на свою сторону как можно больше сторонников, принц-бастард решил использовать растущие антииудейские настроения. Во время войны отряды сторонников Трастамара разгромили множество худерий в районе Паленсии и Бургоса. И одновременно Энрике Трастамара требовал у иудейских общин завоеванных городов огромные суммы денег. Как написал иудейский хронист Менахем бен Зерак, «это было время смуты и потрясений для всех иудеев Кастилии». После коронации Энрике II должен был поддержать многочисленные антииудейские обвинения, которые выдвигали на кортесах представители городских общин. Энрике II пытался смягчить ситуацию, но было поздно: ненависть к иудеям уже было не унять. Очень ярким свидетельством господствующих настроений могут служить строки Педро Лопеса де Айала из его «Поэмы о придворной жизни» («Rimado de Palacio»)[49]:

Крах мирного соседства произошел в 1391 г. Решающую роль в этом сыграли проповеди севильского клирика Феррана Мартинеса, архидьякона в Эсихе, который всячески разжигал неприязнь к иудеям. Феррана Мартинеса пытался остановить епископ Севильи Педро Гомес Барросо, он получил предупреждение и от самого короля. Но в 1390 г. ситуация изменилась: епископ Севильи скончался, а затем умер и король Хуан I. Проповедник воспользовался возникшим вакуумом власти и повел своих сторонников против худерии Севильи. Иудеям предложили выбор — принять крещение или умереть. Волна насилия прокатилась по всем городам и весям в долине Гвадалквивира, а оттуда перекинулась севернее на земли Месеты и в Арагон. Вот, что написал об этих событиях Педро Лопес де Айала: «Были уничтожены общины иудеев в Севилье и Кордове, в Бургосе и в Толедо, в Логроньо и много где по всему королевству; и в Арагоне — общины в Барселоне и Валенсии и многие другие; а те, кто избежал смерти, стали нищими». Точное число жертв этого погрома неизвестно, но приблизительно оценивается в 4 тыс. человек. Главным последствием этих чудовищных вспышек насилия стало массовое обращение иудеев, которые принимали крещение не по убеждению, а чтобы спасти свою жизнь. В последующие годы проповеди валенсийского доминиканца Висенте Феррера также вынудили многих иудеев креститься.

Кризис XIV в. наложил свой отпечаток и на духовную жизнь эпохи. Церковь переживала не лучшие времена в своей истории. Значительная часть духовенства была больше вовлечена в политическую жизнь, чем духовную. С другой стороны, образование клириков оставляло желать много лучшего. Это ярко демонстрирует тот факт, что текст катехизиса был составлен сеговийским епископом Педро де Куэльяром в 1325 г. на старокастильском, потому что большинство клира не знало латыни. Ну и конечно, невозможно забыть о тех правовых нормах, которые регулировали положение барраган, т. е. сожительниц клириков. В монастырях также было не так много примеров безгрешной жизни. Среди народа очень активно распространялись предрассудки и суеверия. Во всем ощущалась необходимость реформы, начиная с верхов церковной иерархии и вплоть до простых верующих. В последние десятилетия XIV в. всеобщая потребность в церковной реформе дала о себе знать. В 1373 г. появился первый монастырь нового ордена иеронимитов в Лупиане. В 1390 г. в Вальядолиде был основан монастырь Св. Бенедикта, превратившийся в центр реформы всего ордена. Также пытался реформировать церковь в конце XIV в. архиепископ Толедо Педро Тенорио, стремившийся повысить уровень образования клира.

Самой серьезной проблемой, с которой столкнулась Церковь, была Великая схизма, начавшаяся в 1378 г. Одновременное существование двух пап — одного в Риме, другого — в Авиньоне означало разделение христианского мира. Испанские королевства, исходя из своих политических интересов, в итоге признали авиньонского папу. К тому же после смерти в 1394 г. папы Климента VII на папский престол был избран арагонец Педро де Луна под именем Бенедикт XIII. После того как все способы преодолеть Схизму не дали результата, в 1414 г. был созван Констанцский собор. Испанские королевства в это время отказали в поддержке папе Бенедикту XIII, который, несмотря на это, не отрекся от тиары, хотя и был вынужден поселиться в замке Пеньискола, где и умер в 1423 г.

В королевстве Кастилия в 1346 г. появился новый университет в Вальядолиде. Церковь, несомненно, продолжала играть ключевую роль в развитии культуры. Но в XIV в. интересные авторы появились и в среде знати, например Хуан Мануэль, создатель «Графа Луканора», или Педро Лопес де Айала. Самым выдающимся кастильским литературным сочинением XIV в. стала «Книга благой любви» Хуана Руиса, архипресвитера из Иты.

В XIV в. университеты появились и в Арагонской Короне: около 1300 г. в Льейде, в 1349 г. — в Перпиньяне, в 1354 г. — в Уэске. Что касается имен выдающихся авторов XIV в., то следует упомянуть арагонца Хуана Фернандеса де Эредиа, каталонца Рамона Мунтанера, автора хроники, в которой повествуется среди прочего о походе альмогаваров, и, конечно, валенсийца Францеска Эшимениса, которому мы обязаны трактатом «Регламент об обществе», где он описывает устройство валенсийского общества и формы городского управления, а также незаконченной энциклопедией средневекового знания «Ьа Chrestiа».

Королевство Наварра ослабило свою зависимость от Франции, и это позволило восстановить его роль на арене испанской политики. После пресечения династии Капетингов в 1328 г. трон Наварры перешел к дочери Людовика Х Сварливого Хуане II (1328–1349), которая вышла замуж за Филиппа д’Эвре. В это время было дополнено Всеобщее фуэро Наварры. Филипп д’Эвре принял участие в военной экспедиции Альфонсо XI в Альхесирас.

Хуане II наследовал ее сын Карл II (1349–1387) по прозвищу Злой. Он много лет прожил во Франции и был свидетелем событий Столетней войны. Став королем Наварры, Карл вмешивался в распри в Кастилии, надеясь использовать этот конфликт, чтобы вернуть земли Витории и Логроньо, но безуспешно. По всей видимости, Карл II заметно увеличил размер податей; в то же время в отличие от наваррских монархов XIII в. он назначал на административные должности наваррцев по рождению.

Самым выдающимся королем Наварры в XIV в. стал Карл III (1387–1425), прозванный Благородным. Он старался избегать военных конфликтов, поддерживал хорошие отношения с Кастилией, Арагоном и Францией, с которой в 1404 г. подписал парижский договор, уладив взаимные претензии королевств, касавшиеся наваррских владений в Южной Франции. При нем регулярно созывались кортесы. Карл III покровительствовал литературе и искусствам. При нем были построены такие выдающиеся памятники архитектуры, как королевские дворцы в Тафалье и Олите. В Великой схизме Карл III принял сторону Авиньонского папы.

Гранадский эмират переживал в XIV в. довольно тревожный период. Кастилия, несмотря на кризис, смогла организовать несколько походов против мусульман. Так, в правление эмира Исмаила I (1314–1325) военные отряды во главе с инфантами Педро и Хуаном вторглась в долину Гранады[50], но в итоге им пришлось отступить. Несколько лет спустя при Йусуфе I (1333–1354) Альфонсо XI одержал победу над гранадской армией при Саладо (1340) и захватил Альхесирас (1344). В ответ на это Йусуф I пытался усиливать армию и укреплять пограничные крепости.

В середине XIV в. Гранада пережила череду внутренних конфликтов, в результате чего происходила частая смена правителей эмирата. Однако кризис удалось преодолеть, когда эмир Мухаммад V (1362–1391) сумел окончательно вернуть себе власть, потерянную за несколько лет до этого. Мухаммад V, обладавший несомненными дипломатическими способностями, вмешался в кастильские распри, сначала поддержав Педро I, а затем встав на сторону Энрике II. Ему удалось вернуть некоторые потерянные крепости, однако он был вынужден признать себя вассалом кастильского короля. Одновременно он пытался наладить отношения с египетскими мамлюками. При дворе Мухаммада V было немало выдающихся философов. При нем в Гранадском эмирате начали использовать порох.

При его наследниках Мухаммаде VII (1391–1408) и Йусуфе III (1408–1417) кастильцы усилили давление на эмират. Насридам удалось добиться некоторых успехов, в частности одержать победу при Кольехаресе (1406). Но их поражения были тяжелее: в 1410 г. они потеряли Антекеру, завоеванную кастильским инфантом Фернандо.

В XV в. начинается возрождение Кастильской Короны после кризиса предшествующего столетия. И это можно проследить как на уровне экономики, так и в организации королевской власти. Политическая история столетия была довольной бурной. В правление Хуана II шла ожесточенная борьба между королевской властью, на защиту которой встал Альваро де Луна, советник и персона, приближенная к королю, и сыновьями Фернандо Антекерского, которых называли «арагонскими инфантами».

Энрике IV, человек очень нерешительный, за годы своего правления не раз оказывался в унизительной для монарха ситуации. Так, во время «Авильского фарса» была разыграна церемония смещения короля с трона, в которой участвовали многие влиятельные представители леоно-кастильской знати. Однако в экономике происходил очевидный подъем и в сельском хозяйстве, и особенно в торговле. Ярмарка в Медине-дель-Кампо, едва появившись, превратилась в крупнейший торговый центр, важный для всего полуострова, и одновременно произошел впечатляющий рывок в развитии международной торговли, ориентированной на Атлантический регион. В социальной сфере, напротив, в течение XV в. произошло несколько кризисов из-за не снижавшейся социальной напряженности — их проявлениями стали восстание Священного Братства в Галисии и сложное отношение к такой социальной группе, как конверсо. В политической сфере признаком возрождения можно считать усиление позиций королевской власти, которую иногда даже именуют «абсолютной королевской властью». В культуре XV в. под влиянием Италии появляются первые ростки гуманистической мысли. А последний политический оплот ислама на полуострове с трудом доживал завершающий период своей истории.

Хуан II (1406–1454) взошел на трон ребенком, и поэтому в течение длительного времени королевством управлял регентский совет, в который вошли мать короля, Каталина Ланкастер, и его дядя, инфант дон Фернандо, блестящий военачальник, в 1410 г. отвоевавший у мусульман Антекеру. Он стал королем Арагона в 1412 г. в результате так называемого «компромисса в Каспе». В Кастилии остались сыновья Фернандо, которых стали называть «арагонскими инфантами»: Хуан, герцог Пеньяфьель, Энрике, магистр ордена Сантьяго, и Санчо, магистр ордена Алькантара. Вскоре начался конфликт между «арагонскими инфантами», которые стремились завоевать прочные позиции в управлении королевством, и Хуаном II, который опирался на помощь своего приближенного дона Альваро де Луна. Последний был родом из Арагона, сделал блестящую карьеру при кастильском королевском дворе. Главная цель Альваро де Луна состояла в том, чтобы максимально укрепить королевскую власть. Отношения между королем и его фаворитом были столь близкие, что Педро Каррильо де Уэте в «Хронике сокольничего Хуана II» написал, что не было никого другого столь могущественного и столь любимого королем. Часть знати в некоторые периоды оказывала поддержку «арагонским инфантам», что превращало их во врагов короля.

Конфликт развивался с переменным успехом для каждой из сторон. Сначала он шел как столкновение между королевствами Кастилии и Арагона. Соглашение, подписанное с королем Арагона Альфонсо V в 1430 г. в Махано, означало победу Кастилии и лично Альваро де Луна, который с 1423 был коннетаблем королевства. В дальнейшем с именем Альваро де Луна было связано еще несколько успешных военных кампаний, например победа над армией Насридов при Ла-Игеруэле (1431). Вскоре он стал магистром ордена Сантьяго. Противникам коннетабля из кастильской знати удалось, обвиняя его в тирании, добиться его изгнания в 1439 г., но в 1445 г. король со своими сторонниками, среди которых уже вновь был Альваро де Луна, одержали победу над партией «арагонских инфантов» при Ольмедо. Хуан II разослал по всем городам королевства письма, извещающие об этом событии. В результате «арагонские инфанты» практически исчезли с политической сцены Кастилии, а их владения были розданы новым хозяевам. После этого, как ни удивительно, начался закат карьеры Альваро де Луна. Несколько лет спустя, в 1453 г., того, кто был ближайшим доверенным лицом Хуана II, схватили в Бургосе и обвинили в узурпации королевских полномочий. Два месяца спустя Альваро де Луна был казнен в Вальядолиде по приговору, подписанному самим королем. А на следующий год скончался и Хуан II, недавний покровитель казненного.

Новым королем Кастилии стал Энрике IV (1454–1474), прозванный Бессильным. Энрике IV был одним из самых противоречивых правителей за всю историю Кастилии. Как считал Грегорио Мараньон[51], он страдал гипоплазией яичка, следствием чего, возможно, были некоторые его особенности — слабоволие, бесхарактерность, нелюдимость. Но первые годы его правления были вполне благополучны. Очень благотворное влияние на состояние Королевской казны оказала передача доходов орденов Сантьяго и Алькантара, у которых в это время не было магистров. Немного позже Энрике IV начал военные действия против Гранады, которые носили затяжной характер и были нацелены на изматывание противника, что не понравилось кастильской знати. На кортесах в Толедо 1462 г. было решено оставлять треть произведенной шерсти в Кастилии для нужд местного текстильного производства, что вызвало недовольство экспортеров шерсти. Положительное отношение к Энрике объясняет тот факт, что каталонцы, враждовавшие с Хуаном II, в прошлом одним из «арагонских инфантов», предложили ему стать правителем принципата. Но нерешительность короля, а также резкое вмешательство французского монарха Людовика XI заставили Энрике отвергнуть предложение каталонцев.

Постепенно нарастало недовольство значительной части знати королем. Кризис разразился в 1465 г. В июне под стенами Авилы была организована пародийная церемония, так называемый «Авильский фарс», на которой кукла, представлявшая короля, в траурном облачении была усажена на стул, с которого была сброшена, что символизировало потерю трона. Среди участников этого действа были Хуан Пачеко, который до этого долгое время являлся ближайшим советником короля, и архиепископ Толедо Альфонсо Каррильо. Мятежники провозгласили королем Кастилии юного брата Энрике IV инфанта Альфонсо (как король, он мог бы стать Альфонсо XII), который так и остался игрушкой в руках магнатов. Энрике IV при помощи городов и некоторых представителей знати, сохранивших ему верность, например из рода Мендоса, победил мятежников в 1467 г. при Ольмедо. Но его нерешительность снова помешала ему сполна воспользоваться плодами этого успеха.

В 1468 г. умер от чумы молодой инфант Альфонсо. Кто же теперь мог стать наследником? У Энрике IV была дочь от второй жены, Хуаны Португальской, которую тоже звали Хуана. Злые языки утверждали, что отцом инфанты был новый фаворит короля Бельтран де ла Куэва, и прозвали ее поэтому Хуана Бельтранеха. Энрике IV в 1468 г. подписал пакт в Торос-де-Гисандо, в соответствии с которым наследницей провозглашалась его сестра Исабель (Изабелла). Причиной такого решения были сомнения не в отцовстве, а в законности второго брака короля[52]. Однако заключение брака Исабели с наследником арагонской короны Фернандо в 1469 г. без предварительного совета с королем (что было оговорено в Торос-де-Гисандо) вызвало недовольство Энрике IV, и он объявил, что его наследницей будет Хуана. С этого времени в королевстве началась смута, которая после смерти Энрике IV в 1474 г. переросла в войну за то, кто унаследует престол — сестра покойного короля Исабель или его дочь Хуана.

В XV в. начался рост в очень многих сферах. Во-первых, увеличивается население, численность которого при Энрике IV оценивается в 4–4,5 млн человек. Одновременно наблюдается рост посевных площадей, и тогда же в Кастилии развивается специализация культур, отчасти связанная с городским спросом. Другими активно растущими отраслями были рыболовство и добыча железа. Так, в Бискайе в начале XV в. объемы добычи руды составляли 18,5 тыс. кинталей, а к концу столетия — 40 тыс. кинталей. Также растет ремесленное производство. Хотя Рамон Каранде[53] оценивал масштабы производства тканей как незначительные в сравнении с количеством шерсти, производимой в Кастилии, все же там было несколько крупных текстильных центров. Так, ткачи Куэнки во второй половине XV в. изготавливали 3–4 тыс. отрезов сукна в год. В связи с этим следует упомянуть о прошении, поданном депутатами третьего сословия на кортесах в Мадригале в 1438 г. Представители городов просили короля запретить импорт сукна и экспорт шерсти. Конечно, эта мера не была принята королевской властью, так как это означало бы сломать курс, сложившийся в королевской политике уже давно и ориентированный на покровительство экспортерам шерсти.

Но наибольшего процветания в XV в. достигла, несомненно, торговля. Рост внутренней торговли можно оценить прежде всего по увеличению дохода от алькабалы — подати, которой облагался оборот товаров. В начале XV в. в городе Медина-дель-Кампо по приказу инфанта дона Фернандо, сеньора города, начали устраивать ярмарки. Всего через несколько лет они стали знамениты на все королевство. В «Хронике дона Альваро де Луна» говорится применительно к середине XV в., что на ярмарки Медина-дель-Кампо «стекались огромные толпы людей не только из Кастилии, но и из других королевств». Ярмарки устраивались дважды в год и длились в общей сложности около ста дней. Туда съезжались, помимо торговцев из испанских королевств, купцы из других стран: Италии, Франции, Португалии и т. д. На них продавали и покупали разнообразные продукты: шерсть, вино, масло, мед, дорогие ткани и ювелирные украшения. С конца XV в. в широкое употребление входят векселя.

Внешняя торговля шла, естественно, по нескольким направлениям, прежде всего с другими королевствами полуострова — Арагоном, Наваррой, Португалией, Валенсией и иногда с Гранадой; однако атлантические тоговые пути развивались более динамично. Бургос стал крупнейшим центром, где заключались контракты на поставку шерсти, которая вывозилась из портов Страны Басков, в первую очередь Бильбао. В Бургосе в середине XV в. появилась купеческая гильдия (universidad de mercaderes). Среди товаров, которые отправлялись из испанских земель во Фландрию, на Атлантическое побережье Франции, в Англию, ганзейские города, первое место занимала шерсть, а следующая позиция принадлежала железу из Бискайи. В меньших объемах экспортировались масло, вино, квасцы, кожа и сахар, который привозили с Канарских островов. Импортировали ткани, высококачественное сукно, продукты из всех северных стран, а также гобелены, произведения искусства и предметы роскоши для высшей знати Кастилии. В городах по всему атлантическому побережью возникали консулаты купцов из Кастилии — в Руане, Нанте, Дьеппе, Брюгге. В последнем городе были даже два испанских землячества — кастильское и бискайское.

На юге полуострова сложилась другая крупная торговая зона — атлантическое побережье Андалусии, важная со стратегической точки зрения, поскольку здесь соединялись торговые потоки из Средиземноморья и Атлантики. Кроме того, это была ближайшая к Африке территория, откуда шли в Европу золото и чернокожие рабы. Самыми активными торговыми агентами здесь были генуэзцы, обосновавшиеся во многих андалусийских городах, прежде всего в Севилье, но также в Кадисе, Хересе-де-ла-Фронтера, Санлукаре-де-Баррамеда и Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Этим путем экспортировались оливковое масло, кошениль, кожа, воск, ртуть из рудников Альмадена, а в отдельные годы — пшеница. Товарами импорта были флорентийские сукна, ювелирные изделия в технике дамаскинажа[54], специи и бумага.

Пожалования Энрике II и его наследников усилили позиции крупной знати, которая владела обширными сеньориями, где осуществляла в том числе и судебную власть. Перечислим лишь некоторые наиболее влиятельные роды в Кастилии XV в.: Веласко, Манрике, Энрикес, Пиментель и Киньонес на землях долины Дуэро; Мендоса и Суньига на юге Месеты; Гусман, Понсе де Леон, Фернандес де Кордова в Андалусии. Ступенью ниже стояла низшая знать — кабальеро и идальго. На противоположном социальном полюсе располагалось сословие трудящихся, довольно разнородная группа. Но большинство все же составляли крестьяне, обрабатывавшие чужую землю и находившиеся в положении зависимых от благородного сословия. Однако речь шла не только о социальных и экономических различиях между знатью и крестьянством, но также о представлениях, образах, ассоциировавшихся с этими социальными группами. В литературных и прочих текстах того времени знать предстает как благородное, законопослушное и благовоспитанное сословие, а крестьяне, напротив, грубые, грязные и невежественные.

В городах также существовало разделение на правящую олигархию и простых горожан. Городские кабальеро, как правило, были людьми состоятельными и в то же время входили в состав знати. Очень характерен пример Бургоса. В начале XV в. власть в городе принадлежала нескольким родам: Санто Доминго, Фриас, Престинес, Мате, Камарго. Это были семьи, преуспевшие в коммерции и одновременно старавшиеся породниться с местной знатью и вступить в самую престижную городскую корпорацию — «Братство Нашей Госпожи де Гамонал». Горожане, не принадлежавшие к привилегированному благородному сословию, были ремесленниками, мелкими торговцами, рыбаками, садоводами. Уровень их жизни был довольно скромным, а участие в деятельности консехо почти невозможным.

Резкие социальные контрасты, как в сельском мире, так и в городском, приводили к конфликтам. Так, некоторые городские общины, долгое время имевшие статус королевских владений, начинали активно выражать недовольство злоупотреблениями, которые, как они считали, допускали сеньоры, в чьи домены они вошли в результате пожалования. Так случилось с городом Бенавенте, община которого в начале XV в. отправила Энрике III послание с перечислением всех притеснений, которые причинил ей сеньор Хуан Альфонсо Пиментель и его люди. Горожане не требовали изгнания сеньора, но настаивали, чтобы дон Хуан Альфонсо, получивший Бенавенте в качестве королевского пожалования, соблюдал их права и привилегии и не бесчинствовал. Более масштабные конфликты произошли в Галисии. В 1431 г. вспыхнуло восстание против галисийского аристократа Нуньо Фрейре де Андраде, в конце концов подавленное. В 1467 г. началась так называемая «вторая война Священного Братства» («segunda guerra irmandiña»). Это было связано с созданием в том же году Главной Эрмандады, в которой участвовали и горожане, и жители сел, а также некоторые представители благородного сословия. Мятежники, численность которых достигала 80 тыс. человек, действовали отдельными хорошо организованными отрядами, смогли захватить инициативу и разрушили немало замков, принадлежавших высшей знати. Но в 1469 г. восстание было подавлено из-за внутренних разногласий между самими восставшими, а также благодаря несомненному военному превосходству магнатов. Страна Басков была еще одним регионом, где конфликты происходили в это время особенно часто. Там шла вражда между двумя группировками знати, Оньясинос и Гамбоинос. Но нередко она выплескивалась против простого люда. Поэтому эрмандады, возникавшие там, играли сдерживающую роль против насилия и злоупотреблений знати.

Наконец, следует сказать о так называемой проблеме конверсо. Так называли иудеев, которые после событий 1391 г. стали переходить в христианство. Постепенно среди простого народа сформировалось враждебное отношение к этим «новым христианам», или марранам, как их еще называли. В конверсо видели тайных иудеев, считая, что они продолжают соблюдать установления своей прежней веры. Этому способствовало и то, что они сохраняли те же занятия, что и тогда, когда были членами иудейской общины. Погром против новых христиан произошел в Толедо в 1449 г. Началом послужило недовольство горожан одним налогом, собирать который должен был конверсо Алонсо де Кота. Предводители восстания принадлежали к самым влиятельным местным семьям, во главе их стоял Перо Сармьенто. Их главной целью было помешать любой ценой тому, чтобы хоть один конверсо занимал должность в городском управлении. В это же время появляются памфлеты, направленные против конверсо. Так, автор одного из них, бакалавр Маркос Гарсиа де Мора, утверждал в совершенно антисемитском духе, что «новые христиане» были и остаются представителями проклятого рода. Вскоре появилась работа францисканца Алонсо де Эспина, озаглавленная «Крепость веры», очень сурово критиковавшая конверсо и не отличавшая их от остальных иудеев. А в 1473 г. Кордова и затем другие города Андалусии стали свидетелями народных выступлений против конверсо.

Политические неурядицы, которые переживала Кастильская Корона в XV в., могут создать впечатление, что королевская власть теряла свои позиции. Но это будет ошибочный вывод. Если взглянуть на ситуацию непредвзято, то в это столетие институт королевской власти заметно усиливался как на практике, в сфере управления, так и в теории, в сфере политической идеологии и философии. Наиболее выдающиеся мыслители эпохи в своих трактатах обосновывали и защищали необходимость максимально сильной, авторитарной королевской власти. Родриго Санчес де Аревало писал, что «король — это образ Бога на земле». Постоянно звучит идея «абсолютной власти короля». На кортесах в Ольмедо в 1445 г., собравшихся незадолго до сражения между войсками короля и «арагонских инфантов», образ королевской власти был вознесен просто на недосягаемую высоту. На этом собрании говорили, что «никто да не осмелится противостоять королю, потому что тот, кто сопротивляется королевской власти, посягает на порядок, установленный Богом».

Вместе с развитием политической теории происходило и становление разных элементов политической структуры, которые придавали ей прочность. Так, например, особое значение приобретают границы, поскольку они отгораживали от общин иноверцев и чужаков, часто настроенных враждебно. В XV в. складывается идея столицы — города, который стал бы постоянной королевской резиденцией. Де-факто такую роль играл Вальядолид, после того как там с 1442 г. постоянно обосновалась канцелярия, действовавшая как суд высшей инстанции, или Аудиенсия. Хосе Антонио Мараваль[55], основываясь на этих фактах, пришел к заключению, что в пятнадцатом столетии в Испании сложилась протонациональная идея.

В то же время постоянно росла роль в управлении летрадо или легистов, т. е. должностных лиц, получивших образование, обычно юридическое, в университете. Таким образом, политическая власть, прежде основывавшаяся на лояльности верных вассалов, начала отстраняться от прежней опоры, выдвигая в качестве главного требования для участия в управлении профессиональную подготовку. Самым важным этапом, когда произошло укрепление позиций летрадо в государственной администрации, стало правление Энрике IV. Кроме того, следует упомянуть о королевском установлении, принятом при том же короле в 1473 г. на кортесах в Сеговии, которое послужило основой для создания при Католических королях Святой Эрмандады. С начала XV в. происходит становление института постоянной армии, находящейся на службе короля. Преобразованиям подверглась и Казна, разделенная на два ведомства — собственно Казну и Палату счетов. Как показал профессор Ладеро[56], налоговые поступления в XV в. устойчиво росли, прежде всего благодаря увеличению алькабалы.

Организация кортесов этого столетия отличалась от предшествующих периодов. Представительство городов было уменьшено: осталось только 17 центров, присылавших своих депутатов. Одновременно представители церковной иерархии и знати постепенно переставали посещать заседания. Сессии кортесов стали превращаться во встречи короля с представителями городов для обсуждения и вотирования налогов. С другой стороны, уменьшение значения городских депутатов могло быть следствием решения короля, что его расходы теперь будут финансироваться за счет Казны королевства. В этом же контексте следует рассматривать королевские послания, которые власть завела обыкновение рассылать по всем городам, представленным в кортесах, что способствовало сокращению автономии городских центров. Что касается организации власти на местах, то здесь по-прежнему действовали основные тенденции, обозначившиеся в правление Альфонсо XI, когда возник институт рехидоров, назначаемых королем, но подконтрольных городской олигархии. Но постепенно начинает расти роль коррехидоров, которых присылал король, первоначально в качестве третейских судей для разрешения городских конфликтов, однако их контролирующие функции постоянно росли, а соответственно и вмешательство короля в местное управление.

Духовная жизнь XV в. в целом была не столь бурной и яркой, как в предшествующее столетие. Только в Бискайе в первые десятилетия возникло еретическое движение, адептов которого называли «еретиками из Дуранго». Монахи-мятежники, во главе которых стоял францисканец Алонсо де Мелья, отрицали институт брака, выступали за общность имущества и женщин. Они требовали нового перевода Библии, отрицали присутствие Христа в евхаристии и не почитали крест. Эта ересь, привлекшая немало сторонников среди жителей области Дурангесадо, была жестоко подавлена, сотни были казнены. Алонсо де Мелья удалось спастись, он нашел убежище в Гранадском эмирате.

Церковь продолжала господствовать в духовной жизни королевства. Наиболее яркие мыслители эпохи были теологами: Хуан де Торкемада, Алонсо де Мадригаль и уже упомянутый Родриго Санчес де Аревало. Торкемада, монах-доминиканец, защищал консервативные и явно антисоборные идеи в своей «Сумме о Церкви». Алонсо де Мадригаль, епископ Авилы, прозванный Tostado (Смуглый), напротив, поддерживал идею соборности Церкви. Санчес де Аревало писал в основном на политические темы. Литературное творчество было не чуждо и представителям знати, среди них можно упомянуть, например, Фернана Переса де Гусман, Иньиго Лопеса де Мендоса, маркиза Сантильяну, автора таких блестящих произведений, как драма «Представление о Понце» или «Серранильи»; Хорхе Манрике, создавшего бессмертные «Стансы на смерть отца». В конце концов, как написал маркиз Сантильяна, между пером и мечом не было вражды, ибо «познание не притупляет острие копья, не ослабляет руку кабальеро, держащую меч». К перечисленным именам следует добавить еще одно — Хуан де Мена, написавший выдающуюся поэму «Лабиринт Фортуны». Кроме того, от XV в. до нас дошло много произведений народного творчества, таких как сборник сатирических куплетов «Минго Ревульго» или «Провинциальные песенки».

Наиболее заметным явлением в кастильской культуре XV в. стало появление гуманизма, пришедшего, как известно, из Италии. Следует отметить, что между идеями гуманизма и учением христианства никогда не было никаких противоречий. Первым кастильским гуманистом, как представляется, был епископ Бургоса Алонсо де Картахена, сын обращенного в христианство иудея. Он восхищался идеалами итальянских гуманистов и создал несколько произведений, черпая вдохновение в творчестве Сенеки, уроженца Испании. Также к первым кастильским гуманистам следует причислить Фернана Переса де Гусман, загадочного Энрике де Вильена и, конечно, маркиза Сантильяну. И разумеется, нельзя забыть о Хуане де Сеговия. Это был оригинальный мыслитель, который отстаивал идеалы пацифизма и защищал необходимость диалога между разными религиями. Хуана де Сеговия можно причислить к направлению экуменизма.

По другую сторону хребта Кордильера-Суббетика все еще существовал Гранадский эмират. В XV в. он почти непрерывно пребывал в состоянии кризиса. Только с 1417 по 1450 г. власть переходила от одного эмира к другому десять раз, а один из них, Мухаммад IX, четырежды занимал трон. В этих обстоятельствах не приходится удивляться тому, что христиане воспользовались ситуацией и одержали несколько военных побед, из которых следует упомянуть победу при Ла-Игеруэле в 1431 г. Когда в Кастилии корона принадлежала Энрике IV, Гранада, находясь под властью С’ада (1453–1464), а затем его сына Абу аль-Хасана (1464–1485), укрепила свое положение, хотя несколько крепостей перешли под власть христиан на малагском побережье, как, например, небольшой город Эстепона. Но не исключено, что представление об улучшении положения Гранады возникло на фоне внутренних неурядиц Кастильского королевства.

В середине XV в. в Гранадском эмирате насчитывалось около 350 тыс. человек. Самым населенным городом была, конечно, Гранада с 50 тыс. жителей. Большинство населения были мусульманами, но разнившимися по этнической принадлежности: берберы, арабы, сирийцы, мулади, славяне и др. Но также были и иноверцы: христиане, большинство которых были военнопленными, и иудеи. Экономическая ситуация мало менялась за два с лишним века существования эмирата. Напомним, что большую роль играла внешняя торговля, из которой наибольшую выгоду извлекали генуэзцы. Они стремились захватить лидерство в международной торговле, шедшей через Гибралтар. В целом события развивались таким образом, что было очевидно: дни эмирата сочтены.

Пятнадцатое столетие стало эпохой потрясений в Арагонской Короне. В самом его начале на престол взошли представители новой династии — Трастамара, из Кастилии. В этом событии некоторые историки склонны видеть истоки столкновения между авторитаризмом и пактизмом. Второй правитель из этой династии, Альфонсо V, был всецело погружен в заботы об итальянских владениях, в первую очередь о Неаполитанском королевстве, где в конце концов и остался. Но при его брате и наследнике Хуане II в Каталонии начался жестокий и очень тяжелый по своим последствиям внутренний конфликт, длившийся десять лет. С точки зрения экономики в Арагонской Короне XV в. мы видим резкий контраст между переживавшей глубокий упадок Каталонией, сказавшийся также и на численности населения принципата, и Валенсией, которая достигла невероятного расцвета. Не менее острыми были социальные конфликты. В областях, где сохранялась практика «дурных обычаев», почти столетие продолжались выступления ременс, имевшие различный исход. И одновременно в крупных городах шла борьба между патрициатом и горожанами, самым ярким примером которой стала вражда между партиями «Ла Буска» и «Ла Бига»[57] в Барселоне. Мальорка пережила крупное «восстание деревенщин» (forans). Арагонская Корона, уже включавшая в свой состав Мальорку, а затем распространившая свою власть и на Неаполитанское королевство, представляла собой крайне неоднородный политический конгломерат областей, в котором неразрывно переплелись единство и разнообразие. Благодаря тесным контактам с Италией здесь ранее, чем в других испанских королевствах, проявилось влияние идей итальянского гуманизма в культуре.

Королевство Наварра, которое ни в коем случае нельзя обойти вниманием в рассказе о восточной части Испании, в XV в. также стало жертвой больших потрясений.

В 1410 г. Арагонская Корона столкнулась с династическим кризисом: король Мартин I умер, не оставив наследника мужского пола. Три претендента — кастильский инфант Фернандо, граф Уржеля Жауме, Людовик Анжуйский, герцог Калабрийский — выставили свои кандидатуры на престол. Их соперничество в соответствии с заключенным в Альканьисе соглашением должно было разрешиться по решению собрания из девяти выборщиков — по трое представителей от Арагона, Каталонии и Валенсии. Представители, среди которых был знаменитый доминиканский монах из Валенсии Висенте Феррер, собрались в местечке Каспе, в Арагоне. В июне 1412 г. они закончили свои дебаты, сделав выбор в пользу кастильского инфанта Фернандо, который должен был взойти на арагонский престол. Это событие вошло в историю как «компромисс в Каспе». Историки продолжают активно обсуждать это решение, несмотря на то, что, по словам Хайме (Жауме) Висенса Вивеса[58], сделанный выбор «был исторически оправдан, поскольку он пал на того кандидата, который устраивал большинство влиятельных групп в землях королевства».

Фернандо I (1412–1416) стал первым правителем Арагона из династии Трастамара. Первой проблемой, с которой столкнулся новый король, стал мятеж графа Уржеля, его соперника в борьбе за престол. Взяв Балагер (1413), Фернандо захватил графа в плен и отправил его в кастильский замок Уруэнья. Кроме того, королю пришлось столкнуться с противодействием каталонской знати на кортесах в Барселоне 1412–1413 гг. Несомненно, что Женералитат вышел из этого противостояния значительно окрепшим. А Фернандо в свою очередь принял решение в дальнейшем больше не идти на уступки. Первый из Трастамара не обошел своим вниманием и владения короны в Средиземноморье, прежде всего Сицилию и Сардинию.

Фернандо I наследовал его сын, Альфонсо V (1416–1458), прозванный Великодушным. Он настолько был поглощен заботами о средиземноморских землях Арагонской Короны, что большая часть его жизни прошла за пределами Пиренейского полуострова, поэтому некоторые историки называют его «гражданином Средиземноморья». В 1420 г. он отправился на Сардинию и подавил вспыхнувший там мятеж. На Корсике он потерпел неудачу, и следующей его целью стал Неаполь, куда он прибыл в 1421 г. Бездетная королева Джованна II провозгласила его наследником, после того как Альфонсо V одержал победу над генуэзцами. Но его планам не суждено было осуществиться: в 1423 г. пришлось возвратиться в испанские земли. В течение нескольких лет он был вовлечен в решение проблем своих братьев — «арагонских инфантов» — в Кастилии. После подписания договора в Махано (1430) Альфонсо V решил вернуться к итальянским делам, и снова в Неаполь. На сей раз он потерпел поражение в морском сражении при Понце (1435) и был взят в плен. Но это не был окончательный крах. С 1436 г. Альфонсо сосредоточил все свои усилия на завоевании Неаполя. После нескольких военных успехов, в частности взятия Беневенто, его войска в 1442 г. вошли в столицу Неаполитанского королевства. В феврале 1443 г. сам король с триумфом въехал в город и на улицах Неаполя его провозглашали освободителем. Несколько лет спустя он приказал воздвигнуть в городе триумфальную арку, на которой можно было прочесть: Alfonsus, rex Hispanus, Siculus, Italicus, pius, clemens, invictus — Альфонсо, король испанский, сицилийский, италийский, благочестивый, милостивый, непобедимый. Завоевание Неаполя было главной целью всей жизни Альфонсо V, но не вызывает сомнений, что оно также принесло пользу и выгоду Арагонской Короне, и в особенности каталонским купцам. Остаток своей жизни Альфонсо Великодушный провел в Неаполе, окружив себя местными интеллектуалами.

Новым монархом Арагона стал Хуан (Жоан) II, брат Альфонсо V. К моменту своего вступления на престол он обладал уже значительным опытом в делах правления. В Кастилии он возглавлял «арагонских инфантов» в их притязаниях. В Наварре с 1425 г. был соправителем своей первой жены королевы Бланки. Он также играл не последнюю роль в управлении Арагонской Короной, занимая в 1415–1416 гг. пост наместника Сардинии и Сицилии.

Вне всяких сомнений, ситуация в королевстве, в первую очередь в Каталонии, была очень непростой. У Хуана II продолжался многолетний конфликт с его сыном Карлом, принцем Вианы, наследником наваррского престола. Это повлияло на положение дел в Каталонии: противники короля решили оказать поддержку принцу. Кортесы в Льейде 1460 г. вынудили Хуана II освободить Карла, который в тот момент был его пленником. Одновременно возник Совет Каталонии, в котором объединились каталонская знать и городской патрициат. В следующем году Совет провозгласил Карла, принца Вианы, наследником Каталонии. В этой ситуации Хуан решил пойти на переговоры, в результате которых в Вилафранке-дель-Пенедес в июне 1461 г. была подписана «Капитуляция». Это соглашение, в котором, по словам Жозепа Марии Сальрака[59], «были собраны все политические привилегии, полученные олигархией со времен Педро Церемонного», стало значительным препятствием для реализации планов Хуана II. Среди прочего в нем указывалось, что король может въезжать на территорию Каталонии только с разрешения Совета Принципата. Это была значительная победа тех сил, которые выступали за сохранение особого статуса каталонских земель, прежде всего верхушки общества — крупных землевладельцев, городского патрициата, некоторых иерархов Церкви. Однако смерть принца Вианы при подозрительных обстоятельствах коренным образом изменила ход событий. Наследником Арагонской Короны был объявлен Фернандо, сын Хуана II от его второй жены Хуаны Энрикес. Каталония оказалась на грани вооруженного конфликта. В феврале 1462 г. подняли мятеж ременсы в землях Жироны. Несколько дней спустя в Барселоне прошли массовые выступления ремесленников, поддерживавших Хуана II. Совет Принципата в спешке собирал войско. 11 марта 1462 г. Хуана Энрикес решила покинуть Барселону вместе со своим сыном.

Это стало началом тяжелой гражданской войны, которая продлилась около десяти лет. На одной стороне выступал король Хуан II, который, помимо военной помощи из Франции, мог опираться на поддержку ременс и ремесленного населения городов. На противоположной стороне объединились состоятельные жители каталонских земель, представленные в Женералитате, а также к ним примкнули отдельные группы из неблагородных слоев среднего достатка. Мятежники предложили встать во главе своего движения королю Кастилии Энрике IV (1462), а после его отказа обратились к коннетаблю Педро (Педру) Португальскому (1464–1466) и в конце концов к Рене Анжуйскому (1466–1472)[60]. Но на поле боя удача сопутствовала войску Хуана II. Укажем на основные события этого противостояния: в 1462 г. Жирона выдержала осаду мятежников и не сдалась; в 1464 г. королевские войска взяли Льейду; в 1465 г. армия Хуана II одержала победу при Калафе и в течение последующих месяцев заняла многие населенные пункты, в том числе Серверу и Тортосу. В 1467 г. мятежникам удалось победить в Виладемате, что позволило им контролировать Ампурдан. В конце 1471 г. последовала новая череда успехов роялистов: повторное занятие Жироны и победа у Санта-Колома-де-Граманет. Взятие войсками короля Барселоны в 1472 г. после долгой осады стало концом гражданской войны в Каталонии. Поражение мятежников было зафиксировано в договоре в Педральбесе. Хуан II был настроен миролюбиво и не подверг противников ни казням, ни преследованиям.

Одним из итогов военных столкновений стал переход под контроль французского короля земель Руссильона и Серданьи, которые Хуан II передал в 1462 г. в благодарность за оказанную помощь, а затем после установления мира потребовал назад. Это усложнило отношения с Францией.

В начале 1479 г. Хуан II скончался на восемьдесят втором году жизни.

Тяжелые последствия кризисного XIV в. постепенно изживались в следующем столетии во всех областях Арагонской Короны, за исключением Каталонии. Демографический рост происходил в Арагоне, Валенсии и на Мальорке. Каталония, напротив, теряла население: между 1378 и 1479 гг. его численность сократилась примерно на четверть. Очень показательны в этом контексте примеры городов Барселона и Валенсия. Население Барселоны накануне эпидемии Черной смерти составляло около 50 тыс. жителей, в середине XV в. оно едва достигло 20 тыс. А население Валенсии, напротив, выросло с 20 тыс. человек в первой половине XV в. до 40 тыс. столетием позже. Этот рост происходил в Валенсии в основном за счет иммиграции. Кроме того, восстановились темпы аграрного развития, особенно в той же Валенсии. Однако этого не произошло ни в Каталонии, ни на Мальорке, где, напротив, шел спад объемов сельскохозяйственного производства. Что касается ремесла, то производство тканей, так активно развивавшееся прежде в Каталонии, стало заметно замедляться. В Валенсии, наоборот, ремесло растет: в первую очередь развиваются текстильное и керамическое производство, ковроткачество, а также изготовление красителей и мебели.

Но пожалуй, наиболее заметна разница темпов развития между пребывающей в кризисе Каталонией и процветающей Валенсией в области торговли. В Каталонии товарооборот стремительно рухнул в XV в., хотя дискуссия относительно хронологии кризиса пока продолжается. Некоторые авторы считают, что наиболее тяжелыми были 1440–1455 гг. Но и период гражданской войны между 1462 и 1472 гг. оказался не легче. Этот процесс шел под влиянием очень многих факторов, включая как внутренние неурядицы в регионе, так и турецкую экспансию в Средиземноморье. Итальянский историк Марио дель Треппо[61] показал, что между 1455 и 1470 гг. в порт Барселоны не зашло ни одно генуэзское судно из тех, что шли в сторону Фландрии, но также между 1465 и 1469 гг. из порта Барселоны ни одно судно не отправилось в Левант. Кроме того, в 1468 г. Таула де Канви, успешно действовавшая с начала XV в., объявила об отказе платить по счетам, т. е. фактически о банкротстве. Вся Каталония в этот период пребывала в финансовом хаосе. И в целом состояние региона в правление Хуана II напоминало агонию.

Ситуация в Валенсии, и прежде всего в самой столице королевства, была прямо противоположной. Расцвет торговли, который переживал регион, объясняет присутствие в городе многочисленных иноземных купцов, в первую очередь итальянских. Недавние исследования показали, насколько процветающим был в XV в. валенсийский порт. Валенсия торговала с Кастилией, с итальянскими землями (Сардинией, Сицилией, Неаполем, Генуей и Венецией), а также с некоторыми мусульманскими областями, включая Гранадский эмират и север Африки. Другая очень важная характеристика валенсийской экономики этого периода — стабильность денежного оборота. Наиболее ярким и наглядным свидетельством подъема экономики стал невероятный расцвет, который переживало в XV в. городское хозяйство Валенсии.

В Арагоне в XV в. торговля также была на подъеме: в Каталонию везли оттуда шерсть и пшеницу, в Наварру — масло, а шафран — в запиренейскую Европу. Что касается Мальорки, то она продолжала торговать своими тканями с Северной Африкой.

Как в сельском, так и в городском обществе существовал очень резкий разрыв между аристократией и неблагородными слоями населения. На самой верхней ступени социальной иерархии располагались крупнейшие сеньоры, к которым в Арагоне принадлежал такой род, как Фернандес де Эредиа, в Валенсии — Виларагут и Сентельес, а в Каталонии — графы Ампуриаса и Пальярса. Мелкая неродовитая знать, которая сильнее всего пострадала во время кризиса XIV в., оставалась очень слабой до конца XV в. На низшей ступени социальной лестницы находились крестьяне, самая большая по численности группа, но одновременно и очень разнородная. В XV в. было множество крестьянских восстаний, таких, как, например, восстание работников в Маэлье, в Арагоне, выступивших против своего сеньора.

Самым крупным движением сельского населения в XV в. стало восстание ременсов в каталонских землях. Ременсы составляли примерно четверть населения принципата. Несомненно, кризис XIV в., способствовавший укреплению так называемых «дурных обычаев», которые вошли в обиход у крупных сеньоров, создал условия для возникновения конфликта. В целом кризис затронул трудящихся неравномерно. Некоторые немало выиграли от него, но для большинства условия жизни ухудшились. С одной стороны, существовало движение за отмену «дурных обычаев», а с другой — владельцы, присоединившие заброшенные земли к своим участкам, стремились закрепить права на них. Социальная напряженность в сельском мире Каталонии возрастала весь XV в. и достигла кульминации в правление Альфонсо V, который решил поддержать ременсов. Они возобновили свои выступления в 1447 г., а в следующем году образовали союз. В 1455 г. была принята «Сентенция», в соответствии с которой отменялись все виды личных повинностей, включая и «дурные обычаи». Но проблема ременсов не был решена. Спустя несколько лет волнения возобновились в Старой Каталонии и совпали по времени с началом гражданской войны в 1462 г. Ременсы, как известно, поддерживали в этом конфликте Хуана II. Вопрос со статусом ременсов оставался нерешенным до правления Фернандо Католического.

Конфликт иной социальной природы, связанный прежде всего с городской средой, случился в середине XV в. в Барселоне. Речь идет о соперничестве двух партий — «Ла Буска» и «Ла Бига», первая из которых объединяла защитников интересов непривилегированного городского населения, а вторая была связана с патрициатом. Городское управление в Барселоне контролировали «почетные граждане», и эта ситуация вызывала острое недовольство других групп горожан. Они в 1452 г. создали Союз трех сословий и народа Барселоны, который объединил ремесленников, мелких и средних торговцев, лиц свободных профессий. В следующем году «Ла Буска» при поддержке королевского наместника в Каталонии Галсерана де Рекесенс, захватила власть в Барселоне. «Щепочники», находясь у власти, предприняли ряд мер протекционистского характера по отношению к местному производству, а также начали преобразования в городском управлении, нацеленные на демократизацию. Они постановили, что в Совете ста должно быть равное представительство всех городских слоев. Также «щепочники» пытались провести финансовую реформу.

Однако их преобразования не привели к ожидаемым улучшениям, что очень разочаровало большинство горожан. В результате «Ла Бига», т. е. олигархия, восстановила контроль над городом. Сторонники «Ла Биги», как написал Жауме Сафонт в 1457 г., считали «щепочников» предателями. Соперничество этих двух партий в Барселоне стало одной из главных причин жестокой кровопролитной гражданской войны, которая длилась десять лет.

Наконец, еще одним очень крупным и заметным конфликтом середины XV в. было восстание «деревенщин» на Мальорке. Термин «деревенщина» (Югаи) использовался для обозначения крестьян и жителей небольших городков в отличие от «горожан» — жителей Пальмы. «Деревенщины», недовольные действиями городской олигархии Пальмы, восстали в 1450 г. Альфонсо V поддержал «горожан». В 1451 г. на восставших наложили огромный штраф, а некоторые из их предводителей были казнены. Эти меры привели к новым возмущениям, причем в них участвовали теперь и некоторые непривилегированные «горожане». В 1452 г. королевские войска с помощью итальянских наемников окончательно подавили восстание. На крестьян обрушились жесточайшие репрессии. В 1457 г. был казнен вдохновитель и предводитель восстания «деревенщин» Симо Бальестер.

В Арагонской Короне продолжали существовать общины мудехаров и иудеев. Самое серьезное столкновение с мусульманами произошло в Валенсии в 1456 г., когда морерия подверглась нападению христиан и была полностью разграблена и разрушена. Иудейская община сильно сократилась из-за массового обращения в христианство после событий 1391 г., а также из-за проповедей Висенте Феррера и Тортосского диспута, который состоялся в 1413–1414 гг.

Арагонская Корона представляла собой довольно сложно организованную политическую структуру, поскольку включала в себя сразу несколько политических образований. Можно разделить, во-первых, собственно земли Короны, которые располагались на Пиренейском полуострове, т. е. Арагон, Каталония и Валенсия, и заморские владения: в начале XV в. это Мальорка, Сардиния и Сицилия, а в середине века был присоединен Неаполь. Таким образом, существовали значительные различия между королевствами, каждое из которых сохраняло свой собственный облик, но было объединено с другими фигурой общего суверена; и все это, вместе взятое, со времен Педро IV Церемонного стало именоваться Арагонской Короной. В данном случае следует говорить об объединении королевств, а не о федерации. Именно такая форма, как показал историк Луис Суарес Фернандес[62], позволяла сочетать множественность конкретных административных форм с прочным единством в целом: «…многообразие в основе при прочном единстве на вершине». Полномочия и возможности Короны достигли своего наивысшего расцвета на излете Средневековья. Они позволяли добиваться исполнения законов, трудиться ради общего блага подданных, защищать территорию Короны от нападений врагов и, наконец, поддерживать мир.

С середины XIV в. в Арагонской Короне существовала должность главного местоблюстителя королевства (locumtenens, llochtinent). Эту должность, по сути альтер эго короля, замещали обычно ближайшие родственники монарха — жена, сыновья или братья, они исполняли королевские обязанности в случае отсутствия короля. Институт местоблюстительства имел большое значение в XV в., в частности из-за частого и длительного отсутствия в испанских землях королевства Альфонсо V. Так, когда он в 1420 г. отправился в Италию, местоблюстителем в испанских землях осталась его супруга, королева Мария. На время своего второго отъезда в итальянские земли он оставил власть в королевствах Арагон и Валенсия своему брату Хуану, а Мария стала править в Каталонии.

Полномочия Генеральной депутации, или Женералитат, созданной в середине XIV в. при Педро IV Церемонном, постоянно росли. Первоначально ее полномочия ограничивались фискальной сферой, но затем к ней добавились политические функции, и она постепенно стала органом сословного представительства в принципате. Поскольку в Женералитат были представлены все влиятельные слои населения, она стала играть исключительно важную роль во время гражданской войны 1462–1472 гг. Подобные учреждения появились и в других землях Арагонской Короны. В 1412 г. в Арагоне создали Депутацию королевства, состоявшую из восьми членов — по двое от каждого из сословий. В 1419 г. похожее учреждение, также называвшееся Депутация королевства, появилось в Валенсии.

В XV в. развитие церкви в Арагонской Короне мало чем отличалось от того, что было в это время в других частях христианского мира. Великая схизма, безусловно, оказывала свое негативное влияние, пока не была преодолена в начале XV в. Необходимость церковной реформы осознавалась как высшими иерархами, так и простыми верующими. Прелаты, принадлежавшие, как правило, к знатным родам, беспокоились больше о делах земных, чем о духовных. Например, один из епископов Вика за время своего пребывания в должности ни разу не побывал в собственном диоцезе. Что касается народных масс, то здесь царили предрассудки и мистицизм. Но некоторые изменения в королевстве все же происходили, в частности здесь появился орден иеронимитов. Кроме того, были иерархи, которые убежденно отстаивали необходимость церковных реформ, например епископ Жироны, а позже кардинал Жоан Маргарит.

В XV в. в Арагонской Короне появились два новых университета, оба в Каталонии — в Барселоне и в Жироне. Кроме того, очень значительных высот достигло искусство картографии, особенно картографическая школа на Мальорке[63]. Самым знаменитым ее представителем был иудей Иегуда Крескес, принявший христианство. Среди произведений, созданных в XV в., следует упомянуть «Историю завоеваний королевства Арагон и принципата Каталонии», которую написал каталонский хронист Пере Томич, а также «Испанские хроники» епископа Жоана Маргарита, где он пишет о существовании единой Римской Испании. Но несомненно, самым блестящим автором XV в. был валенсиец Аузиас Марк. Его стихотворные произведения на каталанском языке были объединены в сборнике «Песни о любви, морали, душе и смерти». Интересным автором был валенсиец Жоанот Мартурель, сочинивший рыцарский роман «Тирант Белый».

Наиболее существенной чертой культуры Арагонской Короны было появление гуманистических течений и идей, пришедших из Италии. Важную роль сыграли тесные связи с Италией, которые объясняют то, что здесь довольно быстро узнали о Данте и Петрарке. Одновременно в Арагоне осуществлялись переводы текстов многих известных античных авторов: Овидия, Сенеки, Цицерона и Аристотеля. Важнейшую роль в рецепции идей гуманизма сыграл король Альфонсо V Великодушный. Этот монарх поддерживал отношения со многими прославленными гуманистами: Панормитано, Лоренцо Валлой, Джованни Понтано, Антонио Манетти. Альфонсо V проявлял большой интерес к культуре, к сочинениям античных авторов. Здесь можно вспомнить слова Панормитано: «Он никогда не отправлялся на войну, не прихватив с собой сочинений Цезаря». И добавлял: «Общеизвестно, что ничто так не радовало его, как книги». А маркиз Сантильяна задавал о нем риторический вопрос: «Разве кто-нибудь знает латынь столь же хорошо?»

Карлу III в Наварре наследовала его дочь Бланка (1425–1441), супруга Хуана, одного из «арагонских инфантов». Консорт королевы попытался использовать ресурсы Наварры для собственной выгоды в политической игре в Кастилии. После смерти Бланки ее наследником стал Карл, принц Виана. Карл к тому времени был местоблюстителем престола, но его отец Хуан II крепко держался за свой королевский статус. Со временем отношения между отцом и сыном испортились, что вылилось в серьезный конфликт. Принц Вианы, в 1451 г. захваченный в плен, ожидал помощи от своих сторонников из лагеря графа Бомона, тогда как Хуан II опирался на графа Аграмона. Эта борьба, которая напоминала стычку двух группировок знати, означала столкновение двух миров: земледельческого, характерного для речных долин, который символизировала партия Бомона, и скотоводческого, связанного с горами, где в основном жили сторонники Аграмона. Карл был освобожден из плена в 1453 г., но вскоре, в 1455 г., Хуан II лишил его наследства, объявив наследницей короны Наварры свою дочь Леонор, супругу Гастона, графа Фуа. Карл бежал в Италию в поисках поддержки Альфонсо V, но смерть последнего привела к тому, что Хуан II Наваррский взошел на арагонский престол. Это событие означало, что борьба между королем Арагона и его сыном, принцем Вианы, распространилась на Арагонскую Корону и особенно на Каталонию. Смерть принца в 1461 г. привела к началу гражданской войны в Каталонии. В Наварре в это время принцесса Леонор исполняла функции местоблюстителя престола. Хуан II оставался королем Наварры до своей смерти в 1479 г.

Наварра после кризиса XIV в. переживала период восстановления — как демографического, так и экономического. Тем не менее она оставалась страной по преимуществу аграрной. Самым заметным ремесленным производством была выплавка железа. Существовало и сукноделие, но в очень скромных масштабах. Элиту королевства составляли богатые землевладельцы — «рикос омбрес». Самыми влиятельными родами были семьи Бомон и Перальта, возглавлявшие враждующие лагеря во время конфликта короля и принца. К концу Средневековья в Наварре увеличилось число идальго. Кроме того, в Наварре были общины мудехаров, в окрестностях Туделы, а также община иудеев, которая постоянно уменьшалась в численности.

В 1474 г. начинается наиболее яркий период в истории Испании. Католические короли передают своим наследникам надежную основу, а именно Кастильское государство, сплоченное, сильное и отличавшееся динамизмом развития. Карл V и Филипп II превращают Испанию в великую державу, но при последних королях династии Габсбургов безмерное могущество Испании рухнуло. При первых Бурбонах открывается перспектива восстановления, однако оно заканчивается катастрофой, которая привела к Войне за независимость.

Двенадцатого декабря 1474 г. в Мадриде умер Энрике IV. На следующий день в Сеговии его сестра, принцесса донья Исабель (Изабелла), приказала поднять знамена под возгласы: «Кастилия!

Кастилия! За короля дона Фернандо и королеву донью Исабель, его супругу, владычицу этих королевств!» — так она сама провозгласила себя королевой Кастилии. Таким образом она в одностороннем порядке положила конец династическому спору, длившемуся десять лет — с того момента, когда в ноябре 1464 г. знать заставила Энрике IV лишить прав на наследство свою дочь донью Хуану по прозвищу Бельтранеха. Такие города, как Авила, Вальядолид, Тордесильяс и Толедо, признали Изабеллу королевой, другие же — Бургос, Самора и города Андалусии — предпочли подождать, пока ситуация не прояснится. Высшее духовенство и знать тоже колебались. Кардинал дон Педро Гонсалес де Мендоса, архиепископ Толедо дон Альфонсо Каррильо[65], граф Бенавенте, маркиз Сантильяна, герцог Альба, адмирал, коннетабль, герцог Альбуркерке дон Бельтран де ла Куэва присягнули Изабелле как законной королеве Кастилии. Однако герцог Аревало и дон Диего Лопес Пачеко, маркиз Вильена, отказались принести присягу. С точки зрения дипломатии ситуация тоже была неясной. Заключенный в 1469 г. брак Исабели, уже считавшей себя наследницей Кастилии, и Фернандо, будущего короля Арагона, вызвал беспокойство Франции и Португалии: они с недовольством наблюдали за созданием союза, который способен был доминировать на Пиренейском полуострове.

Военные действия начались в мае 1475 г., когда португальские войска пересекли границу Кастилии. Король Португалии Афонсу V защищал права своей племянницы[66], с которой он только что вступил в брак. Враждебная Изабелле часть кастильской знати подняла мятеж. Таким образом, характер Войны за кастильское наследство был двойственным: это была и война гражданская, и война между государствами. Кастилия, в силу своего географического положения и экономического значения, являлась как бы центром всего Пиренейского полуострова. А потому победа одной из сторон привела бы к смещению центра тяжести в политике новой монархии либо к западу, к Атлантике, либо к востоку, к Средиземноморью. На кону было образование союза Португалии и Кастилии, который бы уничтожил союз Кастилии и Арагона, не дав ему состояться. Союз Кастилии и Арагона беспокоил и Францию, поэтому она решила поддержать Португалию.

В первые месяцы кампании португальцы оккупировали часть Эстремадуры и Галисии, заняли Торо и на несколько дней — Самору. Они рассчитывали, что в случае французского вторжения с севера Католическим королям придется сдаться. Однако реорганизация кастильских войск и помощь Арагона позволили Фернандо перейти в контрнаступление в районе Бургоса и особенно Саморы. В начале марта 1476 г. кастильские войска разбили португальцев при Торо. Афонсу V Португальский рассчитывал изменить ситуацию в свою пользу благодаря союзу с Францией. Однако Арагон немедленно отказался от своих претензий на возвращение Руссильона и тем самым побудил короля Франции Людовика XI выйти из конфликта. Кастильские короли утвердили свою власть, созвав в апреле 1476 г. кортесы в Мадригале и распределив между собой обязанности: Фернандо умиротворял земли вокруг Саморы, в то время как Изабелла отправилась в Андалусию. В феврале 1479 г. Фернандо, к тому времени уже несколько недель являвшийся королем Арагона после смерти своего отца Хуана II, разбил последних приверженцев доньи Хуаны в битве при Альбуэре недалеко от Мериды.

Война завершилась 4 сентября 1479 г. договором в Алкасоваш: Изабелла и Фернандо были признаны королями Кастилии, донье Хуане Бельтранехе пришлось отказаться от своих предполагаемых прав и провести остаток дней в монастыре в Коимбре (где она и умерла в 1530 г.); было принято решение о браке инфанта дона Афонсу (сына наследного принца Португалии) и инфанты Изабеллы, старшей дочери Католических королей; наконец, Кастилия признала права Португалии на экспансию в Африке[67].

Католические короли не были создателями национального государственного единства Испании. Союз, начало которому было положено восшествием Изабеллы на кастильский трон в 1474 г. и Фернандо на арагонский в 1479 г., являлся всего лишь личной унией. Две Короны, Кастильская и Арагонская, оставались независимыми друг от друга, хотя и объединялись личным союзом своих государей. В будущем общие завоевания будут способствовать интеграции обеих Корон, хотя Гранада, Индии, Наварра войдут в состав Кастильской Короны, а Неаполитанское королевство — в состав Арагонской Короны. Заодно здесь уместно пояснить смысл девиза «Tanto monta» («Все равно»), который принадлежал не обоим государям, а только Фернандо. Его придумал Небриха[68]для эмблемы Католического короля, на которой были изображены ярмо и гордиев узел, поэтому его смысл абсолютно ясен: «Всё равно, развязать ли узел или разрубить его» — в напоминание об эпизоде из жизни Александра Македонского. В городе Гордионе царю показали ярмо повозки с очень сложно завязанным узлом; согласно легенде, тот, кто сумеет развязать его, станет властелином мира. Александр попытался это сделать и, поняв, насколько это трудно, решил разрубить узел мечом, рассудив, что результат будет тем же: что развязать узел, что разрубить его — всё едино.

В этой двуединой монархии обе Короны не были во всем равны: при очевидном смещении равновесия в пользу Кастилии существовала тенденция к «кастилизации», которая в следующем столетии усилится. И дело не в желании королей, а в соотношении сил, существовавшем тогда на Пиренейском полуострове. Кастильская Корона в три раза превосходила Арагонскую по территории и в четыре раза — по числу жителей: к концу XV в. в ней насчитывалось 4,5 млн человек, а в Арагонской Короне — всего 1 млн. Другой фактор, подчеркивающий смещение равновесия в пользу Кастилии, — динамика развития ее экономики. Как показал Пьер Вилар[69], обе Короны почти никогда не совпадали в ритмах развития: когда в Кастилии был период подъема, Арагон переживал упадок, и наоборот. Правление Католических королей приходится на период экспансии Кастилии, в то время как Арагонская Корона переживает продолжительный упадок.

Во второй половине XV в. наступает расцвет Кастилии: отары Месты поставляют шерсть великолепного качества, очень высоко ценившуюся на международных рынках. Торговля шерстью организует всю экономическую жизнь, которая вращается вокруг трех главных центров: это Медина-дель-Кампо, ставшая крупнейшим международным рынком королевства; Бургос, местопребывание Консулата[70] — именно там живут крупнейшие купцы, заинтересованные в экспорте шерсти; наконец, Бильбао, откуда корабли доставляют шерсть в города Фландрии. Торговая ось Медина — Бургос — Бильбао соединяет Кастилию с севером Европы; в Нанте и Руане, Брюгге и Лондоне бургосцы имеют своих представителей и доминируют на рынке. Активно развиваются города внутренних районов страны: Сеговия, Толедо, Куэнка… Все это вкупе с доходами, которые государство получает от налогов, таких как алькабалы, сервисьо и монтасго[71], десятин, таможенных пошлин и т. д., способствует процветанию Кастилии, которая фактически превращается в центр экономической жизни двуединой монархии, особенно по контрасту с почти полным упадком Каталонии. Поэтому испанская экспансия в XVI в. и Золотой век тоже феномены, прежде всего кастильские. Все те политики, военные, конкистадоры, купцы, миссионеры, теологи, которые в это время представляли Испанию в Европе и в мире, были в подавляющем большинстве кастильцами, и литераторы, прославившие испанскую культуру той эпохи, писали по-кастильски.

Кроме того, начиная с Католических королей у монархов заметна тенденция проводить большую часть времени в Кастилии. Так на землях Арагонской Короны утверждается способ управления, при котором государь отсутствует; на каждой из этих территорий его представляет вице-король или иной местоблюститель, а начиная с 1494 г. связующим звеном между отдельными королевствами и монархом выступает Совет по делам Арагона (Совет Арагона). Земли, входившие в состав Арагонской Короны, умело сопротивлялись растущему авторитаризму монархов, поддерживая традиции федерализма и пактизма[72], — ситуация, резко отличающаяся от того, что происходило в это же время в Кастилии. В трех государствах Арагонской Короны — Арагоне, Валенсии и Каталонии — кортесы, опираясь на законы, стойко сопротивлялись монарху; оборотной стороной этого стал провал экономической интеграции полуострова. В Валенсии и Арагоне феодальные сеньоры укрепляют свое положение по отношению к крестьянству. Иначе обстояло дело в Каталонии, сильно затронутой кризисом и гражданской войной 1462–1472 гг. На кортесах 1481 г. Фернандо начинает восстановление экономики (протекционизм, восстановление торговли, возвращение собственности, конфискованной во время гражданской войны, выплаты компенсаций собственникам обезлюдевших земельных владений). Проблема ременсов (payeses de remensa) — крестьян, находившихся в тяжелом положении под властью сеньоров и землевладельцев, — после нового кризиса (1484–1485) была разрешена арбитражной сентенцией в Гуадалупе (1486)[73]: каталонское крестьянство добилось права свободно пользоваться землей, у сеньоров осталось только право юрисдикции. Большой совет (синдикат) ременсы (1488–1508) взял на себя претворение в жизнь этого компромисса и сумел таким образом восстановить мир в каталонской деревне. В самой Кастилии война за наследство обнаружила слабость королевской власти: срочно нужно было покончить с внутренними беспорядками и бесчинствами знати, перестроить политическую и административную жизнь королевства. На самом деле в то время в Кастилии не все было так плохо. Нельзя полностью доверять рассказам официальных хронистов, заинтересованных в том, чтобы рисовать предшествующее правление черными красками, дабы возвеличить реформаторскую деятельность Католических королей. Положение было тяжелым, но далеко не безнадежным. Прежде всего следовало восстановить авторитет монархии в глазах подданных.

Святая Эрмандада была первым институтом, созданным королями для обеспечения порядка в стране уже в апреле 1476 г. на кортесах в Мадригале. Для борьбы с разбойниками в сельской местности было решено, что каждый населенный пункт, в котором более пятидесяти домохозяев, назначит двух алькальдов и вооружит стражников. Местные стражники были обязаны преследовать преступников в пределах территории своего консехо; если преступники покидали ее, следовало уведомлять об этом соседей. Так возмутителей спокойствия можно было преследовать, задерживать, судить и наказывать. Этот институт, мобильный и эффективный, быстро вершил правосудие в отношении виновных. Генеральная хунта, собранная в г. Дуэньяс (июль-август 1476 г.), организовала Эрмандаду в масштабе всего государства. Королевство разделялось на округа, каждый из которых назначал генеральных депутатов; к местным стражникам, действовавшим на основе консехо, добавлялись мобильные отряды, передвигавшиеся по всей территории страны, а на Высший совет возлагались функции сбора и распределения денежных средств, которые были довольно значительными. Генерал-капитаном назначили дона Альфонсо де Арагон, единокровного брата короля. Полномочия Святой Эрмандады продлевались в 1477 г. и затем в 1480 г. Некоторые ее отряды использовались в ходе Гранадской войны, хотя консехо протестовали против расходов, которые требовались для содержания этого военного института. Что же до знати, то она всегда предвзято относилась к Эрмандаде, поскольку видела в ней угрозу своим интересам. В 1498 г. центральные органы Эрмандады были упразднены, продолжали действовать только местные отряды, на которые возлагалась борьба с преступлениями в сельской местности.

Цель Короны заключалась в том, чтобы придать институту монархии престиж и авторитет, которые бы поставили ее гораздо выше остальных социальных сил в стране — знати, Церкви, кортесов… Католические короли не создали абсолютную монархию, однако положили начало авторитарному государству, в котором государь являлся источником власти. Административная, политическая и социальная реорганизация — вот разные аспекты всеобщей реформы, предпринятой в первые годы правления и продолженной решительно и последовательно.

В Вальядолиде устанавливается местопребывание Канцелярии — высшего судебного органа королевства. После взятия Гранады в древней мавританской столице была создана еще одна канцелярия — с юрисдикцией над территориями, расположенными к югу от реки Тахо[74]. Кроме того, составляется компиляция разрозненных юридических текстов с целью создать свод законов, систематизированный и удобный в использовании для подданных и должностных лиц.

Власть в городах остается прежде всего в руках наследственной городской олигархии — рехидоров и вейнтикуатро[75], — которая не всегда представляла местные экономические интересы в целом; она состояла из низшей знати — кабальеро, которая также сохраняла за собой такие важные и выгодные должности городской администрации, как алькальды, инспекторы (fieles), контролеры (veedores) и др. Теперь короли стали регулярнее назначать в наиболее важные города своих постоянных представителей — должностных лиц, располагавших обширными политическими, административными, финансовыми и прежде всего судебными полномочиями, способных таким образом эффективно вмешиваться в любые дела от имени монаршей власти. Это коррехидоры, которые председательствуют на собраниях аюнтамьенто[76] и всегда заботятся о защите королевских прерогатив; без их санкции не делалось ничего. Муниципальная реформа покончила с соперничеством группировок знати внутри городов, но также и с муниципальной автономией; отныне и впредь города строго подчинены королевской власти.

Кортесы 1480 г. утвердили большинство реформ, осуществленных королями; тем не менее влияние этого института также сократилось. Теоретически кортесы осуществляют представительство королевства перед лицом государя, они состоят из представителей трех сословий общества: знати, клира и депутатов от городов. Поскольку их основная задача — утверждать сервисьо, т. е. налоги, необходимые для функционирования государства, этим прекрасно объясняется, что два первых сословия не проявляют интереса к тем сессиям, которые не могут пропустить депутаты городов, теоретически выступающие от имени печеро[77]. В кортесах были представлены далеко не все города Кастильской Короны. В силу традиции право представительства в кортесах постепенно превратилось в закрытую привилегию участвовать в обсуждении и иметь право голоса, которой обладали только 17 городов: Бургос, Сория, Сеговия, Авила, Вальядолид, Леон, Саламанка, Самора, Торо, Толедо, Куэнка, Гвадалахара, Мадрид, Севилья, Кордова, Хаэн, Мурсия; с 1492 г., когда в состав королевства была включена Гранада, их стало 18. Католические короли тщательно следили за тем, чтобы кортесы не ущемляли монарших прерогатив. Поскольку их главной целью было восстановить полномочия государственной власти, они не могли согласиться, чтобы кортесы каким-либо образом разделяли эти полномочия. Напротив, им было выгодно, чтобы кортесы всегда подчинялись власти монарха. Короли добивались этой цели тремя способами: исключением из представительства в кортесах возможных противников своей политики; тщательным контролем за ходом сессий; сокращением их количества. Созыв кортесов стал обязательным лишь в строго определенные моменты: когда речь шла о принесении присяги новому государю или наследнику, либо когда возникала необходимость просить о введении новых налогов. Со временем Католические короли получили в свое распоряжение важные источники доходов благодаря косвенным налогам, таким как алькабалы и сборы на военные действия против иноверцев (bulas de cruzada), что позволяло обходиться без кортесов, прибегая к ним лишь в критические моменты. Так этот институт превращается в послушное орудие в руках государей.

Феодальная аристократия представляла собой гораздо более серьезную угрозу для монархии, чем кортесы. Именно она в XV в. ради удовлетворения своих властных амбиций и экономических интересов провоцировала политические кризисы, в том числе самый тяжелый — борьбу за Кастильское наследство. Чтобы противостоять знати, Католические короли позаботились о том, чтобы ограничить ее чрезмерное политическое влияние и вернуть присвоенную сеньорами часть королевского патримония[78]. Католические короли оказались в катастрофической финансовой ситуации из-за отчуждений хуро[79], налогов, податей и земель, совершенных их предшественниками. Осуществление этой реформы было возложено на духовника королевы Эрнандо де Талавера. После долгого и трудного обсуждения кортесы в Толедо в 1480 г. одобрили представленный план: была отменена почти половина действующих хуро, возвращены в королевский домен все ренты, налоги и земли, пожалованные знати начиная с 1464 г.

В политическом отношении существенным фактом была реорганизация Королевского совета, который отныне и впредь возглавлялся прелатом и состоял из трех кабальеро и восьми или девяти летрадо[80]. Представители высшей знати сохранили привилегию присутствовать на заседаниях, но лишь с правом совещательного голоса; им было запрещено любое прямое вмешательство в политику. После такой реформы Королевский совет стал главным органом управления. Все более возрастала важность королевских секретарей, которые готовили заседания Совета и являлись доверенными лицами государей. В конце концов они превратили Королевский совет в основной политический институт, способствуя тем самым утрате феодальной знатью ее позиций в государственном управлении.

Магистры духовно-рыцарских орденов в Испании всегда располагали огромными ресурсами и пользовались большим влиянием. Эти посты были мощным оружием в руках феодальной аристократии, и за них постоянно велась ожесточенная борьба. Католические короли не желали, чтобы впредь они представляли опасность для центральной власти. Фернандо добился, что его избрали магистром орденов Сантьяго, Калатрава и Алькантара, а в начале правления Карла V в 1522 г. папа Адриан VI поставил точку в этом вопросе, окончательно передав все три ордена под власть Короны.

Все сказанное не означало решительного наступления на сословные привилегии знати и дворянства в целом. Знать по-прежнему располагала значительными богатствами, ее влияние в обществе было огромным. Более того, короли могли покровительствовать ей и отчуждать в ее пользу земли королевского домена, чтобы вознаградить тех, кто им служил, таких как Кабрера, которым был пожалован титул маркизов Мойя. В 1505 г. Законы Торо, широко распространив институт майората[81], упорядочили систему землевладения знати и способствовали упрочению ее социального влияния. То, что Католические короли стремились пресечь — и действительно пресекли, — это вмешательство аристократии в дела политики; время, когда кастильские аристократы свергали и возводили на трон королей, закончилось. Знать как сословие потеряла тогда определяющее влияние на дела государства и подчинилась королевской власти.

Сходные наблюдения можно сделать, рассматривая политику Католических королей по отношению к другому привилегированному сословию — клиру. Они стремились не допустить, чтобы духовенство превратилось в их соперника и тем самым стало опасным для государства. Подобно тому как короли ограничили власть знати, они противостояли и «епископскому феодализму». В то же время короли стремились, чтобы папы назначали епископами только уроженцев королевства. Они постоянно добивались, чтобы никакие церковные бенефиции не были пожалованы иностранцам, и вели об этом долгие и трудные переговоры со Святым Престолом. Настойчивость Кастилии в конце концов принесла результаты: 15 мая 1486 г. папа признал за испанскими королями право патроната над всеми местами отправления культа, которые появятся на территории Гранадского эмирата, а в 1508 г. им в самой недвусмысленной манере пожалован патронат над американскими епископствами. Еще раньше ту же привилегию им даровали применительно к Канарским островам. Таковы были юридические пожалования Святого Престола при жизни Католических королей. Пришлось ждать понтификата Адриана VI и буллы Eximiae devotionis affectus от 23 сентября 1523 г., чтобы королям Испании было пожаловано право патроната и предстояния (presentación) в отношении всех церквей Испании, однако фактически уже Изабелле удалось добиться у Святого Престола права ходатайства, т. е. возможности повлиять на то, чтобы тому или иному лицу был или не был пожалован какой-либо церковный бенефиций[82].

В конце XV в. учреждение инквизиции, изгнание евреев и насильственное обращение мавров были мерами, дополнявшими друг друга, и являлись взаимосвязанными составными частями единой политики: речь шла о том, чтобы установить единство веры и заботиться о том, чтобы эта вера не подверглась никакому «заражению» или искажению. Применительно к Испании такая политика предполагала радикальные изменения — переход от политики сосуществования с нехристианскими конфессиями к политике нетерпимости и суровых преследований. Тем самым Испания всего лишь присоединилась к тем тенденциям, которых придерживались все государства западного христианства: они считали, что сплоченность социального тела предполагает и единство веры.

Учреждение инквизиции и изгнание иудеев — это дискриминационные меры против некоторых лиц из-за религиозных взглядов, которые имели они сами или их предки. Речь шла о том, чтобы сохранить чистоту католической веры, не допустить, чтобы новые христиане, т. е. иудеи, которые добровольно или под давлением силы обратились в католицизм (их называли также конверсо), вернулись к своим прежним верованиям, наказать еретиков и защитить самих конверсо и христианское общество в целом от заражения инакомыслием. В этом смысле можно утверждать, что создание инквизиции — церковного трибунала, который был подвластен государям и действовал по их воле, имеет несомненные черты Нового времени, поскольку отражает стремление государства Католических королей жестко контролировать жизнь и мысли подданных[83].

В это время возникали подозрения, что многие обращения в христианство не были искренними. Было известно, что некоторые христиане тайно иудействовали, т. е. возвращались к ритуалам своей прежней религии. Те конверсо, которые сами не вызывали таких подозрений, знали об этом и признавали, что заблуждения немногих наносят вред всем. Так постепенно оформилась идея создания особого трибунала, которому было бы поручено рассматривать обвинения против иудействующих, с тем чтобы те, кто лишь притворялся обращенным, были наказаны, а все остальные избавлены от позорящих их подозрений. 1 ноября 1478 г. папа Сикст IV подписал буллу Exigit sincerae devotionis, в соответствии с которой Католическим королям разрешалось назначить инквизиторов в своих королевствах. Через два года, в ноябре 1480 г., первые инквизиторы прибыли в Севилью.

Поскольку юрисдикция инквизиции распространялась на все территории двойной монархии, ее трибуналы позже были созданы и в других городах Кастильской и Арагонской Короны. Так начала действовать чудовищная бюрократическая машина, предназначенная для борьбы с ересью; сначала она направила свои удары против иудействующих, а с течением времени взяла на себя подавление всех форм инакомыслия — иллюминатства, эразмианства, лютеранства, а также преступлений, так или иначе связанных с верой и моралью (сексуальные отклонения, двоеженство и т. д.).

Инквизиция занималась только теми, кто принял крещение; речь шла о том, чтобы, жестоко покарав иудействующих, облегчить ассимиляцию конверсо. Однако всеобщая ассимиляция встретила сложности, поскольку конверсо сохраняли связи со своими прежними единоверцами-иудеями, которые не обратились в христианство. Борьба против ложных конверсо требовала исчезновения иудаизма на Пиренейском полуострове. Уже в 1476 г. кортесы в Мадригале возобновили прежние антииудейские меры, какое-то время не использовавшиеся; так, иудеев вновь обязали носить отличительные знаки на одежде. В 1480 г. было определено, что они должны жить в особых городских кварталах. Наконец, в 1483 г. были приняты решительные меры против иудеев Андалусии, вынуждавшие их покинуть эту область и обосноваться в других частях страны. Все это подготовило окончательный декрет 31 марта 1492 г., по которому иудеям был установлен четырехмесячный срок, чтобы принять христианство либо покинуть королевство.

Хотели ли Католические короли изгнать иудеев или покончить с иудаизмом? Власти предприняли интенсивную кампанию христианизации, проведя некоторые важные обращения с особой пышностью: король и королева лично стали крестными раввина Авраама Сенеора, который торжественно крестился в монастыре Гуадалупе и получил фамилию Коронель. Католические короли, несомненно, втайне надеялись на то, что подавляющее большинство иудеев предпочтут креститься и остаться в Испании. Но случилось иначе: из 250–300 тыс. иудеев, которые к тому времени жили в стране, только 50 тыс. человек приняли крещение. Остальные избрали путь изгнания, оказавшись в достаточно тяжелых условиях.

Правители двойной монархии развили бурную внешнеполитическую деятельность, которую можно свести к немногим главным направлениям: поддержание хороших отношений с Португалией; соперничество с Францией за Италию и Наварру; экспансия в Америке. Но для такой активности нужно было сначала закончить Реконкисту и окончательно изгнать ислам с полуострова. Именно это оказалось первой важной задачей, которую король и королева осуществили, как только в Войне за кастильское наследство обеспечили себе трон.

В XIV в. Реконкиста приостановилась: экономические, социальные и политические кризисы, которые переживали в это время христианские королевства, мешали им продолжить вековую борьбу против мавров. Поэтому на юге все еще существовал эмират Насридов с центром в Гранаде, плативший дань кастильским королям.

Первыми военные действия возобновили мавры, которые в конце 1481 г. неожиданно заняли пограничный город Саара; в ответ на это знать Андалусии 28 февраля 1482 г. завладела Альхамой. Тогда Католические короли решили немедленно вмешаться и защитить Альхаму; тем самым то, что могло бы остаться обычной пограничной стычкой, превратилось в первый акт долгой войны, которая через десять лет закончится исчезновением власти мавров на Пиренейском полуострове.

В 1481–1483 гг. христиане тщетно пытались овладеть Лохой и Малагой, зато захватили в плен Боабдиля, сына и соперника султана Абул-Хасана Али (в хрониках того времени он именовался Мулей Асен). Государи поступили хитроумно: они отпустили Боабдиля на свободу, а он объявил себя их вассалом. Он провозгласил себя эмиром Гранады вместо Мулей Асена, который вскоре умер. Тем временем Католические короли осадили Ронду, которая капитулировала в мае 1485 г. Начавшаяся в мае 1487 г. осада Малаги закончилась 18 августа безоговорочной капитуляцией. В соглашении с Боабдилем было определено, что когда христиане возьмут Басу, Гуадикс и Альмерию, эмир в короткий срок передаст им столицу. Но Боабдиль отказался исполнять договор, и Католические короли приготовились возобновить военные действия. Многочисленные войска собрались под личным командованием Фернандо, в военный лагерь прибыла и Изабелла со всем двором. Центром руководства военными действиями стал созданный с этой целью укрепленный лагерь Санта-Фе. Боабдилю не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры. Капитуляция была подписана 25 ноября 1491 г.; через несколько недель, 2 января 1492 г., король и королева торжественно вступили в столицу.

Управление вновь завоеванным королевством возлагалось на двух лиц, пользовавшихся монаршим доверием: дон Иньиго Лопес де Мендоса, граф Тендилья, стал алькайдом[84] Альгамбры и генерал-капитаном, а Эрнандо де Талавера — архиепископом Гранады. По условиям капитуляции гранадским маврам гарантировалась свобода отправлять культ, право использовать свой язык, носить свою одежду и придерживаться своих обычаев; им было также обещано, что их будут судить по их собственным законам. Талавера, духовник королевы и новый архиепископ Гранады, взялся за задачу обращения мусульман, осуществляя ее мирными и сугубо апостолическими средствами: христианизация, распространение катехизисов на арабском языке, переводы Евангелий и проповедей. Такие методы приносили результаты обнадеживающие, но медленные. В 1499 г., во время поездки Католических королей в Гранаду, город посетил и некоторое время оставался в нем Сиснерос[85] — архиепископ Толедо и преемник Талаверы в качестве исповедника королевы. Чтобы добиться скорейшего обращения, он предлагал гораздо более энергичные и эффективные меры. И действительно, во время его пребывания в Гранаде обращения стали гораздо более многочисленными, однако используемые для этого методы вызвали тревогу и протесты мусульманского населения. Вспыхнул мятеж в Альбайсине, а затем восстание в Ла-Альпухарре[86]. Следствием этих событий стала прагматика (указ) от 11 февраля 1502 г.; королевская чета сочла, что мавры Гранадского королевства, восстав, нарушили договор 1491 г., и их обязали либо принять христианство, либо покинуть Испанию. Большинство выбрали первый вариант. Новообращенные, которых отныне называли морисками, в XVI в. постоянно создавали для властей серьезные проблемы, пока в начале XVII в. их окончательно не изгнали.

Интересы Испании и Франции сталкивались в двух регионах: в Италии и в Наварре.

В 1493 г. король Франции Карл VIII, готовясь к войне в Италии и стремясь развязать себе руки, заключил с королем Арагона договор, согласно которому возвращал Арагону Руссильон и Серданью[87]. По его условиям испанская королевская чета обязывалась не вступать ни в какой союз против Франции, если в него не вступит папа римский. Именно этот пункт дал повод для испанского вмешательства в итальянские дела: Фернандо счел, что Карл VIII не имел права занять Неаполитанское королевство, которое было папским феодом; с другой стороны, вооруженное присутствие Франции в Неаполе представляло угрозу испанским интересам на Сицилии. Наконец, Фернандо и сам претендовал на юг Италии, где короли Арагона, его предки, играли ведущую роль в политике и заложили основы будущей гегемонии.

Карл VIII двинулся в Италию, почти не встречая сопротивления, дошел со своим войском до Рима и в феврале 1495 г. вступил в Неаполь. Тем временем Фернандо убедил папу, свергнутого неаполитанского короля, императора, миланского герцога и правителей Венеции заключить союз, Священную лигу, чтобы достичь мира между всеми христианскими народами и защитить права членов Лиги (май 1495 г.). Испании принадлежала главная роль в комплектовании войска Лиги, командование которым принял молодой военачальник Гонсало Фернандес де Кордова, позже получивший прозвище Великий капитан. Он за несколько месяцев изгнал французов из Неаполитанского королевства.

После смерти Карла VIII его преемник Людовик XII заключил соглашение с Фернандо Католическим о разделении Неаполитанского королевства (Гранадский договор 1500 г.). На самом деле ни один из двух государей не собирался отказываться от своих претензий, так что военные действия вскоре возобновились, к очевидной выгоде для войск Великого капитана. Неаполитанское королевство было окончательно включено в состав Арагонской Короны.

Франко-испанское соперничество также дало повод для присоединения к Испании Наварры, что и произошло в 1512 г.[88] Это королевство, вклинившееся между двумя державами, неизбежно должно было вступить в союз с одной из них и, следовательно, представляло угрозу для другой. При этом его особое административное и фискальное устройство не претерпело изменений.

Наконец, с итальянской политикой Католического короля были связаны кампании на севере Африки. Походы на Мелилью (занятую в 1497 г.), Оран (1509) и другие крепости на севере Африки имели главной целью атаковать базы берберских корсаров и обеспечить безопасность коммуникаций между Испанией и Италией в Западном Средиземноморье.

Подготавливая будущее величие Испании, Католические короли не ограничивались Европой. Именно в их правление был открыт ранее неизвестный мир и созданы благоприятные условия для Конкисты и эксплуатации будущей Американской империи. К концу Средневековья были изобретены технические средства, необходимые для заморских открытий: компас, астролябия, каравелла… Аспекты экономические (демографический рост, поиски золота…) и географические (опыт моряков из Страны Басков, Кантабрии и Андалусии, близость зоны пассатов) делали юго-запад Пиренейского полуострова наиболее удобным местом для организации таких экспедиций. Кастильцы и португальцы разделили между собой острова Атлантики: Канарские, Мадейру, Азорские. Португальцы уверенно продвигались вдоль побережья Африки в поисках выхода в Индийский океан и далее к Азии. Когда Колумб предложил им свой проект — отправиться в Азию, взяв курс на запад, через Атлантику, — было слишком поздно: португальцы уже почти достигли своей цели. В Кастилии сомневались в течение шести лет (1486–1492), но после взятия Гранады королевская чета дала себя убедить и подписала с Колумбом соглашение, что позволило генуэзскому мореходу в августе 1492 г. отправиться в путь и вскоре открыть первые острова к северу от Карибского моря. Уже во время второго путешествия Колумба начинается переход от открытий к завоеванию и эксплуатации, сначала на Гаити (Эспаньоле), затем на Пуэрто-Рико и Кубе. Буллы папы Александра VI (1493) слишком благоприятствовали Кастилии в ущерб интересам Португалии. Поэтому Тордесильясский договор (1494) вносит существенные поправки: за Испанией закрепляются все территории, уже открытые или те, которые будут открыты в будущем, к западу от воображаемой линии, проведенной от полюса к полюсу на расстоянии в 370 лиг к западу от островов Зеленого мыса; Португалия же получала свободу действий к востоку от этой линии. Это разделение стало зародышем будущих колониальных империй Нового Света: для Кастилии — вся Америка, кроме Бразилии, а для Португалии — Бразилия.

Обычно пишут, что династия Габсбургов начала править Испанией в 1516 г., с восшествием на престол Карла I. Но на самом деле первым государем из дома Габсбургов был здесь Филипп Красивый, отец будущего императора[89]. Официально Филипп I был королем меньше двух лет, с момента смерти королевы Изабеллы 26 ноября 1504 г. и до своей собственной смерти 25 сентября 1506 г., однако его реальное правление было еще короче, поскольку он прибыл в Испанию только 26 апреля 1506 г.

Строго говоря, после смерти Изабеллы Католической трон занимал не Филипп Красивый, а его супруга донья Хуана. Череда семейных трагедий привела к тому, что именно она, хотя была третьим ребенком Католических королей, оказалась их наследницей. 4 октября 1497 г. умер наследный принц дон Хуан, которому едва исполнилось 19 лет. Наследницей Католических королей стала тогда их старшая дочь инфанта Изабелла, родившаяся в 1470 г.; сначала она была замужем за Афонсу, наследным принцем Португалии, а после его смерти — за королем Мануэлом Португальским. Кортесы в 1497 г. принесли ей присягу как наследнице Кастильской Короны. Однако принцесса скончалась 23 августа 1498 г. после родов, произведя на свет инфанта дона Мигела, который в тот момент оказался наследником сразу трех Корон: Португалии, Кастилии и Арагона, и в этом качестве ему принесли присягу кортесы всех трех государств — соответственно в 1498 и 1499 гг. Но принц умер 20 июля 1500 г., когда ему не было и двух лет. После этого наследницей Католических королей оказалась их вторая дочь Хуана, родившаяся в 1479 и 1496 гг. вышедшая замуж за эрцгерцога Филиппа Красивого, сына императора Максимилиана I. После путешествия, которое она тогда совершила, чтобы соединиться со своим мужем в Нидерландах, у нее появились признаки душевного расстройства. Похоже, что сначала супруги любили друг друга. Однако затем Филипп стал отстраняться от жены и возобновил отношения с любовницами. Такое положение вызвало жгучую ревность Хуаны, которой к тому же не нравилось находиться там, где она мнила себя окруженной соперницами и шпионами. Стала заметна ее некоторая склонность к меланхолии и к уединенной жизни. Эти обстоятельства постоянно беспокоили ее родителей, узнававших о происходящем от своих послов. Ситуация требовала, чтобы Хуана прибыла в Испанию, где бы ее официально признали будущей королевой. Она предприняла такое путешествие вместе со своим мужем в январе 1502 г. Кортесы в Толедо без затруднений принесли ей присягу как наследнице Кастильской короны. Филипп Красивый вернулся во Фландрию[90] 14 декабря, в то время как беременной донье Хуане пришлось задержаться до весны 1504 г., когда она наконец смогла вновь увидеть мужа.

Едва она прибыла во Фландрию, как ее ревность вспыхнула с новой силой. Постоянно повторялись конфликты с мужем и с придворными. В корреспонденции посла Католических королей во Фландрии Гутьерре Гомеса де Фуэнсалида упоминаются такие ссоры. В ней часто говорится о «разладе, неприязни, антипатии, недовольстве и резких выражениях» в разговорах между супругами. Такое положение дел очень беспокоило Католических королей. Филипп Красивый посылал в Испанию детальные сведения о Хуане, в которых впервые стал упоминать о ее душевном здоровье. Он полагал, что его супругу следует заключить в какую-нибудь крепость. Эти обстоятельства объясняют клаузулу завещания королевы Изабеллы, продиктованного 12 октября 1504 г., за полтора месяца до ее смерти. По завещанию Хуана объявлялась наследницей кастильского трона, но с важной оговоркой: в случае если новая королева «не сможет или не захочет заниматься делами управления», король Фернандо должен взять на себя бремя управления Кастилией, пока старший сын Хуаны, принц Карлос, не достигнет совершеннолетия, «по крайней мере 20 полных лет».

Была ли Хуана на самом деле безумной? Одни описывают ее как женщину истеричную, сошедшую с ума на почве ревности и физической страсти. Другие склоняются к мысли о заговоре, и в этом случае Хуана оказывается жертвой государственной необходимости и политических махинаций с целью лишить ее власти: сначала ее муж, затем отец и, наконец, сын устроили все таким образом, чтобы править от ее имени. Несомненно, Хуана страдала каким-то психическим расстройством, как и ее бабушка по материнской линии, Изабелла Португальская. Она не была сумасшедшей в обычном смысле этого слова, но у нее не было воли и энергии, которые требуются правителям. Ни ее мать, ни отец, ни затем сын не могли допустить, чтобы судьба королевства оказалось в столь слабых руках.

Королева Изабелла умерла 26 ноября 1504 г. Фернандо Католический готовился управлять Кастилией от имени дочери. Филипп Красивый, находившийся во Фландрии, отрицал сумасшествие Хуаны. Его расчет понятен: в случае признания ее безумной необходимо было следовать завещанию королевы Изабеллы и регентом становился Фернандо Католический; напротив, если исходить из того, что Хуана способна управлять, то Фернандо остается не у дел, а Филипп Красивый, как муж королевы, может принимать участие в делах управления. Речь шла, таким образом, о борьбе за власть между Фернандо Католическим и Филиппом Красивым, между отцом и мужем несчастной королевы. Кортесы, собравшиеся в Торо в январе 1505 г., приняли противоречивое решение: они признали Хуану королевой Кастилии, а Фернандо — «законным попечителем, распорядителем и правителем этих королевств и владений».

А если так, то Фернандо Католический превращается в мишень для жесткой критики сторонников Филиппа. Быстро становится очевидно, что соглашение между ним и Филиппом невозможно, особенно с того момента, как король Арагона увидел, что общественное мнение в Кастилии оказалось не на его стороне. Многие хотели воспользоваться обстоятельствами, чтобы не платить по счетам. Почти все могущественные сеньоры грезили о том, чтобы вернуть позиции, утраченные с приходом к власти Католических королей, и рассчитывали, что Филипп Красивый будет им благодарен, если они ему помогут достичь единоличного правления, изгнав Фернандо. Наконец, политическую ситуацию в Кастилии еще более усложняла международная обстановка. В сентябре 1504 г., за пару месяцев до смерти королевы Изабеллы, без всяких переговоров с ней или с ее мужем в Блуа был заключен договор между королем Франции Людовиком XII, императором Максимилианом I и эрцгерцогом Филиппом Красивым — договор, который представлял угрозу для испанских интересов в Италии. Ясно было, что в борьбе за власть над Кастилией Филипп искал помощи Франции. Ответ Католического короля последовал в октябре 1505 г.: он заключил мир с Францией и, что гораздо необычнее и серьезнее, взял на себя обязательство вступить в брак с Жерменой де Фуа, племянницей французского короля; взамен Людовик XII уступал Фернандо свои предполагаемые права на Неаполитанское королевство. В это время Фернандо считал уже проигранной борьбу за право управлять Кастилией. Филипп и Хуана прибыли в Ла-Корунью 26 апреля 1506 г. Почти все крупные сеньоры Кастилии отправились к Филиппу, чтобы изъявить ему свою преданность. У Католического короля не было другого выхода, как отказаться от власти над Кастилией и заняться своими владениями в Арагоне и Неаполе. Но в сентябре в Бургосе Филипп Красивый заболел и всего через шесть дней, 25 сентября 1506 г., умер.

Столь короткое правление Филиппа Красивого показывает, насколько хрупким был порядок в королевстве, которого достигли совместными усилиями Изабелла и Фернандо после своей победы в Войне за кастильское наследство 1474–1479 гг. Теперь единство Кастильской и Арагонской Корон могло распасться. Фернандо, женившись в 1505 г. на Жермене де Фуа, согласился с тем, что дети, родившиеся от этого брака, унаследуют арагонские королевства и сеньории. Кастильско-арагонской двойной монархии угрожала, таким образом, смертельная опасность: Кастилия и Арагон могли вновь оказаться разделенными, как это было до брака будущих Католических королей. К счастью для политического будущего монархии, сын Фернандо и Жермены де Фуа, дон Хуан Арагонский, родившийся 3 мая 1509 г., прожил только несколько часов, и дон Карлос, сын Хуаны и Филиппа Красивого, смог, когда пришло его время, унаследовать обе Короны.

После смерти Филиппа Красивого наступило время безвластия, когда страна балансировала на грани гражданской войны. По совету кардинала Сиснероса гранды и другие придворные сановники решили предложить Фернандо, чтобы он вернулся и взял на себя бразды правления. Арагонский король откликнулся на эту просьбу и в июле 1507 г. вернулся в Кастилию, чтобы управлять ею от имени своей дочери Хуаны, которая официально по-прежнему оставалась королевой Кастилии. Впредь Фернандо принимал все меры предосторожности, чтобы его дочь уже не представляла для него опасности. В 1509 г. он решил, что Хуана будет жить затворницей в монастыре в Тордесильясе.

Фернандо умер в январе 1516 г. Сиснерос управлял королевством до прибытия в Испанию в ноябре 1517 г. нового короля, Карла I. Согласно завещанию Изабеллы бразды правления и скромный титул регента должен был принять старший сын Хуаны Карл Гентский, находившийся тогда во Фландрии. Однако фламандские советники Карла сочли более уместным, чтобы он принял королевский титул, и 14 марта 1516 г. в Брюсселе Карл был официально провозглашен королем Кастилии и Арагона «совместно с католической королевой» Хуаной. Речь шла о настоящем государственном перевороте, который осуществили Сиснерос и Королевский совет, но который сильно встревожил широкие слои населения страны.

Смерть Католического короля вызвала всплеск неповиновения сеньоров и возбуждение в обществе. Авторитетом центральной власти повсюду пренебрегали. На самом деле в 1516–1517 гг. действовали два правительства: одно в Кастилии, во главе с Сиснеросом, второе во Фландрии, которое возглавил воспитатель Карла Гийом де Крой, сеньор Шьевр[91]. На первое возлагалась фактическая ответственность за политические дела, но второе в любой момент могло корректировать или даже отменять решения, принятые в Испании. В таких условиях государственный механизм был по существу парализован. Нужно было срочно положить конец двоевластию, и достичь этого можно было только при условии прибытия короля Карла в Испанию. Этими обстоятельствами объясняется инициатива некоторых городов во главе с Бургосом провести чрезвычайную сессию кортесов — прямое предвестие восстания комунерос[92]: когда они вследствие отсутствия монарха столкнулись с ситуацией, которую определили как кризисную, было принято решение, что кортесы могут и должны возложить бремя правления на себя. Однако идеи, родившиеся в Бургосе, не воплотились в жизнь: пришло официальное известие, что Карл собирается наконец прибыть в Испанию.

Исповедник королевы Изабеллы с 1492 г., архиепископ Толедо с 1495 г., генеральный инквизитор Кастилии и кардинал с 1507 г., Сиснерос более двадцати лет играл ведущую роль в политике своего времени. Как служитель Церкви, он был уверен в необходимости срочно реформировать дисциплину, образ жизни и уровень образования клира. Часть своих огромных доходов с архиепископства Толедо он потратил на то, чтобы основать в принадлежавшем архиепископам городе Алькала-де-Энарес университет — такой, какого требовали новые времена, т. е. открытый всем теориям и новым направлениям в науках, например в изучении древних и восточных языков. В качестве генерального инквизитора он не проявлял никакого фанатизма при защите ортодоксии, скорее наоборот. В других сферах своей деятельности Сиснерос также демонстрировал качества, которые позволяют считать его государственным деятелем Нового времени. Мы знаем, что он интересовался вопросами экономики, вдохновил Габриэля Алонсо де Эррера написать и издать свой ставший знаменитым «Трактат о сельском хозяйстве», чтобы содействовать развитию этой отрасли. Сиснерос полагал, что государство должно заботиться об общем благе и быть выше интересов фракций и группировок. Ему было 59 лет, когда он стал архиепископом Толедо, 70 — когда он впервые взял на себя груз политической ответственности после смерти Филиппа Красивого, и 80 — когда он стал регентом в 1516 г. Внуку Католических королей он оставил государство уважаемое и сильное, но Испания, какой она оформилась при императоре Карле V, очень отличалась от той, о которой мечтал Сиснерос.

Правление Карла V открывает новый период в истории Испании. Впервые обе Короны, Кастилии и Арагона, оказались объединены под властью одного правителя. С другой стороны, они достались государю, который, помимо пиренейских королевств, унаследовал владения в Нидерландах, права на герцогство Бургундия и претензии на императорский трон. С восшествием на престол новой династии перед страной открываются новые перспективы в Европе, Средиземноморье и Америке. Начинается славный период, но славный для кого? Для монарха или для подвластных ему народов?

XVI век представляет собой довольно сложное целое: два правления, Карла V (1516–1556) и Филиппа II (1556–1598), но одна и та же политика, обусловленная обстоятельствами времени и места.

К осени 1517 г. Карл I (V) наконец принял решение приехать в Испанию. Кастильцы возлагали на прибытие короля большие надежды. Однако первые же контакты с монархом на испанской земле вызвали глубокое разочарование. Карл, родившийся в Генте в 1500 г., получил образование в соответствии с бургундской системой ценностей и не придавал особого значения своему испанскому наследству. С 1509 г. обязанности наставника юного принца были возложены на Шьевра. Он сопровождал Карла в Испанию, по-прежнему пользуясь его полным доверием. Сиснерос, который в силу своего авторитета и опыта мог бы частично уравновесить влияние «фламандцев», умер в первых числах ноября 1517 г., так и не встретившись с королем.

Кортесы в Вальядолиде, собранные, когда Карл находился в Кастилии всего несколько месяцев, отражают уже серьезное недовольство жителей королевства. Карлу напоминают, что его мать Хуана остается «королевой и сеньорой этих королевств»; высказываются протесты против чрезмерного вывоза монеты из Испании в Нидерланды, против пожалования иностранцам должностей и почестей. Наконец, Карлу намекают на теорию «негласного договора»[94] между королем и его подданными.

Король едет в Барселону, где его настигает[95] известие о том, что он, как наследник своего деда по отцовской линии Максимилиана I, избран главой Священной Римской империи германской нации. С этого момента все заботы юного императора и его советников обращены в сторону Империи: Карл должен лично прибыть в Ахен, чтобы вступить в свои права, и нужны деньги — на путешествие и на покрытие расходов на избрание. Чтобы добыть их, он решает увеличить косвенные налоги — алькабалы. Рехидоры Толедо озвучивают протесты, которые возникают повсюду. В конце 1519 г. король созывает кортесы, которые должны собраться в марте следующего года в Сантьяго. В этой обстановке недовольства первые заседания оказались безрезультатными. Кортесы были приостановлены и вновь собрались через две недели в Ла-Корунье. Путем угроз, давления и подкупа депутатов Карл добился одобрения нового налога большинством депутатов кортесов и 20 мая отплыл из Испании, оставив правителем-регентом своего прежнего учителя кардинала Адриана[96].

Положение в стране было очень тревожным: повсюду сильные волнения, беспорядки, убийства. Представители Толедо предложили создать союз — Хунту; когда она собралась в августе в Авиле, в ней насчитывалось только четыре города. Правительство не спешило удовлетворить главные требования оппозиции (прежде всего отмены налога, утвержденного в Ла-Корунье), а попытка подавить движение силой оказалась неудачной и завершилась пожаром в Медине-дель-Кампо, что привело к изоляции кардинала Адриана и Королевского совета. Войска Толедо, Мадрида и Саламанки во главе с Хуаном де Падилья вступили в Тордесильяс, где находилась королева Хуана. Туда переместилась и Хунта; в конце сентября в нее входили уже четырнадцать из восемнадцати городов с правом голоса в кортесах. С этого момента Святая хунта считалась представительным собранием и правительством королевства от имени королевы Хуаны. Однако сами успехи комунеро и их революционные требования вызывали беспокойство городской верхушки Бургоса и знати. Карл V воспользовался этим обстоятельством: он назначил двух аристократов, коннетабля и адмирала Кастилии, соправителями кардинала Адриана и учел интересы умеренных участников восстания и купцов. В результате Бургос отошел от движения, а кардинал Адриан с помощью кастильской знати и Португалии сформировал новое войско. 5 декабря 1520 г. оно выбило комунеро из Тордесильяса. Хунта из Вальядолида предпринимала военные действия против сеньорий Тьерры-де-Кампос[97], в феврале ее силы заняли Торрелобатон, замок адмирала Кастилии, но проводившаяся ею политика оказалась неэффективной. Противники восставших собрали все свои силы и в апреле 1521 г. разгромили силы городов при Вильяларе. Три главных предводителя движения: Падилья, Хуан Браво и Франсиско Мальдонадо — на следующий день были обезглавлены. Толедо под руководством Марии Пачеко, вдовы Падильи, сопротивлялся до февраля 1522 г., но в конце концов сдался. В июле 1522 г. в Испанию вернулся Карл V, он приказал казнить несколько пленных, а затем объявил всеобщую амнистию, однако исключил из нее около трехсот наиболее активных участников восстания.

Восстание комунерос следует рассматривать в контексте как политической, так и экономической конъюнктуры.

Политическая конъюнктура возникла со смертью в 1504 г. королевы Изабеллы. С этого момента начинается период переходных правлений и регентств. Правление Филиппа Красивого, первое регентство Сиснероса, регентство Фернандо Католического, второе регентство Сиснероса — почти 20 лет политических кризисов, отсутствие преемственности власти и твердого управления государством. Это способствует возрождению разного рода честолюбивых амбиций, особенно заметных среди знати, которая пытается восстановить утраченные позиции.

Экономическая конъюнктура не менее тревожна. 1504–1506 гг. были ужасны: низкие урожаи, голод, высокая смертность; ситуацию усугублял рост налогов. После этих трагических лет последовало снижение цен в 1510–1515 гг., тем более впечатляющее, что в течение всего XVI в. оно было единственным и за этим спадом последовал резкий рост цен, достигший максимума в 1521 г.

Такова общая картина, в рамках которой следует рассматривать проблематику 1520 г. Экономический кризис продолжается и затрагивает почти все сферы, при этом возникает впечатление, что политический кризис будет продолжаться с отъездом короля в Империю. Жители Кастилии чувствуют себя беззащитными. Отсюда волнения и беспорядки, которые начиная с июня 1520 г. охватывают все королевство. Повсюду вспыхивают мятежи и восстания, и эти движения являются еще одним проявлением тревоги и недовольства, которые лишь в центральных областях Кастилии сложились в чисто политическое движение.

Почему именно там, а не в других регионах? В центральной зоне, между Вальядолидом и Толедо, похоже, сконцентрировались все трудности: там преобладали большие города, где борьба за развитие текстильного производства сталкивалась с иностранной конкуренцией и с трудностями снабжения сырьем из-за политики, ориентированной на экспорт шерсти. Северная зона, от Бургоса и дальше, возлагала надежды на свое привилегированное положение в торговых отношениях с Нидерландами и с остальной Европой, поэтому предположительно должна была выиграть от прихода к власти новой династии. Сходные причины, хотя и в иных социальных условиях, дали о себе знать и в Андалусии. А центральные области Кастилии, где не было благоприятных экономических перспектив, оказались в безвыходном положении.

Основываясь на этих предпосылках, можно выделить в движении комунеро две главные черты: отрицание Империи и политическая реорганизация взаимоотношений между королем и королевством.

Именно избрание короля на трон Империи в 1519 г. хронологически стало началом движения[98]. Тема Империи звучит на всем протяжении первого этапа восстания. Его участники подозревали, что император приносит общее благо Кастилии, собственные и законные интересы королевства в жертву своим личным и династическим интересам. После поражения при Вильяларе у Кастилии уже не было другого выхода, кроме как смириться и участвовать в имперской политике, предоставляя своих солдат и свои деньги, но очевидно, что она делала это против желания и что идеи и цели императора разделяют лишь высшие должностные лица и интеллектуалы.

Отрицание Империи приводит комунеро к требованию прямого участия «королевства»[99] в политических делах, однако на самом деле Карл V осуществлял политическую линию, определенную еще Католическими королями. Речь шла о том, чтобы в любых обстоятельствах утверждать главенствующее положение института монархии, которая может подчас передавать светским и церковным сеньорам, а также городам королевского домена важные полномочия, но всегда сохраняет общий контроль над делами управления. Смысл реорганизации, осуществленной Католическими королями, был очень прост: политика — дело Короны, и у подданных нет оснований в нее вмешиваться. В городских советах существовала оформленная система замкнутых рехидорств, переданных в руки местной олигархии. Эта олигархия могла решать вопросы, важные для экономической и социальной жизни города, но ни в коем случае не должна была вмешиваться в политические вопросы, которые могли бы вызвать споры и столкновения. На общегосударственном уровне очевидно то же самое стремление превратить решение политических проблем в дело исключительно королевской власти и ее министров; знать и кортесы оказались отстранены от этих вопросов.

Революция комунеро стремится покончить с такой ситуацией. Политические вопросы вновь обсуждаются в консехо, где «традиционные» рехидоры уступают место подлинным представителям народа. Но именно Святая хунта прежде всего демонстрирует желание участвовать и вмешиваться в принятие решений по важнейшим политическим вопросам. Она не ограничивается тем, что предлагает провести реформы, которые считает необходимыми, предоставляя окончательное решение королю; Святая хунта вмешивается в дела управления и требует прямого участия в них — вот ключевой пункт, в котором комунеро не хотели идти на уступки. Именно поэтому провалились все попытки соглашения между сторонниками короля и комунеро. Адмирал Кастилии, который пытался найти компромисс, прекрасно уловил политический смысл движения, когда обратился к представителям Хунты: «Дело в том, что тех должностных лиц, которых назначает король, вы называете непокорными, поскольку они не отказываются от должностей по вашему приказу, как если бы королевство приказывало королю, а не король — королевству. Это дело невиданное». Еще яснее выразился председатель Вальядолидской канцелярии Диего Рамирес де Вильяэскуса, прервав долгие и тщетные переговоры с повстанцами: «Они говорили, что они выше короля, а не король выше их».

Битва при Вильяларе означала поражение той политической программы, которая стремилась установить превосходство королевства над королем. В 1522 г. король восстанавливает приоритет своей власти. Политика вновь становится делом не просвещенного меньшинства, а монарха, единственного носителя суверенитета и государственной власти. Такая установка, несомненно, принесла с собой очевидную политическую и институциональную стабильность, но в то же время привела к разрыву между королевской властью и подданными. Возникает вопрос: в какой мере испанцы разделяли ту политику, которую их короли проводили от их имени в Европе, и в частности в Нидерландах? XVI век, несомненно, являлся для Испании эпохой доминирования и престижа, но понятно, что эта слава была достигнута за счет подданных, которым предлагалось оплачивать своей кровью и деньгами имперские идеи и предприятия, в одностороннем порядке определенные монархами. Активное участие королевства, возможно, позволило бы исправить отдельные аспекты этой политики и избежать некоторых драматических последствий. Но история не терпит сослагательного наклонения.

Кризис, связанный с движением жерманий в Валенсии, обнаруживает как черты сходства, так и различия по сравнению с кастильскими событиями. В этом королевстве, где знать и простонародье издавна противостояли друг другу, летом 1519 г. городские патриции, спасаясь от чумы, уехали из города Валенсии в свои сельские поместья. Столичная беднота почувствовала себя брошенной и лишенной помощи, оставленной на произвол судьбы в условиях эпидемии и опасности нападения корсаров. Жители города требовали выдать им оружие для защиты, а в конце года совет из тринадцати синдиков[100] взял на себя бремя управления городом. Двор приказал вице-королю[101] дону Диего Уртадо де Мендоса восстановить в Валенсии порядок, но члены братства (agermanats) выбили его из столицы и из Шативы (Хативы) и примерно в течение года оставались хозяевами положения. Они разбили 25 июля 1521 г. королевское войско при Гандии. Они разоряли земли сеньоров, силой заставляли креститься мудехаров, живших на землях знати. Однако в конце концов сеньоры и королевские войска разбили повстанцев. В ноябре 1521 г. капитулировала Валенсия, в сентябре следующего года — Шатива и Альсира.

Эти два кризиса, восстания комунерос и жерманий, отражают две существенные характеристики монархии Габсбургов:

1. Слабость государства, поскольку оно не способно согласовать между собой интересы политических сообществ, входящих в состав империи; в результате, хотя комунеро и agermanats выступают против королевской власти почти одновременно, им не приходит в голову договориться о совместных действиях — оба движения полностью игнорируют друг друга.

2. Могущество землевладельческой аристократии, которая в обоих случаях спасла королевскую власть. В испанском обществе XVI в. буржуазные элементы всегда оставались маргинальными и не могли уравновесить колоссальное влияние и престиж дворянского сословия.

При Вильяларе, как и в Валенсии, выиграла именно знать. Именно она спасла королевские прерогативы. Во время гражданской войны Карл V оказался вынужден временно доверить власть двум аристократам — коннетаблю и адмиралу Кастилии. Вернувшись в Испанию в июле 1522 г., он ее отобрал — без единого слова благодарности за службу. Адмирал так и умер в обиде: он, как и все люди его круга, считал, что летрадо из Королевского совета отодвинули их от власти. Однако в этом Карл лишь придерживался политики, установленной Католическими королями, — править с помощью людей среднего положения: летрадо, монахов, кабальеро. А грандам — доверять дипломатические миссии и военные посты, но избегать предоставления им ответственных политических должностей.

Таким образом, в течение всего XVI в. существует соперничество между военным сословием и должностными лицами, между «людьми шпаги» и «людьми пера» (las armas y las letras). Знать недовольна, что летрадо управляют государством, а летрадо завидуют престижу идальго в обществе и думают лишь о том, как бы самим достичь идальгии. Таков двойственный облик этого столетия: аристократия считает, что у нее отняли ее победу при Вильяларе, но ее престиж никогда не был так высок, как в это время. Летрадо занимают важные посты в королевских советах и в целом в делах управления, они богатеют, покупают хуро и цензы, но стыдятся своего плебейского происхождения и в конце концов перенимают образ жизни кабальеро, их ментальность и систему ценностей; они стремятся слиться с дворянством.

Именно дворянство занимает первое место в обществе. Его экономическое могущество и влияние очень велики. Его владения и доходы с них необъятны. При этом внутри дворянства существует иерархия, которую можно представить примерно следующим образом:

1. На вершине находятся гранды и титулованная знать (герцоги, маркизы, графы); это примерно 30 родов в начале столетия и вдвое больше — в конце[102]. Это такие линьяжи, как Энрикес, Веласко, Мендоса, Гусман, Пиментель, Альварес де Толедо и др., — фамилии, которые постоянно звучат в хрониках придворной жизни.

2. За ними следуют кабальеро, среди которых можно выделить в числе прочих три группы: а) рыцари духовно-рыцарских орденов (Сантьяго, Калатрава, Алькантара); б) сеньоры вассалов, т. е. владельцы юрисдикционных сеньорий и земель; в) городская олигархия.

Тех, кто не принадлежал ни к титулованной знати, ни к «сеньорам вассалов», ни к членам какого-либо ордена, чаще всего называли идальго. Все эти категории пользовались в обществе высоким престижем. Общество XVI в. было обществом сословным, основанным на пользовании привилегиями, и существенной привилегией было освобождение от налогов: дворянин их не платил[103]. Все различия в конечном счете сводятся к тому, идет ли речь об идальго или печеро. Освобождение от налогов, которое предполагало обладание идальгией, — это видимый признак дворянского статуса, который позволяет пользоваться и другими выгодами, такими как почести и престиж. Отсюда настойчивость, с которой стремятся ее достичь, когда ею не обладают по праву и не могут унаследовать. В результате этого страстного стремления к идальгии доля идальго в обществе постоянно растет. Документы 1541 г. дают в итоге такие цифры: в королевстве Леон и в Астурии идальго были столь же многочисленны, как печеро; в Бургосе идальго составляли четверть населения, и эта пропорция снижается до ⅐ части в Саморе, ⅛ в Вальядолиде, ⅒ в Торо, Авиле и Сории, ¹⁄₁₂ в Гранаде, Севилье, Кордове, Хаэне, Саламанке, Куэнке, Гвадалахаре, Мадриде, Толедо; ¹⁄₁₄ в Мурсии и Сеговии. В подавляющем большинстве эти идальго жили в городах; гораздо менее многочисленны те, кто обитал в сельской местности, и именно это меньшинство стало поводом для образа бедного идальго, столь распространенного в литературе того времени, но в действительности не соответствующего фактам. В целом ситуация была скорее противоположной: между идальгией и богатством можно поставить знак равенства.

В целом пропорция идальго в населении страны очень значительная — 10 %. Поскольку почти все они крупные собственники, состоятельные летрадо, обогатившиеся купцы, в результате люди богатые не участвуют в уплате налогов; налоговый гнет ложится прежде всего на крестьянство и на бедных. Такова еще одна характеристика сословного общества XVI в.: это общество ужасающе несправедливое в распределении налогов, быть крестьянином или бедняком — это проклятие. В обществе эпохи Возрождения укрепились дворянские ценности и акцентировалось пренебрежение к ручному труду и к соответствующим профессиям. Отсюда проблемы, вызванные ростом числа бродяг и нищих, которые странствовали из одного места в другое в поисках средств к существованию. Многие хотели закрепить эти потенциальные рабочие руки на местах, запретив им странствия по стране и отделив настоящих бедных — стариков, увечных, больных, которые нуждались в подаяниях и в госпиталях, — от фальшивых, кого следовало заставить жить трудом своих рук. Кортесы, королевская власть и муниципалитеты (как, например, в Саморе, Саламанке или Вальядолиде) принимали меры такого рода начиная с 1545 г. Этот вопрос вызвал полемику между Доминго де Сото и братом Хуаном де Медина[104], которая продолжалась до конца столетия.

С момента битвы при Вильяларе королевской власти в XVI в. никогда ничего не угрожало, она полностью контролировала ситуацию. Однако она вовсе не собиралась непосредственно управлять своими необъятными владениями. Обычной практикой стало делегирование административных полномочий. Здесь можно выделить три сферы:

1. Сеньории в широком смысле слова образуют обширный и преобладающий сектор, в котором король делегирует свою власть и полномочия светским и духовным сеньорам. Это территориальные феоды знати, земли монастырей, духовно-рыцарских орденов (энкомьенды) либо принадлежавшие епископам и архиепископам. Сеньоры в рамках своей юрисдикции осуществляли полномочия, которые принадлежали государству и которые королевская власть им делегировала.

2. Территории Короны как таковые (т. е. домена) не всегда подчинялись непосредственно королю: во всех больших и малых городах с их муниципальными институтами мы также видим делегированную власть. Эти органы управляли не только территорией города, но и обширной сельской округой вокруг него. В некоторых случаях, например в Вальядолиде и Сеговии, речь шла о целых провинциях — «землях» города, — которые подчинялись юрисдикции своего центра; город по отношению к округе и близлежащим землям вел себя как настоящий коллективный сеньор. Однако относительная автономия больших консехо была гораздо меньше, чем у сеньорий, поскольку Корону в таких консехо представлял коррехидор — должностное лицо высокого ранга; он председательствовал на заседаниях городского совета, состоявшего из рехидоров (в Андалусии их называли вейнтикуатро), которые составляли замкнутую городскую олигархию, так называемых присяжных (jurados), т. е. представителей кварталов, инспекторов, алькальдов и других муниципальных должностных лиц.

Существование этих двух сфер, сеньориальной и муниципальной, привело к тому, что большая часть территории страны была в той или иной степени изъята из непосредственной власти государя, который осуществлял лишь общий более или менее строгий контроль над местными делами. Зато Корона полностью резервировала за собой третью сферу — политику в целом.

3. Третий сектор составляет политику как таковую, государственную власть в современном смысле этого слова: дипломатию, налогообложение, общее управление королевством. Теоретически Корона должна была в таких вопросах взаимодействовать с кортесами, которые представляли королевство.

Однако кортесы представляли не все королевство, а лишь королевские города, и даже не всю их совокупность, а меньшинство. Их было всего восемнадцать: Бургос, Сория, Сеговия, Авила, Вальядолид, Леон, Саламанка, Самора, Торо, Толедо, Куэнка, Гвадалахара, Мадрид, Севилья, Кордова, Хаэн, Мурсия и Гранада. В то время быть представленным в кортесах не право, а привилегия; обладавшие ею города упорно ее защищали. Наконец, в каждом из восемнадцати привилегированных городов назначение двух депутатов в кортесы являлось прерогативой очень узкой группы избирателей; речь шла прежде всего о городской олигархии, состоявшей из рехидоров. Несмотря на все ограничения, кастильские кортесы не были столь послушны, как об этом иногда говорят. Они не без сопротивления соглашались на новые налоги, которые у них испрашивали, и так как именно на них возлагался контроль за взиманием налогов, пользовались случаем, чтобы укрепить власть городских олигархий. Так, соглашаясь одобрить для Филиппа II налог, который получил название «миллионы»[105], кортесы потребовали и добились, чтобы его сбор и использование были поставлены под контроль городов, представленных в кортесах. В результате «миллионы» позволили городской олигархии расширить свои привилегии.

При этом король управлял не в одиночку, а опираясь на сотрудничество специализированных советов: по делам Кастилии, Финансового, инквизиции и т. д. Так что отличительная черта управления при Габсбургах — его коллегиальный характер. В работе каждого совета участвовало 10–15 советников, как правило, летрадо. Советы рассматривали наиболее важные проблемы; после обсуждения составлялось общее заключение (так называемая «консультация»), которое посылали государю, а он записывал на полях документа свои соображения или решения. Это была так называемая консультативная (совещательная) система.

Связь между государем и советами осуществлялась секретарями, которые в результате стали играть важнейшую роль в политической жизни. Многие из них выполняли свои обязанности в течение долгого времени, иногда всю жизнь. В правление Карла V таким был Франсиско де лос Кобос, а при Филиппе II — Гонсало Перес, которого позже сменил его сын Антонио. Такие люди, постоянно находясь при государе, имели значительное влияние в высших сферах власти. Казалось, никто и ничто не в состоянии соперничать с ними. В то же время речь идет о власти абсолютной, но не произвольной, и абсолютизм еще не достиг вершины своего развития.

Во внешней политике Габсбурги руководствовались не государственными, и тем более не исключительно государственными, а династическими интересами. Испания и, конкретнее, Кастилия, должна была лишь оплачивать расходы этой политики, она становится основой Империи, источником необходимых денежных средств, а также набора солдат, дипломатов и должностных лиц, призванных осуществлять такую политику. При проведении подлинно испанской политики уделяли бы больше внимания проблемам Средиземноморья (в Италии и Северной Африке) и, возможно, не вмешивались бы столь прямо в конфликты в Германии и Северной Европе, вызванные лютеранской Реформацией. При этом между политикой Карла V и Филиппа II существовала очевидная преемственность, хотя имелись и различия.

Несомненно, Карл V всегда был убежден, что достоинство императора ставит его выше остальных монархий и обязывает заботиться об общих интересах всего христианства. Во внешней политике Карла можно выделить несколько основных направлений:

1. Во-первых, стремление поддерживать дружественные отношения с соседней Португалией. Женитьба императора на португальской принцессе Изабел (1526) укрепила династические связи между двумя Коронами. Тордесильясский договор (1494) разграничил зоны экспансии Испании и Португалии в Атлантике. Спорным оставался лишь вопрос о Молуккских островах, но в 1529 г. по Сарагосскому договору Карл V за компенсацию отказался от претензий Испании на этот архипелаг, так что исчезла почва для любого соперничества между двумя странами.

2. Во-вторых, постоянной проблемой для Карла V была турецкая опасность. Турецкое наступление разворачивалось в двух регионах: в Центральной Европе и в Западном Средиземноморье. Турки заняли Балканский полуостров и после победы при Мохаче в 1526 г. — почти всю Венгрию; в 1529 г. они осаждали Вену. Здесь Карл V ограничивался тем, что сдерживал турецкий натиск, не переходя в наступление. Иначе обстояло дело в Средиземноморье, где правитель Алжира Барбаросса[106] угрожал испанским владениям в Италии и даже на самом Пиренейском полуострове. Карл лично руководил войсками в двух военных кампаниях: успешной против Туниса (1535) и алжирской, закончившейся отступлением и катастрофическим поражением (1541).

3. В отношениях с Францией правление Карла началось с попытки достичь согласия: под влиянием Шьевра, который считал нужным, пока юный король не утвердится на испанском троне, поддерживать мир с соседним королевством, был заключен Нуайонский договор (1516)[107]. В отношениях между Карлом V и Франциском I было три спорных вопроса: Наварра, Бургундия и Италия. Франция не согласилась с тем, как Фернандо Католический в 1512 г. решил проблему Наварры, и поддерживала претензии лишенной трона династии д’Альбре. С другой стороны, Карл V считал себя законным наследником Бургундского герцогства. Наконец, не прекращалось франко-испанское соперничество в Италии: Испания владела Сицилией и Неаполем, Франция же стремилась закрепиться в Милане. Эта чреватая конфликтами ситуация вызвала серию войн между двумя монархами, которые искали помощи у других государей той эпохи: Генриха VIII Английского, папы, правителей Венеции и Генуи, султана Сулеймана[108]. Это соперничество не раз обагряло кровью поля Европы.

Первый удар был нанесен в Наварре. Французы воспользовались восстанием комунерос и вторглись в нее в мае 1521 г. Почти не встречая сопротивления, они дошли до Памплоны и Эстельи. Испанцы закрепились в Логроньо и оттуда начали быстрое контрнаступление. 30 июня французы потерпели полное поражение близ Памплоны, и в считанные дни испанцы вытеснили их из страны.

Тем временем имперские войска стремились выбить из Миланского герцогства французов, которыми командовал сам король Франциск I. Решающее сражение произошло в феврале 1525 г. при Павии; король Франции был ранен и попал в плен, его отвезли в Мадрид, где он оставался вплоть до заключения мира (Мадридский мир 14 января 1526 г.). В обмен на свою свободу Франциск I обязался передать Карлу V Бургундское герцогство и уйти из Милана. Но, едва вернувшись во Францию, он отказался от этих обещаний, и в июне 1526 г. военные действия возобновились. Самым драматичным эпизодом этой войны стал штурм и разграбление Рима имперскими войсками во главе с коннетаблем Бурбоном[109] в мае 1527 г. Война закончилась в июне 1529 г.: по миру в Камбре Карл V отказался от Бургундии, а Франциск I — от Миланского герцогства. После различных перипетий войн 1536–1538 и 1542–1544 гг. эти условия были подтверждены миром, заключенным в Крепи в сентябре 1544 г.

4. Реформация поставила перед Карлом V тяжелейшую проблему: одновременно сохранить религиозное единство христианства и политическое единство Империи. Вторую задачу он в целом решил, но потерпел полное поражение в решении первой. В его политике по отношению к немецким протестантам можно выделить два этапа: попытки договориться до 1541 г. и разрыв после этой даты. Сразу после революционного выступления Лютера[110]Карл V пытался приспособиться к такой ситуации. На Вормсском рейхстаге в 1521 г. Лютера осудили, но для воплощения принятого решения в жизнь не сделали ничего. Была поставлена цель созвать церковный собор, чтобы реформировать Церковь и сохранить религиозное единство. На первом Шпайерском соборе (1526) немецким князьям оставили свободу выбора в отношении лютеранского учения, следовать ему или нет. Князья же восприняли попытки примирения как приглашение вести себя в соответствии со своими материальными интересами, многие из них начали секуляризировать имущество Церкви и присваивать его себе. В ответ Карл V в 1530 г. решает возобновить действие Вормсского эдикта 1521 г. против Лютера. Перед лицом такой угрозы протестанты образовали Шмалькальденскую лигу, занимавшуюся политическими вопросами не меньше, чем религиозными. Еще предпринимались попытки примирения, и по Нюрнбергскому миру 1532 г. император обязался не применять силу до того, как состоится церковный собор.

Последняя попытка примирения между двумя конфессиями в 1541 г. в Регенсбурге провалилась. С этого момента Карл V, похоже, вынужден был принять религиозный разрыв и заботиться только о том, чтобы сохранять политическое единство Империи. Собор, начавший свою работу в Тренто (Тридентский собор) в 1545 г. в отсутствие лютеран, был созван слишком поздно. Император начал военные действия против курфюрста Саксонии и его союзников и нанес им поражение при Мюльберге (1547). Аугсбургский рейхстаг в 1548 г. приходит к относительному согласию (Аугсбургский интерим), но измена Морица Саксонского[111], который договорился с королем Франции Генрихом II, в очередной раз поставила Карла V в трудное положение. В конце концов был заключен Аугсбургский мир 1555 г., по которому в государствах, входивших в состав Империи, провозглашалась религиозная свобода[112].

Горькое разочарование, которое принес Карлу V крах самой важной для него мечты — сохранить единство христианского мира перед лицом турецкой опасности, — объясняет его отречение на следующий год. Можно сказать, что ответственность испанского короля за судьбы Империи заставила Испанию вмешиваться в дела, которые ее прямо не затрагивали и тяжело сказались на ее собственном государственном развитии. Это ясно предвидели комунеро, которые с самого начала категорически отрицали имперскую политику. Хуже всего для Испании было то, что и после Карла V его сын Филипп II считал необходимым придерживаться той же позиции. Эпилогом франко-испанского соперничества, начавшегося в 1521 г.[113], стала война, которую Франция объявила новому королю Испании Филиппу II. Ее важнейшим событием стала победа испанцев в битве при Сен-Кантене (1557). С мира в Като-Камбрези (1559) начинается период испанского преобладания в Европе.

Отрекаясь от трона в 1556 г., Карл V оставил своему сыну и наследнику Филиппу II все принадлежавшие ему земли, за исключением Империи[114]. Однако на деле новый король считал, что обязан следовать европейской политике своего отца и всеми силами поддерживать нового императора. Речь идет, таким образом, о политике династической солидарности между двумя ветвями династии Габсбургов, реальным главой которой стал Филипп II. Но поскольку у него не было морального авторитета, которым благодаря императорскому титулу располагал Карл V, его решимость бороться против Реформации воспринималась как идейное оправдание политики, которую подчас расценивали как проявление имперских амбиций Испании.

Филипп II предпринял последний в истории христианства крестовый поход против турок-османов, которые в 1565 г. осаждали Мальту, в 1569–1570 гг. захватили Тунис и в 1570–1571 гг., объявив войну Венеции, овладели Кипром. Венеция, Святой Престол и Испания объединились в Святую лигу, силами которой командовал внебрачный сын Карла V дон Хуан Австрийский[115]. 7 октября 1571 г. союзники разбили турок в морском сражении при Лепанто — серьезный удар для османов, которые, хотя и считались почти непобедимыми, понесли тяжелые материальные и людские потери. Поражение при Лепанто не стало для турок окончательным, но положило конец царившей среди них эйфории.

С 1566 г. главной проблемой для Филиппа II стали Нидерланды, в этом конфликте религиозная идеология и национально-освободительное движение оказались теснейшим образом связаны. В 1559 г. Филипп II поручил управление Нидерландами своей единокровной сестре Маргарите Пармской; ей помогал Совет, среди членов которого выделялся кардинал Антуан Гранвела, пользовавшийся полным доверием монарха. Местное дворянство во главе с Вильгельмом Нассауским, принцем Оранским[116], стремилось оказывать больше влияния на политические вопросы. Филипп II согласился на отставку Гранвелы, но не шел на уступки в отношении свободы вероисповедания. Тогда в 1566 г. кальвинистское меньшинство организовало серию выступлений, которые достигли апогея в уничтожении религиозных образов и разграблении храмов[117].

Реакция Филиппа II была быстрой: в Нидерланды отправилось войско во главе с герцогом Альбой[118], которому было поручено покончить с оппозицией с помощью самых беспощадных репрессий. С этого момента война, в которой религиозные и национально-освободительные факторы были неразрывно связаны, приняла ожесточенный характер. Повстанцы искали помощи против испанского короля у протестантских держав, особенно у Англии. Речь идет о войне идеологий, первой «идеологической войне» Нового времени. С точки зрения Филиппа II, любая уступка повстанцам расценивалась как победа еретиков и потому отвергалась. Эта война, как и все идеологические войны, была ужасна; репрессии вели лишь к появлению новых очагов недовольства и восстания, война на суше и на море разгоралась всё сильнее. В 1573 г. герцога Альбу сменил Луис де Рекесенс[119]. В 1576 г. испанские войска, которые получали жалованье нерегулярно, взбунтовались и разграбили Антверпен. Но эти бесчинства лишь укрепили связи между недовольными нидерландскими дворянами и кальвинистами. Сменивший Рекесенса дон Хуан Австрийский заключил перемирие, но ненадолго. Военные действия возобновились. Следующий правитель Александр Фарнезе[120] небезуспешно стремился вбить клин между католиками, которых было много на юге страны, и кальвинистами. Такое решение вопроса в конечном счете возобладало, и в результате страна оказалась разделена на две части*.

Война в Нидерландах помогает понять, каким образом отношения Испании с Англией и Францией приняли столь враждебный характер. В эволюции отношений с Англией во второй половине XVI в. можно выделить три периода:

1. Сначала краткий период унии, когда Филипп (на тот момент еще наследный принц), как супруг Марии Тюдор, стал королем-консортом Англии[121].

2. Но после смерти Марии Тюдор и восшествия на престол Елизаветы I нидерландские повстанцы начинают вызывать все большую симпатию у английского правительства[122]. Английские корсары, такие как Джон Хоукинс и Фрэнсис Дрейк, нападают на испанские корабли, хотя официально две страны не воюют друг с другом.

3. В 1585 г. начинается открытая война. Поскольку фламандские повстанцы получают из Англии военную и финансовую поддержку, Филипп II решает напасть на англичан, чтобы затем успешнее подавлять своих восставших вассалов в Нидерландах. Речь шла о вторжении на Британские острова, и для этого был подготовлен флот из шестидесяти пяти больших кораблей, на которых находились 11 тыс. матросов и 19 тыс. солдат, — Непобедимая армада. Операцию предполагалось осуществить в два этапа: сначала нужно было погрузить на корабли войска Александра Фарнезе, которые ожидали армаду в Нидерландах, а затем высадить экспедиционный корпус в Англии. Для этого требовался хороший порт, но повстанцы сделали всё для того, чтобы первая часть плана вторжения провалилась; к этому добавились ветры и бури, и в результате операция потерпела крах (1588).

Война в Нидерландах отравила и отношения с Францией, которая после мира в Като-Камбрези уже не имела никаких оснований для соперничества с Испанией в Италии. В правление Филиппа II испано-французские отношения проходят через три этапа: 1556–1589, 1589–1595 и 1595–1598 гг. Первые два более благоприятны для Испании. В ходе третьего этапа Франция восстановила свое политическое единство, но обе страны, истощенные полувековыми войнами, были вынуждены пойти на компромисс.

10 августа 1557 г. войска Католического короля разбили французов при Сен-Кантене. Мир в Като-Камбрези был выгоден для Испании, которой удалось утвердить свою гегемонию в Италии более чем на столетие. Ближайшим следствием мира стал брак между вторично овдовевшим Филиппом II и дочерью Генриха II Французского и Екатерины Медичи Изабеллой Валуа, тогда еще тринадцатилетней девочкой. Изабеллу воспринимали в Испании как Королеву мира; думали, что с ее воцарением закончатся войны, в которых с конца предыдущего столетия сталкивались две самые могущественные европейские державы. Однако международная обстановка оставалась тревожной из-за раздоров между католиками и протестантами. Одной из причин, побудивших Генриха II в 1559 г. подписать мир с Испанией, было стремление развязать себе руки для активных действий против протестантов. Но король скончался 30 июня того же года. На следующий год умер и его сын и наследник Франциск II. Корону Франции унаследовал десятилетний мальчик Карл IX. На его мать Екатерину Медичи были возложены обязанности регента, и в этом качестве она эффективно руководила французской политикой в течение тридцати лет, до своей смерти в 1589 г.[123] Она оставалась верна католицизму, но была вынуждена считаться с тем, что во Франции существовала многочисленная и могущественная партия гугенотов[124]. Сначала она пыталась не обострять с ними отношения. Именно в этой связи следует рассматривать свидание в Байонне в июне 1565 г. Речь шла о том, чтобы упорядочить отношения между двумя государствами на фоне успехов протестантизма. Байонна обозначила вершину добрых отношений между двумя странами, но конкретных результатов достигнуто не было[125]. Воинствующие католики выступали против примиренческой деятельности королевы и предлагали искать поддержки Испании, чтобы решительно покончить с ересью. Эта партия — Святая лига — несет ответственность за убийства Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г., во время которой погибло не менее 30 тыс. гугенотов[126]. С этого времени Филипп II поддерживал с Лигой тесные связи и в 1576 г. подписал с ней соглашение. Из Испании стали поступать деньги на оплату французских католических войск и подкуп потенциальных сторонников.

В 1584 г. наследником французского престола становится глава гугенотов Генрих Бурбон, король Наварры. И Лига, и Филипп II были едины в том, что королем Франции ни в коем случае не должен стать еретик. В этой напряженной ситуации 1 августа 1589 г. доминиканский монах Жак Клеман убил короля Франции Генриха III, который перед смертью назначил Генриха Бурбона своим законным наследником. Протестант, открыто поддерживающий нидерландских мятежников, в качестве нового короля Франции не мог устроить Филиппа II, союз которого с Лигой стал еще более прочным. Но выход из такой ситуации должен был иметь политический характер. Французские Генеральные штаты — эквивалент кортесов в Испании — собрались в январе 1593 г., чтобы выбрать короля. В марте в Париж прибыл новый испанский посол герцог Ферия с вполне определенными инструкциями — предъявить права на французский трон инфанты Исабели Клары Эухении, дочери Филиппа II и внучки Генриха II. Однако в большинстве своем французы хотели иметь короля-француза и положить конец гражданским распрям. Народ был сыт по горло войной и диктатурой Лиги, и Генрих Бурбон сумел завоевать симпатии многих. В июне 1593 г. он сделал решающий шаг: вернулся в католицизм и принял помазание как король Франции. Немного времени спустя папа Климент VIII, несмотря на давление Испании, отпустил Генриху IV все грехи его прошлого.

Филипп II потерпел полное поражение, но дело этим не закончилось: в 1595 г. уже Генрих IV объявил войну Филиппу II, поскольку тот пытался, использовав религию как предлог, отнять у него французский трон. Война не давала перевеса ни одной из сторон. На самом деле обе страны уже не могли оплачивать длительные военные действия. Поэтому они согласились на посредничество папы Климента VIII и 2 мая 1598 г. подписали мирный договор в Вервене, по которому все вернулось примерно к тому, о чем договорились почти за полстолетия до этого в Като-Камбрези.

XVI век был для Испании временем не только ее политической гегемонии в Европе, это еще и эпоха масштабной экспансии в Америке. Когда Габсбурги пришли к власти, Испании уже принадлежали Антильские острова, которые в 1500–1515 гг. подвергались жестокой эксплуатации. В завоевании территории будущей империи можно выделить три этапа: Конкиста Антильских островов (1492–1515), Мексики (с 1520 г.) и Перу (с 1530 г.).

Уже в ходе второй экспедиции Колумба, с 1493 г. начинается переход от открытий к колонизации, что показывает и ее масштаб (17 кораблей), и создание в Севилье соответствующего ведомства во главе с Хуаном Родригесом де Фонсека[127]. Начиная с 1508 г. осваивается Пуэрто-Рико, с 1511 г. — Куба. К моменту смерти Фернандо Католического в 1516 г. из Антильских островов уже высосаны все соки. Начинаются поиски земель, которые можно было бы открыть и завоевать на материке. В этом контексте задумывается экспедиция в Мексику. 18 ноября 1518 г. Эрнан Кортес, ослушавшись приказа губернатора Кубы Диего Веласкеса, отплывает с 11 кораблями, примерно 500 солдатами, 200–300 индейцами, 15 пушками и таким же количеством лошадей. В апреле 1519 г. он высаживается на побережье Мексики, проникает в глубь территории и в августе привлекает на свою сторону племена тлашкаланцев (тласкаланцев), которых ацтеки не сумели покорить. Чтобы навести страх на врагов, в октябре Кортес устраивает резню в Чолуле[128]. Месяц спустя он входит в столицу ацтеков Теночтитлан и навязывает свою власть императору Моктесуме, но должен вернуться к побережью для борьбы с Панфило де Нарваэс, которого послал Веласкес, чтобы наказать Кортеса за измену. Тем временем опрометчивые действия Педро де Альварадо в столице вызвали восстание индейцев. Кортес вернулся в Теночтитлан, но был вынужден вновь оставить город 30 июня 1520 г. в трагическую «Ночь печали»[129]. В августе 1521 г. Кортес вновь занял столицу и окончательно установил свою власть над древней империей ацтеков. Действуя из центральных районов, он методично подчинял соседние территории.

Завоевание империи инков не менее впечатляет. В 1526 г. три авантюриста — Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и некий клирик по фамилии Луке — объединили свои усилия[130]. К 1531 г. Писарро набрал войско в Панаме. В ноябре 1532 г. он вступил в Кахамарку. Он заманил верховного инку Атауальпу в засаду, пленил его и потребовал колоссальный выкуп, размеры которого потрясли Европу. Несмотря на уплату выкупа, Атауальпа был казнен. Писарро занял столицу инков Куско, но предпочел установить центр управления страной близ побережья, основав для этой цели новый город Лиму (1535). Затем победители перессорились между собой. Альмагро оспаривал власть у Писарро, который приказал его казнить. Сторонники Альмагро отомстили за его смерть, убив Писарро (1541). Первый вице-король Бласко Нуньес Вела вступил в конфликт с конкистадорами и погиб в бою (1546). Лишь новый вице-король Педро де ла Гаска восстановил в 1548 г. авторитет Короны. С завоеванием других американских территорий проблем было меньше, за исключением Чили; там в 1541 г. был основан город Сантьяго, но арауканы оказывали серьезное сопротивление. В Венесуэле Гонсало Хименес де Кесада, выступив из города Санта-Марта[131], проник в глубь материка по реке Магдалена и в апреле 1538 г. основал город Санта-Фе-де-Богота, столицу территории, которая с этого времени стала называться Новой Гранадой. В это же время другие конкистадоры действовали со стороны залива Ла-Плата. С основанием в 1537 г. города Асунсьон начинается колонизация Парагвая.

Менее чем за 20 лет две огромные империи, прекрасно организованные и густонаселенные, были повержены авантюристами, число которых в каждой экспедиции почти никогда не превосходило 1 тыс. человек. Как же объясняются столь легкие, но убедительные победы? Понять это позволяют три причины:

1. Техническое превосходство испанцев, которое компенсировало их малочисленность. Индейцы не знали выплавки железа. Луки со стрелами, камни, копья и лассо индейцев были малоэффективны против огнестрельного оружия и стальных кирас, шлемов и шпаг европейцев, которые к тому же использовали в этой борьбе животных, неизвестных в Америке: коней и псов, которые вели себя как дикие звери. Несомненно, в этом отношении испанцы обладали преимуществом, но это не решающий фактор, тем более что численное превосходство всегда было на стороне индейцев.

2. Более важными являлись религиозные факторы — верования, которые психологически ограничивали возможность индейцев сопротивляться: они ожидали возвращения богов, за которых сначала и принимали европейцев. К тому же индейцев косили страшные эпидемии, которые не затрагивали европейцев, и понятно, что индейцы видели в этом волю небес, считая, что боги их покинули.

3. Наконец, следует иметь в виду политические факторы: испанцы почти всегда имели дело с противниками, которые враждовали между собой и не могли объединиться. Европейцы сумели воспользоваться этим соперничеством, как в случаях с ацтеками и инками, которые вызывали недовольство у покоренных ими племен.

Эта колониальная империя, первая в истории Нового времени, была очень быстро организована на основе тех политических и административных структур, которые в целом будут функционировать вплоть до освобождения колоний в начале XIX в.

Основу данной системы составляли кабильдо[132] новых городов, основанных конкистадорами. На страже интересов государства стояли должностные лица — губернаторы, главные алькальды, коррехидоры — и судебные инстанции — аудиенсии. Первая из них была основана в 1511 г. в Санто-Доминго, затем они появились в Мехико, Гватемале, Панаме, Лиме, Санта-Фе-де-Богота… Вокруг аудиенсий формировались административные регионы, наряду с которыми на наиболее важных и богатых завоеванных территориях в XVI в. были созданы два вице-королевства: Новая Испания с центром в Мехико и Перу с центром в Лиме. В самой Испании Совет Индий стал своего рода коллективным министерством в области колониальной политики с функциями управления и контроля с помощью королевских инспекторов (visitadores).

С самого начала эксплуатация богатств Нового Света основывалась на двух установленных Короной принципах: монополии и предпочтения горных разработок сельскому хозяйству. Учрежденная в Севилье в 1503 г. Торговая палата стала органом, призванным блюсти кастильскую монополию. Она контролировала ввоз всех товаров в Новый Свет и вывоз из него: лишь пройдя через Севилью, всё привезенное из Америки поступало в другие места Испании и всей Европы.

Конкистадоры прибывали в Индии, привлеченные соблазном быстрого и легкого обогащения, их интересовали в первую очередь золото, серебро и жемчуг. Устанавливая свою власть на землях Америки, Корона следовала в русле этих чаяний. Отсюда приоритет полезных ископаемых над плодами земли, рудников над сельским хозяйством. Последнее в XVI в. находилось в некотором небрежении. Напротив, рудники в Мексике (Сакатекас) и Перу (Потоси), где добывали драгоценные металлы, привлекали переселенцев, купцов и авантюристов, так что не случайно именно на этих двух территориях были созданы первые вице-королевства.

Завоевание этой необъятной Империи почти ничего не стоило Короне. На государственные средства были снаряжены только экспедиции Колумба. После него обычным стало самофинансирование завоеваний, которые, за немногими исключениями, отдавались в руки частных лиц, а Корона лишь давала им необходимые разрешения.

Торговая палата, призванная контролировать монополию, была создана именно в Севилье в силу разных обстоятельств, как географических (близость Канарских островов и благоприятные ветры), так и экономических и социальных (проживание в Андалусии иностранных купцов, изобилие там пшеницы, оливкового масла и вина). Первооткрывателей и конкистадоров интересовали в первую очередь пряности, жемчуг и драгоценные металлы; они стремились извлечь из завоеванных территорий максимальную и самую быструю выгоду. И богатства Индий действительно поступают в Европу во все возрастающем объеме. Целью колонизации становится, таким образом, эксплуатация Индий, а не их развитие.

Конкиста имела следствием исчезновение самобытных цивилизаций майя, ацтеков и инков, гибель значительной части автохтонного населения. Она поставила также юридическую проблему: по какому праву испанцы установили свою власть над ранее независимыми народами? О демографической катастрофе с присущей ему страстностью заявил священник Бартоломе де Лас Касас[133]. Хотя о конкретных цифрах ведутся споры, исследователи сходятся в том, что речь идет о чудовищной катастрофе: в течение столетия численность населения Америки сокращалась, она потеряла по меньшей мере три четверти населения. Демографический упадок объясняется главным образом двумя факторами: эпидемиями и травмой, вызванной Конкистой. Во всех случаях, когда испанцы оказывались на густонаселенных территориях, удар оказывался невероятной силы. Достоверно известно, что эпидемия оспы на Эспаньоле в 1518–1519 гг. уничтожила почти все индейское население, в то время как европейцы, имевшие к ней иммунитет, успешно сопротивлялись болезни. Войска Кортеса принесли этот вирус в Мексику. Оттуда эпидемия распространяется в Гватемалу, затем еще дальше к югу, достигнув империи инков примерно в 1525–1526 гг. На этих территориях с большой плотностью населения смертность была ужасающей. Вслед за оспой в 1530–1531 гг. пришла корь, затем в 1546 г. одна из разновидностей тифа, в 1558–1559 гг. — грипп, затем дифтерия, паротит (свинка) и т. д. К удару микробиологии добавилась психологическая травма, вызванная Конкистой. Традиционное общество распалось или даже полностью исчезло. Только со второй половины XVII в. появляются признаки демографического восстановления.

Обоснование законности Конкисты и колонизации Америки связано с двумя серьезными проблемами:

1. Проблема юридическая и политическая: по какому праву испанцы завоевали Индии и владеют ими? Эти споры известны под названием «диспут о справедливости права завоевания».

2. Проблема экономическая и моральная: имеют ли испанцы какое-либо право обращать индейцев в рабство и заставлять на себя работать? Это проблемы рабства, принудительного труда и энкомьенды.

Споры начались после проповеди доминиканского монаха Антонио Монтесиноса на Эспаньоле в 1511 г.[134] В законах Бургоса (1512–1513) предпринималась попытка ограничить злоупотребления при эксплуатации индейцев путем организации энкомьенды[135] — юридической формы, с помощью которой пытались совместить решение трех задач:

1. Уважать статус индейца как свободного подданного короля, ведь теоретически индеец, живший в энкомьенде, не был рабом.

2. Обращать индейцев в христианство, т. е., как сказали бы в XIX в., цивилизовать их; решение этой задачи должны были обеспечить энкомендеро.

3. Осваивать завоеванные территории, используя рабочую силу индейцев.

На самом деле законы Бургоса освятили авторитетом права уже существовавшую ситуацию и легализовали принудительный труд индейцев. Полемика об этом велась в течение всего правления Карла V: выступления Лас Касаса, лекции Франсиско де Витория, защита колонизации Сепульведой и диспут в Вальядолиде[136]. Монах Франсиско де Витория делился своими размышлениями на эту тему с кафедры Саламанкского университета; в своих знаменитых лекциях 1539 г. он отвергает то, что называет несправедливыми правооснованиями (Títulos ilegítimos), которыми до этого оправдывали Конкисту; в противовес им он выдвигает другие правовые доводы в оправдание Конкисты. Лекции Витории и выступления Лас Касаса в конце концов убедили влиятельных лиц при дворе Карла V. В 1542 г. монарх издал Новые законы Индий, которые содержали два важнейших распоряжения:

1. Вновь официально и торжественно провозглашался запрет обращать индейцев в рабство.

2. Было принято решение, что любую энкомьенду после смерти своего нынешнего владельца следует упразднить, а ее индейцев отпустить на свободу; вводился запрет на пожалование новых энкомьенд.

Новые законы означали важную победу идей Лас Касаса, но вызвали беспокойство, недовольство и мятежи колонистов Америки. И в Мексике, и в Перу конкистадоры и энкомендеро не допускали и мысли о том, чтобы их лишили прав, которые они считали своим законным достоянием. Восстание в Андах против вице-короля Бласко Нуньеса Велы, которому Карл V приказал проводить в жизнь Новые законы, возглавил Гонсало Писарро. Вице-короля в колонии почти никто не поддержал; ему отказались подчиняться даже оидоры аудиенсии[137]. 18 сентября 1544 г. Нуньес Вела попал в плен к мятежникам. 18 января 1546 г. близ Кито Писарро разгромил немногочисленные верные королю войска, Нуньес Вела погиб в бою. Тогда Карл V понял, что невозможно отвоевать Перу с помощью военной силы и что нужно идти на уступки. В Перу прибыл летрадо лиценциат[138] Педро де ла Гаска, полномочный представитель короля. Он умело убеждал колонистов, что им лучше договориться с законным государем, и собирал войска. 9 сентября 1547 г. он вступил в Лиму и заставил уважать свою власть, власть вице-короля. Гонсало Писарро, покинутому большинством своих бывших сторонников, не оставалось ничего другого, как сдаться. Немного позже он был приговорен к смерти и казнен.

Учитывая возникшие проблемы и споры о Конкисте, Совет по делам Индий решил изучить суть дела и созвать хунту, состоящую из теологов и юристов, чтобы обсудить, «каким образом эти завоевания могут быть осуществлены в соответствии с законами и совестью». 16 апреля 1550 г. последовал приказ приостановить все завоевания, пока особая хунта, которую постановили собрать в Вальядолиде, не решит, дозволено ли следовать прежней политике или же нужно менять ее методы. Вальядолидский диспут не положил конец этим спорам. При этом Витория еще ранее озаботился тем, чтобы составить список правооснований, которые узаконивали уже свершившиеся завоевания, и предлагал улучшения и гарантии для местного населения в Индиях. В Законах Индий предприняли попытку решить эту задачу.

Колониальная политика переосмысливается при Филиппе II. Установления Сеговии (1573) запрещают даже использование слова «завоевание». Формально это дань уважения Лас Касасу, но в действительности ордонансы сохраняют за Испанией право продолжать колониальную экспансию. Наиболее важное событие этого времени — колонизация Филиппин; их открыли при Карле V, но начали систематически осваивать в 1565–1593 гг. Тогда же прекращается критика Конкисты. Великая хунта (Junta Magna) в 1568 г. запретила продолжать споры о справедливости права Испании на завоевание Индий. В 1571 г. были изъяты все бумаги, которые остались в Вальядолиде после смерти Лас Касаса, и запрещена их публикация.

Политика гегемонии, которую Филипп II осуществлял в Европе, постоянно требовала все более значительных финансовых ресурсов. Казна не могла обойтись без золота и серебра Нового Света. Поэтому колониальным властям поручалась задача поднять производительность рудников, а для того чтобы обеспечить их необходимой рабочей силой, требовалось принуждение. В этой связи понятно, почему вице-король Перу Франсиско де Толедо[139]для организации добычи серебра на рудниках Потоси и Уанкавелики[140] вновь вернулся к институту, восходящему еще к инкам, — мите, т. е. к принудительному труду индейцев. Несмотря на протесты моралистов и некоторых теологов, мита продолжала использоваться вплоть до XVIII в.

При Габсбургах, как и при Католических королях, Испания не обладала политическим единством. Она оставалась совокупностью территорий (королевств, графств, принципатов, сеньорий), каждая из которых сохраняла свой индивидуальный облик (институты, законы, налоговую и денежную систему, таможни, язык и т. д.). Они имели только одну общую черту: ими управлял один и тот же государь, который одновременно был королем Кастилии, Арагона, Валенсии, графом Барселонским и т. д. Как же назвать такое политическое объединение? Говорить об Испании было бы неадекватно. Нельзя говорить о короле Испании, имея в виду Карла V или Филиппа II[141]. Современники предпочитали использовать иные термины, упоминая достоинство или титул, которым пользовался государь: Империя и император во времена Карла V, а начиная с Филиппа II — католический король, Католическая монархия[142].

Все эти территории соединялись воедино путем наследования. Это были родовые владения, которые государи получали от своих родителей и передавали потомкам на определенных условиях. Во времена Карла V можно выделить три группы территорий:

1. Земли Кастильской Короны: собственно кастильские королевства (Кастилия, Леон, Толедо, Мурсия, Кордова, Севилья, Гранада…) и присоединенные территории — королевство Наварра, баскские провинции, Индии, где были созданы два вице-королевства: Новая Испания (Мексика) и Перу.

2. Земли Арагонской Короны — королевства Арагон и Валенсия, принципат Каталония — и присоединенные территории: Балеарские острова (королевство Мальорка), Неаполитанское и Сицилийское королевства[143].

3. Родовые владения Габсбургов: Нидерланды, Франш-Конте, Австрия, феоды в Германии, а также императорский титул[144].

В 1556 г., отрекаясь от престола, Карл V разделил наследство на две части: своему брату Фердинанду[145] он уступил императорское достоинство и родовые владения Габсбургов (за исключением Нидерландов и Франш-Конте), а сыну Филиппу завещал земли Кастильской и Арагонской Короны, а также Нидерланды и Франш-Конте[146]. Здесь уместно отметить, что с момента своего брака с Марией Тюдор в 1554 г. Филипп уже был королем-консортом Англии (где находился в 1554–1555 гг.) и оставался им до смерти своей супруги в 1558 г.

Кроме того, в 1580 г., после различных юридических перипетий и военного вмешательства, Филипп II присоединил Португалию со всеми ее владениями. Дело в том, что в 1578 г. юный король Португалии Себастьян, пытаясь восстановить на троне королевства Фес (Марокко) Мулея Мухаммада, погиб в сражении при Алькасаркебире. Корону унаследовал тогда кардинал-инфант дон Энрике, но он был стар, болен и не имел наследников, поэтому началась борьба за трон. Филипп II, сын императрицы Изабеллы, второй дочери короля Мануэла I, считал, что у него больше прав, чем у других претендентов — герцогини Брагансы доньи Катарины и приора Крату дона Антониу[147]. Чтобы сломить сопротивление соперников, Филипп II отправил в Португалию флот, который возглавил Альваро де Басан[148], и войско под командованием герцога Альбы. В апреле 1581 г. португальские кортесы в Томаре в конце концов присягнули Филиппу как королю Португалии. В июле того же года он вступил в Лиссабон. Так Португалия вошла в состав Католической монархии, сохранив, естественно, свои собственные политические институты. Колониальные владения португальцев с этого времени тоже стали частью владений Католического короля. В составе Испанской монархии политическая интеграция в землях Кастильской Короны была гораздо выше, чем в Арагонской Короне, но далеко не полной: наряду с кастильскими кортесами существовали генеральные хунты баскских провинций и кортесы Наварры; эти две территории сохраняли свое собственное административное устройство и режим налогообложения, что давало им относительную автономию от Кастилии; в Наварре государя представлял его вице-король. Арагонская Корона состояла из трех основных территорий: принципат Каталония, королевства Арагон и Валенсия, — каждая из которых имела свои особые политико-административные институты и свои кортесы. На каждой из них, как и на Сицилии и в Неаполе, государя представлял вице-король. Различные составные части монархии находились в неравном положении. По историческим, экономическим и политическим причинам баланс был смещен в пользу Кастилии. Она являлась наиболее обширной и населенной, обладала более развитой экономикой, чем другие области Пиренейского полуострова. Поэтому государь предпочитал опираться на Кастилию, откуда извлекались необходимые для внешней политики финансовые и людские ресурсы. Остальные территории в меньшей степени участвовали в общих расходах. Кортесы Каталонии, Арагона и Валенсии, состоявшие из представителей трех сословий — знать, клир, горожане, — утверждали налоги в сокращенном размере, после долгих обсуждений и протестов против злоупотреблений королевских должностных лиц (так называемых «действий против фуэро», contrafueros), которые следовало возместить пострадавшим в виде денежных компенсаций. Этим объясняется растущее стремление монарха избегать регулярного созыва кортесов Арагонской Короны.

Были явления и события, когда ограничения королевской воли, связанные с фуэро, становились очевидны: разбой в Каталонии и Валенсии и так называемая «арагонская смута» (alteraciones de Aragón).

Разбой — бедствие, которое глубоко затронуло восточные районы Пиренейского полуострова. Существовал разбой аристократов, т. е. сведение счетов между соперничавшими группировками знати, в котором использовались вооруженные отряды морисков; существовал и «народный бандитизм», вызванный демографическим давлением и нищетой; наконец, был и разбой морисков. И ко всему этому следует добавить незащищенность берегов от берберийских корсаров. Борьба с ними была стократ труднее из-за необходимости строго и буквально соблюдать все местные законы; впрочем, это не помешало, например, маркизу Айтоне, вице-королю Валенсии в 1581–1594 гг., действовать очень жестко и, несмотря на все протесты, не обращать особого внимания на фуэро.

Во время «арагонской смуты» королевская воля также столкнулась с проблемой строгого соблюдения фуэро. Этот вопрос оказался тесно связан с делом об измене государственного секретаря (с 1567 г.) Антонио Переса. Он был одним из самых близких помощников монарха, но судьба его резко изменилась в 1578 г., с момента убийства Хуана де Эскобедо, секретаря дона Хуана Австрийского. С самого начала говорили, что Перес организовал это убийство; его также обвиняли в интригах и тайных переговорах с фламандцами и французами. Говорили и об участии во всем этом доньи Аны де Мендоса, вдовы советника короля принца Эболи. Антонио Переса и принцессу Эболи задержали 28 июля 1579 г. Их обвинили в измене королю и в передаче государственных тайн фламандским мятежникам и другим лицам. Перес безуспешно пытался бежать 31 января 1585 г. Со второй попытки, 19 апреля 1590 г., ему это удалось. Он нашел убежище в Арагоне, где, опираясь на свой статус уроженца Арагонской Короны, воспользовался привилегией иммунитета от преследования (так называемая «привилегия декларации», т. е. «заявления о праве на защиту» — privilegio de manifestación); такой человек оказывался под защитой главного хустисии королевства Арагон[149], и любые действия иных властей против него становились невозможны вплоть до вынесения окончательного приговора по его делу. Тогда Филипп II решил передать это дело инквизиции — трибуналу, на действия которого не распространялись ни фуэро, ни прочие привилегии; достаточно было обвинить Переса в какой-нибудь ереси. Однако 24 мая 1591 г., когда инквизиторы попытались перевезти подследственного в свою тюрьму в Альхаферии[150], жители Сарагосы взбунтовались и вынудили власти вернуть Переса в тюрьму главного хустисии Арагона. Инквизиция вторично попыталась 24 сентября 1591 г. перевести Переса в свою тюрьму, но последовали новые народные волнения.

Собранное еще летом войско ожидало лишь благоприятного момента, чтобы восстановить прерогативы монарха. 15 октября Филипп II наконец приказал этому войску войти в Арагон. Главный хустисия Арагона Хуан де Лануса объявил, что этот шаг является нарушением фуэро, и призвал все королевство сопротивляться вторжению. Однако его сторонники смогли собрать лишь 2 тыс. человек, плохо снаряженных, недисциплинированных и без всякого военного опыта. Другие составные части Арагонской Короны, Каталония и Валенсия, ничего не сделали, чтобы помочь арагонцам, войско которых рассеялось без боя. Королевская армия во главе с Алонсо де Варгас вошла в Сарагосу 12 ноября. Месяц спустя Лануса взошел на эшафот. В этой казни представители либеральной историографии XIX в. хотели видеть символ борьбы за арагонские вольности против тиранической монархии. Современные исследователи, напротив, доказывают, что события 1591 г. были восстанием привилегированных слоев (низшего дворянства и городской олигархии), ограниченным пределами столицы королевства, и что власти урегулировали проблему наименее болезненным образом — с помощью реформ, которые гарантировали сохранение фуэро, но одновременно позволили государю пользоваться своей абсолютной властью. Действительно, кортесы в Тарасоне (1592) не покончили с арагонскими фуэро; они ограничились тем, что отменили наиболее архаичные аспекты законодательства, такие как правило единогласия, которого требовалось достичь при голосовании в кортесах, чтобы издать или изменить какой-либо закон.

Волнения в Арагоне показали границы королевской власти. Власть Карла V и еще более Филиппа II впечатляет, однако привлекает внимание отсутствие внутренних связей в необъятном целом, состоявшем из разных государственных образований, в которых не видно признаков единства. Связующим звеном являлся монарх, которому помогали советы, организованные по территориальному принципу: Королевский совет (Совет по делам Кастилии), Советы по делам Индий, Арагона, Италии (он отделился от Совета по делам Арагона в 1555 г.), Фландрии, Португалии… Существовали и органы, общие для всех территорий, — Государственный совет, Военный совет, — но они занимались преимущественно военными вопросами и дипломатией. Большая политика, т. е. внешняя политика, оставалась исключительной прерогативой государя, а от подданных лишь требовалось, чтобы они участвовали в этом, платя налоги. Карл V, по крайней мере дважды, в 1520 и 1527 гг., пытался заинтересовать кастильские кортесы своей внешней политикой, но депутаты не дали себя убедить, и с этого времени монархи, похоже, никогда больше не пытались советоваться об этом, пока на излете столетия кортесы в Мадриде в конце концов не обеспокоились огромным налоговым бременем, которого потребовала война в Нидерландах[151].

О том, чтобы заинтересовать общими проблемами Испанской монархии остальные королевства, речь никогда не шла. Более того, соблюдался обычай просить у них меньше денег, чем предполагала численность их населения. Так усилилась тенденция управления всеми подвластными территориями из Кастилии, сложившаяся еще при Католических королях. Кастильцами были и налогоплательщики, и большинство высших должностных лиц, и даже вице-королей. Кастильцами в конце концов стали и сами монархи, особенно начиная с того момента, когда столица этой необъятной империи была окончательно установлена в Мадриде[152]. Из Мадрида или из Эскориала — монастыря-резиденции, сооруженного в 1563–1584 гг. по приказу Филиппа II, — исходили приказы, предназначенные для различных рассеянных по всему свету составных частей того политического целого, видимым главой которого являлся Католический король. Кастилия, таким образом, превратилась в центр своего рода конфедерации и тяготела к тому, чтобы стать важнейшей составной частью и моделью, поскольку для ее управления возникало меньше препятствий. Существовала возможность достичь и более полной интеграции. Но тогда этого не сделали, а когда в XVII в. это попытался сделать граф-герцог Оливарес[153], оказалось уже поздно.

Очевидно, что в XVI в. в Испании постепенно устанавливается единство веры, т. е. реализуется замысел Католических королей. Католическая ортодоксия железной рукой утверждалась государством, создавшим для этого весьма действенное орудие — инквизицию. Следует признать, что религиозная нетерпимость характерна в XVI в. не только для Испании. Но столь же очевидно, что только в Испании политика нетерпимости осуществлялась столь организованно, с использованием разветвленного бюрократического и административного аппарата, обладавшего филиалами в разных провинциях. И речь шла не столько о католицизме как таковом, сколько о самой жесткой форме ортодоксии.

Против потомков иудеев использовалось такое мощное оружие, как «чистота крови». Чтобы вступить в монашеский или духовнорыцарский орден, в некоторые «главные коллегии» университетов, стать членом соборного капитула или заниматься некоторыми профессиями, требовались сведения о «чистоте крови», т. е. доказательства того, что этот человек не был сыном или внуком еретика или вообще привлекавшегося к суду инквизиции. Позже дискриминация стала гораздо более суровой. Достаточно было иметь предка-иудея (причем даже если правоверие кандидата подтверждалось инквизицией), чтобы лишиться доброго имени и доступа к некоторым званиям и должностям. Первые статуты «чистоты крови» появились в XV в.: среди рехидоров Толедо (1449), в Бискайе и Гипускоа, в коллегии Сан Бартоломе в университете Саламанки (примеру которой в 1488 г. последовала коллегия Санта Крус в университете Вальядолида), в духовнорыцарском ордене Алькантара (1483), в монашеском ордене иеронимитов (1486)… В XVI в. статуты приобрели всеобщий характер, хотя и встречали сопротивление. Когда кардинал Силисео[154] в 1547 г. ввел требования «чистоты крови» для каноников Толедского собора, это вызвало яростные споры. Орден иезуитов в течение многих лет противился всякой дискриминации, основанной на «чистоте крови», но в конце концов в 1593 г. присоединился к общей практике. Вокруг проблем, вызванных «чистотой крови», возникла обстановка настоящего психоза. Это показывает знаменитый трактат «Позорное пятно знати» («Tizón de la nobleza»), приписываемый кардиналу Франсиско де Мендоса-и-Бобадилья, который был задет тем, что в звании рыцаря одного из духовно-рыцарских орденов отказали его племяннику, сыну графа Чинчона. В трактате прослеживаются генеалогии многих знатных семейств, в роду которых были иудеи или конверсо.

Принцип «чистоты крови» применялся также к потомкам мавров, которых называли морисками, но это меньшинство существенно отличалось от конверсо. Если обращенные иудеи были торговцами, банкирами, медиками, клириками, т. е. составляли часть зарождавшейся буржуазии, то мориски, шла ли речь о бывших мудехарах Кастилии и Арагона или о потомках мавров Валенсии и Гранады, принадлежали большей частью к сельским пролетариям. Конверсо стремились раствориться в христианском обществе, и их обвиняли именно в этом, в то время как мориски сопротивлялись всякой ассимиляции, сохраняя свои одежды и пищевые привычки, а подчас и используя арабский язык. В отношении религии также можно отметить важные различия. Мориски и после насильственного обращения оставались верными исламу, но, похоже, с точки зрения его дальнейшего распространения не представляли серьезной опасности для католицизма, учитывая их общественную изоляцию и в целом приниженное и жалкое положение. Конверсо, напротив, происходили из городских предпринимателей и имели достаточно высокий культурный уровень. Это люди грамотные и образованные, которые много путешествовали, интересовались интеллектуальными и религиозными спорами. И даже когда их обращение было искренним, они вносили в католицизм оттенки иудаизма, которые очень беспокоили инквизиторов. Поэтому по отношению к морискам она занимала гораздо менее жесткую позицию, чем по отношению к конверсо. Последние, будучи жертвами дискриминации, находили поддержку лишь среди части интеллектуальной элиты, возмущенной их преследованиями; напротив, морискам на протяжении долгого времени покровительствовали аристократы. Такое отношение не имело ничего общего с филантропией, а лишь преследовало конкретные материальные интересы: мориски, работники умелые и непритязательные, нетребовательные к вознаграждению, являлись для сеньоров необходимой рабочей силой; их эксплуатировали, но относились к ним снисходительно. Поэтому морисков ненавидели не сеньоры, а скорее основная масса старых христиан, клирики и должностные лица.

В Гранаде Католические короли воспользовались восстанием 1500 г., чтобы нарушить условия капитуляции 1492 г., которые гарантировали свободу мусульманского культа, сохранение мечетей и своих обычаев. В Валенсии участники движения жерманий насильно крестили многих мавров, которые под командованием своих сеньоров сражались против них. В 1525 г. официально созданная хунта обсуждала, имеют ли насильственные обращения силу или нет. Пришли к выводу, что имеют, и такая мера была распространена на всех мусульман Арагонской Короны. С этого времени ислам в Испании официально был уничтожен, остались только католики, неофиты, которых следовало наставлять в вере и которым давалось время, чтобы они могли должным образом освоить ее. Для гранадских морисков, наиболее многочисленных и строптивых, последний срок истек в 1566 г. Подвергаемые всяческим притеснениям со стороны сеньоров, клириков, должностных лиц и массы старых христиан, гранадские мориски в конце 1568 г. восстали. Это было прежде всего сельское восстание, события которого развивались в основном в горной местности. Война, очень жестокая с обеих сторон, доставила правительству много хлопот. Покончить с ней поручили дону Хуану Австрийскому. После победы над восставшими из Гранадского королевства изгнали 80 тыс. морисков, распределив их по всей Кастилии, чтобы облегчить ассимиляцию.

Но они по-прежнему в массе оставались неассимилированными и могли представлять опасность для государства, поскольку являлись потенциальными пособниками турок и берберийских корсаров, а заодно и французских протестантов. Так что у властей имелись две причины бить тревогу в связи с проблемой морисков: для Государственного совета это политические мотивы, а для служителей Церкви — религиозные, поскольку, судя по всем свидетельствам, мориски оставались такими же мусульманами, какими были до своего обращения. Филипп II сомневался до последнего и решения так и не принял. Окончательно проблему решил его наследник Филипп III под влиянием своего фаворита герцога Лермы[155]. Изгнание морисков из Испании было осуществлено в 1609–1614 гг. — бесцеремонно, но на редкость эффективно, несмотря на пагубные последствия для экономики страны, особенно для Арагона и Валенсии. Так из Испании в начале XVII в. уехали 300 тыс. морисков. В данном случае речь идет скорее о культурной проблеме, чем о собственно религиозной: Испания так и не сумела ассимилировать потомков мавров.

Если против возможных отклонений от ортодоксии: иудействующих, алюмбрадо[156], эразмианцев, лютеран и прочих протестантов — испанская инквизиция действовала жестоко, то в отношении ведовства, напротив, гораздо более осмотрительно, особенно по сравнению с ужасными репрессиями, которые осуществлялись в других странах Европы. Ведовство глубоко укоренилось с незапамятных времен, особенно в деревне. Это связано с пережитками языческих культов и ритуалов, с невежеством, нищетой и убогостью жизни в селениях, влачивших замкнутое существование. Медики жили в городах, да и там к их помощи прибегали только люди богатые и могущественные. Сельские священники в большинстве были почти столь же невежественны, как их паства, и вплоть до Тридентского собора[157] не слишком занимались ее окормлением. К этому следует добавить верования — вследствие обстоятельств и недостатка точных научных знаний — в темные силы природы и в могущество звезд. Все это способствовало созданию обстановки, в которой все представлялось возможным, сколь бы невероятным оно ни казалось на первый взгляд. Люди искали тайные и чудесные объяснения личным или общественным несчастьям, которые тогда случались столь часто: внезапные болезни и смерти, эпидемии, падеж скота и прочие бедствия. Все это легко приписывалось воздействию колдовства, могуществу, которое демоны передавали людям, заключившим с ними договор.

Конечно, в XVI–XVII вв. было не больше колдунов и особенно ведьм, чем в предшествовавшие эпохи. Но кое-что изменилось: репрессии значительно усилились, светские и церковные власти теперь действовали с невиданным прежде фанатизмом и жестокостью. Возможно, этому способствовала и эпоха Возрождения, благодаря которому в ряде случаев произошел разрыв между образованными людьми и неграмотным простонародьем: хотя гуманисты интересовались некоторыми аспектами народной культуры (пословицы, романсы), но в то же время демонстрировали глубокое отвращение к «невежественной черни», ее варварским обычаям и предрассудкам.

Уместно также отметить условия той эпохи: постоянные войны, кризисы, вызванные ростом цен, голод — все это вызывало тревогу и страхи. Боялись всего и всех. Были распространены коллективные страхи, которые овладевали толпой и приводили к неожиданным крайностям. Наконец, обе Церкви, и протестантская, и католическая, предприняли в этих условиях, особенно с конца XVI в., активные кампании по христианизации сельского мира и стремились выкорчевать остатки язычества, которые встречались везде и всюду. Так объясняются ужасные расправы, в ходе которых по всей Европе отправились на костер тысячи колдунов и в особенности ведьм, и продолжалось это до конца XVII в. Так было по всей Европе, но в Испании в меньшей степени. В Испании, как и всюду, имелись свои ведьмы, но их не так рьяно преследовали и реже наказывали. Это объясняется позицией инквизиции, которая хотя в других случаях и демонстрировала жестокость и нетерпимость, в этом случае действовала с исключительной осмотрительностью и скептицизмом. Инквизиция рекомендовала тщательно расследовать предполагаемые преступления, прежде чем задерживать подозреваемого. Подавляющее большинство испанских инквизиторов не верили в те обвинения, которые предъявляла ведьмам легковерная толпа. Так объясняется относительная умеренность в расправах над ведьмами в Испании, особенно по сравнению с тем, что происходило в это время в других странах.

Испания не осталась в стороне от европейского движения религиозного брожения и обновления, которое характерно для XVI в., но на Пиренейском полуострове в реформаторских тенденциях заметны свои особенности. Как только оформлялись идеи, содержащие хоть какую-то примесь инакомыслия, инквизиция начинала действовать как мощная карающая сила, которая нашла еще одно поле для своей деятельности: перед ней, созданной для борьбы с ересью иудействующих, была поставлена задача выявлять и уничтожать все возникавшие очаги любого отклонения от ортодоксии. Главными движениями, с которыми она сталкивалась, стали движение алюмбрадо (иллюминатов), эразмианство и лютеранство.

Первые доносы на алюмбрадо появились в 1519 г., но лишь в 1525 г. толедская инквизиция издала указ с целью подавить движение. Иллюминатство родилось в городах Кастилии, во дворцах аристократов (адмирала Кастилии в Медине-де-Риосеко, герцога Инфантадо в Гвадалахаре) и в домах богатых бюргеров, например лиценциата Бернальдино в Вальядолиде. Алюмбрадо настаивали на важности веры по сравнению с поступками, на свободе христианина в противовес всем внешним «путам» (будь то ритуалы, церемонии, культ святых, иконы и т. д.), на праве верующих свободно читать Библию, не прибегая к официальной интерпретации теологов. Во всех этих аспектах иллюминатство, похоже, полностью соответствовало религиозным устремлениям той эпохи. Труднее охарактеризовать его по сравнению с другими тенденциями духовных исканий. У него были точки соприкосновения с францисканской духовностью, но существовали и кардинальные расхождения. Имелись и черты сходства с эразмианством, которое в это время начинает распространяться в Испании, однако алюмбрадо разошлись с Эразмом[158] в вопросе о свободе воли. Наконец, иллюминатство нельзя смешивать и с лютеранством. Перед нами — самобытное движение, в котором можно выделить три аспекта: внутреннее христианство, отрицание участия человеческой воли в спасении души, антиинтеллектуализм. Да, иллюминатство было внутренним христианством, но таким, в котором сам Христос занимал второстепенное место, христианством без таинств, культа и церемоний. Все сводилось к тому, чтобы предать себя Богу; это доктрина самоотречения. Алюмбрадо стремились отказаться от всякой собственной воли и, следовательно, оказаться неспособными грешить. Любовь к Богу они ставили выше разума, считая, что к Богу нельзя прийти через понимание или знание, но только через любовь. Иллюминатство, по существу, — это форма мистицизма, которая получила достаточно широкое распространение в Испании XVI в.

В интеллектуальных и просвещенных кругах гораздо важнее было влияние Эразма Роттердамского, главные труды которого — «Разговоры запросто», «Оружие христианского воина» — были переведены на кастельяно в 1520—1530-е гг. Труды голландского гуманиста пользовались в это время почти официальной поддержкой: поклонниками его учения являлись канцлер Гаттинара, секретарь Карла V Алонсо де Вальдес, сам император, архиепископы Толедо и Севильи (причем последний одновременно был и генеральным инквизитором)[159]. Возникает даже впечатление, что в это время эразмианство могло превратиться в официальную доктрину Испании. Призыв к реформе Церкви по инициативе императора, внутреннее христианство, реформа клира — вот те темы, которые все чаще обсуждали в интеллектуальных кругах, прежде всего в недавно основанном университете в Алькала-де-Энарес, в котором культивировался гуманизм. Однако в других интеллектуальных кругах проявляют определенное беспокойство в отношении некоторых аспектов эразмианства и начинают подвергать цензуре все, что казалось подозрительным с точки зрения католической ортодоксии. В 1527 г. в Вальядолиде собираются настоятели основных монашеских орденов и теологи с целью обсудить произведения Эразма. Когда друзья гуманиста поняли, что вопреки их ожиданиям достичь официального одобрения будет не так просто, они предпочли приостановить заседания, пока не будет достигнута какая-то определенность. Враждебное кольцо вокруг испанских учеников Эразма постепенно сжималось. Процесс против секретаря архиепископа Толедо Хуана де Вергара стал еще одним шагом в кампании против испанских эразмианцев, он совпал с изменением политического климата в Европе и со смертью основных сторонников Эразма в высших правительственных сферах — Гаттинары, Вальдеса…[160] Начиная с 1535 г. эразмианство уже не пользовалось официальной поддержкой Короны; хотя им по-прежнему интересовались в кругах служителей Церкви и интеллектуалов, оно все сильнее подвергалось контролю и преследованиям со стороны инквизиции.

Наиболее важным очагом протестантизма в Испании была Севилья. Там действовала группа проповедников, связанных с капитулом собора, среди них выделялись Хуан Хиль (доктор Эгидий), Константино Понсе де ла Фуэнте и доктор Франсиско де Варгас. В 1549 г. Хуан Хиль был схвачен инквизицией, его обвинили в том, что он призывал к внутреннему христианству, предлагал собственное толкование Библии, насмехался над практиками народного благочестия и над церковными структурами. Все это, похоже, не слишком встревожило инквизиторов, которые в 1552 г. приговорили его лишь к легкому покаянию. Хиль умер в 1555 г., а спустя короткое время в Севилье обнаружили книги еретического содержания и одновременно возникли очаги протестантизма в Вальядолиде. Был возобновлен процесс против Хиля, выяснилось, что он был связан с братьями Касалья, протестантами, которых в конце концов задержали в Вальядолиде. Севильские тюрьмы были полны арестованными, но главным организаторам в 1557 г. удалось бежать за границу, среди них двенадцати монахам из иеронимитского монастыря Сан-Исидро-дель-Кампо близ Севильи: Сиприано де Валера, Антонио дель Корро, Касиодоро де Рейна и др. Почти всех их сожгли «в изображении»[161] на аутодафе 1562 г. — заключительном акте севильских репрессий.

Тем временем инквизиция уничтожила вальядолидские очаги протестантизма (аутодафе 1559 г.). После процессов в Севилье и Вальядолиде идеологическая обстановка в Испании кардинально изменилась. До этого времени власти не особенно прибегали к репрессиям, теперь же инквизиция и светские власти демонстрировали гораздо больше решимости, как это показали различные события, случившиеся в том же 1559 г.: генеральный инквизитор Вальдес издал Индекс запрещенных книг, гораздо более обширный, чем соответствующий римский индекс, и был задержан архиепископ Толедо Бартоломе Карранса, ставший жертвой тех глубоких изменений, которые в 1557–1559 гг. произошли в религиозной политике Испании. Его «Катехизис» вышел в свет в Антверпене в слишком неудачный для этого момент, инквизиция включила его в Индекс запрещенных книг, а автора посадили в тюрьму. Казалось подозрительным уже то, что, опубликовав свою книгу на народном языке, он сделал теологические споры общим достоянием. Нельзя сказать, что Карранса благоволил лютеранам, но он объяснял и обсуждал такие скользкие вопросы, как мысленная и словесная молитва, вера и добрые дела, чтение Библии… Последнее в особенности раздражало цензоров. Время споров прошло, теперь против любых врагов католической веры велась жестокая борьба, в которой не было места компромиссам. Архиепископа Карранса приговорили всего лишь к легкому наказанию, поскольку некоторые места «Катехизиса» содержали неосторожные формулировки, но это после того, как он провел в заключении 17 лет, сначала в Испании, потом в Риме.

Жесткая политика, проводившаяся с 1557 г., немного смягчилась с 1573 г., когда генеральным инквизитором стал кардинал Гаспар де Кирога. Хотя защита католической веры во всей ее чистоте занимала власти по-прежнему, конкретные угрозы не казались столь опасными. В Испании уже не существовало настоящей угрозы со стороны протестантизма. Ортодоксия восторжествовала, но было бы ошибочно полагать, что победа была достигнута только благодаря нетерпимости инквизиторов. В действительности ни протестантизм, ни эразмианство не нашли отклика в Испании, речь шла об иностранных влияниях, которые могли на время соблазнить представителей элитарных слоев, но не могли найти поддержки в народе.

Когда в 1545 г. в Тренто начались заседания церковного собора, было уже поздно. Протестанты отказались в нем участвовать. В этих условиях работа Тридентского собора во многом потеряла смысл: вне католицизма уже формировались протестантские Церкви, а собравшиеся в Тренто представляли только те страны, которые признавали власть римского понтифика. Собор ограничился тем, что подтвердил католические догмы в их основных аспектах и реформировал лишь наиболее очевидные пороки Церкви. В то же время были приняты различные постановления, направленные на поднятие культурного и морального уровня низшего клира; особое внимание уделялось его образованию, которое теперь получали в специализированных коллегиях — семинариях, существовавших в каждом диоцезе. Священники, подготовленные таким образом, могли эффективно заниматься религиозным наставлением верующих посредством обучения детей. Основные аспекты догматики кратко излагались в катехизисах. Согласно указу Филиппа II (1564) постановления собора на территории испанских королевств получили силу закона. Честно говоря, главные решения собора не содержали ничего особо нового для Испании. С самого начала XVI в. реформаторские тенденции проявлялись постоянно, в том числе до революционного выступления Мартина Лютера, и, несмотря на разного рода препятствия и подозрения, все время нарастали, поскольку были вызваны попытками интеллектуального и духовного обновления, которые и порождали новые проявления инакомыслия. Следует особенно отметить три аспекта: реформа религиозных орденов, начатая при поддержке кардинала Сиснероса, создание Общества Иисуса (ордена иезуитов) и испанский мистицизм, представленный прежде всего деятельностью и сочинениями св. Тересы де Хесус[162].

Сиснерос начал с поддержки реформаторских тенденций, которые существовали в его собственном ордене францисканцев. Стали уделять больше внимания специфически духовным проблемам, таким как молитва и созерцание. Более важны начинания кардинала с целью поднять культурный уровень клира. С такими устремлениями связано и основание университета в Алькала-де-Энарес, где новые гуманистические тенденции и приемы критики получили широкое признание. Не случайно именно там было подготовлено новое издание Ветхого и Нового Завета с параллельными текстами на разных языках («Biblia políglota o complutense» — «Комплутенская полиглота»). Тем инициативам, которые под руководством Сиснероса осуществлялись в ордене францисканцев и в Алькала, соответствовали реформы у доминиканцев и в университетских центрах Саламанки и Вальядолида. Решающая роль принадлежала Франсиско де Витория. Он сумел переработать и обновить томизм[163], что позволило ему найти ответы на самые злободневные вопросы своего времени (Конкиста и колонизация Америки, отношения между светской и духовной властью и т. д.). Благодаря Витории схоластике в Испании удалось, не отказываясь от своей сути, воспринять лучшие достижения гуманизма[164].

В 1540 г. папа Павел III утвердил устав ордена иезуитов, который сравнительно незадолго до этого основал Игнатий Лойола. Новый религиозный орден имел выраженные миссионерские цели и задумывался как воинство, находящееся на службе у Церкви и веры. Для тех, кто хотел вступить в него, требовалась серьезная интеллектуальная и духовная подготовка, основанная на «Духовных упражнениях» самого Лойолы. Помимо трех классических обетов — нестяжания, целомудрия и послушания, — иезуиты принимали еще один: обет повиновения римскому понтифику.

Общество Иисуса быстро распространило свою деятельность в Испании, Португалии, Италии, Германии, а также в Америке и на Востоке. Иезуиты в своих коллегиях заметно обновили систему образования, что оказало существенное влияние и на историю последующих столетий.

Реформированы были и другие религиозные ордена, в том числе орден кармелиток, глубокие преобразования в котором осуществляла начиная с 1562 г. св. Тереса де Хесус, которая, однако, еще более важна как духовный писатель. В ее сочинениях и в трудах ее соратника св. Хуана де ла Крус[165] сконцентрировались столь притягательные для испанцев XVI в. черты мистики, при этом очищенные от подозрительной склонности к инакомыслию.

В сочинениях св. Тересы описывается ее путь, от первого призвания к внутренней жизни до мистического брака с Богом. Рассказ изобилует символами (замок, сад, вода…), цель которых — донести до читателя, хотя бы в первом приближении, идею, которую по определению невозможно выразить словами. Наиболее известный из этих символов — сравнение души с замком, врата которого — молитва. Он имеет разные чертоги. В первых из них душа очищается посредством аскезы, затем следуют такие ступени, как сосредоточенная молитва самоуглубления и молитва тишины. Пятая обитель представляет молитву единения; наконец, душа постепенно переходит от обручения к бракосочетанию, в ходе которого полностью сливается с Богом, отныне составляя с ним единое целое.

Св. Хуан де ла Крус рассуждал сходным образом. Его опыты созерцания послужили причиной создания произведений двух видов: песней («Темная ночь», «Духовная песнь», «Пламя живой любви») и прозаических трактатов, которые представляли собой своего рода комментарии к поэзии. В его трактатах также говорится о пути души в поисках Бога. В обобщенном виде этот путь символизирует ночь: прежде чем соединиться с Богом, душа должна пройти через испытание ночью, ночным бдением и ночным покоем чувств и разума. Душа должна научиться подавлять свою чувственность, волю, понимание, отбросив всякое представление о Боге, которое могло бы сформироваться, о потаенном Господе, который наносит тем, кого любит, рану, и эту рану только Он может излечить. Душа, раненная таким образом, пускается в странствия в поисках Бога и находит его лишь в конце долгого и трудного пути, высвободившись из всех пут, которые привязывают ее к чувственному миру. «Когда же сочетаются духовным браком Бог и душа, станут два естества едины в духе и любви Господней» («Духовная песнь»).

В контексте испанской истории того времени можно оценить то равновесие, к которому пришли главные учителя испанской мистики. Мы видим, как в творчестве св. Тересы и св. Хуана де ла Крус воплощается равновесие между противоборствующими тенденциями, которые не только представляют интерес в рамках религиозного опыта, но и важны для понимания культуры в целом: с одной стороны, подчинить чувственность дисциплине, чтобы не поддаться тому, что является всего лишь мимолетным и неясным пристрастием; создать интеллектуальную технику, которая позволяет выйти за пределы различных состояний, не потерявшись в смутных сферах эмоциональной жизни; контролировать вдохновение анализом; руководствоваться методом вместо того, чтобы полагаться на инстинкт; примирить личный опыт и коллективную жизнь. Этот высший синтез совершается в нужное время. Культура и общество стремятся к тому, чтобы совпасть. Наступает определенная гармония между культурными и социальными требованиями того времени: покончено с брожением, с немного анархичными поисками новых духовных путей, которые характерны для первой половины XVI в.; все это подчинено духовной дисциплине. Речь идет о триумфе обновленной схоластики, сумевшей усвоить наиболее важные уроки гуманизма. С другой же стороны — потребности сильного государства с явным преобладанием королевской власти, но с сеньориальным давлением, которое нельзя недооценивать. Само Возрождение здесь скорее сеньориальное, чем бюргерское. Не будем забывать, что речь идет о сословном обществе, обществе привилегий, обществе неравенства, в котором одним надлежит властвовать, другим — повиноваться. И осуществлять власть, как и провозглашать истину, должны те, на ком лежит соответствующая обязанность и кто обладает такой привилегией. В конечном счете все это соответствует стремлению Тридентского собора к новому упорядочению католической догматики и желанию Филиппа II подчинить более жесткой дисциплине тенденции часто неконтролируемые, желанию примирить индивидуальные стремления к подлинной личной жизни с требованиями общества, стремившегося обрести внутреннее единство. Расплатой за это были маргинализация меньшинств (конверсо, морисков) и догматизм, который, поощряя внешние проявления религиозности, в конце концов отрицательно повлияет на развитие испанской мысли…

По словам Грегорио Мараньона[167], «из пяти правителей династии Габсбургов Карл V вызывает энтузиазм, Филипп II — уважение, Филипп III — равнодушие, Филипп IV — симпатию, Карл II — жалость». Династия, которая начинала править с таким блеском и такими надеждами, медленно двигалась к вырождению в течение более чем столетия, от смерти Филиппа II (1598) до кончины злосчастного Карла II (1700). Сохранялось стремление играть первостепенную роль в мировой политике, но не было для этого средств. Единый христианский мир, т. е. совокупность народов, объединенных приверженностью к одной и той же вере, распался еще в XVI в. в результате Реформации, но в XVII в. возникает новая унифицирующая идея, идея Европы и европейской цивилизации, основанной на секуляризации сознания и принятии других ценностей, таких как опора на разум, науку, технику — средства, которые позволили бы достичь сосуществования между нациями и людьми. Это идеи терпимости, счастья, материального и нравственного прогресса, объединенные в концепцию «цивилизации», которая в конце концов возобладает в XVIII в. Черты нового времени, в том числе новое европейское равновесие, идеологическая перестройка на основе ценностей, которые уже слабо связаны с религиозными идеалами, постепенно восторжествовали — без участия Испании и вопреки ее воле.

Все это, разумеется, нуждается в соответствующих оговорках: упадок не был ни внезапным, ни полным и проявлялся везде по-разному. К тому же регресс характерен для всей средиземноморской Европы этого времени. Центр тяжести политического и экономического могущества, науки и культуры медленно смещается с юга на север и с востока на запад. Атлантика и Северное море начинают преобладать над Средиземноморьем. Испания, а также Италия и Османская империя теряют свои позиции и отходят на второй или третий план. XVI век стал для Средиземноморья последним веком гегемонии. Начиная с XVII в. в фокусе культурного, научного, политического и экономического развития будут почти исключительно Атлантика и Север. Можно ли считать это триумфом протестантских государств над католическими? Речь здесь не только о различиях между протестантизмом и католицизмом, поскольку страны ислама начиная с XVII в. пережили такое же отставание и такую же стагнацию.

Начиная со смерти Филиппа II в Испании существовало представление о том, что государство пришло в упадок и во многом утратило то могущество, которое приобрело во времена двух первых Габсбургов. Всё это резюмировалось в одном слове: деградация, или, если угодно, упадок. Испания эпохи Оливареса[168]страдала от сознания собственной ущербности, ее неотступно преследовала мысль о необходимости как можно быстрее осуществить неотложные преобразования. Эти представления современников отражены во множестве свидетельств. Ограничимся двумя цитатами: фразой «Эта монархия быстро идет к своей гибели» графа Гондомара в 1619 г. и фразой «Эта монархия опускается все ниже» из «Сообщений» Херонимо де Баррионуэво[169]. Попыткой найти ответ на вызовы времени и предложить рецепты для лечения болезней, которые терзали страну, было направление общественной мысли, именовавшееся арбитризмом[170]. Арбитристы считали, что Испания больна: колоссальный государственный долг; приток иностранных товаров, ударивший по производственной сфере; крестьянство, переобремененное налогами и чудовищно быстро нищавшее; сокращение численности населения — все это вызывало тревогу. Чтобы исправить положение, арбитристы предлагали свои средства, от абсурдных до очень толковых: сократить государственный долг и государственные расходы, уменьшить налоговое бремя, поощрять демографический рост, вводить технологические усовершенствования и стимулировать производство…

Идет ли речь об упадке Испании или же Кастилии? Главную тяжесть имперской политики всегда несла на себе Кастилия. Остальным королевствам и сеньориям, защищенным своими фуэро, более-менее удавалось держаться в стороне от идеологических и военных конфликтов. Такова причина деградации Кастилии после смерти Филиппа II. Непрекращавшиеся войны и постоянно растущие налоги исчерпали возможности страны. Череда эпидемий чумы и других болезней разрушила демографическое равновесие; остановился рост производства. При этом истощена оказалась Кастилия, в то время как периферийные области в целом держались на плаву. Кастилия перестала быть экономическим центром и источником людских резервов, каковыми она являлась с середины XV в. Так что в XVII в. в упадок приходили прежде всего Кастилия и те ценности, с которыми она отождествлялась.

Испания являлась не единственной страной, столкнувшейся в XVII в. с огромными трудностями. В середине столетия по всей Европе происходят масштабные эпидемии, вместе с которыми приходит голод, увеличиваются государственные расходы, вызванные войнами и чрезмерной роскошью королевских дворов; непомерно растут налоги и государственный долг; наблюдается упадок производства и торговли. Положение Испании в данном случае — лишь одно из проявлений «всеобщего кризиса XVII века». И даже в этом контексте не стоит преувеличивать масштабы ее упадка; собственно говоря, это не был настоящий упадок, а скорее некое нарушение равновесия. Демографический и экономический спад не был единообразным: так, Кантабрия частично избежала провала благодаря широкому внедрению кукурузы, хотя из-за роста численности населения это не привело к повышению уровня жизни. Спад в XVII в. наблюдался именно в центральной части Пиренейского полуострова, являвшейся по крайней мере с середины XV в. основой королевства: это земли между Бургосом и Толедо, плотно заселенные, достаточно урбанизированные и отличавшиеся динамизмом развития… В эпоху «младших Габсбургов» на этих территориях все более сокращается население, особенно в городах Старой Кастилии и Эстремадуры. Периферийные районы, напротив, не только не приходят в упадок, но там начинает прослеживаться заметная тенденция к росту. Это — Кантабрия, Каталония, Валенсия (и в целом средиземноморское побережье), Андалусия…

Упадок развивался постепенно. Сначала рухнули экономика и денежное обращение, причем на порчу монеты повлияли и регулярные махинации властей. В 1640 г. в результате восстаний в Португалии и Каталонии, а также мятежей в Андалусии распалось хрупкое единство стран Пиренейского полуострова, которого ранее удалось достичь (хотя скорее теоретически) Испанской монархии. Поражение при Рокруа в 1643 г. ознаменовало конец эпохи военного превосходства Испании в Европе, начавшейся во времена Великого капитана. Вестфальский мир 1648 г. обозначил окончательный крах идеологии, на которой была основана политика Испании начиная с правления Карла V; устанавливаются основы нового европейского равновесия, и в нем Испании отведена уже второстепенная роль. История самой династии, символизировавшей эту череду бедствий, заканчивается грубым фарсом: европейские державы маневрируют в ожидании удобного момента, чтобы поделить между собой испанские владения.

Как бы то ни было, в XVII в. кризис в Испании имел место, и кризис тяжелейший, особенно в том, что касалось экономики и денежного обращения. Чтобы покрывать растущие расходы, казне пришлось в огромных количествах чеканить монету из вельона (веллона), которая использовалась главным образом на внутреннем рынке. Сначала стали понижать долю серебра в монете, увеличивая долю меди (так называемая «кальдерилья»); затем в 1599 г. было принято решение о чеканке вельона из одной лишь меди, но и его в 1603 г. вернули на монетные дворы, чтобы перечеканить, удвоив номинал. В 1617 г. эта чеканка возобновилась и окончательно прекратилась только в 1626 г., когда Кастилию уже наводнила обесцененная монета. Подсчитано, что в Кастилии приблизительно в 1640 г. медные деньги составляли 92 % всех монет, которые находились в обращении; в 1660–1680 гг. их будет чуть меньше 95 %. Инфляция такого масштаба неизбежно должна была иметь драматические последствия для экономики. Необходимую реформу осуществили в правление Карла II, всего лишь за 20 лет до воцарения новой династии. Государственные деятели, сначала герцог Мединасели, затем граф Оропеса[171], были убеждены, что экономическое восстановление Испании являлось необходимым условием ее политического восстановления. Отсюда реформы по радикальной девальвации монеты, которые осуществлялись начиная с 1680-х гг. Это были самые суровые меры, которые вызвали огромные трудности для значительной части населения, но они в конце концов привели к ожидаемым позитивным результатам: налоги снизились на 15 %, больше половины хуро были изъяты из обращения, а процент по оставшимся сократился до 4 %.

В целом именно с 1680-х гг. закладывались основы реформ Бурбонов XVIII в. Их истоки восходят ко времени Карла II — оттуда берет начало испанское Просвещение первой половины XVIII в., с такими представителями, как Фейхоо и Майанс[172], т. е. Просвещение еще до эпохи Карла III. Конец XVII в., каким бы печальным он ни являлся, — время не только ясновидящих монахинь и «околдованного короля». Это и время деятельности так называемых «новаторов», дискуссий вокруг новой науки, основанной на эмпиризме, вокруг достижений естествознания и исторической критики[173].

Наиболее очевидным последствием смерти Филиппа II стало явное снижение личной роли монархов в делах управления и тенденция к передаче значительной части королевских полномочий фаворитам-валидо (valido)[174]. Филипп III полагался на дона Франсиско де Сандоваль-и-Рохас, герцога Лерму[175]. В 1618 г. тот утратил доверие короля и был заменен на своего собственного сына герцога Уседу, который оставался валидо до смерти короля в 1621 г. Новый государь Филипп IV вступил на трон, когда ему было всего 16 лет. Исполнять функции советника и руководить делами управления был назначен дон Гаспар де Гусман, граф Оливарес, вскоре ставший герцогом Санлукар ла Майор, поэтому его называли графом-герцогом.

Возвышение Лермы обозначило радикальный поворот по сравнению с предшествующими методами управления Испанской монархией. Как и в XVI в., им занимались советы, но возникла тенденция создавать временные комитеты-хунты, которые учреждались для решения тех или иных проблем. Во времена графа-герцога действовали уже многочисленные хунты такого рода: Исполнительная, по делам военно-морского флота, уплате медиааннаты[176], гербовому сбору, денежным пожертвованиям в казну, налогу «миллионы», делам береговой охраны и борьбы с контрабандой, Соляная, Президиев[177], по делам рудников, делам поселенцев, по вопросам правомочности должностных лиц, по делам дворцового благоустройства и лесного хозяйства, по вопросам поддержания чистоты в столице, Квартирмейстерская, по делопроизводству… Обращает на себя внимание многочисленность хунт, предназначенных для рассмотрения финансовых проблем. Все это имеет простое объяснение: казна тратила больше, чем получала, и постоянно была озабочена тем, как устранить дефицит бюджета. Внешняя политика по-прежнему требовала существенных расходов. В правление Филиппа III военные кампании на время прекратились, но в 1620-е гг. Испания вновь оказалась вовлечена в ряд конфликтов, которые стали логическим следствием направлений в политике, возникших еще в предшествующем столетии: борьба за Нидерланды, союзные отношения с австрийской ветвью Габсбургов, претензии на гегемонию.

Оливарес управлял Испанией более двадцати лет до 1643 г., и власть его была почти авторитарной. Графу-герцогу не нравилось, когда его именовали валидо, он предпочитал звание министра[178]. С самого начала его целью как политика было восстановить репутацию испанского монарха, унифицировать управление подвластными территориями и оздоровить экономику Кастилии — «главы монархии». Речь шла прежде всего о том, чтобы сохранять гегемонию Испании в Европе, поддерживая при этом тесную династическую солидарность между мадридскими и венскими Габсбургами. Именно для сохранения репутации Испании Оливарес в 1621 г. возобновил войну с Соединенными провинциями Нидерландов, лишь только истек срок Двенадцатилетнего перемирия, подписанного в 1609 г. Чтобы достичь своих целей, Оливарес пытался унифицировать Испанскую монархию, покончив с фуэро ее отдельных составных частей, что вызвало вооруженные восстания каталонцев и португальцев. Что же касается экономических и социальных реформ — оздоровления монетного обращения, освобождения государственных финансов из цепких лап иностранных банкиров, особенно генуэзцев, развития производства и торговли, то они столкнулись с оппозицией дворянства — при отсутствии возможности или желания получить поддержку кортесов и стоявших за ними средних городских слоев. Несмотря на свои провалы, Оливарес, несомненно, был выдающимся государственным деятелем, достойным соперником Ришельё, который в те же годы управлял политикой Франции. Однако Ришельё управлял стремительно развивавшимся королевством, в то время как Испания, которой довелось править Оливаресу, уже была не могущественной и динамично развивавшейся державой времен Карла V и Филиппа II, а страной, разоренной непомерными политическими усилиями, истощавшими ее в течение более чем столетия.

Для пополнения казны использовались самые разные способы, например продажа сеньорий и должностей, к которой Корона прибегала в гораздо большей степени, чем раньше, а также пожалование привилегии иметь право голоса в кортесах, которое она предоставляла некоторым городам и территориям в обмен на существенные денежные суммы. Галисия, никогда не имевшая представительства в кортесах, приобрела его в 1623 г. за 100 тыс. дукатов: Сантьяго, Бетансос, Ла-Корунья и Луго получили право по очереди посылать в кортесы своих депутатов. Позже такое право получили Паленсия и Эстремадура. Все это являлось еще одним симптомом тяжелого кризиса, переживавшегося Испанией, и особенно Кастилией. Масштабные эпидемии чумы в 15961602 гг., за которыми в течение столетия последовали другие, не менее смертоносные (1647–1652, 1677–1686), имели драматичные последствия для демографии, так что население уже не достигло прежнего уровня. Политические писатели той эпохи — в 1600 г. Мартин Гонсалес де Сельориго в своем «Мемориале», в 1619 г. Санчо де Монкада в «Политическом восстановлении Испании» и приблизительно в 1645 г. Франсиско Мартинес де Мата — подчеркивали важность проблемы обезлюдения и говорили о необходимости ее срочного решения. Сокращение населения было одновременно причиной и следствием всеобщего кризиса. Поля часто оставались не возделаны, в то время как население в поисках лучшей участи уходило в города, укрывалось во дворцах сеньоров или за стенами монастырей, если не пополняло армию бродяг и нищих. Паразитические и непроизводительные слои населения существенно выросли в численности: это и дворяне, и клир, и всякого рода бродяги и пикаро[179]. Мужские и женские монастыри стали убежищем для сотен лиц, обретавших тем самым простое средство к существованию. Такое распространение церковного целибата[180] называли одной из причин демографического спада. Однако в действительности все обстояло сложнее. Искать защиты в монастырях многих заставляли нищета и безработица; застой производства и демографический упадок усиливались.

В этой атмосфере кризиса выделяется фигура арбитриста, одновременно и свидетеля упадка, и сторонника реформ. Арбитристы подвергались суровой критике в литературе того времени: Сервантес, Кеведо, Велес де Гевара[181] видели в них людей едва ли не сумасшедших, которые пытались указать слишком простые и легко выполнимые средства, чтобы избавить королевство от бед и пополнить казну. Однако не все они были круглыми дураками — например, одним из их предложений было использовать гербовую бумагу. Комичность образа не должна заслонять тот факт, что арбитризм представлял собой первую известную форму экономической литературы. Мартин Гонсалес де Сельориго, Санчо де Монкада, Мигель Каха де Леруэла, Франсиско Мартинес де Мата, Лопе де Деса, Педро Фернандес Наваррете в своих трудах предлагали очень ясные описания тех бед, от которых страдала Испания, и их наблюдения заслуживают самого пристального внимания. Арбитристы, современники упадка, сумели проанализировать различные его аспекты, но оказались неспособны бороться с ним.

Кризис 1640-х годов — революция в Каталонии, восстановление независимости Португалии, сепаратизм в Андалусии, — едва не погубивший Испанскую монархию, являлся прямым следствием войн, в которые была вовлечена Испания и которые она уже не могла вести из-за нехватки людей и денег.

Правление Филиппа III было относительно мирным временем. Когда умер Филипп II, еще продолжалась война в Нидерландах, управление которыми вверили эрцгерцогу Альбрехту и его жене Исабели Кларе Эухении; теоретически Католический король отказался от своих прав в пользу дочери[182]. Испанские войска потерпели ряд поражений, самым известным из которых было сражение при Ньивпорте в июле 1600 г. Хотя терции[183] под командованием Амбросио де Спинола[184] в 1604 г. заняли Остенде, это была последняя победа, достигнутая в Нидерландах в правление Филиппа III. Войска, которым платили плохо и нерегулярно, не раз поднимали мятежи, тем самым делая невозможными серьезные попытки правителей Нидерландов восстановить власть над утраченными территориями. Голландские провинции Севера фактически были независимыми. Обе стороны устали от войны и жаждали мира, который бы позволил им по крайней мере восстановить свои силы. В этих условиях начались переговоры, закончившиеся в 1609 г. подписанием перемирия сроком на 12 лет. В Италии министры Филиппа III могли рассчитывать на усилия представителей Короны по поддержанию испанской гегемонии. Проблемы возникли только в связи с пресловутым «венецианским заговором» 1618 г., и в самом деле очень загадочным, хотя и не вовсе невероятным: герцога Осуну обвинили в том, что он организовал заговор с целью разрушить морское могущество Венеции и отодвинуть ее на вторые роли[185].

На смену своего рода апатии, которая характеризовала испанскую внешнюю политику в течение первых двух десятилетий XVII в., с 1620-х гг. пришло активное вмешательство в европейские дела. Такая трансформация объясняется разными причинами: новой внешнеполитической конъюнктурой, вызванной началом в Центральной Европе Тридцатилетней войны, и стремлением Оливареса противостоять тому, чему, как он считал, Испания обязана противостоять. Новый поворот в испанской политике стал особенно заметен с возобновлением войны в Нидерландах. Срок Двенадцатилетнего перемирия истек в 1621 г., и оно не было продлено. Самым важным эпизодом этой войны стало взятие Бреды в 1625 г. войсками Спинолы после десятимесячной осады, которое Веласкес обессмертил на своем знаменитом полотне[186]. Однако затем военные действия продолжались с переменным успехом, так что Испания не могла окончательно решить дело в свою пользу. Более того, смерть инфанты Исабели Клары Эухении (1633), не оставившей наследников, привела к тому, что фламандские провинции вновь были присоединены к Католической монархии, которая тем самым оказалась в полной мере вовлечена в военные операции. В 1634 г. Филипп IV назначил губернатором Нидерландов своего брата кардинала-инфанта дона Фернандо, являвшегося до этого губернатором Милана. Направляясь с сильным войском к месту своего назначения, тот в сентябре 1634 г. нанес при Нёрдлингене тяжелое поражение шведам и их союзникам, протестантским князьям Германии. Прибыв в Нидерланды, кардинал-инфант сдержал голландцев и предпринял наступление против Франции. Его войска дошли до Корби, где разбили неприятеля (1636); в течение нескольких дней существовала угроза Парижу, но затем из-за недостатка ресурсов испанцам пришлось уйти.

Важнейшей проблемой для Испании был контроль над путями для переброски войск между Ломбардией и Нидерландами. Вальтеллина[187], расположенная на севере Италии, была с этой точки зрения важнейшим стратегическим пунктом, поскольку являлась связующим звеном между итальянскими владениями Испанской монархии и немецкими феодами Габсбургов. Испания заняла Вальтеллину, а вскоре после этого Спинола расположил испанские гарнизоны в Рейнском Пфальце[188]. Так воплотилось сотрудничество между двумя ветвями Габсбургов, которые решили действовать совместно, чтобы восстановить католицизм и сохранить влияние Испании на европейские дела. Но военные действия Испании, занявшей Вальтеллину и Рейнский Пфальц, не могли оставить равнодушной Францию, оказавшуюся со всех сторон окруженной владениями Габсбургов. Ришельё, первый министр Франции, официально вступил в войну в 1635 г., но фактически военные действия между двумя странами начались за много лет до этого. Как бы то ни было, Испания оказалась вовлечена в ряд конфликтов и вынуждена содержать армии в самых разных местах, для чего требовалось все больше солдат и денег. Чтобы раздобыть то и другое, Оливарес в области внутренней политики выдвинул смелый план испанской интеграции, однако попытка осуществить его закончилась почти полной катастрофой.

«По сути дела, Испания состоит из трех Корон: Кастилии, Арагона и Португалии», — писал Кеведо в трактате «Защита Испании» (1609). Эти три Короны никогда не составляли единого целого; несмотря на династический союз с остальными, каждая сохраняла собственный облик. Из трех Корон именно Кастилия составляла главную опору внешней политики Испанской монархии. Однако в XVII в. Кастилия была уже не той, что при Карле V и Филиппе II; после столетия почти непрерывных войн она была истощена и обессилена. Ее население стремительно сокращалось, экономика переживала спад, флоты из Индий, доставлявшие в Испанию серебро, часто прибывали слишком поздно, и было его уже не так много, как раньше. По сравнению с Кастилией Короны Арагона и Португалии в большей мере сохраняли свою внутреннюю автономию, защищенную их законами и фуэро, которые существенно ограничивали власть короля.

Таковы были условия, в которых приходилось действовать Оливаресу: для осуществления своей гегемонистской политики он располагал истощенной Кастилией и необремененными остальными провинциями, которые укрывались за щитом своих привилегий, чтобы не участвовать в общих расходах. Идея задуманного Оливаресом Военного союза (Uniôn de Armas) заключалась в том, чтобы распределить груз имперской политики более равномерно, в соответствии с возможностями каждой провинции, ее населением и богатством. В этом Оливарес столкнулся с мощным препятствием, которое мешало ему действовать по своему усмотрению, — автономией провинций, и ему необходимо было преодолеть это препятствие и достичь более эффективной интеграции. Имперская политика Оливареса требовала от него глубоких структурных изменений в монархии, институты которой уже не соответствовали обстоятельствам. Оливарес думал распространить законы Кастилии на весь Пиренейский полуостров; в качестве компенсации предполагалось открыть доступ к политическим, административным и военным должностям всем подданным короля, покончив с кастильской исключительностью. Короче говоря, речь шла о том, чтобы сплавить разные части, из которых состояла Испанская монархия, в единое и сплоченное государство, отказавшись от различий, которые теперь считались архаичными. Такой позиции не откажешь в логике и основательности, но она имела и серьезные недостатки. Во-первых, эта идея подчиняла общим законам, т. е. законам Кастилии, королевства и сеньории, которые вот уже полтора столетия пользовались почти полной автономией; такие перемены оказались слишком резкими, чтобы их могли принять без сопротивления. Во-вторых, предложение создать единое и консолидированное государство поступило слишком поздно: некастильским провинциям предлагалось участвовать в политике, которая уже пустила ко дну Кастилию, тогда как доли в выгодах и престиже, когда эта политика приносила их кастильцам (если вообще приносила), им не выделили.

Военный союз был официально предложен на кортесах государств Арагонской Короны, которые собрались в 1626 г. Два королевства, Арагон и Валенсия, хотя и не проявили энтузиазма, когда им предложили участвовать в формировании общего войска, но в конце концов пошли на жертвы и согласились на субсидии для содержания определенного числа солдат в течение пятнадцати лет. Но когда король открыл кортесы Каталонии, тон обсуждения изменился. Депутаты наотрез отказались менять традиционный порядок, который должен был соблюдаться на сессиях: сначала следовало удовлетворить жалобы, которые Принципат мог выдвинуть против королевских должностных лиц, а уже потом рассматривать предложения государя и его просьбы о субсидиях. В этих спорах прошла большая часть заседаний кортесов 1626 г. Оливарес с нетерпением ждал, когда можно будет перейти к тому, что его на самом деле интересовало, — к Военному союзу, а депутаты откладывали этот вопрос, взамен же высказывали свои жалобы и говорили о юридических процедурах. В конце концов, король, утомленный и раздраженный такими трудностями и проволочками, уехал из Барселоны, не закрыв заседания кортесов, которые оказались временно приостановлены. С этого времени трения между Оливаресом и каталонцами только возрастали.

В мае 1632 г. Филипп IV вновь прибыл в Барселону, и кортесы, прерванные в 1626 г., возобновили свою работу, но и в этот раз Оливарес не смог достичь того, чего хотел. Заседания кортесов вновь были прерваны.

В 1635 г. произошло давно ожидаемое событие: Франция официально объявила войну. С этого момента Оливарес был преисполнен решимости преодолеть сопротивление Принципата, поскольку еще больше нуждался в людях и деньгах, тем более что Каталония, в силу своего пограничного положения, могла стать театром военных действий. Он думал сконцентрировать в Каталонии сорокатысячное войско, чтобы оттуда атаковать Францию и таким образом уменьшить вражеское давление на Нидерланды. Каталонцы же ни в коем случае не желали служить королю за пределами своей территории и на каждом шагу ссылались на свои Установления[189]. Оливарес в ответ возражал, что речь идет о защите границ Испании и самого Принципата. В 1638 г. происходят выборы в Депутацию Каталонии; по жребию оказались избраны каноник из Уржеля Пау Кларис и Франсеск де Тамарит — оба убежденные сторонники каталонских традиций, законов и привилегий. Между тем военные действия становились все интенсивнее. Французы атаковали Фуэнтеррабию, и вся Испания напряженно следила за ее судьбой. При этом Арагон и Валенсия участвовали в организации военных действий, а Каталония — нет. Такое положение вызвало гнев Оливареса. Более того, когда были приняты экономические меры против Франции и запрещена любая торговля с ней, власти Принципата не последовали запретам.

Но больше всего проблем возникло с присутствием в Каталонии испанских войск. Эти войска, состоявшие из испанских и иностранных наемников, довольно бесцеремонно вели себя в местах, через которые проходили или в которых были расквартированы. Повсюду возникали конфликты из-за грабежей, вымогательств и всякого рода злоупотреблений. Во главе протестов и сопротивления Мадриду встала Депутация. К ней присоединилась Барселона. Так образовался своего рода национальный союз против Оливареса и кастильцев. В 1639 г. французы взяли крепость Сальсес[190]. Потребовались еще солдаты и деньги, Депутация дала их неохотно. В Мадриде граф-герцог был по горло сыт каталонцами. «Если Установления мешают нам, — восклицал он, — то к дьяволу Установления!» Чтобы покончить с сопротивлением Каталонии, Оливарес решил применить силу. Депутат Тамарит был взят под стражу. Участились стычки между солдатами и крестьянами, самые ожесточенные — вокруг Жироны. Вице-король Санта Колома при поддержке Оливареса решился на репрессии против тех селений, в которых солдаты встречали сопротивление; некоторые из них были разграблены и сожжены. Крестьяне устали от солдатских поборов, голода и прочих бедствий; в результате последовало всеобщее восстание в окрестностях Жироны. Восставшие подошли к воротам Барселоны. 7 июня 1640 г. в праздник Тела Христова (Корпус Кристи) восставшие, смешавшись со жнецами, которые собрались, чтобы наняться на работу, вступили в Барселону; стычки переросли во всеобщий мятеж. Повстанцы издевались над королевскими должностными лицами и над кастильцами; сам вице-король попытался спастись бегством, но было уже поздно — его убили. Восставшие овладели Барселоной.

Эти волнения поставили перед зажиточными и правящими слоями Принципата тяжелую проблему. Они опасались анархии, но также и того, что если сами попытаются положить конец бесчинствам мятежников, те после издевательств над кастильцами и королевскими должностными лицами повернутся против указанных слоев, объявив их «изменниками» делу Каталонии. Поэтому они отказались сотрудничать с новым вице-королем герцогом Кардоной, чтобы найти приемлемый компромисс. Они предпочитали оказаться во главе восстания, чтобы направить его ход в удобное для себя русло. Так начался новый этап каталонской революции, носивший более выраженный политический характер. В целом характер событий был двойственным: сначала социальная революция, революция бедняков, неприкаянных и безработных; затем политическая революция, возглавленная Депутацией, целью которой было разрешить долгую тяжбу с кастильским правительством. Обязанности управления Принципатом взяла на себя Жунта в составе тридцати шести членов. Оливарес, который к тому времени уже не пользовался в Каталонии никаким доверием, начал военные действия, чтобы восстановить там власть короля. Кастильское войско продвигалось со стороны Тортосы и в декабре 1640 г. заняло Таррагону. В поисках помощи против него каталонцы обратились к французам, которые, естественно, увидели в этом возможность воспользоваться ситуацией, чтобы нанести Испании решительный удар. Сначала предполагалось превратить Каталонию в независимую республику под защитой Франции, но такой вариант выглядел неосуществимым. Оставался единственный выход: предложить Принципат королю Франции, который обещал соблюдать Установления и местные законы.

В результате Каталония лишь сменила сеньора, причем новый сеньор вел себя по отношению к местным жителям не лучше предыдущего. Французы заняли основные крепости Принципата и вели себя точно так же, как и кастильские солдаты до 1640 г.; соблюдение Установлений их тоже не слишком заботило. Политически и экономически Каталония превращалась во французскую колонию. К этому разочарованию следует добавить разрушения, которые война принесла в села и города, а также ужасные эпидемии, которые обрушились на страну в 1650–1654 гг. Все это наконец убедило каталонцев, что у них нет шансов достичь своих целей. В октябре 1652 г. Барселона капитулировала перед Филиппом IV. Он пожаловал амнистию всем участникам событий после 1640 г. и обещал уважать законы и привилегии Принципата. Все вернулось к статус-кво. Мир с Францией был подписан только в 1659 г. и был достаточно тяжелым для Принципата, поскольку по Пиренейскому договору Руссильон и Серданья окончательно перешли к Франции. Одна из статей трактата в перспективе оказалась чрезвычайно важной: речь шла о брачном союзе короля Франции Людовика XIV и инфанты Марии Терезии, дочери Филиппа IV. Эта статья и приведет в будущем к смене династии после смерти Карла II[191].

Каталонская революция не была единственным на Пиренейском полуострове ответом на проект Военного союза. В Португалии сопротивление тоже привело к мятежу, в результате которого была восстановлена независимость королевства. Уния с Кастилией не пользовалась поддержкой населения. Ко времени ее начала (1580) Португалия как независимое государство и центр колониальной империи, которая приносила огромные экономические выгоды, имела уже очень долгую историю. В соответствии с традициями Габсбургов в организации управления страной ничего не изменилось, по крайней мере до эпохи Оливареса. Стремление графа-герцога унифицировать монархию вплоть до полной «кастилизации» всего Пиренейского полуострова означало соответствующее усиление фискального гнета. Против налогового и военного давления со стороны Оливареса, который требовал для своей европейской политики все больше денег и солдат, вспыхнули волнения в Порту (1628) и Сантарене (1629), а затем народное восстание в Эворе (1637). С другой стороны, высшие слои (знать, клир, городская верхушка) выражали недовольство тем, что враги Испании угрожали и наносили ущерб заморским владениям Португалии. В Бразилии прочно утвердились голландцы, занявшие в 1630 г. города Олинда и Ресифи[192]. Ничего удивительного, что в таких условиях Португалия мечтала о возвращении независимости. Возникли заговоры знати, в центре которых оказался герцог Браганса, потомок одного из соперников Филиппа II в 1580 г.[193]События в Каталонии подвигли заговорщиков сделать решающий шаг. Они воспользовались тем обстоятельством, что все внимание и все военные силы оказались обращены на восток, и, восстав с оружием в руках, провозгласили герцога Брагансу королем Португалии под именем Жоана IV (1 декабря 1640 г.). Три сословия португальских кортесов немедленно признали его, так же поступили губернаторы всех заморских территорий, за исключением Сеуты[194]. Вскоре новое португальское правительство легко заручилось поддержкой врагов Испании. Уже в 1641 г. ей предоставила помощь Франция, в том же году было подписано перемирие с Нидерландами, а в 1642 г. заключен союз с Англией, подтвержденный и дополненный в 1661 г. Испания приложила огромные усилия для возвращения Португалии, но уже не могла должным образом реагировать на все военные потребности. В 1668 г., после смерти Филиппа IV, Испания официально признала независимость Португалии.

Следствием португальского мятежа был заговор, возникший в Севилье; летом 1641 г. он был раскрыт. Действительно ли тогда шла речь о том, чтобы превратить Андалусию в независимое королевство, правителем которого стал бы герцог Медина-Сидония[195]? Трудно представить себе, что именно таковы были замыслы заговорщиков. Более допустимо приписать столь абсурдный план обиде герцога на Оливареса, который являлся его дальним родственником, и трудностям, которые испытывал самый могущественный магнат Андалусии, отягощенный долгами из-за плохого управления своими сеньориями и огромных расходов. В любом случае нельзя отрицать связь с португальскими событиями. Заговорщиков обвинили в измене, при этом сам Медина-Сидония, призванный ко двору, был прощен королем. Его обязали находиться на португальской границе, но затем, когда он самовольно вернулся из ссылки в принадлежавший ему город Санлукар, против него открыли процесс и заключили в замок Кока; в конце концов ему навсегда запретили появляться при дворе, отобрали Санлукар и приговорили к огромному штрафу.

Спустя несколько лет, в августе 1648 г., был раскрыт еще один заговор, в который также был вовлечен могущественный магнат. На сей раз речь шла о герцоге Ихаре[196], арагонском аристократе, которому Оливарес никогда не доверял важных должностей. Ихар был родственником королевской семьи и даже претендовал на то, что в случае отсутствия в правящей династии прямого наследника у него будут некоторые права на трон. По-видимому, речь шла о том, чтобы отделить Арагон от Испанской монархии и сделать его независимым королевством, а Ихара — королем. Для достижения этой цели заручились помощью Франции, которой были предложены Руссильон и Серданья, и Португалии, помощь которой была куплена уступкой Галисии. Два заговорщика, дон Карлос де Падилья и маркиз ла Вега в декабре 1648 г. были казнены в Мадриде. У герцога Ихара конфисковали имущество, а его самого пожизненно заточили в тюрьму.

Политика графа-герцога затрагивала не только периферийные королевства, она имела также разрушительные последствия для тяглого населения Кастилии, обремененного налогами и наборами в армию; они отягощали положение, и без того жалкое из-за неурожаев, эпидемий, сеньориального гнета, порчи монеты… XVII век по всей Европе был эпохой кризисов и крестьянских восстаний, вызванных как голодом и злоупотреблениями феодальных сеньоров, так и поборами со стороны солдат. Эти общеевропейские тенденции характерны и для Испании, но со своими особенностями. Самые серьезные такие случаи относятся к Андалусии между 1647 и 1652 гг. Разного рода беспорядки произошли в 1647 г. в Лусене, Ардалесе (провинция Малага), Лохе, Комаресе и т. д. В следующем году в Гранаде произошли более серьезные волнения, поднятые безработными ткачами-шелкопрядильщиками. В мае 1652 г. случился мятеж в Кордове, вызванный голодом, дороговизной хлеба и безработицей. В течение некоторого времени город находился в руках простонародья. Репрессии были жестокими, многих приговорили к смерти. В том же году и по тем же причинам вспыхнули волнения в Севилье, а, узнав о событиях в Севилье и Кордове, восстали жители Осуны, Бухалансе и других мест. В июле ситуация повсюду нормализовалась, но недовольство сохранялось, поскольку не исчезли его глубинные причины.

Каталония, Португалия, Андалусия, Арагон. Привлекает внимание то обстоятельство, что все волнения середины XVII в. происходили в периферийных областях одряхлевшей Католической монархии. С того момента, когда в 1621 г. апатию Филиппа III сменила имперская энергия графа-герцога, стремившегося к унификации и «кастилизации», что-то в Испании разладилось. Королевства и сеньории, связанные с Кастилией династическими узами, опасаются, что гибнущий центр увлечет за собой и их. Каталония и Португалия борются за само свое существование; они стремятся отделиться от Кастилии в тот момент, когда она, изнуренная и истощенная, добивается, чтобы они участвовали в той политике, результаты которой уже всем очевидны. Каталонцы и португальцы отказываются от солидарности с Кастилией, с ее идеологией и ее анахроничными ценностями; они хотят сохранить свои силы. Поэтому они вступают в Новое время без чувства разочарования и горечи, присущего кастильцам, которые несли бремя своих универсалистских грез.

Каталонское и португальское восстания сильно повлияли на судьбу Оливареса, ведь именно он нес прямую ответственность за политику, принесшую столь горькие плоды. В начале 1643 г. Филипп IV приказал графу-герцогу удалиться в свои владения, что означало опалу. Пост Оливареса унаследовал его племянник дон Луис де Аро[197]. На него и была возложена обязанность покончить с имперской политикой своего дяди, однако прежде Испании пришлось пройти через многие страдания и жертвы, которые в конце концов ее подкосили. У этого крестного пути были три важнейшие вехи: 1643, 1648 и 1659 гг.

Филипп IV не смирился с утратой Каталонии и Португалии, родовых наследственных владений, как и владений в Италии и на севере Европы, которые он, в свою очередь, хотел передать своим потомкам. Именно поэтому он решил продолжать разрушительную для Испании войну, важную только для династии. Смерть Ришельё и Людовика XIII, малолетство нового французского короля Людовика XIV, трудное экономическое и политическое положение Франции — все эти обстоятельства позволяли надеяться на победу, но лишь ценой новых налоговых и военных усилий. Было решено предпринять новое наступление на севере Франции из Нидерландов. Сражение произошло при Рокруа 18–19 мая 1643 г. и оказалось катастрофой для Испании: ее армия утратила репутацию лучшей, которой благодаря своим терциям пользовалась с начала XVI в. В 1648 г. при Лансе последовало новое поражение, окончательно подтвердившее военную слабость Испании.

В 1645 г. в Вестфалии собрались представители почти всех европейских держав, чтобы положить конец раздорам и установить новый политический порядок. Обсуждение этих вопросов продолжалось до 1648 г. Первыми из воюющих сторон подписали мир Испания и Голландия (Мюнстерский договор 15 мая 1648 г.). Испания признала независимость Республики Соединенных провинций, но сохранила католические провинции Юга (современная Бельгия). Таков был конец войны, которая началась еще при Филиппе II и стоила Испании стольких жертв. Спустя несколько месяцев, 24 октября 1648 г., европейские державы подписали Оснабрюкский договор, закрепивший новую международную расстановку сил. В Вестфалии закончился конфликт, родившийся в предшествующем столетии вместе с лютеранской Реформацией. Протестантские государства наконец обрели право на суверенитет. Погиб воодушевлявший Карла V идеал единого христианского мира. Рождалась Европа Нового времени — совокупность государств с доминированием Севера, объединенных общим для них уважением к новым ценностям: секуляризации мышления, разуму и науке, тому, что в следующем столетии назовут прогрессом и цивилизацией.

К тому времени Филипп IV еще не полностью отказался от идеи победы над Францией, последним врагом, который у него оставался. Однако Испания, находившаяся в полной изоляции, потерпела тяжелое поражение на нидерландском театре военных действий в битве при Дюнкерке (1658). Филиппу IV пришлось пойти на переговоры с Францией. В 1659 г. был заключен Пиренейский мир.

Вторая половина XVII в. и в особенности правление Карла II (1665–1700) считаются одной из самых печальных эпох в истории Испании, если не самой печальной. Испанская монархия расчленена; от нее отделилась Португалия; Каталония возвращена, но ее территория урезана; испанцы уже не сражаются с голландцами, однако неспособны сопротивляться постоянным нападениям Франции. Внутри страны не прекращавшаяся порча монеты привела к параличу ремесла и торговли. При этом существовала «двойная» монетная система: серебряные деньги обслуживали исключительно сделки с иностранцами и ценились очень высоко, а в повседневной жизни использовались медные, которые постоянно обесценивались. Таким образом, цены постоянно росли. Крестьяне страдали от последствий солдатских постоев, растущих налогов, природных катаклизмов, чумы — всё это приводило к голоду и нищете. В городах безработица достигла угрожающих размеров.

Недавние исследования позволяют говорить об определенном восстановлении начиная с 1680 г. В это время Кадис уже сменяет Севилью в качестве центра заморской торговли и заметны несомненные симптомы улучшения демографической, экономической и социальной ситуации. Традиционное понимание кризиса XVII в. слишком подчеркивает ситуацию в Кастилии, и вполне возможно, что упадок самого конца столетия преувеличен. Хронология как упадка, так и восстановления не была одинаковой в разных частях страны. Такая же неопределенность возникает и тогда, когда мы пытаемся охарактеризовать политическую жизнь эпохи. Для традиционной кастильской историографии Карл II — Околдованный; это король, который является воплощением упадка, причем не только династии, но и Испании. Каталонцы, напротив, видят в нем лучшего короля, какой когда-либо был в Испании, — причина в том, что после кризиса 1640-х гг. Корона стремилась скрупулезно соблюдать автономию и установления каждой провинции. Это была эпоха так называемого неофорализма[198], и лучшим представителем этой политики является дон Хуан Хосе Австрийский[199], внебрачный сын Филиппа IV, который на протяжении многих лет являлся вице-королем и «викарием» Арагонской Короны. Вторая половина XVII в. была в Испанской монархии своего рода золотым веком провинциальной автономии, временем почти суеверного уважения к правам и привилегиям регионов со стороны двора, слишком слабого и слишком осторожного, чтобы протестовать.

После смерти первой жены Филипп IV оставался вдовцом и без наследников мужского пола до 1649 г., когда заключил второй брак — со своей племянницей доньей Марианной Австрийской. От этого брака у него было два сына: Филипп, умерший в возрасте четырех лет, и Карл, родившийся в 1661 г. После смерти Филиппа IV в 1665 г. управление государством до совершеннолетия Карла II оказалось в руках королевы, ставшей регентом. На момент кончины короля продолжалась сессия кастильских кортесов, созванных для присяги наследнику престола. Королева их распустила со словами: «Той причины, по которой королю угодно было созвать их, более не существует, и сейчас в них нет необходимости». Больше их не созывали. Отныне и впредь, чтобы продолжать сбор налога «миллионы», вместо созыва кортесов правительство обращалось по отдельности к каждому из представленных в них городов. Так закончилась история этого института. Королева Марианна сначала находилась под влиянием своего духовника, немецкого иезуита Иоганна Эберхарда Нитарда[200], которого и назначила первым министром. Нитард быстро нажил себе множество врагов среди аристократии и жителей Мадрида. Во главе недовольных встал дон Хуан Хосе Австрийский, сын Филиппа IV и актрисы Марии Кальдерон. Он был признан своим отцом и, когда вырос, находился на различных военных должностях в Неаполитанском королевстве (1647–1651), а затем в Каталонии; в 1652 г. именно он сломил сопротивление Барселоны. Позже он был губернатором Испанских Нидерландов (1656) и руководил войсками в войне с Португалией. В октябре 1668 г. бежал в Барселону, поскольку боялся, что по приказу королевы Марианны его возьмут под стражу. Оттуда он писал письма, в которых называл Нитарда «единственной и очевидной причиной наших бедствий и распада владений». 4 февраля 1669 г. дон Хуан во главе отряда из трехсот всадников направился в Мадрид. Он прибыл 23 февраля в Торрехон-де-Ардос и потребовал ссылки Нитарда. Советы отказали королеве в поддержке, и 25 февраля она подписала декрет об изгнании Нитарда. Это было первое пронунсиамьенто[201] в истории Испании Нового времени. Однако победа дона Хуана не была полной. Королева отказалась предложить ему пост первого министра и назначила его всего лишь вице-королем Арагона и генеральным викарием Арагонской Короны — должность очень престижная, но политически не слишком значимая.

В 1675 г. закончился период малолетства Карла II. Королева хотела продлить его под тем предлогом, что ее сын еще не был способен взять на себя бремя государственных дел. Именно в это время взошла звезда Фернандо де Валенсуэла. До этого он был пажом вице-короля Сицилии герцога Инфантадо. Прибыв в Мадрид, он женился на камеристке королевы и стал конюшим в королевском дворце. В 1671 г. королева пожаловала ему звание рыцаря ордена Сантьяго, в 1675 г. он получил титул маркиза. Кроме того, она назначила его генерал-капитаном королевства Гранада, а в 1676 г. уже сам Карл II сделал его грандом Испании. Но возвышение Валенсуэлы тут же встретило сопротивление знати и народа. Дон Хуан Хосе Австрийский, бывший тогда вице-королем Арагона, еще раз решил вмешаться и добиться от короля, чтобы тот отстранил фаворита и решился править без королевы-матери. После многих перипетий Валенсуэле пришлось уехать из Мадрида и покинуть Испанию[202]. Правление дона Хуана Хосе Австрийского продолжалось до его смерти в 1679 г., и тогда же был заключен брак между Карлом II и Марией Луизой Орлеанской, после чего влияние королевы-матери закончилось.

В последние годы правления Карла, совпавшие и с последними годами столетия, на первый план вышла проблема престолонаследия. В детстве Карл II болел рахитом, да и в течение всей своей жизни был хилым и болезненным. Его первая жена, француженка Мария Луиза, умерла в 1689 г., так и не родив ему наследника. На следующий год Карл женился на Марии Анне Пфальц-Нойбургской, кандидатура которой устраивала Австрию. Вскоре стало ясно, что и во втором браке у короля не будет наследников. Так судьба испанского трона стала главным объектом внимания крупнейших держав. Людовик XIV вел себя очень агрессивно, захватывая территории и крепости с целью расширить территорию Франции до ее «естественных границ». Жертвами его экспансии стали Испания и Голландия, отныне объединенные этой общей проблемой, причем Испания каждый раз оказывалась в худшем положении, чем прежде. По Нимвегенскому миру 1678 г. она утратила Франш-Конте и ряд пограничных городов в Нидерландах. У Испании уже мало что оставалось от Бургундского наследства Карла V. Чтобы сдержать натиск Людовика XIV, в 1688 г. Англия, Голландия и Испания образовали Аугсбургскую лигу. Но тот уже мечтал о чем-то большем, чем завоевание отдельных территорий: теперь он хотел посадить на испанский трон французского принца и потому ссылался на права своей супруги Марии Терезии, дочери Филиппа IV. Со своей стороны, император Леопольд I Габсбург хотел, чтобы наследником стал его второй сын эрцгерцог Карл, и тоже опирался на запутанные права престолонаследия. Ситуация оставалась неясной, все зависело от завещания Карла II, который и должен был назначить наследника. Предложение собрать в этой связи кортесы было вскоре отвергнуто. Первый министр Портокарреро[203] добился того, что 2 октября 1700 г. король оставил завещание в пользу Филиппа, внука Людовика XIV. 1 ноября последний из потомков Карла V по мужской линии умер. Началась новая эпоха истории Испании.

Фактически XVIII век в Испании следует отсчитывать примерно с 1680 г., когда начались восстановление экономики и упорядочение государственных финансов, а у «новаторов» возник интерес к идеям Ньютона и Галилея. Этот век можно было бы закончить смертью Карла III в 1788 г., но подлинный разрыв произошел немного позже, с первыми откликами на Французскую революцию. В течение этого периода трон занимали три государя: Филипп V (1700–1746), Фердинанд VI (1746–1759) и Карл III (1759–1788)[204]. В целом это были посредственные короли, даже Карл III, которого считают великим реформатором. Филипп V не являлся столь ярким историческим деятелем, как его французский дед Людовик XIV; по словам А. Домингеса Ортиса[205], «он, разрываясь между болезненной чувственностью и искренним благочестием, шел с супружеского ложа в исповедальню, что оставляло мало времени на государственные дела». Карл IV, хотя он остался в истории в том образе, который Гойя запечатлел на королевском семейном портрете[206], на самом деле был не хуже своих предшественников; всех этих королей подданные скорее уважали, чем любили. Их заслуга заключалась в том, что с ними пришел новый взгляд на положение страны и что они призвали к управлению людей, которых считали способными осуществить необходимые реформы.

Мы часто склонны преувеличивать новаторство Бурбонов и влияние на их деятельность французских идей, но в действительности Испания вступила в эпоху перемен еще в последние два десятилетия XVII в. Именно тогда были намечены основные черты последующего периода: монетная реформа, которая принесла Испании более столетия стабильного денежного обращения, и перераспределение национального богатства, для которого характерно снижение экономической роли центральных областей и быстрое развитие периферии. В политическом плане первые Бурбоны воспользовались обстоятельствами, чтобы хотя бы отчасти осуществить мечту Оливареса — унифицировать Испанию, отныне сведенную к своим пиренейским владениям и к колониальной империи. Начиная с XVIII в. можно уже говорить об Испании, а не о совокупности граничащих друг с другом королевств. На всех уровнях заметна большая гомогенность и даже появляется чувство принадлежности к одной национальной общности, однако прекрасно совместимое с региональным патриотизмом.

Завещание Карла II сначала не вызвало никаких возражений; все государи, за исключением императора, признали герцога Анжуйского королем Испании, и в апреле 1701 г. Филипп V вступил в Мадрид, но беспардонные действия Людовика XIV изменили положение дел. В феврале 1701 г. он дал понять, что его внук при определенных обстоятельствах сможет сохранить свои права на французский трон. Тем самым он отрекался от уже предоставленных гарантий того, что Франция и Испания никогда не объединятся под властью одного короля. Одновременно, действуя от имени Филиппа V, Людовик XIV занял Испанские Нидерланды. Все это делалось на фоне других шагов провокационного характера. В такой ситуации Соединенные провинции и Англия сблизились с императором и взяли на себя обязательство передать испанский трон его второму сыну, эрцгерцогу Австрии Карлу Габсбургу. В сентябре 1701 г. была создана коалиция, которая в июне 1702 г. объявила войну Франции и Испании. В мае 1703 г. к коалиции присоединилась Португалия. Династический спор из-за наследования испанского трона перерос в масштабный международный конфликт, а на Пиренейском полуострове — в гражданскую войну между сторонниками того и другого претендента.

Сначала союзники действовали там успешно. Англичане утвердились в Гибралтаре (1704) и в Барселоне (1705). Эрцгерцога поддержали Каталония, Валенсия и Арагон. Франко-испанские войска в ходе контрнаступления разбили своих противников при Альмансе (апрель 1707 г.). Однако исход противостояния решался во Фландрии и на Рейне. Достигнув сначала некоторых успехов, затем французы отступили на всех фронтах. В 1708 г. они потеряли Лилль; их противники вторглись на территорию Франции. Людовик XIV был готов выйти из войны, но члены коалиции предъявили ему неприемлемые условия: уступить Эльзас, Страсбург и Лилль и изгнать Филиппа V из Испании. Военные действия возобновились, и успех в них сопутствовал французскому претенденту. Англия и Голландия смирились с необходимостью признать Филиппа V королем Испании. В апреле 1713 г. был подписан Утрехтский мир. Англия сохранила Гибралтар и остров Менорку, также занятый ею в ходе войны, и добилась включения в договор пунктов, очень выгодных для нее экономически: о своей монополии на торговлю неграми-рабами в Испанской Америке и о праве ежегодно посылать в Индии торговое судно водоизмещением до 500 т («разрешенный корабль»); эти два условия пробили брешь в монополии Испании на торговлю с ее колониальной империей. По еще одному договору, подписанному в 1714 г., Испания уступила Империи свою часть Нидерландов, Неаполь, Миланское герцогство и Сардинию[207].

Иностранное вторжение повлекло за собой в Испании гражданскую войну. Большая часть населения Арагонской Короны выступила против Бурбонов. Такая позиция, видимо, объясняется страхом этих территорий утратить свою автономию, которой они были очень привержены, в то время как Карл Габсбург предлагал гарантии. Территории Арагонской Короны не попытались воспользоваться обстоятельствами, чтобы отделиться от Кастилии. Арагонцы, каталонцы и валенсийцы боролись за будущее устройство всей Испании, а не за судьбу своей родной земли. Вопрос о защите фуэро встал позже, после битвы при Альмансе (1707), когда Филипп V объявил об отмене фуэро королевства Валенсия.

Этот прецедент сильно взбудоражил жителей остальных территорий Арагонской Короны и укрепил их сопротивление Бурбонам, но не породил его. Отмена фуэро Валенсии, а затем и других территорий Арагонской Короны должна рассматриваться скорее как санкция против мятежных подданных, чем проявление политики централизации. Барселона продолжала сопротивляться Бурбонам и после Утрехтского мира: город был взят штурмом 11 сентября 1714 г. На следующий год и Каталония лишилась своих фуэро.

В середине XVII в. Испания пережила один из критических периодов своей истории. Восстановление началось с 1680-х гг. и продолжалось в течение всего XVIII в., несмотря на войны, которые в данном случае почти не оказали влияния на экономику в целом. Стабилизировалось денежное обращение. В XVIII в., по словам Пьера Вилара, «зона демографического роста и производственной активности смещается от центра к периферии» — это важнейший сдвиг, объясняющий различия между Испанией XIX–XX вв. и Испанией Золотого века. Население страны выросло с 7 до 11 млн человек. Эта тенденция затронула все регионы, но периферийные — в гораздо большей степени. Очень заметно выросло население Галисии, Астурии, Страны Басков и приатлантической части Андалусии, еще больше — Каталонии, но более всего — королевства Валенсия. Параллельно с ростом населения развивалась экономическая деятельность. Городская сеть Старой и Новой Кастилии пришла в упадок: Леон, Бургос или Авила превратились в большие бурги, где жили служители Церкви, должностные лица, дворяне, разного рода собственники, живущие на ренты, и мелкие торговцы; все они давали работу многочисленным слугам, хотя и очень плохо оплачиваемую. Единственным исключением стал Мадрид, поскольку являлся столицей: его население составляло 140 тыс. жителей в 1700 г. и 180 тыс. — в 1800 г. В то же время быстро растет население побережья Андалусии и Мурсии, прежде всего благодаря динамичному развитию портов, таких как Кадис, Малага или Картахена. Быстрее других рос Кадис: 7 тыс. человек в 1600 г., 41 тыс. — в 1700 г., 71 тыс. — в 1786 г. Кадис окончательно заменил Севилью в качестве центра колониальной торговли.

Развитие процесса урбанизации намечается и на побережье Кантабрии. Этот импульс подхватили Левант[208] (с Валенсией и Аликанте) и Каталония. Население Барселоны выросло втрое ив 1800 г. составило 100 тыс. жителей, она стала вторым после Мадрида городом королевства.

Демографический рост вызвал большой спрос на сельскохозяйственную продукцию и на обрабатываемые земли, следствием чего стал рост цен на них, более выраженный во второй половине столетия, чем в первой, а также рост земельных рент. Поэтому неудивительно, что собственники увеличивали арендные платежи (иногда вдвое), когда перезаключали договоры, т. е. каждые три-четыре года. Этот рост цен и рент стимулировал вложения в землю. Производство постоянно росло. В некоторых регионах, например на Севере, росту населения способствовало внедрение кукурузы и картофеля. В окрестностях Валенсии быстро развивалось рисоводство. Тем не менее основой питания оставались зерновые. Однако в технической области заметных улучшений не было, хозяйственные навыки и обычаи почти не изменились, производительность труда оставалась низкой. Возможный рост производства связывался прежде всего с расширением посевных площадей. Распахивались новые земли, сводились леса. Кроме того, именно в XVIII в. резко вырос вывоз вина из Хереса; там осели и укоренились британские купцы.

Экономический рост захватил также область промышленного производства и мануфактуры, хотя в разных отраслях и регионах он проявлялся по-разному. В начале столетия под влиянием идей меркантилизма прилагались усилия, чтобы создать национальное производство и выровнять торговый баланс. Государство, предоставляя необходимые капиталы, нередко превращалось, прямо или косвенно, в предпринимателя. Эти тенденции привели к созданию королевских мануфактур: суконных в Сеговии и особенно в Гвадалахаре, хлопчатобумажных — в Авиле, по производству хрусталя — в Ла-Гранхе, фарфора — в Буэн-Ретиро… На Севере, в Льерганесе и в Ла-Каваде, появились первые домны, где отливали пушки для кораблей. Патиньо и маркиз ла Энсенада[209] создали арсеналы в Эль-Ферроле, Картахене и Кадисе. Среди традиционных отраслей выделяется рост производства тканей: медленный в случае с шелком, быстрый — хлопчатобумажных тканей, умеренный — шерстяных и очень неравномерный — льняных. Производство шерстяных тканей пришло в упадок почти по всей Кастилии, кроме Сеговии, хотя возникли и новые центры, например в Ла-Риохе (Эскарай, Санто-Доминго-де-ла-Кальсада). Однако большая часть произведенной шерсти по-прежнему вывозилась из Кастилии. В середине столетия стада Месты насчитывали около 3 млн голов; к примеру, в монастыре Гуадалупе овцеводство никогда еще так не процветало.

Ограниченность ремесленного и промышленного производства во внутренних районах Испании частично объясняется узостью внутреннего рынка, которая, в свою очередь, была связана с низкой покупательной способностью населения. Настоящие негоцианты в Кастилии попадались редко, зато купцы-предприниматели появились и укрепили свои позиции в северных портах: Бильбао, Сантандере, Ла-Корунье, Виго. То же самое происходит в Аликанте и Валенсии. И еще быстрее развивался Кадис, где до 1778 г. (и даже позже) была сосредоточена большая часть торговли с Америкой. В целом тем не менее предприниматели Кадиса являлись скорее консерваторами и вкладывали мало средств в тот регион, в котором жили. В Барселоне, напротив, они очень активны и заметны. Период быстрого подъема в Каталонии относится к 1730–1760 гг. и обусловлен ростом сельскохозяйственных цен благодаря таким выгодным занятиям, как виноделие и производство крепких спиртных напитков (агвардьенте), причем в условиях, когда опережающий рост населения позволял поддерживать заработную плату на стабильном уровне; прибыли здесь вкладывались в сельское хозяйство, торговлю и промышленность. С середины столетия Барселона утвердилась в своем статусе крупного города, ее порт процветал.

Несмотря на рост населения и, как следствие, числа налогоплательщиков, государственный бюджет постоянно оставался дефицитным. В фискальной системе по сравнению с предшествующим периодом не произошло существенных изменений. Она основывалась преимущественно на косвенных налогах, которые ложились на систему потребления и на сделки купли-продажи — алька-балы, миллионы и др., — т. е. они обременяли в основном бедных, а не богатых. К этому добавлялись доходы от таможен, экстраординарных налогов и взносов от Церкви. В правление Фердинанда VI маркиз ла Энсенада задумал масштабную реформу: введение единого налога, пропорционального состоянию каждого лица, который бы заменил косвенные налоги. Чтобы установить для такого налога базу обложения, требовалось располагать точной оценкой имущества всех налогоплательщиков. Сведения об этом включались в обширную перепись, известную под названием кадастра Энсенады. После его отставки задуманная им реформа так и не была проведена.

В испанском обществе XVIII в. все еще доминировали привилегированные сословия — дворянство и духовенство. Буржуазия как таковая была малочисленна. Основную массу населения составляли крестьяне, положение которых очень различалось в зависимости от региона. В Галисии, Астурии и Стране Басков было много мелких и средних собственников и арендаторов, но мало поденщиков и безземельных крестьян. Каталонские арендаторы еще в конце XV в. добились для себя условий эмфитевсиса[210], фактически превратившись в собственников; они имели гарантию, что их не сгонят с земли. В Валенсии, Северной Месете[211]и Наварре большинство также составляли собственники и арендаторы. Напротив, в Западной Андалусии (провинции Севилья и Кордова) три четверти крестьян составляли поденщики, влачившие жалкое существование, а арендаторов было вдвое больше, чем собственников. В Восточной Андалусии, Мурсии, Эстремадуре и Новой Кастилии поденщики составляли от половины до двух третей сельского населения; остальное было распределено в равной пропорции между мелкими собственниками и арендаторами.

Дворянство по-прежнему оставалось наиболее могущественным и уважаемым сословием. В целом дворянство было главным землевладельцем: большая часть территории страны находилась под управлением светских и духовных сеньоров. В то же время крупные города, за редкими исключениями, зависели от короля. Сеньориальный строй вызывал растущее недовольство; поскольку крестьяне не различали сеньориальные права и земельную ренту, они ненавидели не сеньора, а собственника, жаждущего максимальной прибыли, и для этого, к примеру, превращавшего малодоходные пахотные угодья в пастбища или увеличивавшего земельную ренту.

Другое привилегированное сословие, духовенство (клир), являлось собственником около 15 % земли. В Испании насчитывалось, по некоторым данным, около 150 тыс. служителей церкви, т. е. они составляли 1,5 % населения страны. В среднем на 100 жителей приходился один священник, хотя существовали очевидные региональные различия. Заметная концентрация духовенства в городах создавала впечатление его процветания. Богатство духовенства, прежде всего монашества и особенно крупных монастырей, способствовало распространению в народе антиклерикальных настроений. Но эта проблема заботила и правителей, обеспокоенных накоплением в руках церкви неотчуждаемого имущества, невежеством низшего клира и многочисленностью монахов, которых в правление Карла III считали бездельниками. Король стремился получить право жаловать все церковные бенефиции королевства и добился этого по Конкордату[212] 1753 г. С этого времени право назначения на все должности священнослужителей принадлежало королю, который тем самым приобрел огромную власть над Церковью.

Долгое правление Филиппа V (1700–1746) можно разделить на два этапа разной длительности; любопытно, что каждый из них характеризуется сильным женским влиянием. На первом этапе главная цель заключалась в том, чтобы консолидировать власть, которую одновременно оспаривали оппозиционные силы внутри страны и коалиция иностранных государств. Филипп V опирался в этом деле на выдающиеся политические способности принцессы Орсини[213]. По ее инициативе были назначены некоторые министры того времени: французы Жан Орри и Мишель-Жан Амело[214] и испанцы Мельчор де Маканас и Хосе Кампильо[215] восстановили финансы и наладили управление. Вторая супруга Филиппа V, дочь герцога Пармского Изабелла Фарнезе, принимала активное участие в управлении делами. Она поддерживала Джулио Альберони[216], который находился у власти в 1715–1719 гг. В период после его опалы выделяются два испанца: сначала Хосе Патиньо, который в 1733–1736 гг. являлся подлинным первым министром; затем маркиз ла Энсенада, с умом и со знанием дела возглавлявший дела управления с 1743 по 1754 г. и занимавшийся буквально всем: финансами, законодательством, общественными работами, делами флота…

Абсолютизм и централизацию — те общие принципы, которыми руководствовались Бурбоны, когда приступили к реорганизации государственного аппарата, — иногда приписывают французскому влиянию. Разумеется, с новым королем в Испанию прибыло много французов; в первые десятилетия правления Филиппа V они занимали видные посты в аппарате управления и в армии. Многие из них вернулись на родину после окончания Войны за испанское наследство и особенно после того, как в 1714 г. король вступил в брак с Изабеллой Фарнезе; она выгнала принцессу Орсини, которой ничего не оставалось, как вернуться во Францию, и то же самое сделали многие французы, которые ранее играли важную роль в управлении политическими и военными делами. И тогда стала заметнее роль итальянцев, фламандцев, ирландцев. Главную роль при дворе стали играть итальянцы. Однако роль иностранцев не следует и преувеличивать, их число сокращалось по мере того, как в правительство стали включать все больше испанских министров.

Обычно говорят, что в первые десятилетия правления Филиппа V французское влияние преобладало и что именно с ним следует связывать самую важную из реформ, осуществленных в это время, — введение «Нового установления», которое покончило с фуэро территорий Арагонской Короны. Но с этим не все ясно.

Следуя рекомендациям своего деда Людовика XIV, Филипп V озаботился тем, чтобы найти общий язык со своими подданными в землях Арагонской Короны. В Каталонии он отпраздновал свадьбу, а в Барселоне находился с октября 1701 по октябрь 1702 г., не вызывая недовольства в каталонском обществе. Кортесы 1701–1702 гг. в Барселоне были распущены без таких сложностей, какие возникали на последних каталонских кортесах Филиппа IV в 1632 г. В тот момент Филипп V торжественно поклялся хранить и почитать привилегии Принципата. Положение дел изменилось в ходе Войны за испанское наследство. Именно тогда Филипп решил уничтожить институты и особый статус земель Арагонской Короны. В 1707 г. были отменены фуэро королевств Арагон и Валенсия; в 1715 г. то же самое произошло с Каталонией. Филипп V действовал последовательно, поскольку он сохранил местные фуэро баскских провинций и королевства Наварра. Различия в политике по отношению к разным территориям объясняются разными позициями, которые те занимали в ходе конфликта за наследство: баски и наваррцы поддержали Филиппа V, в то время как каталонцы, арагонцы и валенсийцы показали, что не выполняют свой долг верности государю. В соответствии с представлениями той эпохи такое поведение заслуживало наказания, каковым и стала отмена фуэро.

С утверждением династии Бурбонов в Испании начинается новый исторический период. Это уже не та пестрая по составу Испания, какой она была при Габсбургах, она более унифицирована и лучше организована. В XVI–XVII вв., когда речь шла о монархе, обычно говорили не о короле Испании, а о Католическом короле, так как, строго говоря, Габсбурги никогда не были королями Испании, но королями Кастилии, Арагона, Валенсии, графами Барселонскими и т. д. С приходом Филиппа V, причем еще до «Нового установления», положение изменилось. В дипломатических документах начала правления (1701) Филипп V именуется «королем Испаний», в Утрехтском мирном договоре и особенно в испанобританском договоре от 13 июля 1713 г. — «Католическим королем Испаний», в то время как в других договорах, например в испано-савойском договоре того же года, он уже фигурирует как «Католический король Испании». Действительно, с правления Филиппа V уже можно говорить об Испании как сплоченном и едином государстве с политической и институциональной точки зрения, а также о том, что озабоченность судьбой своей малой родины, столь свойственная просветителям, оказалась вполне совместимой с чувством принадлежности к одной национальной общности.

Приход Бурбонов характеризуется укреплением королевского абсолютизма и началом функционирования более эффективной системы управления. Уже какое-то время политическая теория, согласно которой в основе управления лежал дуализм короля и королевства, представленного кортесами, была не более чем фикцией. Бурбоны не упразднили этот институт, но лишили его всех прерогатив. Кортесы созывались только для официальных церемоний, например чтобы присягнуть законному наследнику трона или приветствовать нового государя, вступившего на трон. С ними уже не советовались относительно принятия новых законов или сбора налогов. Такая организация управления была обычной для Бурбонов. Советы по-прежнему существовали, но отошли на второй план и были сведены к роли институтов чисто технического характера, за исключением Совета по делам Кастилии — его важность и полномочия, напротив, выросли. Фактически именно в этом Совете разрабатывались решения, наиболее важные для политической жизни страны. Секретариат королевского кабинета стал главным административным институтом. Вскоре его разделили на пять специализированных направлений, которые называли секретариатами: Государственный, Военный, Финансовый, Флота и Индий, Правосудия (Правосудия и Милосердия); позже их стали называть министерствами. Исполнение решений было возложено на новую бюрократию.

Главное место в этой реорганизации административных структур принадлежало институту интендантов. С 1711 г. в некоторые города наряду с коррехидорами назначали и интендантов. Более точно их функции определил в 1718 г. один из декретов Патиньо, но особенно важным был документ 1749 г., когда министром был маркиз ла Энсенада. Теперь власть коррехидоров сводилась к административным вопросам, в то время как интенданты получили полномочия скорее политического характера: они были представителями центральной власти, уполномоченными вводить в действие принятые в Мадриде решения и контролировать их выполнение. Прежде всего они занимались общими вопросами правосудия и управления, а также финансами и военными проблемами. Вся территория, кроме Наварры и Страны Басков, была разделена на 11 генерал-капитанств: Малага, Севилья, Тенерифе, Бадахос, Самора, Ла-Корунья, Астурия, Сарагоса, Барселона, Валенсия и Пальма[217].

Все больше внимания правительство уделяло армии. На смену прежним наемникам пришла постоянная армия, основанная на моделях Франции и Пруссии. Терции превратились в полки. Для управления этой новой армией использовались дворяне, получившие профессиональное образование в военных академиях; так, в подготовке кадров для артиллерии начиная с правления Карла III важнейшую роль играла академия в Сеговии. Иерархия званий шла от генералов и бригадиров до сержантов; промежуточными звеньями были полковники, командиры батальонов, главные сержанты (ответственные прежде всего за вопросы снабжения), подполковники, капитаны, лейтенанты, прапорщики, кадеты, а также адъютанты. Сильно изменились и способы комплектования армии. Окончательное оформление новой системы датируется 1770 г., когда ввели пятилетнюю обязательную военную службу. Изначально ее обязаны были нести все испанцы в возрасте от семнадцати до тридцати шести лет: из каждых пяти жителей по жребию один становился рекрутом («кинтас»). Когда этого оказывалось недостаточно, зачисляли добровольцев, а также силой забирали в солдаты бродяг.

Являясь и средиземноморской, и атлантической державой, Испания, чтобы гарантировать безопасность своих коммуникаций и заставить соблюдать свою монополию на торговлю с американскими колониями, должна была укреплять и модернизировать свой военный флот. Первым шагом в этом направлении стало создание в 1717 г. в Кадисе школы гардемаринов. В правление Фердинанда VI масштабные реформы провел маркиз ла Энсенада, который в 1743–1754 гг. занимал пост военно-морского министра; основное внимание он уделял двум дополняющим друг друга вопросам: набору экипажей и вооружению кораблей. Контролировался и регламентировался учет военнообязанных моряков. Строились и расширялись современные военно-морские арсеналы в Испании (Кадис, Эль-Ферроль, Картахена) и в Индиях (Гавана). Постоянно росло количество кораблей. Несмотря на войны, реорганизация флота продолжалась вплоть до конца столетия.

Не все эти реформы, предпринятые с целью большей централизации власти, вызваны французским влиянием, столь очевидным в первых шагах новой династии. Многие были задуманы еще до ее восшествия на престол, хотя и не воплощены в жизнь. Утрехтский мир освободил государство от бремени, связанного с пребыванием Фландрии в составе Испанской монархии и династическим союзом с австрийскими Габсбургами, и Испания воспользовалась благоприятной конъюнктурой для проведения реформ, стремясь в XVIII в. восстановить свои позиции великой европейской и мировой державы.

Условия Утрехтского мира (1713), завершившего Войну за испанское наследство, были для Испании очень неблагоприятными. Ей пришлось отказаться от всех своих владений в Нидерландах и Италии, а если говорить о самой территории Испании, то Англия сохранила Гибралтар; она же добилась двух важных уступок в Атлантике: монополии на ввоз чернокожих рабов в Америку (асьенто) и права посылать туда для торговли «разрешенный корабль». Торговой монополии Испании в Индиях был нанесен серьезный удар. В испанской дипломатии времени правления Филиппа V привлекают внимание усилия с целью пересмотреть те условия Утрехтского договора, которые очевидно противоречили истинным интересам нации и ее наиболее укоренившимся традициям. Король легко смирился с утратой Нидерландов и, напротив, так и не принял статьи договора, относящиеся к Индиям и Италии: первые, поскольку речь шла о том, чтобы сохранить и приумножить важные для Испании источники доходов, коль скоро Испания хотела оставаться великой державой; вторые — поскольку со времен Средневековья Сицилия, Сардиния и Неаполь являлись как бы продолжением Арагонской Короны. В этом стремлении исправить утрехтские решения Испания сконцентрировала все усилия на защите собственных интересов; она никогда не была подчинена французской дипломатии и действовала совершенно независимо. Нужно окончательно отбросить распространенное, но ложное представление, что в это время Испания, где правила младшая ветвь династии Бурбонов, всегда действовала по указаниям Франции. Более того, бывало и ровно наоборот: Испании, защищая свои интересы, приходилось вступать в конфликты с Францией. Уже в 1717–1718 гг. так случилось, например, в Италии, когда испанские войска овладели Сицилией и Сардинией. В последовавшей затем войне[218] Испании пришлось сражаться с Австрией, Савойей, Англией, которая заняла Виго и Понтеведру, и с Францией, вторгшейся в Гипускоа. В 1719 г. завоеванные в Италии территории пришлось освободить. Пятнадцать лет спустя Испании повезло больше: в 1734–1735 гг., воспользовавшись благоприятной международной обстановкой, она на сей раз могла рассчитывать, что Франция и Англия благосклонно отнесутся к тому, что она овладеет Неаполем и Сицилией. Испанский инфант дон Карлос — будущий король Испании Карл III — был признан королем Обеих Сицилий[219]. В 1743 г. Испания попыталась достичь еще одной цели своей итальянской политики — вернуть Миланское герцогство, но безуспешно: Милан ушел из-под власти Мадрида навсегда. Ахенский мир 1748 г. продемонстрировал полный пересмотр условий Утрехтского мира в отношении Италии[220]. За Испанией было признано преимущественное влияние в Западном Средиземноморье, и с этого времени она могла сосредоточиться на задаче противодействия амбициям Англии в Америке.

Испания в то время имела хорошие отношения с Францией, которая обещала поддержать ее в попытках вернуть Гибралтар. Такова была цель договора в Эскориале (1733), первого из Фамильных пактов[221] Бурбонов, гарантировавшего Испании территории, которыми она уже владела или рассчитывала приобрести в Италии. Филипп V поддержал Людовика XV в Войне за польское наследство и извлек из этого выгоду в 1734 г., когда смог отвоевать у австрийцев Неаполь, а позже и Сицилию. Инфант Карлос был коронован в Сицилии, его право на трон было подтверждено в следующем году, когда он отказался от Пармы, чтобы стать королем Обеих Сицилий. По второму Фамильному пакту (договору в Фонтенбло в 1743 г.) Людовик XV обязался поддержать претензии второго сына Изабеллы Фарнезе, инфанта Фелипе, на герцогства Миланское, Пармское и Тосканское. Ахенский мир 1748 г. подтвердил эту ситуацию. Испания получила в Италии почти всё, что хотела: сыновья Изабеллы Фарнезе правили в Парме и Тоскане, в Неаполе и на Сицилии. Конечно, Испания обязалась никогда не присоединять эти территории к своим владениям. Если кто-то из их государей должен был стать королем Испании, ему надлежало немедленно отказаться от своего титула в Италии. Так случилось в 1759 г., когда Карл III готовился наследовать своему единокровному брату Фердинанду VI: он сразу же перестал править в Неаполе. За исключением этой оговорки, Ахенский мир отменил условия Утрехтского, по крайней мере в отношении Италии. С этой точки зрения Филипп V, умерший в 1746 г., одержал посмертную победу. Его сын и наследник Фердинанд VI удовлетворился таким положением и мог больше не вести войн. В его правление Испания сосредоточила все свои усилия на внутреннем положении страны и на Америке.

Освободившись от бремени Нидерландов и сосредоточив усилия на Италии и на Индиях, дипломатия Бурбонов восстановила традицию, которой пренебрегали испанские Габсбурги: они упорствовали в защите династических, а не национальных интересов в Нидерландах и на севере Европы в целом и солидаризировались с австрийской ветвью династии. Новая династия пришла к тому, чтобы задним числом признать правоту тех кастильцев, которые с самого начала, как это показало восстание комунерос, проявили несогласие с имперской политикой, столь далекой от насущных потребностей Испании.

Сейчас решительно все готовы признать важность реформ второй половины XVIII в. и их связь с направлениями испанской общественной мысли. На самом деле стремление к обновлению возникло задолго до восшествия Карла III на трон. Этот король вел очень упорядоченную жизнь. Овдовев еще в 1760 г., он решил не заключать второго брака; нет никаких сведений о его любовницах или мимолетных увлечениях. Придворная жизнь тяготила его. Его единственной страстью оставалась охота, которой он предавался по нескольку часов каждый день, но это не мешало ему контролировать все политические вопросы. В полной мере сознавая свои обязанности, он подчеркивал и свои прерогативы. Это был тот тип абсолютного монарха, который не терпел никаких посягательств ни на свой авторитет, ни на величие своих обязанностей. Ему приписывают фразу, которая говорит о нем все: «Критиковать правительственные указы, даже когда они спорны, — это преступление!»

Когда Карл III вступил на испанский трон, у него уже был большой опыт в делах управления. С 1735 г. он управлял Королевством Обеих Сицилий и в Неаполе имел основания для размышлений о проблемах, которые возникали при адаптации страны к реалиям современного мира. В Испании он столкнулся с аналогичной ситуацией. Речь шла о том, чтобы, продолжив деятельность своих предшественников, превратить свое королевство в великую державу.

Сначала Карл III опирался на людей, которых знал еще в Италии и которые пользовались его полным доверием, — Гримальди[222] и маркиза Эскилаче[223]. Этот последний руководил одновременно финансами и военным министерством. Это был человек компетентный, но авторитарный и, кроме того, расточительный. По этим причинам, а также потому, что он был иностранцем, Эскилаче вскоре стал непопулярен. После мятежей 1766 г., направленных против него, королю пришлось отправить его в отставку. Начиная с этого времени во главе управления стояли испанцы. Воплощением реформ стали три фигуры: граф Аранда, Кампоманес и Флоридабланка[224]; все трое очень показательны для своего времени. Все они пользовались тем, что в просвещенной Европе, и в частности среди французских философов, о них сложился положительный образ, что привело к недоразумениям, поскольку ни один из них не был, собственно говоря, энциклопедистом[225]. В течение долгого времени вольтерьянцем, масоном и организатором изгнания иезуитов считали графа Аранду. Нет ничего более ложного: Аранда не являлся ни безбожником, ни поклонником французских энциклопедистов, ни тем более масоном. Он много путешествовал: в Италию, где учился в Испанской коллегии в Болонье; в Пруссию, где был знаком с Фридрихом II; во Францию, где служил послом и имел возможность установить связи в самых разных слоях общества. Благодаря столь богатому опыту он хорошо разбирался в реалиях Европы, был способен признать отставание своей страны и стремился к ее модернизации. Аранда в первую очередь аристократ и военный, что резко отличает его от двух других министров-реформаторов, Флоридабланки и Кампоманеса, которые имели более скромное происхождение и получили университетское образование. Первый из них начал свою карьеру как член Совета по делам Кастилии, а затем стал его прокурором. С 1777 по 1792 г. он почти непрерывно находился у власти. Второй был не только государственным деятелем и реформатором, но также эрудитом и талантливым историком.

Вокруг этих трех лидеров группировались сторонники реформ. Хотя все они признавали необходимость изменений, но очень различались в отношении способов их осуществления. В общих чертах можно говорить о противостоянии «арагонской партии» и «воротничков», или «партии чинуш». Первая обязана своим названием лидеру, графу Аранде, который был арагонцем, но в ней не было ничего регионалистского или регионального. Под этим названием группировались аристократы, озабоченные ростом влияния юристов и чиновников. Члены этой партии в большинстве своем были военными, и частью их обычной одежды был галстук. Их соперников называли «воротничками», поскольку кроме них мало кто носил тот род накрахмаленных воротничков, который Филипп IV рекомендовал на смену дорогостоящим дворянским гофрированным воротникам[226]. Вкратце, с одной стороны — гражданские, с другой — военные. Великий противник Аранды, Флоридабланка, одним из первых выдвинул идею, что военные должны подчиняться гражданской власти.

Министры Карла III хотели реформировать общество, экономику и даже обычаи, но инициатива этих изменений должна была исходить от властей. Готовить и, когда придет время, проводить реформы следовало исключительно сверху. Это прекрасно показывает история Экономических обществ друзей Отечества. Первое из них возникло в 1764 г. в Стране Басков: нотабли[227] — идальго из Аскойтии, стремясь активизировать местную экономическую жизнь, создали научный кружок, в котором занимались изучением навигации и минералогии, интересовались техническими усовершенствованиями в области сельского хозяйства, промышленности, торговли, повседневной жизни… Кампоманес быстро понял, что от инициатив такого типа можно извлечь пользу, если распространить их на все королевство. Общества множились по его инициативе и под его покровительством. Коррехидорам как представителям центральной власти предлагалось всюду основывать Экономические общества и заботиться о том, чтобы в них вступали люди заметные — клирики, дворяне, коммерсанты. Члены этих обществ разрабатывали проекты просвещения народа, создания школ, мастерских, приютов, содействия прогрессу агротехники, развитию ремесел, путей сообщения, гигиены, системы здравоохранения и т. д. Кампоманес даже предоставил им, в качестве своего рода пособия, собственное «Рассуждение о содействии развитию народной промышленности». Результаты, по мнению Домингеса Ортиса, скорее разочаровывали: много теоретических рассуждений, проектов и памятных записок, но мало практических достижений. Особенно архаичной, несмотря на все споры и изыскания экономических обществ, оставалась сельскохозяйственная техника.

Министры Карла III исправляли злоупотребления и обновили большую часть институтов Старого порядка, однако сохраняли и поддерживали сами эти институты. В начале XIX в. все еще сохранялись инквизиция, Места, цехи, майораты. Движение к обновлению было достаточно очевидным, чтобы обеспокоить консерваторов, но недостаточно смелым, чтобы удовлетворить более амбициозных реформаторов, стремившихся к более значительным переменам экономических и социальных структур. Прогресс, как его понимали просвещенные министры, должен был стать результатом терпеливых усилий педагогов.

В Испании, как и в других странах Европы второй половины столетия, правители, стремившиеся к процветанию своей страны, обращались к либерализму, приобретавшему все более системные формы. Регламентация считалась препятствием на пути прогресса. Самым эффективным средством достижения общественного благосостояния считалось свободное взаимодействие естественных сил согласно лозунгу французских физиократов: «Laissez faire, laissez passer»[228]. В отношении промышленности считалось, что цехи с их мелочной регламентацией способствовали сохранению статус-кво и поощряли рутину в ущерб новациям, которые могла принести с собой частная инициатива. Главное внимание было сосредоточено на земледелии, в котором видели источник всякого богатства. В этом секторе экономики также осуждались такие архаичные явления, как установление максимальных цен (такс) на хлеб, с помощью которого муниципалитеты обеспечивали снабжение городов, дорожные пошлины и т. д. Эта новая ориентация многим обязана влиянию французских физиократов, хотя нельзя недооценивать и воздействие английской мысли: к концу столетия у Адама Смита[229], похоже, было в Испании немало читателей. Именно его теории вдохновляли действия просвещенных министров, особенно Кампоманеса, который стремился достичь двух дополняющих друг друга целей: добиться активизации производства и торговли и освоить новые сельскохозяйственные угодья, обеспечив к ним доступ малоимущих крестьян.

Начиная с 1759 г. череда неурожаев быстро привела к удорожанию пшеницы; за 1761–1765 гг. цены удвоились. Кампоманес воспользовался таким положением, чтобы в 1765 г. отменить таксы и установить свободные цены на зерновые и вино. Предполагалось, что результатом этих мер станет снижение цен и улучшение снабжения, поскольку регионы — производители хлеба будут направлять свои излишки всем остальным. Но случилось ровно наоборот. Спекулянты придержали зерно, чтобы еще более взвинтить цены. Дороговизна привела к росту недовольства. Ответственность за кризис возложили на правительство и особенно на министров-итальянцев. Чашу недовольства переполнила мера, которая не имела ничего общего с продовольственной проблемой. По прагматике от 10 марта 1766 г. мадридцам предписали впредь носить треуголки и короткие плащи либо сюртуки. Это распоряжение было воспринято враждебно. Толпа недовольных разграбила 23 марта резиденцию маркиза Эскилаче. Затем выступления продолжились перед королевским дворцом. Толпа потребовала, чтобы король вышел на балкон, и добилась от него таких уступок, как отставка Эскилаче, роспуск валлонской гвардии[230], снижение цен и отмена декрета о плащах… Король уступил по всем этим требованиям, после чего уехал в Аранхуэс[231]. Мятеж, успокоенный в Мадриде, распространился на Страну Басков, Сарагосу, Мурсию, Саламанку, Ла-Корунью, Паленсию. Повсюду протестовали против роста цен, обвиняли ростовщиков, спекулянтов, а иногда и местные власти. Вскоре все успокоилось, но граф Аранда, назначенный председателем Совета Кастилии, не смирился с ударом, нанесенным по авторитету государства. Он посоветовал королю отказаться от уступок, сделанных под давлением, за исключением отставки Эскилаче. Он считал, что это был заговор привилегированных слоев, интересам которых угрожало свободное обращение зерна, и полагал, что именно они в целом оставались враждебны духу реформ.

Волнения 1766 г. побудили министров больше размышлять о применимости тех или иных мер. Первая реформа, датированная 26 июня 1766 г., относилась к деятельности муниципалитетов.

Они показали свою неспособность обеспечить на приемлемых условиях снабжение городов, и правительство возложило ответственность за это на местные олигархии. Было решено, что в городских консехо наряду с традиционными рехидорами, которые владели своими должностями, передавая их от отца к сыну, и которые осуществляли свою власть совершенно бесконтрольно, появятся и выборные должности, на которые будут избираться местные жители, причем независимо от сословной принадлежности — два или четыре «депутата общины» и один синдик. Полномочия депутатов ограничивались вопросами снабжения населения, синдик же мог участвовать в обсуждении всех вопросов, но не имел права голоса. Цель реформы заключалась в ликвидации бесконтрольной власти и злоупотреблений рехидоров с помощью привлечения к принятию решений уполномоченных представителей населения. Этот робкий шаг к демократии был принят скептически и враждебно. В большинстве случаев привилегированные слои отказывались участвовать в выборах, поэтому избранные депутаты не имели ни представительства, ни авторитета. В этой связи некоторые из них пытались превратить свою должность в пожизненную или даже наследственную, т. е. войти в состав местных олигархий. Такой провал очень показателен для той эпохи. Министры Карла III были реформаторами, но не революционерами. Они хотели модернизировать Испанию, покончить с устаревшими привилегиями и поднять благосостояние населения, но не ставили под сомнение установленный социальный порядок. Возможность сохранения наследственного дворянства их не беспокоила — при условии, что знать будет осознавать свою ответственность и играть подобающую ей роль: она должна была составлять элиту нации и являть собой пример гражданской доблести и патриотизма. При таком понимании наследственное дворянство казалось им необходимым, и просвещенные министры склонялись даже к тому, чтобы включать в него всех, кто своей активной деятельностью способствовал процветанию страны. Такова была цель, поставленная в декрете от марта 1783 г.: он позволял аноблировать[232] семьи, которые на протяжении трех поколений возглавляли промышленное или торговое предприятие, имевшее общественную пользу. Так что реформаторы критиковали не дворянство как сословие, а недостойных дворян, которые не подтверждали свои привилегии деятельностью на общее благо и подобающим образом жизни.

Стремление сохранить статус-кво объясняет осторожность и частичный провал реформ в области сельского хозяйства. Министры Карла III были убеждены, что экстенсивное скотоводство являлось препятствием на пути прогресса в агрикультуре, и враждебно относились к Месте. Со времен Католических королей ею всегда руководил кто-то из членов Совета Кастилии. Осенью 1779 г. на этот пост был назначен Кампоманес, и он воспользовался своей должностью, чтобы отменить некоторые привилегии, которыми Места пользовалась веками, однако не упразднил этот институт как таковой. Министры желали улучшить положение многочисленных безземельных крестьян на юге Испании, где огромные территории были отданы под скотоводство или заброшены; для экономического прогресса и решения социальных вопросов требовалась аграрная реформа. Таковы цели, которые преследовали амбициозные проекты внутренней колонизации Андалусии и Эстремадуры. Набросок этого замысла имелся уже у маркиза ла Энсенады, но его реализация в Верхней Андалусии[233] относится ко времени Карла III. Предполагалось разом решить две проблемы: с одной стороны, улучшить состояние сельской Андалусии, региона крупного сеньориального землевладения и крестьянского малоземелья, где ренты были очень низкими, а тысячи поденщиков жили в нищете; с другой стороны, обеспечить безопасность пути на юг через Сьерра-Морену, где разбойники регулярно нападали на караваны путешественников. Кампоманес сам составил статуты для тех поселений, которые следовало основать. Каждому семейству поселенцев выделялось 50 фанег, т. е. около 33 га земли, необходимый скот и инвентарь для работы. Общественные пастбища запрещались. Крестьянам давалось право огораживать свои владения, и стада Месты не могли ни пастись на этих территориях, ни пересекать их. Предполагалось, что поселенцы не будут проживать компактно; планировалось создать несколько крупных поселков, которые стали бы центрами колонизации и сами выбирали бы свои муниципальные консехо. При каждых четырех-пяти населенных пунктах предполагалась приходская церковь, а при каждой церкви — школа, но никаких монастырей и монахов. Этот проект являлся своего рода утопией эпохи Просвещения, он претендовал на то, чтобы создать модель экономического и социального развития, которая служила бы примером для соседних регионов. Реализацию проекта Кампоманес поручил Пабло де Олавиде, креолу из Перу, которого назначил асистенте[234] Севильи и интендантом Новых поселений Сьерра-Морены. Олавиде воспринял эту задачу с энтузиазмом. К 1776 г. в новых поселениях насчитывалось уже 13 тыс. человек, живших в процветавших селениях, таких как Санта-Элена, Лас-Навас-де-Толоса, Гуардоман, Ла-Карлота, Ла-Луисиана… не говоря уже о Ла-Каролине, превратившейся в оживленный городок. Олавиде поощрял выращивание зерновых и оливок, а орошение позволило создавать огороды и сеяные луга. Не было забыто и ремесло. Олавиде установил ткацкие станки для изготовления шерстяной ткани, создал предприятия по производству хлопчатобумажных и прочих тканей, гончарные мастерские, мыловаренные предприятия. Чтобы обеспечить сбыт этой продукции, Олавиде мечтал о том, чтобы сделать реку Гвадалквивир судоходной на основном ее протяжении. Однако его реформы возбудили зависть и вызвали критику со стороны местных крупных земельных собственников и муниципалитетов, желавших вернуть в свое распоряжение часть коммунальных земель. Опаснее была реакция монашества, которому в новых поселениях не нашлось места. Как и подобает достойному представителю Просвещения, Олавиде стремился очистить религию от внешних проявлений благочестия, близких к суевериям, а культ — от роскоши. Немецкие капуцины, обеспокоенные подобными настроениями, донесли на него в инквизицию, и Олавиде был арестован.

Проекты аграрной реформы в Эстремадуре преследовали те же цели. Как и в Андалусии, здесь преобладала крупная земельная собственность и обширные территории занимали пастбища для отгонного скотоводства. Кампоманес хотел увеличить производительность с помощью освоения новых земель и дать средства к существованию тем, кто был их лишен. Идея министра заключалась в том, чтобы предоставить каждой семье в долгосрочную аренду участок, достаточный для достойного образа жизни.

Для начала решили распределить только часть коммунальных земель, что возлагалось на муниципальные консехо, т. е. на местные олигархии. Однако рехидоры не проявляли заинтересованности в развитии новых форм землепользования в ущерб приносящим доход пастбищам, которые они уже успели присвоить, поэтому саботировали реформу. Она не осуществилась, поскольку ее инициаторы не рискнули бросить вызов привилегированным социальным группам.

Государство вмешивалось также в развитие промышленности и торговли. Стремясь улучшить состояние внутренних путей сообщения, оно осуществляло масштабные проекты, важнейшими из которых стали завершение строительства Большого Арагонского канала[235] и создание сети дорог, соединявших Мадрид с важнейшими городами Испании. Эта амбициозная программа была осуществлена лишь частично. Огромные усилия предпринимались для создания королевских мануфактур, где производились зеркала, фарфор, гобелены… С технической точки зрения успех был несомненным. Гобелены мануфактуры Мадрида — Гвадалахары принадлежали к числу лучших в мире. На 650 станках этой фабрики трудились 2 тыс. человек, не считая 15 тыс. прядильщиц, работавших для нее в Ла-Манче. Однако в финансовом отношении мануфактуры приносили убытки и могли существовать только благодаря поддержке государства. Чтобы поддержать национальное производство, Кампоманес практиковал выборочную таможенную политику: пошлины взимались с тех товаров, которые могли составить конкуренцию испанским, т. е. прежде всего с тканей, в том числе хлопчатобумажных, шелковых и льняных. Несмотря на эти меры, торговый баланс постоянно был отрицательным. Испания экспортировала шерсть, вино, железную руду, шелк-сырец, а импортировала в первую очередь ткани и зерновые.

Реформаторов возмущала многочисленность городских нищих, бродяг и разного рода маргиналов. Они хотели использовать эти потенциальные рабочие руки; речь идет о том, что называлось «разумной благотворительностью», т. е. о помощи беднякам не милостыней, а предоставлением работы и зарплаты. Среди всех социальных групп, которые казались опасными, предметом особого беспокойства были цыгане. В 1748 г. маркиз ла Энсенада решил приговаривать их к тюрьме и галерам. Спустя 20 лет Кампоманес вернулся к этому вопросу и предложил поселить самых старых из них в некоторых городах, а остальных отправить в Америку. Цыгане были интегрированы в испанское общество только в 1785 г. благодаря прагматике, изданной по инициативе Флоридабланки. В ней торжественно объявлялось, что они не принадлежат к «нечистой расе» и имеют те же права, что и остальные испанцы; взамен требовалось, чтобы они ассимилировались. Эта мера, похоже, оказалась эффективной, так что к концу столетия более 9 тыс. цыган из 10 тыс., которые жили в Испании, перешли к оседлому образу жизни.

В Испании развитие Просвещения не привело к противостоянию с религией. Всё, что предлагали реформаторы, — с одной стороны, сделать религию просвещенной, а с другой — поставить клир на службу государству и заставить его участвовать в модернизации страны.

В народной религии реформаторы видели только невежество, предрассудки и фанатизм. Их шокировали процессии Страстной недели (Семана Санта) с их бичующимися, представления на праздник Тела Христова (Корпус Кристи), паломничества, а также празднества и пиры, организованные братствами, в которых видели только расточительство. Министры рассчитывали, что священнослужители направят массу испанцев к религии, очищенной от предрассудков, но для этого было необходимо, чтобы сами они соответствовали этой задаче. Как правило, епископы, назначенные по предложению короля, отвечали необходимым требованиям и могли существенно помочь усилиям правительства по реформированию страны. Некоторые примеры очень выразительны, как, например, кардинала Лоренсаны, архиепископа Толедского, который поощрял производство шелка и направил приходским священникам своего архиепископства пастырское послание о том, как усовершенствовать земледелие и таким образом улучшить положение крестьян; епископ Малаги потратил 10 млн реалов на сооружение акведука; есть и другие примеры такого рода.

Напротив, многие приходские священники были почти неграмотными, а некоторые вели отнюдь не подобающий их статусу образ жизни. Реформы, решение о которых было принято во исполнение Конкордата 1753 г., имели целью исправление этой ситуации. По специальному постановлению 1768 г. сократилось количество бенефициев, обеспечивавших приходских священников достойными доходами; при этом им предписывалось постоянно находиться в своем приходе. Было покончено с сомнительными ситуациями, когда лица, формально не принадлежавшие к духовному сословию, пользовались его привилегиями. В том же самом постановлении 1768 г. озаботились образованием духовенства: епископов обязали открыть семинарии во всех диоцезах, где их еще не было. Образование будущих священников включало главным образом изучение Библии, патристики[236] и истории Церкви, но также точных и естественных наук; рекомендовалось сократить до разумных пределов «схоластические тонкости».

Реформаторы многое не принимали в монашестве. Особое недоверие питали они к ордену иезуитов. Реформаторы имели обыкновение преувеличивать его влияние на государство и на общество (благодаря его месту в системе образования), а также в Америке — например, миссии иезуитов в Парагвае занимали огромную территорию, и власть, которой они на ней пользовались, считалась неизмеримо прочнее королевской. Во Франции аналогичные соображения привели в 1764 г. к роспуску Общества Иисуса. В Испании повод предоставил мятеж против Эскилаче. При этом Аранда не имел никакого отношения к изгнанию, подлинным вдохновителем которого был Кампоманес, убежденный, что иезуиты несут основную ответственность за все антиправительственные выступления 1766 г. Кампоманес считал, что они стремились спровоцировать смену правительства и, возможно, даже отречение Карла III. В 1767 г. иезуиты были изгнаны: 2641 человек из Испании и 2630 человек из Испанской Америки; их имущество конфисковали в пользу государства. Хосе Моньино, посол при папском престоле и будущий граф Флоридабланка, в 1772 г. добился от папы решения о роспуске Общества Иисуса.

Из всех институтов Старого порядка инквизиция представляла наибольшую опасность для международного престижа Испании, поскольку являлась символом нетерпимости и фанатизма. В первой половине столетия она сохраняла свою активность. В 1720–1740 гг. было проведено несколько сотен процессов против иудействующих, выносились смертные приговоры. Уже не проводились масштабные аутодафе, инквизиция довольствовалась скромными церемониями, стремясь лишить их всякой публичности. Поэтому процесс Олавиде в правление Карла III оказался неожиданным для всего мира. Олавиде, приверженец французской культуры, открытый всем новым идеям, пользовался поддержкой министров-реформаторов, которые в 1767 г. назначили его асистенте Севильи. На этом поприще он развернул активную деятельность: выдвинул смелую программу университетской реформы, а затем ему же поручили организацию заселения Сьерра-Морены. Успехи и покровительство влиятельных особ вскружили Олавиде голову, и он стал вести себя неосторожно, саркастически отзывался о народных верованиях, считая их предрассудками. Он запретил погребения в церквах и продажу индульгенций; осуждал милостыню, полагая, что для смягчения проблемы нищеты лучше создавать рабочие места; высмеивал невежество монахов. Они ему этого не простили и донесли на него инквизиции, обвинив в нечестии, чтении запрещенных книг, обладании распутными картинами, несоблюдении постов. В 1776 г. инквизиция взяла Олавиде под стражу и после следствия приговорила в 1778 г. к восьми годам заключения в монастыре[237]. Видимо, инквизиции важно было показать, что она все еще могущественна. Не имея возможности преследовать самих министров — они были слишком сильны, — инквизиторы, обеспокоенные новыми идейными веяниями, сочли за лучшее организовать показательную расправу над менее значительным должностным лицом.

Отношение реформаторов к инквизиции было двойственным. Она им не нравилась, но они рассчитывали ее использовать. Кампоманес и Флоридабланка видели в ней самый фанатичный государственный орган, однако и не думали упразднить ее. Инквизиция по-прежнему оставалась инструментом власти, поскольку ее главу назначал король. Надеялись даже, что инквизиция наряду с епископами будет искоренять предрассудки и тем самым содействовать прогрессу Просвещения! В правление Карла IV Флоридабланка поручил ей борьбу с проникновением в Испанию революционных идей.

Филипп V не жалел сил, чтобы вернуть Испании ее позиции в Европе, в то время как Фердинанд VI воздерживался от участия в европейских конфликтах. При Карле III Испания вновь стала брать на себя инициативу. Теперь испанская дипломатия руководствовалась простой идеей: поскольку главным врагом была Англия, владевшая Гибралтаром и Меноркой и угрожавшая интересам Испании в Америке, то на первый план выходил союз с Францией, также обеспокоенной английскими амбициями. Этот союз, а именно третий Фамильный пакт, заключенный в 1761 г., не только укрепил династическую солидарность Бурбонов, но и отвечал интересам обеих держав. Поэтому Испания выступила вместе с Францией против Англии в Семилетней войне. Пятнадцать лет спустя Испания, опять же вместе с Францией, вмешалась в Войну за независимость английских колоний в Северной Америке. В 1782 г. была отвоевана Менорка. В Америке Испания напала на англичан во Флориде. Версальский мир 1783 г. закрепил территориальные приобретения Испании: она сохранила Менорку и вернула себе Флориду[238].

Во второй половине XVIII в. то, что прежде называли Индиями, стали именовать заокеанскими владениями. В изменении терминологии отразилось новое отношение к подвластным территориям в Новом Свете: теперь их стремились уподобить колониям, назначение которых сводится к тому, чтобы способствовать могуществу и благосостоянию метрополии, служить для нее источником богатств и рынком сбыта. Американскую политику Бурбонов следует рассматривать именно в этой перспективе: желание воспользоваться не только богатствами недр, но и земледелием и скотоводством, озабоченность тем, чтобы развивать торговлю и в то же время заставить соблюдать монополию Испании; наконец, усилия с целью укрепления административной организации Америки. В сложном по составу колониальном обществе, разделенном на антагонистические классы и касты, эти реформы подчас вызывали агрессивную реакцию и порождали глубокое недовольство среди креолов[239], которые в это время уже обрели свою идентичность.

Драгоценные металлы и в XVIII в. оставались главным богатством, которое Испания получала из своих американских владений; в то же время некоторые местные сельскохозяйственные культуры — сахар, какао, табак — пользовались растущим спросом на европейском рынке. Продолжали разрабатываться месторождения золота в Новой Гранаде. Что касается серебра, то по-прежнему главными районами его добычи являлись Мексика и Перу, особенно Мексика, которая именно в это время была жемчужиной испанской колониальной империи. Две трети американского серебра вывозилось отсюда.

В XVIII в. начали развиваться две новые формы организации сельскохозяйственного производства: эстансия и плантация. Первая скорее была направлена на внутренний рынок, и речь идет прежде всего о скотоводстве. Равнины Венесуэлы (льянос) и аргентинская пампа прекрасно подходили для разведения тысяч голов лошадей и крупного рогатого скота, животные жили там в диком состоянии. Напротив, плантация ориентировалась на экспорт и нуждалась в массовом использовании дешевых рабочих рук, т. е. в чернокожих рабах. На плантациях преобладали три культуры: сахарный тростник, какао-бобы и табак.

На Кубе и в Пуэрто-Рико систематически выращивать сахарный тростник начали лишь после 1762 г. Однако производство развивалось быстро, так что уже в 1788–1789 гг. на эти два острова приходилось 40 % перевозок между Америкой и Испанией. На континенте плантации сахарного тростника не были столь важны, хотя они имелись и в Мексике, и в Венесуэле, и в районе Куско. Это объясняется трудностями в обеспечении плантаций рабами, которые стоили слишком дорого, поэтому сахар производили только для потребления на месте или для продажи на соседних территориях, но вывозили немного. С конца XVII в. в Венесуэле выращивали какао-бобы. В первые десятилетия XVIII в. это главная местная культура. Какао из Венесуэлы сначала отправляли через Веракрус в Мехико; затем, начиная с 1730-х гг. его вывозили в Европу. Табак в XVII в. свободно выращивался, продавался и потреблялся во многих районах Америки. Успехи англичан в выращивании табака в Виргинии и Мэриленде помогли испанскому правительству осознать важность этого продукта. В 1717 г. на Кубе установили королевскую монополию на торговлю табаком, при этом отсутствовали ограничения на его возделывание. Частные лица, занимавшиеся его производством, обязывались по фиксированным ценам предоставлять его государству в количествах, необходимых для табачной фабрики в Севилье, пока в 1761 г. не появилась Королевская фабрика в Гаване; таким образом, непосредственно выработку готового продукта Корона контролировала сама. Однако на Кубе все же преобладал сахарный тростник, на выращивании табака специализировалась в основном Новая Испания, где он потреблялся в больших количествах. Сначала его выращивание, обработка и продажа были полностью свободными. Здесь государство установило свою монополию только в 1765 г. С этого времени его выращивали только на определенных территориях, государство устанавливало квоты на производство, а чиновники надзирали за их соблюдением. Очень скоро доходность табачной монополии для государства стала очевидной. В последние годы XVIII в. поступления от нее оказались больше, чем от золота и серебра.

Экономический подъем сопровождался заметной территориальной экспансией: подсчитано, что в 1740–1790 гг. территория, контролируемая Испанией в Америке, стала вдвое больше. Речь шла как о включенных в колониальную империю новых областях, так и о землях, которые ранее не использовались, поскольку не слишком интересовали колонистов, которых привлекали рудники; теперь же стали очевидны их перспективы с точки зрения развития сельского хозяйства. Особенно выделяется необычайный подъем северных районов Мексики. Путь туда открыли миссионеры, сначала иезуиты, позже францисканцы. Первые испанцы прибыли в Калифорнию еще в середине XVI в., но затем вся энергия ушла на колонизацию Центральной Мексики. Продвижение на север возобновилось во второй половине XVIII в., начиная с создания миссий в Соноре, Аризоне и Нижней Калифорнии. В 1776 г. был основан Сан-Франциско. Необъятные территории от реки Миссисипи в сторону Скалистых гор и за них, вплоть до Тихого океана, перешли под контроль Испании в конце XVIII в.

В остальных частях Америки прогресс оказался не таким впечатляющим. Возросла плотность населения, активизировалась колонизация, связанная с возделыванием новых сельскохозяйственных культур. Создание новых вице-королевств — Новой Гранады[240] и в 1776 г. Рио-де-ла-Платы — отвечало необходимости принять во внимание новую обстановку внутри прежнего вицекоролевства Перу. Введенное административное деление разбило в пользу Буэнос-Айреса географическое, историческое и экономическое единство Андского региона; новое вице-королевство включило и Потоси — с целью закрыть доступ к его рудникам из Перу и затруднить контрабанду. Все это дало импульс развитию порта Буэнос-Айреса.

В основе колониальной политики Бурбонов лежали две взаимодополняющие задачи. Речь шла о том, чтобы защищать колониальную империю от любой агрессии и заставить великие державы при всех их амбициях соблюдать торговую монополию Испании. Для решения первой задачи требовался эффективный военноморской флот, для решения второй — реформы с целью обеспечить развитие экономики американских территорий и активное извлечение из них хозяйственных ресурсов. Решение о первых реформах приняли приблизительно в 1750 г., а самые радикальные меры осуществлялись между 1765 и 1785 гг. Преобразования столкнулись с самым серьезным, в том числе вооруженным, сопротивлением, и потому некоторые из них пришлось отменить, но их общая направленность не изменилась.

Было решено сосредоточить основное внимание на зонах, которым угрожала внешняя опасность: Карибское море (и прилегающие территории) с главными крепостями Гаваной и Картахеной-де-Индиас; Акапулько — опорный пункт торговых связей между Мексикой и Филиппинами; тихоокеанское побережье в районе Гуаякиля и Кальяо и, наконец, линия Монтевидео — Буэнос-Айрес. Чтобы обеспечить защиту этих территорий, Испания строила и ремонтировала укрепления, а также привела в порядок вооруженные силы. Колониальное войско состояло из двух частей, неравных по своей важности, — собственно армия и ополчение. Первую из них, в свою очередь, составляли две разные категории: постоянные формирования (dotación) и вспомогательные части, присылавшиеся из Испании (refuerzo). Такое устройство дополнялось ополчением — своего рода резервными войсками, которые в 1780 г. насчитывали около 200 тыс. человек. Ни солдаты, ни офицеры ополчения не получали жалованья, кроме как в случаях мобилизации, но офицеры пользовались привилегиями военной корпорации. Для многих креолов ополчение стало способом сделать карьеру, достичь большего престижа и влияния.

Такая военная организация была необходима в условиях многочисленных войн, которые Испания вела в XVIII в. Не меньшую опасность представляла экономическая война, которую развязали все те, кто пытался обойти торговую монополию Испании. Помимо разрешенной торговли, начиная со второй половины XVII в. англичане и голландцы активно занимались контрабандой, ввозя в Америку все больше различных товаров и обменивая их на тропические культуры и драгоценные металлы. От этого страдали и финансовые поступления Испании, и экономика ее американских владений.

Сначала правительство Филиппа V планировало создать монопольные компании по образцу Голландии и Англии. Самой важной из них стала Гипускоанская компания Каракаса, которая в 1728 г. получила право торговать венесуэльским какао и патрулировать побережье с целью борьбы с контрабандой. Успех оказался несомненным.

Побудительным мотивом для масштабных реформ стала констатация очевидного контраста между процветанием мелких колоний других государств на Антильских островах и упадком или, во всяком случае, низкой доходностью необъятных владений Испании. Чтобы метрополия могла извлекать выгоду из своих колоний, нужно было перейти к другой политике. Решение будет найдено в усилении государственного контроля и в реорганизации управления и экономики. Следовало развивать производство, интересуясь не только богатствами недр и отдавая приоритет продуктам, которые подходили для экспорта: табак, кошениль, сахар, какао, кофе, хлопок и т. д. Для увеличения государственных доходов казалось также желательным уменьшить прямые налоги и увеличить косвенные поступления, а также поощрять потребление. Наконец, следовало пересмотреть условия торговли между колониями и метрополией, чтобы гарантировать ее монополию. Таковы цели, для осуществления которых сначала установили режим свободной торговли, а затем с 1776 г. приняли различные долговременные меры.

Свободная торговля не покончила с монополией Испании, а, напротив, была призвана сделать ее более эффективной благодаря отмене тех распоряжений, которые уже не оправдывали себя. Привилегию вести торговлю с Америкой получили, помимо Кадиса, еще восемь портов Пиренейского полуострова: Севилья, Малага, Аликанте, Картахена, Барселона, Сантандер, Ла-Корунья и Хихон[241].

В 1765 г. в Мехико в качестве генерального инспектора прибыл Хосе де Гальвес с задачей проверить эффективность испанского управления колонией. Он выявил беспорядок в финансах и располагал всеми полномочиями для его устранения. Гальвес ввел в Америке интендантства, которые принесли отличные результаты в метрополии, и решительно провел реформы: установил монополию государства на табак, агвардьенте, игральные карты и гербовую бумагу, модернизировал и расширил налогообложение, развивал производство и торговлю. За несколько лет Мексика заметно изменилась. Гальвес вернулся в Испанию в 1771 г. и взял на себя общее управление колониями в качестве министра по делам Индий. Он выдвинул амбициозную программу реформ, которые предполагалось провести на всей территории колониальной империи. Государство взяло на себя прямую ответственность за некоторые сферы деятельности, назначило эффективных и компетентных должностных лиц — инспекторов, интендантов и т. д. Гальвес поручил им задачу вывести заморские территории из состояния застоя и развивать их, покончив с контрабандой, поощряя производство, прокладывая новые пути сообщения, повышая эффективность налогообложения и т. д.

План Гальвеса, который применяли необдуманно и без согласия населения, вызвал протесты во всех слоях колониального общества, а кое-где и восстания. Восстание Тупака Амару II[242]в Перу в 1781 г., охватившее район Куско, стало самым масштабным восстанием индейцев против испанцев после XVI в. Тысячи индейцев поднялись против злоупотреблений колониальной администрации. 18 мая 1781 г. Тупака Амару II схватили и казнили. Эстафету принял Тупак Катари, который дважды осаждал город Ла-Пас в марте-июле и в августе-октябре 1781 г. В конце концов правительственные войска подавили восстание, унесшее тысячи жизней. Восстание комунерос в Сокорро в Новой Гранаде[243], также в 1781 г., заметно отличалось от остальных. Возглавлявшие его креолы боролись с реформами, которые пытался провести назначенный Гальвесом инспектор, — введением монополии на табак и ростом алькабалы. Восстание было подавлено 13 октября 1781 г.

С этими народными движениями можно связать волнения метисов в Кочабамбе в 1729–1730 гг., заговор в Оруро в 1739 г. креолов, которые призывали к восстановлению империи инков, восстания в Пуэбле в Мексике в 1765 г. и восстание мулатов в Гуаякиле в 1778 г., а также многие другие, свидетельствовавшие о росте недовольства в колониальном обществе XVIII в. Следует ли видеть в этой длинной серии волнений предвестие борьбы за независимость? В них трудно найти сепаратистские тенденции, но они, несомненно, говорят о стремлении к автономии (а это не то же самое, что сепаратизм) со стороны социальных групп, которых беспокоило то, что далекая от них администрация и слишком ревностно относящиеся к своим обязанностям чиновники игнорируют или приносят в жертву их интересы. В XVIII в. Бурбоны модифицировали отношения, установившиеся между королевской властью и американскими территориями. Хотя креолы не понимали всех тонкостей, они в глубине души чувствовали, что перемены идут им во вред.

Движения 1780-х гг. явились показателем растущего антагонизма между креолами и жителями метрополии. В XIX в. мы увидим, как лидеры наций, появившихся после обретения независимости, будут возлагать на Испанию ответственность за все свои беды: якобы Америка, эксплуатируемая державой, которая была средоточием ретроградства, мракобесия и фанатизма, с самого начала находилась в слишком невыгодном положении, чтобы идти по пути прогресса и развития. Но все было не так просто. В конце XVIII в. прогрессивной была метрополия, а креольские элиты, за некоторыми исключениями, реакционными. Это показывает движение Просвещения в Америке, по праву привлекающее внимание историков. Многие интеллектуальные инициативы в Америке представляют как отважные начинания креолов, в то время как в действительности они одобрялись или даже навязывались из метрополии. Движение Просвещения пришло в Америку из Испании благодаря как раз тем должностным лицам, которых с 1765 г. Гальвес назначал для модернизации колоний и которых так часто критикуют. По большей части речь идет о людях, хорошо подготовленных для своей миссии и открытых новым веяниям. Они прибыли в Америку, чтобы сделать ее земли доходными, чтобы она обрела силы и пошла по пути прогресса. Те же цели имели епископы, также назначавшиеся Испанией. По инициативе тех и других основывались Экономические общества по примеру уже действовавших в это время в метрополии; их задачей стало развитие народного образования, земледелия, торговли. Там, где этого прежде не было, открывались публичные библиотеки, создавались типографии, печатались газеты и журналы, распространявшие идеи Просвещения. Вице-король Эспелета[244] открыл Колизей — театр в Боготе, где давались концерты. Субсидировались научные экспедиции в Перу, Новую Гранаду и Мексику для географических исследований, изучения местной флоры и фауны. Власти уделяли внимание системе образования на всех его уровнях. Считалось важным научить читать детей, в том числе бедняков, и дать им ремесло. Поправились дела с грамотностью и созданием начальных школ, заботились и о подготовке квалифицированных учителей, и в этом случае вставала проблема высшего образования, обострившаяся после изгнания иезуитов. Повсюду стремились сократить значение традиционных дисциплин — теологии, метафизики, римского прана… — и ввести новые предметы: математику, физику, естественные науки, юриспруденцию. В конце столетия Гумбольдт17[245]8 отметил прогресс, достигнутый в Новом Свете в предшествовавшие годы. Восстания 1780-х гг. научили Испанию действовать осторожнее и осмотрительнее. Вице-короли Ревильяхихедо в Мексике и Кабальеро-и-Гонгора в Новой Гранаде[246] очень показательны своим стремлением продолжать идти по пути реформ, но с учетом обстоятельств. Результаты оказались более чем обнадеживающими. В 1788 г., по оценке Флоридабланки, объем торговли между Испанией и Америкой по сравнению с началом столетия вырос втрое. Конечно, это шло во благо прежде всего Испании. Все более подчеркивалось, что колонии должны дополнять метрополию, а не соперничать с ней. Такова логика «колониального пакта», на соблюдении которого Испания вполне успешно настаивала. Креолы это понимали и сожалели об этом. В этом и заключались глубинные причины восстаний 1780-х гг. Так называемый «спор о Новом Свете» способствовал отчуждению не только между Испанией и ее колониями, но и, шире, между Европой эпохи Просвещения и Америкой. В последней трети XVIII в. в различных сочинениях ставились под сомнение природные возможности Америки и интеллектуальные способности ее обитателей. Этот континент якобы был лишен милостей природы, все в нем подталкивало к деградации живых существ, включая и местных жителей. Жители Америки энергично сопротивлялись таким представлениям, увидев в них попытку очернить и унизить их родину. В защите Америки приняли участие некоторые из иезуитов, изгнанных в 1767 г. Эухенио де Санта Крус-и-Эспехо, Хосе Франсиско де Кальдас[247] и другие переосмысливали и отвергали тот вызов, который Европа эпохи Просвещения бросила Новому Свету. Их апологетические сочинения, помимо раненого самолюбия, свидетельствуют о попытке оригинальной интерпретации колониального прошлого и стремлении переосмыслить исторический вклад коренного населения. Это побуждало креолов, вопреки представлениям, идущим из метрополии, обратиться к наследию побежденных индейцев. Осознание креолами своих отличительных черт — одно из неожиданных последствий Просвещения.

В XVIII в. население Америки, которое со времен Конкисты непрерывно уменьшалось, наконец стабилизировалось и составляло, по различным оценкам, от 12–13 до 17 млн жителей. Это население распределялось по территории Америки очень неравномерно. Обширные пространства были почти не населены. В то же время были и регионы, развивавшиеся очень динамично, в особенности Рио-де-ла-Плата и Венесуэла. Испанцы и богатые креолы жили преимущественно в городах; некоторые из них росли необыкновенно быстро. В 1790 г. самым большим городом Америки являлся Мехико со 120 тыс. жителей.

Население Америки состояло из многочисленных расовых и социальных групп: испанские должностные лица, служители Церкви и купцы (которые находились в Америке более-менее долго), креолы, т. е. белые поселенцы, рожденные в Америке, индейцы, негры (рабы или вольноотпущенники), а также все оттенки их смешения, какие только можно себе представить. В XVIII в. четверть всего населения составляли метисы. Частично они входили в состав среднего класса, но обычно представляли собой городских пролетариев, не имевших регулярных доходов. Они ставили себя выше негров и индейцев, но сами были жертвой презрения и предрассудков со стороны креолов. Белые пользовались таким престижем, что колониальное общество строилось на основе этого критерия: человек тем более ценился, чем больше в нем было европейской крови; имущественные различия оставались важными, но все же следующими в шкале ценностей. Поэтому скорее следует говорить о кастах (границы между которыми тщательно соблюдались и ревностно охранялись в условиях, когда многие стремились их нарушить), чем о социальных классах.

Почти половину населения составляли индейцы, особенно многочисленные в Мексике, Центральной Америке и Андском регионе. Большая их часть была распределена по выделенным для них округам и подчинялась касикам, которые выступали посредниками между индейцами и колониальной администрацией, представленной коррехидорами. С XVI в. в Испании издавались законы, призванные защищать индейцев от злоупотреблений и узурпаций колонистов. При каждой аудиенсии имелся «защитник индейцев» — чиновник, призванный заботиться о соблюдении этих законов. В действительности всё было иначе. Индейцев по-прежнему эксплуатировали самыми разными способами: посредством трибуто — налога в пользу короля, который уплачивали металлическими деньгами; посредством платежей, взимавшихся священниками за совершение обрядов (крещения, свадьбы, погребения) или на ремонт церкви; наконец, посредством разного рода поборов. Два из них были особенно тяжелыми и ненавистными: репартимьенто и привлечение к работам. Репартимьенто представляли собой не что иное, как обязательные покупки. Сначала речь шла о том, чтобы смягчить таким образом недостатки организации местной торговли, предлагая индейцам товары первой необходимости. Но коррехидоры, на которых возлагалась эта обязанность, увидели в ней возможность получать доходы в дополнение к своим жалованьям и легко обогащаться, заставляя индейцев покупать по высоким ценам совершенно бесполезные для них товары: очки, шелковые чулки, гравюры. Эти вынужденные покупки были одной из причин озлобления, приведшего к тому, что индейцы горного Перу поддержали восстание Тупака Амару II. Теоретически в XVIII в., когда энкомьенду уже отменили, существование принудительного труда и личных повинностей было уже незаконно, но фактически при соучастии касиков, коррехидоров и магистратов подневольный труд сохранялся.

Еще одну важную часть населения Америки составляли негры. Работорговцы привозили все больше чернокожих невольников для работы на плантациях какао, кофе и сахарного тростника на Антильских островах, в Новой Гранаде и Венесуэле. На Кубе в 1792 г. негры составляли более половины населения. В последние годы столетия все больше рабов бежало в леса, где они объединялись в вооруженные отряды, представляя постоянную угрозу для плантаторов и колониального общества в целом.

На вершине социальной пирамиды находились белые. За исключением вице-королевства Ла-Плата, они всюду были меньшинством. При этом все более противостояли друг другу две категории: креолы и выходцы с Пиренейского полуострова. Креолы выражали недовольство тем, что испанские власти не назначали их на наиболее престижные и доходные должности. В связи с попытками Бурбонов во второй половине XVIII в. восстановить свой контроль у правительства возникло впечатление, что креолы противятся необходимым реформам; те же обвиняли Испанию в том, что она игнорирует их законные интересы, притесняет их и пренебрегает ими.

Креольская олигархия, меньшинство, представленное крупными землевладельцами и негоциантами, богатевшими на экспортной торговле, чувствовала в укреплении королевской власти угрозу своему влиянию в обществе. Эта олигархия была пропитана кастовым духом, который побуждал ее всегда защищать свою власть и ценить привилегии, унаследованные от прошлого. Что общего у нее было с тысячами белых бедняков, безземельных и отягощенных долгами, которые вели самое жалкое существование? Однако те, в свою очередь, свысока смотрели на метисов, мулатов, негров, индейцев… Каждая такая группа в обществе полагала, что остальные представляют для нее опасность. Именно это обстоятельство усиливало колониальные власти, поскольку только Испания могла гарантировать порядок и безопасность. И креольская олигархия это осознавала, какими бы ни были ее обиды на родину-мать. Поэтому им и в голову не пришло последовать примеру английских колонистов в Северной Америке. Слишком рано было мечтать об отделении от метрополии.

Деятели эпохи Просвещения хотели извлечь Испанию из состояния застоя и превратить ее в современную нацию. Они действовали, не соблюдая особой осторожности, уверенные в том, что государственной воли будет достаточно для проведения желанных изменений. Они презирали грубую и невежественную толпу, искренне пытались обеспечить благосостояние и счастье народа, но без участия народа и, если нужно, против народа. Их авторитарные и неуклюжие действия привели к разрыву между частью элиты и народом. Масштаб взаимного непонимания показывает так называемый «спор о театре», к которому реформаторы проявляли огромный интерес. Как писал в 1766 г. Кампоманес, театр имеет огромную общественную пользу, ведь под предлогом развлечения он позволяет правительству преподать зрителям на сцене уроки добродетели и патриотизма. Однако в Испании, и особенно в Мадриде, театр был народным развлечением. Испанские драматурги приносили психологический анализ в жертву интриге, которая должна держать зрителя в напряжении вплоть до самой развязки; число интриг множилось; зрителям нравились сценические эффекты и перемены декораций. Такой театр приводил реформаторов в ужас, они видели в нем дурновкусие и отрицали за ним какое-либо значение в общественной жизни. Просветители хотели заменить его зрелищем более регламентированным и нравоучительным. Однако такой тип театра оставил равнодушной широкую публику, предпочитавшую более эффектные представления или сарсуэлы[248]. В 1765 г. правительство решило вмешаться. Особым декретом запретили жанр ауто сакраменталь, т. е. те представления о евхаристии, которые давались во время праздника Тела Христова. Целью такого запрета были не только ауто как таковые, но и народный театр в целом. В нем осуждалось прежде всего то, что он отражал и защищал этику, которая выглядела как отрицание всей совокупности ценностей, проповедуемых «просвещенной» элитой. Задуманные реформы и те методы, которые использовались для их осуществления, сталкивались с реальностью. Тогда и начала развиваться тенденция, которую Ортега-и-Гассет[249] назвал плебейской: в Испании XVIII в., в условиях небывалой ломки традиционных ценностей, представители правящих классов увлекались народными обычаями. Этот феномен имеет три проявления: махо, бой быков и андалусийская экзотика.

Термин «махо» возник в начале XVIII в., и в него безусловно вкладывался отрицательный смысл — так называли городских мошенников. Таковы были те люди, которым полвека спустя станут подражать аристократы, перенимавшие их облик, словечки, манеру говорить и одеваться — пестрый, ярко вышитый костюм, а также манеру поведения. Речь шла о том, чтобы водить дружбу с простолюдинами и дистанцироваться от щеголей, одетых по заграничной моде, а также от всех, кто стыдился быть испанцами, т. е. от реформаторов. В конечном счете махизм возник как скрытая и утрированная форма оппозиции централизму и авторитаризму Бурбонов.

Именно в это время коррида перестала быть развлечением аристократов и превратилась в то, чем является и сегодня: в тщательно регламентированный спектакль со своими периодами, конными пикадорами, бандерильеро и матадором, причем каждую роль выполняли профессионалы. Подвиги на арене делали их знаменитыми, и они соперничали за благосклонность публики. Реформаторы возмущались этими дикими схватками, считая их недостойными цивилизованной нации. Уже сам костюм тореро привлекал внимание своими вызывающими цветами и вышивками, его не без оснований называют сияющим. Он напоминал костюм махо и быстро вошел в моду. Об этом свидетельствует декрет 1784 г., который осуждал манеру некоторых высокопоставленных особ днем и ночью одеваться в маскарадные костюмы, что недостойно их сословия. Они носили тяжелые плащи и пестрые одежды, перегруженные вышивкой и вызывавшие насмешки. Такие наряды, добавляет декрет, прежде использовали только цыгане, контрабандисты, тореро и мясники — вот на кого хотели походить те, чье происхождение и состояние, казалось бы, предполагало большую умеренность!

Аллюзия на цыган и контрабандистов отсылает к Андалусии, любимой земле корриды и тореро: именно в Ронде и в Севилье сооружаются первые в Испании арены для боя быков. Мы видим, что в конце XVIII в. сходятся вместе все элементы образа той Испании для туристов, которая, задолго до того как вогнала в краску стыда Антонио Мачадо[250] и людей поколения 1898 г., смутила просвещенную элиту XVIII в. Коррида, цыгане, фламенко, фальшивая Андалусия, Мадрид предместий, который обожал сарсуэлу, куплеты и праздники, — такова Испания, которую увидел Гойя, когда прибыл в Мадрид в 1775 г., в тот самый год, когда началась карьера Педро Ромеро, одного из самых знаменитых тореро всех времен. Та Испания тавромахии, махо и народных развлечений, которую художник воплотил в своих картонах, гравюрах и полотнах, — это также и Испания, которую вывел на сцену Рамон де ла Крус, автор одноактных комедий (сайнете), в которых изображалась, иногда и со злой усмешкой, повседневная жизнь со всеми ее недостатками, во всех ее красках и нелепостях: фанфарон-махо, щеголь, подражающий иностранной моде. Эта Испания являла собой полную противоположность той, о которой мечтали министры Карла III.

Следуя советам отца, Карл IV оставил Флоридабланку на посту первого министра. Кортесы, созванные в сентябре 1789 г., чтобы принести клятву наследнику трона, будущему Фердинанду VII, заслушали сообщение Кампоманеса об аграрной реформе, после чего были распущены под предлогом, что длительная сессия требует слишком больших расходов. Флоридабланка спокойно воспринял первые парижские волнения, но был озабочен тем, какой оборот события во Франции приняли позже. Его беспокойство вскоре перешло в панику. Чтобы не заразиться революционной чумой, он установил на границах своего рода санитарные кордоны. Всех иностранцев, особенно французов, переписали; некоторых из них изгнали. Установили надзор за путешественниками и эмигрантами, которые стали прибывать в Испанию с лета 1789 г. Наконец, на инквизицию возложили обязанность бороться с подрывной пропагандой, которая разными путями просачивалась в страну.

Начиная с 1792 г. положение ухудшилось. Террор, а также арест, процесс и казнь Людовика XVI повергли в замешательство сторонников реформ. Мало кто из испанцев разделял революционные идеи. Испания не очень подходила для такой революции, какая происходила во Франции, и испанские сторонники реформ по-прежнему были далеки от французских философов. Позиции королевской власти выглядели здесь гораздо прочнее. Если во Франции Генеральные штаты отказывались подчиниться приказам короля, то в Испании, когда депутатам кортесов велели разойтись по домам, никто не воспротивился. Наконец, с точки зрения социальной истории испанская буржуазия оставалась слишком слабой, разобщенной и не уверенной в себе, чтобы возглавить оппозицию и решиться изменить существующие социальные отношения.

Карл IV очень беспокоился о судьбе Людовика XVI; на Францию оказывалось давление, чтобы смягчить его участь. В феврале 1792 г. король, убежденный, что Флоридабланка уже не соответствует потребностям сложившейся ситуации, призвал его старинного недруга, графа Аранду. Этот арагонский аристократ был не менее Флоридабланки полон решимости бороться с революцией, но стремился действовать в своем стиле, не прибегая к бесполезным провокациям. Однако арест Людовика XVI изменил положение дел. В конце августа Аранда считал войну неизбежной; он объявил о нейтралитете Испании, но отказался признать Французскую республику. Он оказался в изоляции, и в ноябре 1792 г. Карл IV, одержимый идеей спасти Людовика XVI, сместил Аранду. В поисках нового человека, не связанного ни с какой прежней политической линией, Карл IV обратился к Мануэлю Годою, которому тогда исполнилось всего 25 лет. Карьера Годоя необычайно стремительна: менее чем за два года из простого гвардейца он превратился в герцога Алькудию и гранда Испании. Карл IV надеялся, что Годой одержит победу там, где Аранда потерпел поражение. Годой понимал, что в военном отношении Испания слаба, и хотел избежать конфликта. Чтобы спасти французского короля, он пытался подкупить влиятельных французских депутатов и вести переговоры: в обмен на жизнь Людовика XVI Испания готова признать Республику и предложить свое посредничество в европейских делах. Французские революционеры очень плохо восприняли эти предложения, увидев в них недопустимое вмешательство в дела, которые касаются только Франции. Казнь Людовика XVI вызвала всплеск негодования. Ни Карл IV, ни Годой уже не помышляли о переговорах. Однако военные действия открыла не Испания, а революционная Франция; это было началом так называемой «великой войны»[251]. Учитывая непопулярность Годоя, французы были убеждены, что вторжение вызовет падение монархии и установление режима, союзного Франции. Все военные действия шли на северной границе Испании. Испанские войска сразу же заняли Руссильон. Аранда, не надеясь на военные возможности страны, советовал воспользоваться этой благоприятной ситуацией и вступить в переговоры, но Годой отказался. В 1794 г. французы перешли в контрнаступление. Они заняли большую часть Страны Басков, Наварра и Кастилия оказались под угрозой. На востоке французы вторглись в Каталонию. Годой смирился с необходимостью начать переговоры. Мир был подписан в Базеле 22 июля 1795 г. Франция получила испанскую часть острова Гаити и в обмен на это отказалась от всех завоеваний к югу от Пиренеев.

Французская Директория проявила в Базеле такую щедрость, поскольку нуждалась в испанском военном флоте — в то время третьем в мире. Речь шла о возвращении к традиционному союзу Франции и Испании против Англии — таков смысл договора в Сан-Ильдефонсо (1796). Испания превратилась в помощника Франции, обязанного на следующий год вступить в войну. Однако англичане в Европе нанесли испанскому флоту тяжелое поражение у мыса Сан-Висенте (14 февраля 1797 г.), а в Америке заняли остров Тринидад, расположенный напротив дельты реки Ориноко и являвшийся великолепной базой для контрабанды. Не лучше было и внутреннее положение страны. Просвещенная элита чувствовала себя обманутой, если не преследуемой. Наиболее показателен случай Ховельяноса[252], уважаемого и неподкупного государственного деятеля: недолго пробыв министром, он впал в немилость и был выслан из столицы. Неприкрытую враждебность в отношении Годоя проявляли народные слои. Двор уже не мог игнорировать рост недовольства, сопровождавшегося насилием. Годоя принесли в жертву и отправили в отставку, но сохранили все почести и богатства, которые он приобрел в течение предыдущих лет.

Официально удаленный от власти, Годой, однако, сохранил доверие короля, ничего не предпринимавшего без его совета. Создается впечатление, что Испания в это время играла малопочетную роль приспешника наполеоновской Франции, одержимой желанием разрушить могущество Англии. Испания участвовала в кампании, которую Франция задумала, чтобы запугать и нейтрализовать союзника Англии — Португалию. В этой войне, прозванной «апельсиновой войной» (февраль 1801 г.)[253], испанскими войсками командовал Годой. Унизив таким образом Англию, Наполеон преследовал две цели: вторгнуться в Англию и разрушить ее торговлю; именно эти замыслы объясняют французское вторжение в Испанию. Испанскому правительству пришлось предоставить свой флот в распоряжение Наполеона. Французская и испанская эскадры соединились в Кадисе, но когда они вышли из порта, английский адмирал Нельсон встретил их у мыса Трафальгар (октябрь 1805 г.) и разбил обе армады; Испания потеряла тогда значительную часть того флота, создание которого стоило таких усилий со времен маркиза ла Энсенады.

Годой дал согласие принять участие в новом походе, чтобы заставить Португалию присоединиться к континентальной блокаде, провозглашенной Наполеоном и направленной против английской торговли. Годой согласился тем более охотно, что и сам склонялся к этому, поскольку Наполеон намекнул ему на возможность извлечения личной выгоды. В октябре 1807 г. французский император объявил, что лишает династию Браганса ее прав; предполагалось, что Португалия будет разделена на части, а Годой получит титул принца Алгарви и станет государем южной части Португалии. В соответствии с договором в Фонтенбло (22 октября 1807 г.) французские войска двинулись через Испанию по направлению к Португалии; похоже, предполагалось, что другая их часть направится в сторону Андалусии. Теперь Годой заподозрил, что Наполеон, возможно, рассчитывал оккупировать всю Испанию, и посоветовал Карлу IV оставить столицу и переехать в Севилью, а оттуда, если ситуация ухудшится, королевская семья могла бы отплыть в Америку (как в конце концов поступила королевская семья Португалии).

Карл IV последовал советам своего фаворита, но не смог выехать даже из Аранхуэса. Между тем недовольство Годоем нарастало, на него возлагали ответственность за все несчастья нации, ему приписывали безудержные личные амбиции. В январе 1807 г. он удостоился новых почестей: титула великого адмирала Испании и Индий и обращения «светлейшее высочество», которое приравнивало его к членам королевской семьи. Все это вынудило противников Годоя объединиться вокруг фигуры наследного принца Фернандо; речь шла о том, чтобы возвести его на трон вместо отца, Карла IV. Первая попытка заговора, в Эскориале в октябре 1807 г., провалилась. Но вторая, в Аранхуэсе 17 марта 1808 г., оказалась более успешной. Спустя два дня Карлу IV пришлось пожертвовать Годоем и лишить его всех титулов, но недовольство толпы сохранилось. 19 марта Карл IV отрекся от престола — другого выхода у него не было. Фердинанд VII приготовился править, но поскольку в Испании находились французские войска, арбитром в кризисной ситуации, в которой оказался испанский королевский дом, стал Наполеон. Он заманил Карла IV и его сына в Байонну и заставил обоих отречься от престола, посадив на трон Испании своего брата Жозефа (Хосе I).

У графа Торено[254] были все основания считать события, произошедшие в Испании после французской оккупации Пиренейского полуострова, восстанием, войной и революцией, и, в свою очередь, Модесто Лафуэнте[255] тоже был прав, когда назвал то, что случилось потом, реакцией абсолютизма. Более того, освободительное движение в американских колониях вскоре привело к краху Испанской заморской империи, а территория формирующейся испанской нации постепенно свелась к Пиренейскому полуострову и островам, рассеянным в Атлантическом и Тихом океанах. Взаимосвязь этих процессов объясняет подъемы и спады, свойственные сложному процессу строительства испанского либерального государства в первой половине XIX в., и трудности преобразования общества Старого порядка в новое общество, рыночное и капиталистическое.

Все началось с восстания. После того как Правительственная хунта уступила требованиям Бонапарта и согласилась на путешествие в Байонну королевской семьи, в Мадриде начались столкновения между населением и оккупационной французской армией, достигшие своего апогея в восстании 2 мая и последовавших за ним жестоких репрессиях. Маршал Мюрат[256], командовавший 35-тысячной армией, без труда подавил мадридское восстание, но оно эхом отозвалось по всему Пиренейскому полуострову, вызвав движение народного сопротивления, которое быстро обзавелось институтами власти, необходимыми для организации обороны. Так, несмотря на активность либеральных групп, которые в свое время строили заговоры против Годоя, быстро и стихийно на сцене появился новый политический субъект — народ, или вооруженная нация, действовавший под влиянием эмоций, в которых смешивались гнев против французов, верность королю, религиозность и любовь к родине; это была революция «в защиту религии, короля и родины и за сохранение независимости и свободы», как ее охарактеризовал Франсиско Мартинес Марина[257], выявив таким образом ее противоречивые движущие силы, из которых одни были свойственны Старому порядку, а другие свидетельствовали о стремлении к созданию нации.

Пленение королей, двойное отречение Карла IV и Фердинанда VII[258] и последовавшее за этими событиями установление новой монархии во главе с Жозефом I Бонапартом, старшим братом Наполеона, не привели к моментальному исчезновению институтов власти, свойственных Старому порядку. Правительственная хунта и Совет Кастилии продолжали существовать, но сотрудничество с Бонапартом подорвало их легитимность, а утверждение на престоле новой династии, начало которому положил торжественный въезд Жозефа I Бонапарта в Мадрид 20 июля, лишило их возможности управлять страной. Действительно, Бонапарт создал для Испании Конституцию, которую обсуждала «Генеральная депутация испанцев», собрание нотаблей[259], созванное герцогом Бергским и заседавшее в Байонне с 15 июня по 17 июля 1808 г. Конституция учредила Сенат, Государственный совет и Кортесы, которые подлежали созыву. Она так и не вступила в силу, поскольку вплоть до конца французской оккупации фактическая власть на захваченных территориях не принадлежала тем испанцам, благодаря сотрудничеству которых и было создано это новое государство, просветителям, известным как «офранцуженные», решившим не поднимать оружие против интервентов. Напротив, хозяевами страны были французские генералы, командовавшие оккупационной армией.

К середине 1808 г. на территориях, свободных от французов, создалась ситуация, типичная для революционного процесса: традиционный порядок постепенно исчезал, толпы нападали на представителей прежних властей, но одновременно создавались местные и провинциальные хунты, состоявшие из священников, адвокатов и местных нотаблей. Они постепенно объединялись в Верховные провинциальные хунты, провозгласившие себя законными правопреемниками древних кортесов, полномочия которых они якобы возобновили как единственные носители суверенитета в ситуации, когда нация оказалась «без законного правительства». Верховные хунты были не только институтом революции, направленной против традиционного порядка, хотя признаки такой революции присутствовали в актах насилия против властей; они руководили народным восстанием против иноземных захватчиков и оккупантов.

В середине июля народное сопротивление и победа испанской армии в битве при Байлене сорвали план быстрой оккупации Андалусии. Делегаты хунт собрались в Аранхуэсе и приняли на себя всю полноту власти, создав Верховную центральную правительственную хунту, которая объявила себя носителем суверенитета. В период ее существования, с сентября 1808 по январь 1810 г., армия и народ сначала одерживали победы; захватчики потерпели поражения при осадах Сарагосы, Жироны и Валенсии и пережили разгром при Байлене, а затем члены Центральной хунты бессильно наблюдали, как неудержимо наступала Великая армия под командованием самого Наполеона I Бонапарта и его самых выдающихся генералов, вторгшаяся в Испанию в ноябре 1808 г. В свою очередь, Наполеон, вступив в Мадрид в декабре, издал Законы об отмене сеньориальных прав, инквизиции, внутренних таможен, роспуске Совета Кастилии и закрытии большей части монастырей. Жозеф I Бонапарт получил возможность вернуться в Мадрид в начале декабря, и в течение зимы и весны следующего года испанская армия терпела только поражения, пока в конце концов, год спустя, в мае 1810 г. не пала вся Андалусия. Это послужило сигналом к началу восстания в Америке, с одной стороны, а с другой — к революционному процессу в Кадисе.

Тем временем кровопролитные потери истощали испанские войска, а французы правили Испанией, несмотря на то что их тыл, коммуникации и снабжение постоянно подвергались нападениям партизан. Тем не менее депутаты кортесов, собравшиеся в Кадисе, твердо решили разрушить основы только что созданного нового испанского государства, используя единственное орудие, которое имелось в их распоряжении, — Конституцию. Действительно, члены хунт, организованных для сопротивления завоевателям, были твердо убеждены, что только конституционный закон может устранить вакуум власти, образовавшийся в результате отречений Карла IV и Фердинанда VII от престола. В мае 1809 г. Верховная центральная правительственная хунта, объявив, что причиной пагубного положения испанской нации является забвение достойного учреждения, которое в прежние времена обеспечивало счастье и процветание королевства, т. е. кортесов, решила искать опору в общественной поддержке, рассматривая это как подготовительный этап их созыва. Принимая такое решение, Центральная хунта обращалась к принципам законности собственного существования и воссоздавала институты власти, легитимность которых основана на выборности. Однако из-за непрекращавшихся военных поражений хунта утратила политический авторитет. С января 1810 г. она обосновалась в неприступном Кадисе и 29 января самораспустилась, уступив место Регентскому совету. И вот отрезанный французской армией от большей части Испании совет, не обладая реальной исполнительной властью, принял на себя обязательство осуществить решение Центральной хунты и объявить о выборах в кортесы. В результате в Кадис прибыли самые разные представители «вооруженной нации»: священники, юристы, чиновники и военные, а также заметная группа университетской профессуры и дворян.

Депутаты собрались на острове Леон 24 сентября и в тот же день приняли решение объявить себя представителями испанской нации, «законным образом собравшимися в генеральных и чрезвычайных кортесах, каковые являются носителями суверенитета нации»; провозгласили Фердинанда VII своим единственным и законным королем, присягнули ему на верность и объявили ничтожным, не имеющим никакой силы и не подлежащим исполнению его отречение от короны в пользу Наполеона не только потому, что этот акт был осуществлен под давлением силы, но и потому, что он не основывался на согласии нации. Именно это собрание, предваряя будущую конституцию, приняло Законы о свободе печати и в августе 1811 г. навсегда отменило сеньориальный порядок. Так были созданы условия для свободного выражения «общественного мнения» и равенства всех испанцев перед законом.

Декларации и декреты свидетельствовали о набирающем силу течении общественной мысли, идеи которого блестяще сформулировала группа священников, литераторов и адвокатов. Очень скоро они станут известны как либералы, осознающие необходимость создать государство, которое, покончив с деспотизмом, не отказывается от традиции и в то же время не копирует опыт Французской революции. Они решили создать такое государство, обратившись к монархическим институтам Кастилии, Леона, Наварры и Арагона, существовавшим до восшествия на престол династии Габсбургов. Они надеялись обнаружить республиканские начала в собраниях средневековых королевств, а в их кортесах — тот самый институт, в котором была заключена власть народа. С точки зрения либералов, в те времена и в королевствах, и в городах и селениях, их составлявших, народ принимал участие в управлении государством в силу конституционного договора. Они считали восстание комунерос последним триумфом древних свобод Кастилии и возлагали вину за их утрату и последовавший затем столетний упадок Испании на иностранную династию. Народ, доблестно восставший против захватчиков с оружием в руках в защиту своей независимости, возвращал понятию «свобода» его истинную сущность. Либералы стремились восстановить былые вольности, благодаря которым нация вновь обрела бы утраченную свободу и независимость.

19 марта 1812 г. кортесы после долгих дебатов приняли первую конституцию испанской монархии. В ней испанская нация определялась как объединение всех испанцев обоих полушарий, а испанцами назывались свободные уроженцы и жители владений Испании и их потомки. Конституция закрепила принципы индивидуальной свободы, равенство перед законом и свободу труда; обещала новое территориальное устройство согласно специальному конституционному закону. Учреждалось разделение властей: законодательная власть принадлежала кортесам совместно с королем, исполнительная — королю, а судебная — судам, созданным в соответствии с законом. Это была демократическая конституция, которая утверждала верховенство нации и избирательное право; она одновременно была монархической и объявляла католическую религию государственной; кортесы были однопалатными; депутатов избирали провинциальные хунты, формировавшиеся на основе всеобщего избирательного права для мужчин, из которого исключалась «домашняя прислуга», а в Америке — слуги и негры. Важным нововведением стала новая система провинциальной и местной администрации: учреждались выборные городские советы, состоявшие из алькальда, рехидоров и синдика, и высший орган власти в провинциях — депутации — во главе с президентом (jefe superior), которого назначал король.

Законодательная и учредительная деятельность Кадисских кортесов являлась событием такого масштаба, что для ее характеристики до сих пор не нашлось лучшего определения, чем революция. Однако это была не социальная революция, если под этим термином понимать быструю и глубокую трансформацию государства и классовых структур, которая осуществляется благодаря восстанию: подобного быстрого и глубокого переворота в испанском обществе не произошло. Несомненно, распад абсолютистского государства и народное восстание побудили крестьян к захватам и переделу обширных земельных массивов, находившихся в общинном владении; к прекращению уплаты десятины и сеньориальных рент; к нарушению привилегий Месты. В этом смысле война ускорила перераспределение собственности, начавшееся еще при Карле IV, и положила начало разложению сеньориального режима и отмене привилегий Церкви, но при этом не произошло разрушения социального строя, что могла предпринять власть, основанная на революции. 3 января 1813 г. Кадисские кортесы декретировали, что муниципальные земли, находившиеся в общем владении, подлежали распределению между горожанами, которые либо обладали векселями государственного долга (хуро), либо воевали против захватчиков, тем самым на 40 лет опередив дезамортизацию[260] Паскуаля Мадоса.

Спорно и утверждение, что революция была политической, поскольку в таком случае понятие «революция» означает быстрый и насильственный государственный переворот. Важно не забывать, как советовал Доносо Кортес[261], что в то время трон оставался вакантным и что монархия не представляла собой реальную власть, а лишь воспоминание. Тогда что такое Кадисская революция, если она не была ни социальной, ни политической? На самом деле речь шла только о том, чтобы покончить с безвластием, создав конституцию, которая при видимости реставрации монарха ограничивала бы монархию и отменяла дворянские привилегии, объявляла бы нацию носителем суверенитета и учреждала политическое представительство. В длительной перспективе подобная реформа привела бы к глубокой трансформации государства и общества, однако в то время она ограничилась введением законов и конституции, исполнение которых депутаты не имели возможности гарантировать, поскольку не обладали властью над территорией, оккупированной вражеской армией.

Для того чтобы конституция вступила в силу, следовало обеспечить независимость нации. Партизанские отряды, постоянно нападая на захватчиков, доказали свою эффективность, однако было бы заблуждением надеяться, что они способны сражаться против французских войск в открытом бою. Английская армия под командованием Веллингтона, расквартированная в Португалии, долгое время ограничивалась защитой «своей» территории и перешла в наступление только тогда, когда для этого сложилась благоприятная ситуация. Победа в сражении при Арапилес открыла Веллингтону путь на Мадрид. Английская армия вошла в столицу 13 августа 1812 г., но ей пришлось отступить под натиском французского контрнаступления, в результате которого в ноябре того же года Жозеф I Бонапарт снова оказался на троне. Однако весной 1813 г. Веллингтон наступал вплоть до Витории и там во главе 120-тысячной армии, включавшей около 40 тыс. испанцев и 8 тыс. португальцев, 21 июня разбил французов. Желая развязать себе руки, 11 декабря Наполеон I Бонапарт освободил Фердинанда VII, возвратил ему испанский престол и подписал с ним договор о мире и дружбе. Фердинанд смог вернуться в Испанию в марте 1814 г. Война стоила Испании 500 тыс. погибших, вызвала рост смертности из-за неурожаев и голода, значительное сокращение поголовья скота; города лежали в развалинах; драгоценности и произведения искусства разграблены; отношения с Америкой разорваны. Казна была пуста: государственный долг достиг 12 млрд реалов, а ежегодный доход едва достигал 400 млн реалов. Но все же война наконец закончилась.

Законодательство Кадисских кортесов, их дебаты и сама конституция считаются свидетельством рождения испанской нации. Даже если так, то этот процесс развивался прерывисто и сопровождался болезнями роста. У Испании имелась конституция, но государственности не было; речь не идет о слабости, ущербности или несостоятельности государства, а о том, что его вообще не существовало: старые политические институты исчезли, а у новых не было власти. Конституция действовала только на ограниченной территории, большая часть Испании не испытала ее влияния. Дело в том, что творцы конституции не смогли создать эффективное правительство, способное управлять страной во время войны в условиях, когда финансы были в запустении, а партизанские отряды, влившись в старую сословную структуру армии, разрушили какое бы то ни было подобие дисциплины.

Отсутствие полноценного государства стало ощущаться еще острее после реставрации монархии с Фердинандом VII во главе. Как потом с сожалением напишет Модесто Лафуэнте, едва ступив на испанскую землю, король понял, что находится «не на территории свободной нации, которая гордится своими правами, а в краю фанатиков и рабов, которые, пресмыкаясь, поклоняются своему повелителю и целуют руку, что вот-вот их закабалит». Подданные с восторгом приветствовали его, и Фердинанд сразу продемонстрировал свое отношение к распоряжениям Регентского совета относительно его прибытия в Мадрид. Проехав Сарагосу, он направился в Валенсию, а там его план восстановления положения 1808 г. обрел существенную поддержку. Произошло два важных события: генерал Элио, генерал-капитан Валенсии, выступил с речью о необходимости реставрации абсолютной власти монарха, а сочинение, которое подписали треть депутатов кортесов, избранных в 1813 г.[262], послужило королю основанием для восстановления абсолютизма и отмены всех законодательных и конституционных актов, принятых Кадисскими кортесами. Стремление все время начинать с нуля превратится в обычай. Прав был Хуан Валера[263], когда писал, что исторический период, начавшийся с возвращения Фердинанда VII, подобен «савану, который Пенелопа ткала и распускала, — это постоянная череда мятежей и контрмятежей, конституций, что рождаются и умирают, органических законов[264], которые отменяют, не успев дописать…»

Новая испанская государственность появилась на свет в результате королевского мятежа или переворота, направленного против кортесов, конституции и политиков, стремившихся построить государство на основе суверенитета нации. Произошел возврат к абсолютизму, начались преследования либералов, покидавших страну, чтобы избежать тюремного заключения, и «офранцуженных», сотрудничавших с захватчиками. Общая участь — изгнание — постигла и либералов, и «офранцуженных», которые еще недавно, во время гражданской войны, были врагами. Институты власти, предусмотренные конституцией, отменялись, а на их месте предполагалось воссоздать советы и секретариаты Старого порядка с одним отличием: король собирался править напрямую, что означало, как известно, правление камарильи[265]. Государственные секретари назначались и отправлялись в отставку по воле короля; система внутренней государственной администрации — генерал-капитанства, аудиенсии и канцелярии — была восстановлена, а новые конституционные органы так и не успели вступить в силу.

Поворот вспять, возврат к ушедшим временам, в свою очередь, затронул и Церковь: религиозные ордена, инквизиция, орден иезуитов, десятина были восстановлены. Исключением стали только церковные имущества, секуляризованные до 1814 г.: государственная казна не могла расстаться с таким богатством. Дворянство не сумело вернуть всю свою власть. Владельческие права на земли и ренты ему возвратили, однако судебные права все-таки остались прерогативой короля. Традиционные привилегии корпораций, например права Месты, также были восстановлены, к естественному недовольству землевладельцев, которые намеревались возделывать пустоши и пастбища. Юридическое равенство и свободная частная собственность были аннулированы, их заменили старинные привилегии и сеньориальные ренты.

Все это произошло в мгновение ока: новому королю ничего не стоило очистить государство от либералов и ликвидировать все их достижения. Новые институты, предусмотренные конституцией, не успев укорениться, были уничтожены. Конституцию отменили, а первые ординарные кортесы, избранные в 1813 г., распущены согласно декрету, объявившему, что все предшествующие события «будут исторгнуты из череды времен». Фердинанд VII ни перед чем не останавливался — он уничтожил даже само время своего отсутствия в Испании. Пустоту заполнили институты абсолютной монархии. А для того чтобы творцам нового, пусть так и не родившегося государства не пришло в голову возобновить свою деятельность, их подвергали тюремному заключению. Многие отправились в изгнание. Исход 12 тыс. либералов и их семейств положил начало новой эпохе эмиграций.

Был ли способен политический режим, восстановленный после шести лет кризиса, который он же и спровоцировал, направить государство на путь выздоровления и прогресса? И такая вероятность, видимо, существовала, ведь хотя после победы над Наполеоном I Бонапартом в Европе повеяло реставрацией, однако реформы были возможны. Но в результате череды войн в Испании экономика оказалась парализованной, внутренний рынок дезорганизован, казна была пуста, а государственный долг взлетел до небес. Только при условии восстановления социальной легитимности и проведения глубокой финансовой реформы испанское государство могло встать на ноги, а подобные преобразования должны были затронуть интересы тех, кто организовал реставрацию абсолютизма и кто столь быстро снова оказался у власти. Так и случилось, что попытки финансовой реформы, особенно введение единого налогообложения, предложенное Мартином де Гарай в 1817 г., привели к росту государственного долга. Государство неуклонно двигалось к банкротству.

В условиях недееспособного государства сохранение заморской империи оказалось невозможным. Однако именно стремление удержать колонии стало источником первого масштабного кризиса, постигшего королевский план «отрицания времени». В Америке не приветствовали реставрацию абсолютизма. Приблизительно с 1816 г. Аргентина, Уругвай и Парагвай стали независимы де-факто, и к 1819 г. их примеру готовы были последовать Венесуэла и Колумбия, что требовало создания армии, способной подавить восстание и восстановить власть метрополии. В свою очередь, хорошо организованная, вооруженная, накормленная и одетая армия требовала наличия такого фискального аппарата и такой платежеспособности налогоплательщиков, о каких реставрированная монархия не могла и мечтать. Между тем армия численно разрасталась подобно опухоли, особенно за счет пополнения командного состава лидерами партизанских отрядов и офицерами, вернувшимися из французского плена. Избыток командиров, смешение профессиональных военных и партизан в соединении с печальным состоянием плохо снабженной и мало дисциплинированной армии — все это служило питательной средой для появления недовольных всех мастей, что предвещало мятежи, распространявшиеся, как эпидемия.

Фердинанд VII справлялся с опасностью, пока речь шла о восстаниях, организованных вождями партизанских отрядов, такими как Эспос-и-Мина, или окруженными романтическим ореолом генералами вроде Диаса Порлиера или Ласи. Однако в 1820 г. многочисленная армия, расквартированная в Лас-Кабесас-де-Сан-Хуан, в 60 км от Кадиса, в ожидании кораблей с целью отправки в колонии откликнулась на призывы своего отважного командира, подполковника Рафаэля дель Риего, который, в свою очередь, был связан с кадисскими либералами, обещавшими ему поддержку в случае мятежа. Среди них оказались те, кому была суждена выдающаяся политическая карьера, — Франсиско Хавьер Истурис и Хуан Альварес Мендисабаль. Гражданский заговор в Кадисе и военное восстание слились воедино. И хотя удача отвернулась от Риего и взять Кадис ему не удалось, слухи о его подвигах побудили к восстанию другие военные части, подготовленные к отправке в Америку в Эль-Ферроле, Ла-Корунье и Виго.

Через три месяца Риего одержал неожиданную победу на фоне бездействия власти, которая ему не противостояла, и пассивности населения, которое не проявило заинтересованности в событиях. Подобно тому как шесть лет назад либералам пришлось уступить под нажимом сторонников абсолютной монархии, королю ничего не оставалось, кроме присяги той самой конституции, которую он же объявил ненаписанной и никогда не действовавшей.

Началось так называемое либеральное трехлетие. Либералы пришли к власти и воссоздали то, что король разрушил: восстановили конституцию и предусмотренные ею органы местной власти, отменили инквизицию. После победы Риего король назначил Временную консультативную хунту, которая призвана была замаскировать неопределенную ситуацию, создавшуюся после мятежа (хотя ей это плохо удавалось). Само название нового государственного органа, наделенного исполнительной властью, — хунта — напоминало о революционной традиции времен войны за независимость. В то же время монарх по-прежнему обладал верховной властью, поэтому этот институт именовался консультативным. В любом случае именно хунта предприняла первые шаги, чтобы восстановить то, что было разрушено в 1814 г.: король назначил правительство, состоявшее из либералов, в буквальном смысле вышедших из тюрем, а те в согласии с хунтой организовали выборы в городские советы и созыв новых кортесов. Был восстановлен и Закон о свободе печати, появились газеты, началось издание книг и памфлетов; тем самым пространство публичной дискуссии расширилось, преодолев границы, установленные старыми элитами. Появились патриотические общества, или общества Друзей свободы, конституции, порядка. Снова наступили времена, когда в городской среде, в кафе и салонах, на митингах, а также в широко распространившихся памфлетах зазвучало свободное слово, письменное и устное, и так формировалось общественное мнение, уже не ограниченное, как десять лет назад, территорией города Кадиса.

Новое правительство состояло из деятелей, которые восемью годами ранее приняли Кадисскую конституцию; и представительность его была обеспечена участием Агустина Аргуэльеса[266], ныне министра внутренних дел (Gobernación del reino). Их стали называть «людьми двенадцатого года» (doceanistas) или «умеренными» (модерадо), чтобы отличить от другой группы либералов, пополнившейся представителями нового поколения, которые не участвовали в кадисских преобразованиях, но очень активно действовали в патриотических обществах и стремились довести до конца — причем быстро — революцию, прерванную реставрацией абсолютизма. За плечами у политиков, которые являлись творцами кадисских реформ, был не только горький опыт поражения — у них было время, чтобы умерить свой революционный пыл. Тюрьма и изгнание заставили их осознать, что недостаточно конституцию создать — необходимо утвердить ее на прочных основах, чтобы она превратилась в эффективный инструмент государственного управления. Их девиз — «свобода и порядок» (или наоборот) — отражает стратегию компромисса с реформистскими элитами Старого порядка и в то же время убежденность в том, что невозможно достичь цели революции, т. е. свободы, если не основать ее на новом социально-политическом порядке, который гарантирует стабильность частной собственности.

Итак, либералы приступили к делу. Они созвали кортесы, но не объявили их учредительными. Ведь теперь проблема заключалась не в самой конституции, поскольку король уже поклялся ей в верности, а в том, чтобы создать законодательство и институты, которые бы обеспечили переход юридических полномочий от Старого порядка к новому социальному устройству и привели бы к созданию новой государственности. В кортесах либералам не пришлось соперничать с оппозицией, связанной с «раболепными»[267] 1810–1812 гг., и они сумели дополнить кадисскую программу реформ законами, призванными гарантировать свободу экономической деятельности, которая, в свою очередь, обеспечила рациональное функционирование единого внутреннего рынка. Помимо свободы торговли и утверждения права частной собственности, либералы осуществили реформу правовой основы владельческих отношений, отменив сеньориальный режим и сняв юридические ограничения на свободное рыночное обращение так называемого «связанного имущества», т. е. майоратов, земель «мертвой руки», владений Церкви. Они отменили все обязательства феодального происхождения и потребовали от сеньоров представить документы, подтверждавшие владельческие права на землю. Реформаторы пошли еще дальше, приняв Закон о монастырях (Ley de Reforma del Clero Regular), согласно которому закрывались все монастыри, в которых было меньше двадцати четырех насельников, с распродажей их имущества. Речь шла о сокращении государственного долга, который новое правительство признало, несмотря на то что его сумма, 14 млрд реалов, уже отягощавшая бюджет, в 20 раз превышала ожидаемые государственные расходы, составлявшие в 1820 г. 703 млн реалов. Преобразования были направлены и на подрыв огромной власти Католической церкви, сокращение числа монашествующих и освобождение хозяйственной деятельности от мертвого груза «связанного имущества».

Вначале вся эта реформаторская деятельность не вызвала противодействия со стороны приверженцев абсолютизма. Фердинанд VII постоянно сдавал позиции и одновременно занимался поисками любой поддержки для осуществления второй реставрации. Однако накаленная политическая обстановка в городах, слабые надежды на помощь армии, тот факт, что преобразования не были направлены против имущих классов, а, напротив, соответствовали их интересам, открыв доступ к львиной и лучшей доле имущества, выставленного на продажу, не позволяли королю организовать контрреволюционные силы. Тем не менее при первой возможности он выразил недовольство развитием событий, добавив ложку дегтя в свою приветственную речь на открытии сессии кортесов[268], что привело к первому кризису правительства. Его покинули так называемые «узники» (опальные в прошлом политики, получившие свободу в 1820 г.), а в марте 1821 г. пополнили новые модерадо. Правительство, возглавляемое Эусебио Бардахи, осмелилось сместить Риего с поста генерал-капитана Арагона. Это решение вызвало активное сопротивление в прибрежных городах, от Ла-Коруньи до Барселоны, и внутренних районах, в Сарагосе и Севилье.

Вместе с тем роялисты пока сохраняли спокойствие, чего нельзя было сказать о либералах, известных как «восторженные» (эксальтадо). Противоречия между группами, представлявшими разные поколения либералов, нарастали. В феврале 1822 г. следующий кризис привел к смене правительства, и борьба за власть обострилась. Премьер-министром стал Мартинес де ла Роса, «человек двенадцатого года», в то время выступавший за сделку и соглашение с традиционной олигархией. На самом деле, едва получив власть, либералы отчетливо разделились на две группы, каждая из которых доминировала в разных политических и социальных сферах. «Восторженные» преобладали в армии, в патриотических и тайных обществах, «умеренные» контролировали правительство; между тем развитие политических событий указывало на то, что «восторженные» вытеснят «умеренных» из институтов власти. Намерения правительства распустить армию Риего, закрыть патриотические общества и ограничить свободу печати вызвали сопротивление «восторженных» и их тайных обществ — комунеро[269] и масонов, которые к тому времени опирались на поддержку народа и национальной милиции[270].

Последней каплей стало противостояние королевской гвардии и жителей столицы во время возвращения короля в Мадрид. Одни приветствовали абсолютного монарха, другие кричали: «Да здравствует Конституция!» Фердинанд VII приказал гвардейцам взять город под контроль, на что городской совет ответил мобилизацией милиции. Стычка между королевской гвардией и милицией 7 июля закончилась поражением гвардейцев. Милиция таким образом превратилась в оплот конституции и в военную силу революции. Король воспользовался развитием событий и подтолкнул революцию к пропасти: размежевание между двумя главными либеральными группами, «восторженными» и «умеренными», стало свершившимся фактом; последние утратили свое влияние в правительстве, оставалось дождаться раскола среди «восторженных», чтобы нанести им смертельный удар. И сделал это не кто-нибудь, а «Сто тысяч сынов Святого Людовика», армия, посланная из Франции по распоряжению держав — членов Священного союза[271]. Французские войска не встретили никакого сопротивления; напротив, их поддержали роялисты от Пиренеев до Кадиса, что и положило конец либеральному трехлетию. Фердинанд VII, которого правительство «восторженных» притащило за собой в Кадис[272], был освобожден и восстановлен во всей полноте власти: 1820 год остался позади, по словам Ларры[273], словно «буря, которую насилие коварно использовало для клятвопреступления».

После иностранной интервенции и реставрации абсолютизма Фердинанд VII во второй раз начал свое правление с жестоких репрессий по отношению к тем, кто имел хоть какое-то отношение к деятельности либеральных правительств. Временная правительственная хунта Испании и Индий, созданная 6 апреля 1823 г. во главе с Франсиско де Эгиа, через несколько недель передала свои полномочия Регентскому совету под председательством герцога Инфантадо и новым министерствам. В декабре 1823 г. король объявил программу, которой они обязаны были следовать: создание органов внутреннего порядка; роспуск существующей армии и формирование новой; отказ от любых форм политического представительства; чистка всех министерств, судов, ведомств от приверженцев конституционного режима; защита роялистов; уничтожение тайных обществ и, наконец, непризнание государственных займов, осуществленных в период либерального трехлетия.

Подобная политика подразумевала жестокие репрессии. Регентский совет вынес смертные приговоры всем депутатам кортесов, а тем временем военные трибуналы и волонтеры-роялисты[274] развязали настоящий террор на местах. Армия подверглась чистке, военачальников-либералов казнили, вне зависимости оттого, были ли они кадровыми военными, как Риего, которого повесили на мадридской площади Себада как обыкновенного преступника, или предводителями партизанских отрядов, как Хуан Мартин Эль Эмпесинадо, которого перед казнью подвергли оскорблениям и унижениям[275]. Местные хунты, занимавшиеся чистками, подвергли судебным преследованиям всех, кто во время конституционного режима занимал ответственные государственные посты. Очевидно, что в таких обстоятельствах эмиграция стала массовой и что формирующаяся нация и зарождавшееся испанское государство во второй раз лишились лучших своих умов и своих самых энергичных деятелей. Испанские изгнанники, писал Ларра, населили Францию и Англию.

События либерального трехлетия не были историческим эпизодом и не ограничивались несколькими городами, о чем свидетельствует самый масштаб репрессий. В течение трех коротких лет произошел настоящий расцвет политической и культурной жизни, несравнимый даже с временами войны за независимость. Появление сотен газет, возникновение патриотических обществ, участие граждан в институтах политического представительства сопровождались возобновлением работы университетов и созданием во многих городах просветительских центров, которые назывались атенеями или лицеями. Благодаря деятельности органов местной власти внедрялись политические практики, предусмотренные конституцией. Появление новых общественных институтов и постоянная политическая и культурная мобилизация привели к формированию в городах среды свободного общественного мнения, искоренение которой и являлось целью репрессий. Разумеется, инквизицию не восстановили, но епископы организовали так называемые хунты веры, взявшиеся за контроль над моралью и соблюдением религиозных догм. Их поддерживал министр юстиции Франсиско Тадео Каломарде, постоянный член правительства с января 1824 по октябрь 1832 г., поборник культурных репрессий, образец, по словам Ларры, «политического душителя», стремившегося затоптать ум, науку, искусство.

Если репрессии были направлены на консолидацию абсолютизма, то катастрофическое положение государственных финансов, напротив, ограничивало планы реставрации. Необходимо было изыскать ресурсы для того, чтобы вывести государство из нищеты и найти людей, способных это сделать. Первая задача была непростой, ведь освободительное движение в американских колониях близилось к завершению. Поражение королевской армии при Аякучо в декабре 1824 г. стало кульминацией войны за независимость, и поступление колониальных средств в государственную казну окончательно прекратилось. Так что никакого облегчения для испанского бюджета с этой стороны ожидать не приходилось. Следовало искать финансовые источники в другом направлении. Поскольку налоговых поступлений также было недостаточно, нужно было прибегнуть к займам, а в этом случае правительству пришлось бы признать обязательства либерального режима. Кредиторы требовали гарантий, чтобы чиновники, ответственные за финансы, были людьми сведущими, — условие трудновыполнимое, учитывая масштабы эмиграции. Министром финансов стал Луис Лопес Бальестерос. По словам Доносо Кортеса, его отличали умеренность образа мыслей, терпимость в выражении мнений, трудолюбие на службе, любезность манер и сдержанность поведения. Бальестерос приступил к переговорам с банкирами, выразившими готовность кредитовать государство.

Все это вызвало важные последствия. Была упорядочена государственная администрация. Начались поиски среднего пути между либералами, обескровленными и изгнанными, но вечно готовыми к мятежу, и крайними реакционерами — апостоликами[276] и волонтерами-роялистами, которые стремились к полной реставрации абсолютной монархии. Не ослабляя контроль над политической и культурной жизнью и сохраняя бдительность перед угрозой либеральных заговоров, реформаторы в правительствах Фердинанда VII — Сеа Бермудес, Лопес Бальестерос, Офалия[277] — предприняли важные шаги, вызванные сложным финансовым положением. Стал функционировать Совет министров, состоялась реформа государственных финансов, был создан Банк Сан-Фернандо; с утверждения Коммерческого кодекса и Закона о торговле началась кодификация законодательства; была улучшена система дорожного сообщения; организовано Министерство развития, занимавшееся делами внутреннего управления. Короче говоря, предпринимались попытки заложить основы нового государства посредством административных преобразований, а не трансформации политических институтов.

Руководство этой политикой взяла на себя группа сторонников абсолютизма, наследников «просвещенного деспотизма» времен Карла III. Их деятельность вызвала сначала отторжение, а затем и открытую ненависть реакционеров. Если «реформаторы» опирались на высшую бюрократию и поддержку крупных землевладельцев и банкиров, то оплотом реакционеров была Церковь и небогатое крестьянство Страны Басков, Наварры, Каталонии, Арагона и Валенсии. Реакционеры располагали военной силой волонтеров-роялистов, численность которых к концу 1820-х гг. превысила 100 тыс. человек. В Каталонии роялистское движение появилось рано и захватило большую территорию. Самая настоящая война началась с восстания так называемых «обиженных», или «недовольных» (malcontents) — крестьян, которые при поддержке духовенства выступали против правительственного курса.

С другой стороны, не менее важное размежевание происходило в среде либералов. Оно было связано с деятельностью военных — сторонников «восторженных», убежденных в том, что достаточно организовать небольшой вооруженный десант, проникнуть на Пиренейский полуостров, а затем, опираясь на военную силу, провозгласить восстановление конституции для того, чтобы вызвать всеобщее народное восстание, которое заставит короля снова присягнуть на верность конституции. Так одно за другим потерпели поражение несколько мятежей, включая экспедицию Мансанареса в Эстепоне в феврале 1831 г.; в мае была казнена Мариана Пинеда, а в ноябре в Фуэнхироле высадился Торрихос во главе отряда в 72 человека, которых арестовали и расстреляли[278]. Как напишет Ларра, 1831 год стал «годом реакции и убийств». Если и существовала перспектива возврата к конституционному режиму, то она не была связана с восстаниями — плохо подготовленными, еще хуже осуществленными, обреченными на неудачу, а их лидеры — на смерть. Перспектива (по крайней мере так думали эмигранты) заключалась в союзе с абсолютистами — сторонниками административных реформ, которые с начала 1830-х гг. испытывали давление со стороны «чистых» роялистов.

Таким образом, тогда друг другу противостояли два принципа организации государства. С одной стороны, абсолютизм, переживавший реформы, направленные на рационализацию администрации, который под нажимом либералов мог бы способствовать установлению конституционного режима; с другой — возврат к предшествующему режиму, к абсолютизму репрессивного толка, что могло бы произойти, если бы наследником престола стал брат короля Карлос Мария Исидро. Среднего пути не предвиделось, поскольку абсолютисты-реформаторы полагали, что можно создать рациональную административную систему, не прибегая к конституции. Ситуация изменилась после брака Фердинанда VII со своей племянницей Марией Кристиной, четвертого по счету, в котором в 1830 г. родилась инфанта Исабель. Интриги апостоликов в сентябре 1832 г. в Ла-Гранхе с целью заставить больного короля отменить действие Прагматической санкции 1789 г., преданной гласности в 1830 г.[279], смерть короля в 1833 г., после чего было объявлено, что Исабель унаследовала престол, — в результате этих событий проблема государственности осложнилась династическим спором. Абсолютисты, объединившиеся вокруг претендента Карлоса, опирались на вооруженные силы, армейскую верхушку, поддержку большей части духовенства — воплощения реакции, широких кругов крестьянства. Они перешли от слов к делам, объявив войну пока еще не созданному государству.

Война ускорила формирование политических союзов. Образовалась партия апостоликов или роялистов, которую молодой Доносо Кортес считал партией фанатиков и ультранационалистов и обвинял в том, что, желая создать цивилизованное общество на основе феодальных и теократических институтов, она тем самым стремится остановить ход времени. Угроза с ее стороны вынудила политиков, некогда вставших под знамена революции, искренне поклясться в верности трону. Для начала революции этого было вполне достаточно, и даже те либералы, которые вернулись в Испанию по амнистии, объявленной королевой-регентом Марией Кристиной, встали на защиту юной королевы Изабеллы.

Первым шагом Марии Кристины стало утверждение Сеа Бермудеса на пост главы правительства. Тот, в свою очередь, представил программу административных реформ и назначил Хавьера де Бургос министром развития. Испания была разделена на 49 провинций, и эта реформа оказалась долгосрочной. Давление со стороны генералов Кесады и Льяудера и начавшееся народное движение убедили регента в необходимости покончить с абсолютизмом, каким бы реформаторским он ни был, и пригласить на пост премьер-министра Мартинеса де ла Роса, «человека двенадцатого года», участника либерального трехлетия, проведшего десять «черных лет» в Англии[280]. В казне было «денег мало, да и то в порченой монете», армия не укомплектована, займов не ожидалось из-за нерадивости чиновников и недоверия кредиторов, оружие находилось в руках у мятежного плебса, преданного дону Карлосу, — таким принял государство вернувшийся к власти почтенный Мартинес де ла Роса.

Этот «человек трибуны» был явно неспособен управлять государством в подобной ситуации. Его главная ошибка, по словам Ларры, состояла в том, что он «принимал слово за действие», а главный недостаток в том, что «его поглощали мелочи». Как бы то ни было, правительство Мартинеса де ла Роса исходило из предположения, что возможно найти средний путь между абсолютизмом и революцией, ту самую золотую середину между свободой и порядком, к которой стремились «умеренные», пусть она и была далека. А поскольку на пути к этой цели Конституция 1812 г. только мешала, Мартинес де ла Роса придумал нечто вроде дарованной Хартии — «Королевский статут о созыве генеральных кортесов королевства», обнародованный в апреле 1834 г., в ту самую неделю, когда в Мадриде была поставлена его пьеса «Заговор в Венеции», — уникальный случай, когда политик одновременно выводит на сцену королевский статут и знаменитую романтическую драму. Действительно, после возвращения изгнанных либералов свобода мнений и собраний постепенно отвоевывала себе пространство, утраченное после либерального трехлетия, и в Мадриде кипели романтические страсти.

И все же кортесы собрались. Согласно Статуту они состояли из двух палат — палаты пэров и палаты депутатов, что ясно указывало на желание Мартинеса де ла Роса восстановить традиционные институты Кастилии и Леона[281], а не искать нечто новое. Выборы были цензовыми и требования столь высоки, что им соответствовало лишь 0,15 % населения. Права политического представительства лишались ремесленники, торговцы, небогатые предприниматели, чиновники, средний класс и те, кого Ларра назвал служащими или «достойными пролетариями». Все они стремились найти другие способы для участия в политической деятельности, и снова появились атенеи, лицеи, клубы, тайные общества; горожане записывались в милицию. Эти люди не имели отношения к «невежественной черни» (столь пугавшей господина Мартинеса де ла Роса), которая в июне в порыве разнузданной ярости убивала монахов в Мадриде, обвиняя их в отравлении колодцев, что якобы стало причиной летней эпидемии холеры в столице. Год спустя в результате нападений толпы запылали монастыри в Барселоне, Мурсии и Валенсии. Прогрессисты (в недавнем прошлом «восторженные») снова обрели возможность действовать во имя своей цели — конституции, которая установила бы выборные институты власти, способные оказать сопротивление абсолютистам, развязавшим войну.

В войне решалась судьба государства, пребывавшего в состоянии постоянного становления. Действительно, речь шла о принципах государственности: претендент дон Карлос сражался не просто за власть в государстве — он боролся за создание иного государства, королем которого себя провозгласил. Это государство обладало армией, правительством и администрацией, которые распространили свою власть на обширную территорию и добились признания некоторых европейских держав. И хотя карлисты никогда не обладали военной силой, достаточной для победы, слабость сторонников Марии Кристины (кристино), плохая организация правительственной армии, постоянное дезертирство, отсутствие умелого командования и недостаток у регента средств позволяли претенденту контролировать свою «зону» и предпринимать рейды, которые пусть и не обеспечивали ему власть над определенными областями, но все же сопровождались грабежами, насилием, сеяли разрушение и смятение на территории противника. То была война, участники которой не блистали военными талантами, что сказалось на гражданском населении — ущерб возрастал, равно как и жестокость по отношению к врагу.

В те годы противники жили только ради войны, и поэтому Испания практически утратила свои позиции в европейской политике. Ее роль свелась к отчаянному поиску внешних займов. Позиции иностранных держав во внутренней политике страны укрепились; военные обрели большое влияние на правительство, хотя пока оно выражалось в требованиях дополнительного набора в армию и выделении средств на ведение войны. Как обычно, война, будучи продолжением политики иными средствами, являлась еще и особым видом предпринимательства, в котором были заинтересованы многие, и прежде всего военные, чья карьера, вознаграждение и слава, реальная или выдуманная, зависели от участия в боевых действиях. Армия сторонников Марии Кристины, неспособная одержать быструю победу, сражалась уже десять лет, росла численно и считала войну нормальным состоянием общества. Ей противостояло войско карлистов, которое победить тоже не могло, но в тогдашних обстоятельствах не приходилось рассчитывать и на его поражение. По словам модерадо Пастора Диаса, то была кровавая резня между армией королевы и бандами дона Карлоса.

После того как Сумалакарреги, первый по-настоящему талантливый карлистский военачальник, одержал победу над армией Марии Кристины, отставка Мартинеса де ла Роса была предрешена. Вместо него правительство возглавил другой просвещенный «деятель двенадцатого года», граф Торено. Он не проявил особых политических талантов, а его назначение на пост председателя Совета министров было воспринято как проявление слабости правительства и спровоцировало восстания «восторженных» либералов (или прогрессистов). Мятежи начались в Сарагосе и в течение лета 1835 г. перекинулись на Андалусию, Эстремадуру, Валенсию и Ла-Корунью. Итак, революция продолжалась, как заметил Рамон Сантильян[282], наблюдавший за развитием событий из Министерства финансов; действительно, она продолжалась от правительства Сеа до Мартинеса де ла Роса, а затем власть оказалась в руках Мендисабаля[283]. Имя его было известно, чего нельзя было сказать о ресурсах, которые могли бы послужить основой его политики. Именно Мендисабаль пожинал политические плоды быстрого развития революции от реформаторского абсолютизма к власти прогрессистов, с краткой остановкой на правительствах «умеренных» либералов.

В сентябре 1835 г., спустя ровно два года после смерти Фердинанда VII, Мендисабаль сформировал правительство. На этот раз его программа была радикальной и хорошо продуманной: завершить войну, опираясь только на национальные ресурсы; окончательно решить судьбу религиозных конгрегаций; законодательно закрепить права и свободы, связанные с режимом политического представительства; организовать и обеспечить государственный кредит и гарантировать, опираясь на прерогативы Трона, права и обязанности граждан. И действительно, политический курс определяла война, а Мендисабаль вел себя как единственный политик, способный положить ей конец. Для этого нужно было пополнить действующую армию 100 тыс. солдат, что требовало новых ресурсов. В обстановке мятежей, благодаря которой Мендисабаль пришел к власти, нельзя было вводить новые налоги или повышать старые, а получить кредит за рубежом невозможно, не урегулировав проблему невыносимого государственного долга. Мендисабаль нашел (или думал, что нашел) решение проблемы в роспуске монастырей и национализации их имущества, которое поступало на аукционные торги.

Не в первый раз государство выставляло на продажу имущество Церкви. В последнее десятилетие правления Карла IV были распродано имущество Церкви на сумму 1,6 млрд реалов, а с начала Регентства, т. е. с началом карлистской войны, грабежи монастырей, поводом для которых служили обвинения монахов в поддержке претендента, стали постоянным явлением. Граф Торено, представитель «умеренных», восстановил декрет 1823 г. и тем самым распустил монашеские ордена и изгнал орден иезуитов, а их имущество пустил на амортизацию государственного долга. Декретом о закрытии монастырей от 8 марта 1836 г. Мендисабаль фактически законодательно подтвердил то, что уже два года являлось свершившимся фактом: большинство монастырей было заброшено; во многих городах они превратились в прибежище маргиналов, воров и проституток. Тем самым он приблизился к своей цели — организовал конфискацию и последующую распродажу движимого и недвижимого имущества, которое оказалось в распоряжении государства. Так, согласно декрету от 19 февраля 1836 г., началась дезамортизация церковных имуществ, известная в дальнейшем как дезамортизация Мендисабаля.

Согласно этому закону распродаже подлежала собственность распущенных религиозных орденов и то имущество, которое уже было объявлено национальным. Оно поступало на аукционные торги, причем покупатели могли расплачиваться как наличными деньгами, так и векселями консолидированного государственного долга. Государственные векселя принимались по их номинальной стоимости, несмотря на очевидную девальвацию, что приносило их обладателям дополнительную выгоду. Впоследствии Мануэль Асанья[284] справедливо назовет распродажу земель по декрету Мендисабаля «роскошной приманкой» для прожорливых нуворишей. В конечном счете эта политика была направлена на скорейшую амортизацию государственного долга и на создание новых экономических интересов и таким образом, по словам Рамона Сантильяна, на формирование «новых, многочисленных и решительных сторонников либеральных институтов». Закон привели в исполнение без промедления (в течение нескольких лет в продажу поступило около 4 тыс. владений религиозных институтов), что потенциальные покупатели воспринимали как гарантию прав собственности и не чувствовали себя обманутыми, как во время Реставрации. Тогда земли, распроданные во времена либерального трехлетия, были возвращены прежним владельцам.

Мендисабаль опирался на новую буржуазию, которая формировалась благодаря сделкам между правительством и предпринимателями — операциям с государственными долговыми обязательствами, военным поставкам, покупке дезамортизированного имущества. Одновременно он уделял внимание и городским низам, ремесленникам, людям, работавшим по найму: была создана новая версия национальной милиции, которая стала называться национальной гвардией для того, чтобы подчеркнуть ее роль как гаранта безопасности и порядка. Имущим классам, которые иногда стремились попасть в ряды новой милиции, обещали возможность обогащения; народные низы привлекала перспектива завершения революции и лучшего будущего; а вместе им прочили укрепление монархии, власть закона, гарантию прав собственности. Чтобы двигаться в этом направлении, Мендисабаль не стал восстанавливать Конституцию 1812 г., как того требовали прогрессисты, однако назначил в октябре 1835 г. муниципальные выборы, а в феврале следующего года — выборы в кортесы.

Вот тогда-то и сформировались два политических направления, которые в течение всего XIX в. станут основой системы династических партий: прежние «восторженные», известные в дальнейшем как прогрессисты, и «умеренные», объединившие в своих рядах консервативные либеральные группы и деятелей, взгляды которых восходили к просвещенному или реформаторскому абсолютизму[285]. Первых отличало стремление к демократической политике, т. е. расширению избирательного права, выборности муниципалитетов и алькальдов, защите (правда, без крайностей) верховенства прав парламента над правами короля, ускорению реформ, ориентации на общественную дискуссию в популистском духе и защите национальной милиции как своеобразного воплощения «вооруженной нации» — оплота Конституции. Вторые стояли за поиски золотой середины, враждебно относились к демократии, которую считали прикрытием анархии, защищали доктрину совместного суверенитета кортесов и короля[286], принцип государственной централизации; мэры, с их точки зрения, должны были назначаться правительством. «Умеренные» являлись сторонниками элитарной политической культуры и выступали за ограничение народного суверенитета путем цензового избирательного права; они ратовали за устойчивую связь между политикой и интересами предпринимателей, которую считали гарантией стабильности власти. В будущем «умеренные» будут выдавать свою идеологию за историческую конституцию испанской нации и воплощение национального духа.

А в это время развитие политической борьбы определяла гражданская война, исход которой был пока неясен. Даже пятая часть обещанных Мендисабалем 100 тыс. солдат не была набрана; военная удача явно отвернулась от либералов, а средства, полученные от продажи церковных имуществ, не покрывали военные расходы. Старые друзья и единомышленники Мендисабаля перешли на сторону «умеренных». Например, прежние первые министры, Торено и Мартинес де ла Роса, стали строить заговоры против Мендисабаля, и в конце концов королева-регентша передала пост главы правительства Истурису, прогрессисту, ставшему «умеренным». Он начал с роспуска кортесов, в которых «умеренные» не обладали большинством, и назначил всеобщие выборы. Так была создана традиция, которая превратится в основу политической системы: король или королева меняют председателя правительства и поручают ему распустить кортесы и назначить новые выборы, чтобы создать парламентское большинство, которое бы обеспечило ему право на власть. Но первое применение этой процедуры совпало с новым подъемом общественного движения, начавшегося еще в период назначения Мендисабаля главой правительства. В крупных городах произошли политические манифестации; в Мадриде национальная гвардия потерпела поражение, пытаясь подавить народное восстание под конституционными лозунгами, а генерал-капитан Кесада, командовавший гвардейцами, погиб. Мария Кристина уехала в Ла-Гранху, а там королевские гвардейцы встретили ее криками: «Да здравствует Конституция!» и «Смерть тиранам!». По всей стране тем временем создавались местные революционные хунты.

В Ла-Гранхе делегация восставших, состоявшая из двух сержантов и одного солдата, обязала королеву-регентшу восстановить Конституцию 1812 г. Это важное событие выявило слабость правительства и монархии, показало, что для изменения политического курса достаточно одного выступления решительно настроенных военных. Истурис ушел в отставку. Его пост занял прогрессист Хосе Мария Калатрава и созвал учредительные кортесы в октябре. И снова либеральное правительство прогрессивной ориентации столкнулось с задачей выработки конституции, поскольку фактически Конституция 1812 г., восстановленная в качестве временной королевой-регентшей, в текущей ситуации оказалась непригодной. Она была непригодна, по крайней мере по мнению учредителей, потому что с 1808 г. медленно, но верно формировалась так называемая нация, т. е. класс собственников — нация-класс, а не та нация, что «вся суть народ», которую, по мнению Доносо Кортеса, создали Кадисские кортесы.

Согласно преамбуле «Конституция, которую Генеральные кортесы приняли и санкционировали, а королева Испании и от ее королевского имени вдовствующая королева, правительница королевства, одобрили», воплощала волю нации, стремившейся восстановить Конституцию 1812 г. Однако ее 12-я статья, согласно которой законодательную власть осуществляют кортесы совместно с королем, противоречит принципу, заявленному в статье 131-й Конституции 1812 г., который закреплял законодательные функции только за кортесами. Королевская власть и прерогативы короны, сохранившиеся в Кадисской конституции, теперь были усилены. Суверенитет нации также существенно ограничивался. Учреждались две палаты — Сенат и Конгресс депутатов. Сенат формировался на основе многоступенчатых выборов, но с сохранением за королем права назначения сенаторов из списка, состоявшего из тройного числа кандидатов, предложенных выборщиками. Состав Конгресса определялся в результате прямых выборов. Избирательное право было цензовым и зависело от уровня доходов или суммы уплачиваемых налогов, которые должен был определить соответствующий закон; на практике им смогли воспользоваться не более 4,2 % населения. Таким образом, система стала конституционной, но не стала демократической, поскольку суверенитет не принадлежал нации, а избирательным правом весь народ воспользоваться не мог.

В результате первых выборов, организованных согласно новой конституции, принятой в июле 1837 г., большинство в кортесах завоевали «умеренные»; с декабря они приступили к управлению страной. Еще раньше, в сентябре, по воспоминаниям Алькала Гальяно[287], жители Мадрида видели, как на подступах к слабо укрепленной столице реял штандарт претендента. Речь идет о так называемой королевской экспедиции, ведь ее возглавил сам дон Карлос, причем ее цели остались неизвестными[288]. Но то был последний успех карлистов. С начала следующего 1838 г. военная удача склонилась на сторону кристино. Череда поражений заставила противника искать мира. Генерал Кабрера, который, по словам Пастора Диаса, «умел править только с помощью страха, излюбленного орудия ограниченных умов», оказался неспособен к переговорам. Напротив, Рафаэль Марото, карлистский военачальник, недавно назначенный командующим северной армией, предпринял чистку собственного войска и даже расстрелял нескольких генералов, после чего вступил в переговоры с генералом Бальдомеро Эспартеро. Они заключили так называемое соглашение в Вергаре, которое не являлось ни договором между государствами, ни договором о капитуляции восставших перед законным правительством, — это было соглашение между военными, несколько экстравагантный способ положить конец шестилетней схватке. Политическая роль армии стала очевидной, но она стала результатом непрерывной войны, в которую была погружена Испания с 1808 г.

Действительно, Эспартеро представлял собой реальную власть в период полномочий трех правительств, сменявших друг друга с декабря 1837 г. Теперь, когда война закончилась (или почти закончилась, ведь Кабрера так и не раскрыл объятия в Вергаре[289]), «умеренные» чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы продолжать осуществление своей программы. Они ограничили свободу прессы, избирательное право и предоставили министру внутренних дел право контроля над городскими советами согласно новому Закону о муниципалитетах, который отменял выборность алькальдов. Эспартеро, прогрессист, попытался добиться от королевы отказа от подписи всех этих законов, но потерпел неудачу, что в глазах общества свидетельствовало о его политическом поражении. Начались новые восстания, инициатором которых в отсутствие другого лидера стала национальная милиция. Снова повсюду появились революционные хунты. В июле в Барселоне прогрессисты восстали против Закона о муниципалитетах. В Мадриде восстание началось 1 сентября 1840 г., а уже 27 сентября столица приветствовала Эспартеро почти как императора: в его честь возводились триумфальные арки и памятные колонны. Мария Кристина, оказавшись в изоляции в Валенсии, решила положить конец своему двусмысленному положению, назначила прогрессистское правительство, отказалась санкционировать Закон о муниципалитетах и, 12 октября официально отказавшись от своих полномочий, покинула Испанию. Возможно, морганатический брак с Фернандо Муньосом, в который она вступила спустя три месяца после смерти своего мужа, и многочисленное потомство, появившееся в ее новой семье[290], побудили регентшу к такому решению. Однако изгнание короля вследствие народного движения станет политической моделью: судьбу Марии Кристины повторят ее дочь Изабелла и ее правнук Альфонсо[291].

Таким образом, последняя революция прогрессистов завершилась: регентша оказалась во Франции, а Эспартеро — в зените славы. Начался период так называемого Министерства-регенства. Как обычно, тут же были созваны кортесы, и прогрессисты получили в них большинство, что позволило Эспартеро стать регентом королевства до совершеннолетия королевы Изабеллы, т. е. до достижения ею четырнадцати лет. И снова, как обычно, переворот 1840 г. совершился во имя монархии, с чем соглашались все партии: по-прежнему действовала модель, созданная еще в Кадисе во время войны за независимость, а затем в Мадриде в период либерального трехлетия и утверждения либерального режима в 1830-е гг. Прогрессисты, твердо убежденные в необходимости народной милиции и выборности муниципалитетов, способные возбудить активное народное движение и организовать восстания, ни сейчас, ни позже не стремились уничтожить монархию. Разумеется, на их левом фланге уже появились группы демократов, которые заявляли о себе как о преемниках революционных принципов Кадиса и критиковали дух компромисса, все больше свойственный прогрессистам. Тем не менее демократические требования, включая республиканские лозунги, впервые появившиеся именно в этот период, пока не повлияли на массовую поддержку прогрессистов и не стали привлекательными для их лидеров.

Эспартеро оказался во главе правительства на волне революционного демократического движения, базой которого были муниципалитеты, находившиеся под влиянием прогрессистов, однако через три года ему было суждено утратить власть в результате военного мятежа под руководством генералов, близких к партии «умеренных». В период между народной революцией и военным мятежом так и не наступила стабильность, которая бы позволила и государству, и обществу оставить конфликты в прошлом и приступить к созиданию. Действительно, после отъезда регентши и в ожидании совершеннолетия наследницы престола глава правительства производил впечатление вождя слабого и временного лидера, что совсем не способствовало ни политической стабилизации, ни экономическому росту. Следовало начинать с ликвидации вакуума власти, созданного регентшей. И, как это обычно бывает в отсутствие партий и устойчивых политических институтов, в стане победителей стали выявляться первые, но серьезные противоречия. Должно ли регентство быть индивидуальным или коллективным? И если оно индивидуальное, то кто более всего достоин исполнять эту должность?

Первыми шагами стали, как обычно, роспуск и созыв кортесов, которые обеспечили большинство прогрессистам, вновь подтвердив правило, согласно которому та партия, что распускает кортесы, всегда выигрывает следующие выборы. Размежевание среди прогрессистов сразу стало очевидным: обсуждалось только индивидуальное регентство, и генерал Эспартеро был избран регентом, набрав 179 голосов против 110, которые получил Аргуэльес. Партия поддержала генерала и таким образом положила начало традиции, которая в последующие годы превратится в норму. Уже современники считали ее злом, причиной которого были слабость общественного мнения и политическое равнодушие народных масс и среднего класса. По словам Валеры, в партиях были одни солисты, а хора не было, и без опоры на общественное мнение политическая победа зависела от сотрудничества с армией, причем не потому, что армия обладала материальной силой, а из-за ее организованности и сплоченности: сговор между гражданскими лицами и военными превратился в основу формирующейся политической системы.

Так произошло и теперь. Эспартеро получил всю полноту исполнительной власти, объединив в своих руках посты председателя правительства и главы государства, чем спровоцировал сговор «умеренных» со всеми теми, кто был недоволен господством генералов. В сентябре 1841 г. при участии Марии Кристины они организовали политические волнения. Восстания начались в Памплоне и Витории, но достигли кульминации в Мадриде, когда мятежники во главе с молодым генералом Диего де Леон попытались атаковать королевский дворец и захватить наследницу престола. Лидер мятежа заплатил жизнью за эту романтическую попытку. Но оппозиция не сводилась только к «умеренным»; методы управления, к которым прибегал Эспартеро, отдалили от него лидеров прогрессистов, и они начали сближаться с представителями «умеренных» и теми слоями общества, которые были недовольны намерениями правительства снизить таможенные тарифы[292]. Волнения начались в Барселоне: там слухи о намерениях правительства перейти к политике свободной торговли на время объединили предпринимателей и рабочих в едином движении протеста. В последние месяцы 1842 г. произошло восстание, в котором соединились демократические, республиканские и социалистические требования: в Фигейрасе Абдон Террадес впервые провозгласил республику. И снова кара была суровой — Барселона подверглась артиллерийскому обстрелу.

События в Барселоне усугубили раскол среди прогрессистов и изоляцию регента. Из-за отчуждения гражданских лидеров прогрессистов, растущей ненависти «умеренных» и враждебности, проявленной некоторыми генералами, Эспартеро мог полагаться только на поддержку своих приспешников. Выход был только один — роспуск кортесов и организация новых выборов, которые на сей раз оставили его в меньшинстве. Не зная, как поступить в такой небывалой ситуации, Эспартеро распустил только что избранные кортесы и назначил новые выборы, что послужило его противникам сигналом к действию. В результате коалиция недовольных, от прогрессистов до либералов, сплоченная благодаря участию генералов, положила конец регентству. Национальная милиция оказала сопротивление, но оно было сломлено в Торрехоне-де-Ардос, когда генерал Рамон Мария Нарваэс[293] проложил себе дорогу в столицу. Вот теперь действительно началась новая эпоха.

В обстановке постоянных народных восстаний под руководством национальной милиции и непрекращавшихся гражданских и военных заговоров, в которой пребывала страна со времен падения Старого порядка (с 1830-х гг.), в среде «умеренных» и новых социальных элит возобладали чувство усталости и желание порядка. Ради установления порядка они были готовы пожертвовать в случае необходимости некоторой долей свободы, а то и всей свободой, как сказал после революций 1848 г. Доносо Кортес в своей знаменитой речи в защиту диктатуры. «Свобода и порядок» — вот лозунг, который повторялся после падения Эспартеро и прихода к власти партии «умеренных». Нужно было стабилизировать политическое положение, построить государство, создать государственную администрацию с нуля, составить и утвердить кодексы законов, обеспечить спокойные условия для коммерческой и предпринимательской деятельности, гарантировать право частной собственности, восстановить необдуманно разрушенные традиции, вернуть католической религии ее место в обществе, т. е. достичь во всех сферах общественной жизни состояния золотой середины. «Хотите покончить с революцией? — спрашивал в мае 1844 г. Жауме Балмес (Хайме Бальмес), священник, близкий к самому консервативному крылу партии “умеренных”. — Тогда уничтожьте проблемы, которые питают ее». Нет страны, говорил он, которая осталась бы спокойной в условиях, в которых пребывает Испания, где все временно, все ненадежно: нет ни абсолютной монархии, ни политического представительства, ни военной диктатуры, а только лишь смятение и неразбериха, обстановка чудовищной неопределенности, в которой отсутствуют какие-либо постоянные принципы, которая неподвластна никаким правилам. Необходимо покончить с временным положением, завершал Бальмес свою филиппику, необходимо создать государство.

Принципы, правила, стабильность правительства, государство — таковы были лозунги представителей новых социальных элит, созданных революцией. Они состояли из землевладельцев, обогатившихся за счет дезамортизации церковных земель; финансистов, воспользовавшихся стесненным состоянием государственной казны; семейств, владевших коммерческими учреждениями, связанными с валютным рынком; фабрикантов, стремившихся защитить свои доходы; титулованного дворянства, которое сохраняло свою собственность, но должно было справляться с угрожающим падением традиционных доходов и растущей задолженностью новых средних классов — чиновников, журналистов и представителей свободных профессий, открывших для себя путь в политику. Необходимо было положить конец революции, а для этого, как показывал пример Франции, лучше всего укрепить центральную власть и поощрять предпринимательскую деятельность. Идеология, на которой основывались эти представления, также имела французское происхождение — это был либерализм доктринеров[294], ведь следовало основать суверенитет не на воле народа или нации, а на воле кортесов совместно с королем. Такой принцип защищал порядок, а не свободу, приводил к централизации государства, а не способствовал развитию автономии его частей. Большая часть новых политических лидеров провела годы изгнания в Париже и хорошо усвоила уроки своих учителей. Теперь же, вернувшись в Мадрид, они сравнивали Испанию с Францией и делали свои выводы.

Первое правительство «умеренных», которое возглавил Луис Гонсалес Браво, достигло своей цели, отменив реформы прогрессистов: выполнение Законов о дезамортизации было приостановлено, национальная милиция разоружена, Муниципальный закон 1840 г. восстановлен. В это время Нарваэс, генерал-капитан Мадрида, утопил в крови последние всплески восстаний. «Умеренные» поддержали все эти меры. В мае 1844 г. Нарваэс сам возглавил правительство и начал ревизию конституции, что в конце концов привело к изменению Основного закона. Как и полагалось, модерадо не желали прибегать к революционным методам: созванные кортесы не были объявлены учредительными, и они не были призваны разработать новую конституцию взамен действующей. В политическом языке «умеренных» реформа заменила революцию. Очевидно, что реформа означала усиление прав короля над правами нации, полномочий исполнительной власти в ущерб законодательной, центрального правительства по сравнению с местными властями, укрепление положения католической религии в ее отношениях с государством. Больше прав королю, исполнителям, больше централизации, больше религии; меньше прав кортесам, меньше автономии, меньше соперничества партий — таковы были стремления «умеренных».

Так, из преамбулы Основного закона исчезло содержавшееся в документе 1837 г. упоминание о том, что создание и введение в действие конституции суть результат волеизъявления нации, которая тем самым реализует свой суверенитет. Теперь конституцию создавала и санкционировала королева «в единстве и согласии» с кортесами; Короне по-прежнему принадлежало исключительное право назначения сенаторов, пожизненно и в неограниченном количестве, причем они должны были представлять политическую, военную, церковную и экономическую элиту. В каком-то смысле сенат стал преемником палаты пэров, созданной в 1837 г. Вводился избирательный ценз, соответствовавший доходам от движимого имущества или суммы прямого налога. Католическая, апостольская, римская религия снова стала религией испанской нации, а государство обязывалось материально поддерживать культ и его служителей. Вот что представляли собой реформы, завершившиеся созданием в 1845 г. новой Конституции, которая будет определять управление испанской монархией, с перерывами на прогрессистский и демократический периоды, вплоть до военного переворота 1923 г. Такой порядок назывался конституционной монархией, и в этом выражении существительное было важнее прилагательного: как отметил Томас-и-Вальенте[295], возвеличение монархии вполне логично означало обесценение роли кортесов.

И не только возвеличение монархии обесценивало конституцию. Конституционный текст никогда не описывает всех особенностей политической системы, которая находится в процессе создания; и суть не в том, что он освящает произвольную верховную власть. В подобных случаях практика значит столько же или даже больше, чем законодательная норма. Так, в процессе общей централизации власти правительство усилило полномочия своих представителей в столицах провинций, т. е. глав политической власти на местах, которыми вскоре стали гражданские губернаторы. Губернатор отвечал за общественный порядок, и для этого в его распоряжении находилась гражданская гвардия, особый род полиции при либеральных режимах. Командные посты в гвардии сохранялись за военными, и тем самым достигалась двойная цель: с одной стороны, для военных открывались новые карьерные возможности, а с другой — гарантировалась исполнительность, необходимая для контроля над крестьянством, которое уже не подчинялось своим традиционным господам, как светским, так и церковным. Помимо обеспечения общественного спокойствия, губернатор обладал властными полномочиями — он назначал алькальдов (должность уже не была выборной) и председателей провинциальных депутаций[296].

В новой государственной системе губернаторам отводилась важная роль в манипулировании голосами избирателей, что привело к формированию системы фальсификации выборов, которая со временем стала отождествляться с испанской либеральной политикой в целом. Явно для того, чтобы облегчить губернаторам задачу, «умеренные» сразу же ужесточили требования к избирателям и подняли ценз настолько, что число испанцев, имевших право голоса, сократилось с 635 до 99 тыс. человек. Таким образом, губернаторам не приходилось прилагать больших усилий для обеспечения нужного правительству результата выборов: только что назначенный королем председатель правительства мог распустить кортесы и спокойно их созвать, не опасаясь неблагоприятного для себя исхода избирательной кампании. На губернаторов возлагалась и другая немаловажная задача — переплести интересы местной элиты и правительства так, чтобы в обмен на покровительство и услуги требовать от провинциальных нотаблей необходимое количество голосов. Постепенно формировалась система, которая достигнет своего апогея в период перехода от цензового к всеобщему избирательному праву. Она пустила корни уже в золотой век правления «умеренных»: местные олигархи гарантировали правительству в лице губернатора нужное число голосов избирателей и тем самым результаты выборов.

Усилиями «умеренных», среди которых были выдающиеся правоведы и экономисты, государство получило не только централизованную систему власти, но и единый свод законов, организованные финансы (и тем самым было покончено с запутанным наследием Старого порядка) и государственную систему народного образования. В течение нескольких лет появились новый Уголовный кодекс (1848), передовой проект Гражданского кодекса (1851), за которыми последовали процессуальное законодательство, Законы о нотариате, ипотеке и водных ресурсах. Одновременно Алехандро Мон, министр финансов в первом правительстве Нарваэса, с помощью Рамона Сантильяна, управляющего Банком Сан-Фернандо (предшественник Банка Испании), приступил к налоговой реформе, в результате которой были упорядочены налоги и сборы времен Старого порядка, а государственные доходы были реорганизованы согласно принципам законности и всеобщего участия. После амортизации государственного долга и санации финансов реформаторы покончили с вековым существованием десятины, консолидировали монополии на соль, табак и азартные игры, сократили налоги и изменили принципы налогообложения с перевесом на косвенные налоги (в основном на потребительские товары, что в будущем станет причиной протестов и забастовок), ввели прямые налоги на недвижимое имущество и хозяйственную деятельность (аграрное, промышленное производство и сфера услуг).

Предполагалось, что финансовая реформа коснется всех слоев общества без исключения, однако главным препятствием на пути ее осуществления стало сопротивление имущих классов, не плативших налоги в том объеме, который государство рассчитывало с них получить, а в голодные и смутные времена — протест народных низов против косвенных налогов. Несмотря на то что государственные доходы за несколько лет увеличились вдвое и достигли к 1850-м гг. 1,5 млрд реалов, именно по первой причине налоговая реформа не достигла своей цели. Бюджет погрузился в состояние хронического дефицита: с трудом изыскивались средства на текущие и военные расходы, на обеспечение внутреннего порядка и обслуживание государственного долга. На экономическое развитие оставалось от 6 до 10 % — цифра, которая объясняет слабое развитие внутреннего рынка, отсутствие дорог и транспорта и, следовательно, связи между городом и деревней. Глава Министерства развития Педро Хосе Пидаль организовал трехступенчатую систему народного просвещения, которая включала начальный, средний и университетский уровни образования, предусматривала создание школ, училищ и университетов и введение новых учебных планов. Тем не менее средства, выделявшиеся на развитие образования, не превышали 1 % бюджета — смехотворная сумма в масштабах страны. Даже в конце столетия (т. е. когда «умеренные» сошли со сцены) количество неграмотных составляло, в зависимости от региона, от 40 до 60 % населения, а школ и учителей не хватало.

Пусть государство не смогло вывести общество на тот уровень цивилизованности, которого желали самые просвещенные умы, все же в период правления «умеренных» произошел существенный рост аграрного производства и наблюдался явный прорыв в процессе индустриализации. Сельское хозяйство развивалось за счет увеличения обрабатываемых площадей в результате дезамортизации 1830-х гг. и 1850-х гг., а не за счет роста производительности. Дезамортизация привела к оформлению двух моделей землевладения, существование которых было очевидно вплоть до начала XX в. К северу от реки Тахо многие крестьяне, владельцы средних и мелких хозяйств на правах эмфитевсиса, смогли выкупить поземельные обязательства и стать собственниками своих участков. В то же время в Эстремадуре, Андалусии и Новой Кастилии крупные землевладельцы приобрели права собственности на тысячи гектаров земельных угодий, что сопровождалось массовой пролетаризацией крестьянства. В условиях аграрного перенаселения методы обработки земли не претерпели существенных изменений: сохранялись традиционные системы севооборота (двуполье и трехполье), использование механизмов и искусственных удобрений находилось в начальной стадии. В течение XIX в. население Испании увеличилось с 12 до 18 млн человек, а это означало, что сельское хозяйство кормило все возраставшее число людей. В то же время повседневный рацион народных низов был беден и состоял из картофеля, сушеных бобов, зелени, сала, трески и сардин; в периоды засухи и неурожаев, когда количество продовольствия резко сокращалось, бедняки вынуждены были питаться так называемым «тощим супом» — водой, приправленной уксусом, в которой плавали бобы и кусочки картофеля, с добавлением ячменной муки, сухарей и толики сливочного масла.

Наряду с этим, по словам Переса Гальдоса[297], приметами времени стали жажда наживы, лихорадочное стремление к роскоши и комфорту. В период второго правительства Нарваэса, находившегося у власти без перерыва с октября 1847 г. по январь 1851 г., за которым последовало вплоть до декабря следующего года правительство Браво Мурильо, произошла относительная стабилизация политической ситуации, на место свободы пришел порядок, а борьба за власть сменилась администрированием. Нарваэс жестоко подавил в Испании все отголоски европейской революции[298], а Браво Мурильо правил, как просвещенный деспот, не обращая внимания на свою партию и при каждом удобном случае демонстрируя презрение к парламенту. Правительство занималось в основном распределением концессий на строительство железных дорог, на горные разработки, планами городской перепланировки, которая должна была способствовать росту городов за пределами старинных укреплений, строительством дорог, каналов и портов, финансированием перестройки Мадрида, которая должна была придать ему облик, достойный столицы королевства и главного национального центра. Коррупция и фаворитизм достигли огромных масштабов, и даже такой «умеренный» (уже почти реакционер), как Доносо Кортес, в ноябре 1851 г. написал: «С первых дней Творения и вплоть до дней нынешних мир не знал более постыдных примеров наглости и алчности». Революция, сетовал он, свершилась богачами и для богачей, которые, прибегнув к избирательному цензу, обрекли бедняков на «социальное чистилище» и узурпировали прерогативы короля с помощью прерогативы парламента.

Итак, государство следовало по пути централизации, для предпринимателей настали золотые времена, а промышленность переживала первый достойный внимания подъем, особенно заметный в Барселоне с ее растущим количеством текстильных фабрик. В то же время политическая нестабильность не исчезала. Браво Мурильо правил, игнорируя мнение своей партии, и зашел слишком далеко. Он представил проект конституционной реформы, который должен был уничтожить саму тень конституции, и был отправлен в отставку. После него ни одно правительство не продержалось и пяти месяцев. Причины нестабильности заключались в борьбе фракций внутри партии «умеренных», отсутствии связи между правительством и парламентом, что сделало заговор главным средством политической борьбы, и в капризах королевы. Модерадо, присвоившие себе монополию на власть, создали такой режим, при котором система выборов перекрыла прогрессистам доступ в правительство, что и приводило к дестабилизации обстановки. Внутри партии «умеренных» клики и фракции группировались вокруг влиятельных военных или гражданских политиков, от крайне правых, маркиза Вилумы и его приспешников, стремившихся к соглашению с остатками карлистов, до так называемых «пуритан» с Хоакином Франсиско Пачеко или Никомедесом Пастором Диасом во главе, которые выступали против политического вытеснения прогрессистов. Не только борьба за власть, но и различия в понимании политических перспектив вызывали раздор в партии «умеренных».

Вмешательство королевы всегда играло решающую роль или в разрешении конфликтов, или, напротив, в усугублении ситуации. Поскольку парламент являлся креатурой правительства, правительство зависело от определенной политической группы, а председателя правительства назначал король, следовательно, все изменения в правительстве происходили в результате прямого вмешательства Короны в политический процесс, которое, в свою очередь, зависело от каприза, личных симпатий королевы или направлялось окружавшей ее камарильей. Ситуация осложнялась еще и тем, что королева, с которой «умеренным» было суждено иметь дело, была молодой женщиной, вступившей в брак по расчету. Ее многочисленные внебрачные связи могли повлечь за собой серьезные политические проблемы, в случае если ее любовником становился какой-нибудь генерал приятной наружности. Более того, как добрая католичка, королева не могла не мучиться угрызениями совести, и в таком случае с утешениями наготове появлялись сестра Патросинио, заботливая монахиня с мистическими наклонностями, и падре Антонио Мария Кларет, священник, овеянный ореолом святости. Сочетание всех этих факторов, одни из которых были постоянными, другие возникали неожиданно, приводило к частой смене правительств, причиной которой могла быть и очередная «ситуация», и неуместное вмешательство Короны. В один прекрасный день королева отправляла главу правительства в отставку, а через сутки восстанавливала его в должности. Так случилось в октябре 1849 г. с самим Нарваэсом, опорой режима, когда королева, уступив требованиям супруга, предложила пост председателя правительства карлисту графу Клонару.

Не сумев создать ни стабильное государство, ни правительство, «умеренные» не только не изменили, но даже укрепили модель политических перемен, существовавшую с 1834 г.: правительство приходило и уходило под давлением военной силы. Разумеется, Нарваэс сделал все возможное, чтобы предотвратить выступления мятежных генералов: в ноябре 1844 г. вместе с сыновьями и сподвижниками был расстрелян Мартин Сурбано, герой карлистской войны; та же участь постигла в апреле 1846 г. коменданта Ла-Коруньи Мигеля де Солис, поднявшего военный мятеж. Нарваэс был безжалостен и по отношению к гражданским лицам. Прогрессисты и бойцы национальной милиции, которые в 1848 г. попытались совершить в Испании революцию, подобную той, что во Франции покончила с монархией, заплатили за свою дерзость жизнью; в некоторых городах, например в Мадриде, произошли ожесточенные бои, по словам Фернандеса де Кордова[299], «выраженного политического свойства». По словам этого генерала, именно тогда впервые прозвучал возглас «Да здравствует республика!», что свидетельствовало об участии в баррикадных боях демократов и республиканцев. Политическая напряженность сохранялась по многим причинам: среди них и постоянное образование за пределами системы новых партий, и последовательное отстранение от власти, в том числе насильственными методами, второй партии, на которой держалась вся система, и борьба группировок внутри правящей партии. Действительно, «умеренные» установили монополию на власть, так и не сумев объединить внутрипартийные фракции. Поэтому каждый раз во время смены правительства число «обиженных» росло, особенно в случае, когда председатель правительства заключал союз с враждебной фракцией да еще оказывался нечистоплотным политиком с диктаторскими замашками. Таков был Луис Сарториус, граф Сан-Луис[300], и его приятели из группы «поляков» (названной так из-за происхождения этого ловкого журналиста и предпринимателя[301]).

Прогрессисты на два года вернулись к власти в результате Июльской революции 1854 г. Ей предшествовали период правления Браво Мурильо, когда недовольство проявили обиженные им генералы-«умеренные», и правительства Ронкали, Лерсунди и Сарториуса[302], неудовлетворенность политикой которых выразили «пуритане». Они стремились покончить с коррупцией, спекуляцией и ажиотажем — источниками крупных состояний — и восстановить моральные основы власти. Перес Гальдос знал, что говорит, когда писал, что «поляки» и замшелая, приевшаяся политика графа Сан-Луиса вызвали революцию молодых членов партии «умеренных», «которые владели французским языком и разбирались в законах»; среди них Риос Росас, Кановас дель Кастильо, Тассара; к ним присоединились другие молодые люди, связанные с прогрессистами, — Фернандес де лос Риос, Ортис де Пинедо, Николас Мария Риверо, Мартос.

Для изменения положения одного недовольства представителей новых поколений «умеренных» и прогрессистов было бы явно недостаточно, если бы не произошло, как того требовал сценарий, заговора военных. Генералы О’Доннелл (О’Доннель), Дульсе и Серрано тоже стремились к разрыву с «умеренными», но, желая придать своему выступлению больше значимости, обратились к поддержке молодых политиков. Кановас дель Кастильо предоставил в их распоряжение необходимые идеи и доктрины: он сочинил манифест, а О’Доннелл подписал его в Мансанаресе. В документе говорилось, что мятеж является патриотическим восстанием и что его цель — это «торжество свободы и законов, которые мы поклялись защищать». Снова прозвучали давно забытые слова: «Нация воспользуется благами политического представительства, в борьбе за которые было напрасно пролито столько крови». Восставшие заявляли, что они желают «сохранения монархии, но без камарильи, которая ее бесчестит; тщательного соблюдения законов и их совершенствования, особенно избирательного закона и закона о печати; <…> снижения налогов, уважения к военным и гражданским профессиям <…> избавления городов и селений от чрезмерной централизации, которая их уничтожает <…>, а в качестве гарантии всего вышесказанного мы желаем и создаем национальную милицию». Так говорил Кановас дель Кастильо, для которого, как и для многих, наступило время революционного ученичества.

Как только известия о восстании разнеслись по стране, в городах снова появилась национальная милиция и началось формирование революционных хунт. Перес Гальдос писал: «Вспышки грозы, что разразилась еще в Сарагосе, наполнили страхом сердца»[303]. «Что случилось?», — спрашивал он себя. И ответ стоит трактата: «…в истории Испании все по-прежнему: это военный мятеж». И так же как и всегда в истории страны, внутренний голос народа уже произносил горькие слова: «.те, кто мною управляет, обманывают меня, угнетают меня, грабят меня». Подчиняясь этому внутреннему голосу, народ вышел на улицу, записывался в милицию, создавал революционные хунты, декларировал манифесты. В июле улицы Мадрида покрылись баррикадами. Восставшие военные, рвущиеся к власти политики, народ на улицах — такова была революционная триада в действии. Если генералы проявили нерешительность и ограничились лишь политическими заявлениями и в лучшем случае, как О’Доннелл в Викальваро[304], — военными демаршами, то народное движение набирало силу. Например, в Мадриде июльские дни напоминали события двадцатилетней давности, только теперь пылали не монастыри, а особняки тех самых богачей, в интересах которых, по словам Доносо Кортеса, свершилась либеральная революция. Горели дома Сарториуса, Вистаэрмосы, Кольянтеса, Саламанки и Доменеча[305], горела и резиденция Марии Кристины, которую обвиняли во взяточничестве и манипулировании дочерью-королевой. Начальник полиции Чико был убит, а Эваристо Сан-Мигель стал председателем Хунты спасения, вооружения и обороны Мадрида, созданной для того, чтобы обуздать весь этот хаос, угрожавший перерасти в самую настоящую революцию.

Хотя политическое движение началось с заговора и военного мятежа, прогрессисты впервые в союзе с демократами и республиканцами сумели мобилизовать городские низы и национальную милицию, благодаря которым революция одержала победу. Очевидно, что на первых порах именно прогрессисты воспользуются результатами народного движения, особенно если учесть, что они могли рассчитывать на поддержку некоего знаменитого генерала. И действительно, когда королева обратилась к генералам О’Доннеллу и Эспартеро с призывом к согласию и к сдерживанию ставшей уже стихийной революции, население Мадрида оказало семидесятилетнему Эспартеро, генералу — другу прогрессистов, такой прием, что стало очевидно, на чьей стороне победа. Десятилетнее правление «умеренных» подошло к концу, и, как это уже случалось и в 1820-х гг., и в 1840-х гг., прогрессисты вернулись к власти, опираясь на военную силу.

Вряд ли можно было сказать, что прогрессисты взяли власть. Правда, Эспартеро снова стал председателем правительства, однако другой генерал, Леопольдо О’Доннелл, близкий к сторонникам абсолютизма, получил военное министерство, а видный «пуританин» из партии «умеренных» Хоакин Франсиско Пачеко возглавил Министерство иностранных дел. Так что правительство оказалось не однопартийным правительством прогрессистов, а скорее коалиционным и двухпартийным. Фактически новое правительство продолжало политику «умеренных», несмотря на то что его первые шаги соответствовали типичным требованиям прогрессистов — восстановление милиции и Муниципальный закон и, помимо этого, созыв кортесов для разработки новой конституции. Прогрессисты еще раз продемонстрировали свою верность монархии и удовлетворились изгнанием из Испании королевы-матери Марии Кристины, в свое время больше всех нажившейся на коррупции, что и стало одной из причин революции. Изабелла, как всегда, приняла взрывоопасное решение, но монархию сумела спасти, согласившись с условием, выдвинутым Эспартеро, — созвать учредительные кортесы.

И кортесы действительно созвали, и они приступили к делу в начале 1855 г. Через год работа была завершена — появилась конституция, которая восстановила основополагающий принцип Закона 1837 г.: суверенитет снова принадлежал нации, а нация вновь стала источником власти, и ей принадлежало право устанавливать фундаментальные законы. Новая конституция подтвердила, что нация обладает правом прямого политического представительства, однако организованного в виде двух палат парламента. Они формировались на основе цензового избирательного права и территориального принципа (по провинциям): нацию представляли те, кто лучше всего соответствовал этой норме с экономической и социальной точек зрения. Состав городских советов и провинциальных депутаций также определялся на выборной, но цензовой основе. Алькальды стали избираться, а губернаторы и главы провинциальных органов власти назначались королем. Как и в 1837 г., для защиты законов и общественного порядка конституция снова узаконивала создание национальной милиции, подчиненной Министерству внутренних дел. Это была последняя конституция прогрессистов, но она никогда не была утверждена кортесами и поэтому вошла в историю как «нерожденная» (non nata), так же как и впоследствии федеративная республика.

Пришедшие к власти прогрессисты следовали за своими предшественниками не только в желании даровать государству новый конституционный кодекс, но и в стремлении завершить процесс, который станет главным результатом их деятельности: речь шла о дезамортизации земель «мертвой руки». 1 мая 1855 г. Паскуаль Мадос, министр финансов, обнародовал Закон о всеобщей дезамортизации, который распространялся на все имущество, которое не было объектом предыдущей дезамортизации, теперь вне зависимости от владельца, будь то духовенство, духовно-рыцарские ордена, религиозные братства или благотворительные организации и прежде всего земли городских и сельских общин, находившиеся в общем пользовании. Как и раньше, целью дезамортизации было пополнение государственной казны, поскольку конфискованное имущество выставлялось на аукционные торги. Прогрессистов не интересовал социальный статус покупателей: требовалось внести первый взнос наличными, а остаток выплатить в течение следующих пятнадцати лет. В результате в государственную казну поступило около 5,7 млрд реалов, в то время как муниципалитеты лишились важного источника дохода, т. е. коммунальных владений. Положение батраков и крестьянской бедноты ухудшилось, поскольку теперь они не имели доступа к общинным угодьям, т. е. пастбищам и лесам. Местные власти стали испытывать недостаток средств на общественные нужды, прежде всего на организацию начального образования, т. е. на содержание школьных зданий и жалование учителям.

Закон о всеобщей дезамортизации являлся главным из комплекса законов, направленных на устранение препятствий для развития рыночной экономики. Закон об акционерных обществах от 28 января 1856 г. разрешил создание кредитных организаций, которые могли направить необходимые ресурсы для финансирования добычи полезных ископаемых и строительства железных дорог. Был принят Общий закон о железных дорогах, который должен был положить конец скандальным спекуляциям и коррупции. После его принятия и обеспечения возможностей финансирования железнодорожного строительства в течение следующих десяти лет длина железных дорог существенно выросла: с 440 км в 1855 г. до 5076 км в 1866 г. Железнодорожная сеть обрела радиальную структуру, что в дальнейшем станет ее основной характеристикой. При участии французского капитала были организованы две большие компании — Северная и Мадрид-Сарагоса-Аликанте (MZA). Возможно, производство рельсов и подвижного состава за границей затормозило процесс индустриализации самой Испании — ожидаемый результат масштабного строительства железных дорог. Тем не менее железнодорожная сеть выполнила задачу интеграции внутреннего рынка сельскохозяйственной и промышленной продукции.

Однако противоречия и просчеты, сопровождавшие приход прогрессистов к власти, оставались актуальными вне зависимости от условий, которые способствовали экономическому росту.

В революции 1854 г. прогрессисты стали балансом между «умеренными» и демократами или, в социальном плане, между политическими и экономическими элитами и городским населением, оплотом которого была национальная милиция. «Умеренные» не были полностью отстранены от власти. Они выжидали удобного момента, чтобы снова захватить ее, пусть даже в союзе с правым крылом прогрессистов. Демократы и национальная милиция, особенно после баррикадных боев, не собирались отступаться от радикальных целей революции. Милиция, численность которой только в Мадриде достигла более 30 тыс. человек, не отказывалась ни от своей политической роли, ни от участия в общественном движении. Демонстрации протеста, социальные конфликты, в том числе крестьянские восстания, происходили с начала 1855 г.; их осложняли вспышки карлистских мятежей, напоминавшие события недавней гражданской войны.

Общественная напряженность и борьба за власть в правящей коалиции стали проблемами, требовавшими решения, и оно оказалось традиционным: генерал О’Доннелл пригрозил покинуть правительство, если министр внутренних дел Патрисио де ла Эскосура не уйдет в отставку. Как и полагалось, О’Доннелл опирался на поддержку королевы, что немедленно побудило Эспартеро также подать прошение об отставке, несмотря на то что прогрессисты обладали большинством в кортесах. В результате бразды правления были переданы от генерала к генералу, от Эспартеро к О’Доннеллу, а тот, всего через несколько месяцев утратив расположение королевы, был вынужден уступить их Нарваэсу. В бытность свою у власти О’Доннелл подавил выступления милиции, сопротивлявшейся возврату к прежним порядкам, и тем самым создал любопытный казус: он сам способствовал развитию революции, а через два года покончил с ней. Он распустил Учредительные кортесы и восстановил Конституцию 1845 г. Однако до этого О’Доннелл от имени правительства обнародовал дополнительный Акт собственного сочинения, в котором подтверждал все достижения прогрессистов, например: рассмотрение нарушений Закона о печати в суде присяжных; включение в Закон о выборах требования о представлении кандидатами подтверждения уплаты необходимой суммы налогов или обладания необходимым для избрания доходом; ограничение некоторых полномочий Короны, в частности права назначения мэров в городах с населением менее 40 тыс. человек. Все это было сделано на случай, если его преемник решит вернуться, на этот раз навсегда, к самому консервативному варианту политики «умеренных», что означало прекращение действия Законов о дезамортизации, муниципалитетах, печати и др.

Такая политика продлится больше года, до последнего из экспериментов, которые могли привести к стабилизации монархии, а привели к кризису политической системы и даже конституционного режима. «Умеренные» сменили прогрессистов в правительстве, но не сумели достичь желанной стабильности, что привело к созданию противоречивой коалиции, в которой приняли участие представители обеих партий. Возможность такой коалиции была заложена в самой структуре политической системы, основой которой являлись не партии, а группы друзей, или, как тогда говорили, доверенных лиц видных политиков, особенно военных и особенно если такие военные не имели врагов в армейских кругах. Дружеские, а не партийные отношения допускали сближение между группами прогрессистов и «умеренных»: в конце концов, их ведь не пропасть разделяла, и можно найти сколько угодно случаев, когда видный модерадо начинал свою политическую деятельность как прогрессист; и наоборот, многие прогрессисты меняли окраску и становились «умеренными».

Таким образом, сама система способствовала слиянию двух течений, несмотря на противоположность их исходных принципов. Валера рассказывает об этом так: прогрессисты, напуганные крайностями демократии, стремившиеся к порядку, стабильности и заинтересованные в реальной власти правительства, но, не желая при этом отказываться от либеральной доктрины, двигались навстречу консерваторам, которые отвергали реакционные планы и не хотели отрекаться от веры в парламентаризм, а в некотором смысле даже и в революцию. Новой партии в условиях Испании, по словам того же Валеры, не хватало главного — генерала, который бы ее возглавил и отдал бы ей свой меч. Вот так снова появляется О’Доннелл, граф де Лусена, который до Викальваро был близок к абсолютизму, а после мятежа 1854 г. сохранил связи с либералами. «Чистые» прогрессисты ненавидели его за то, что в 1856 г. он покончил с революцией, а «чистые» консерваторы ненавидели его не меньше за то, что в 1854 г. он оказался отступником и мятежником. Таким образом, не будучи ни очевидным прогрессистом, ни явным консерватором, он, по словам Валеры, «прочно встал между двумя лагерями, поставил там свою палатку, поднял флаг, призывая добровольцев, и вскоре собрал многочисленную партию, которая в значительной степени уже существовала, хотя была инертной и разобщенной из-за отсутствия лидера».

Такой партией стал Либеральный союз, не только заручившийся поддержкой уважаемого генерала, но и выдвинувший лидера из среды «пуритан», Хосе Посаду Эрреру, «проницательного, изобретательного и хитроумного». Посада с самого начала полагал, что с точки зрения политического состава партия будет эклектичной, что к ней примкнут лучшие представители обоих «миров», причем неважно, кто именно: если человек соглашался с принципами новой партии, не следовало интересоваться его прошлым. Его первая задача состояла в том, чтобы, полагаясь на полное доверие королевы, которая уже даровала О’Доннеллу ожидаемый указ о роспуске кортесов, сформировать их новый состав «под себя». Кортесы были распущены, и Посада направил гражданским губернаторам инструкцию, потребовав обеспечить желаемый результат выборов: большинство мест в кортесах должно было принадлежать новой партии, не препятствуя при этом представительству всех остальных. А поскольку в Испании избиратели имели тесные связи с местной администрацией, желание Посады было исполнено. С декабря 1858 г. правительство могло полагаться на комфортное парламентское большинство.

Таким образом, все элементы, обеспечивавшие стабильность правительства, — полное доверие Короны, «вояка»[306] во главе, партия без фракций, подавляющее большинство в кортесах — были собраны воедино. О’Доннеллу и Посаде предстоял долгий путь: их правительство просуществовало с июня 1858 г. по январь 1863 г., дольше, чем любой их предшественник. Легислатура конгресса депутатов также оказалась беспримерно продолжительной — с декабря 1858 г. до августа 1863 г. Казалось, что система наконец достигла стабильности, необходимой для завершения подлинно либеральной революции, в этот раз согласно версии Либерального союза. Конституционная монархия укрепилась и без изменения Конституции 1845 г., что позволило уделить внимание материальному прогрессу. Экономическая ситуация оказалась благоприятной: наступало время активного железнодорожного строительства, организации горнодобывающих компаний, развития текстильного производства. Законы о нотариате и ипотеке укрепили юридические основы режима, создана система финансового образования, организовано Министерство развития, и ему в подчинение был отдан корпус специалистов лесного хозяйства. Согласно Закону Мойано[307] стала развиваться государственная система всеобщего образования.

Стабильность правительства и благоприятная экономическая ситуация способствовали возвращению Испании на международную арену после долгого отсутствия, связанного с Войной за независимость и ее последствиями. Правительство О’Доннелла стремилось играть роль младшего партнера в британской и французской политике, положив начало стратегической зависимости от Великобритании и Франции, которая будет актуальной вплоть до XX в. Если в начале века внешнеполитическое бездействие было естественным, то эйфория, охватившая политические и финансовые круги с начала 1860-х гг., подтолкнула О’Доннелла к восстановлению утраченного престижа на международной арене. Испанская армия вторглась в Мексику, Санто-Доминго и даже в далекий Индокитай, причем без очевидных потерь, но прежде всего в соседнюю Северную Африку, где испанские крепости подвергались нападениям со стороны Марокко. Именно в Марокко после побед при Кастильехо и взятия Тетуана к генералу Приму[308] пришла слава национального героя, О’Доннеллу был дарован титул герцога Тетуанского, правительство ожидал взрыв патриотических настроений, а уличные толпы приветствовали победителей. Однако Великобританию беспокоила возможность укрепления позиций Испании в Северной Африке. Согласно договору между Испанией и Марокко, заключенному 22 апреля 1860 г. в Вад-Расе, результаты войны оказались скромными: Испании пришлось довольствоваться рыболовством в зоне Ифни, расширением оборонительного периметра Сеуты и финансовой компенсацией.

Экономический подъем способствовал урбанизации, и в этом процессе 1860 год стал ключевым. Именно тогда появляются планы расширения застройки за пределы старых городских стен и укреплений. С 1859 по 1860 г. осуществляется проект перестройки Барселоны под руководством Ильдефонсо Серда: создается уличная сеть, примыкающая к старому городу, которую пересекают проспекты-диагонали. Между 1860 и 1875 гг. этот принцип с разным успехом скопируют в Мадриде и столицах провинций — Валенсии, Севилье, Вальядолиде, Сан-Себастьяне, Пальме-де-Мальорка. Забота о безопасности, гигиене, благоустройстве и внешнем виде городов приводит к перестройке старинных городских центров: там появляется уличное освещение, ведутся работы по мощению улиц, прокладывается канализация. Города постепенно приобретают схожий с Лондоном и Парижем облик, ведь именно на их примерах учились испанские реформаторы. Благодаря железнодорожному сообщению столицы провинций переживают демографический рост: их население увеличивается вдвое по сравнению с довольно скромным изначальным уровнем и будет расти все быстрее. При этом структура государственного бюджета мало способствовала урбанизации, поскольку из 2,2 млрд реалов предполагаемых расходов чуть более половины уходило на администрацию и оборону, а еще 15 % тратилось на обслуживание государственного долга. Тем не менее новые здания административных учреждений, муниципалитетов, депутаций, больниц и учебных заведений, новых центров общения и досуга, таких как казино и театры, уже вписались в городскую среду, а на бульварах и в салонах представители зарождавшегося среднего класса показывались во всей своей красе. Чтобы превратить Мадрид в столицу, достойную монархии, наконец были благоустроены окрестности Паласио-де-Орьенте, отстроен Оперный театр, реконструирована площадь Пуэрта-дель-Соль, выстроено здание Конгресса депутатов и проложен Канал Изабеллы II[309].

В любом случае ограничения урбанизации очевидны: пусть перестройка и планировалась, но для ее осуществления не хватало капиталов; не сложились и группы населения, достаточно состоятельные, чтобы платить за аренду жилья. Понадобится больше пятидесяти лет, чтобы преодолеть эти трудности. В том же 1860 г. была проведена перепись населения — был сделан своего рода рентгеновский снимок испанского общества во времена господства «умеренных». Согласно этому документу число фабричных рабочих достигло 154,2 тыс. человек, из которых около 54,5 тыс. — женщины, причем треть из них — жители Барселоны и близлежащих муниципалитетов. Любопытно, но очень показательно, что, по данным переписи, промышленных предпринимателей было больше, чем фабричных рабочих. Первых было 333 тыс. человек (как мужчин, так и женщин), что вместе с численностью ремесленников — около 665 тыс. человек — достигало около миллиона человек, занятых в промышленном производстве и являвшихся собственниками своих предприятий. Однако только 13 457 человек названы фабрикантами, что свидетельствует как о расслоении общества Старого порядка, так и о сохранении свойственной ему структуры; об этом же говорит и указанное в переписи значительное число слуг мужского и женского пола, которые составляли 11 % активного трудоспособного населения. Испанские города второй половины XIX в. были центрами ремесленного производства, ориентированного на локальный рынок, в редких случаях там имелись фабрики. В городах жили представители средних слоев, преобладали служащие, военные, а также огромное число слуг. Прислуге давали работу в обмен на жилье, пропитание и, возможно, деньги на личные расходы; редко в домах состоятельного среднего класса работало меньше полудюжины слуг.

Если число фабрично-заводских рабочих можно было исчислить десятками тысяч, то число сельскохозяйственных рабочих превышало 2,35 млн человек. Согласно переписи это самая крупная группа: на ее долю приходится 33 % всего трудоспособного населения, хотя если включить в нее мелких землевладельцев и арендаторов, также занятых земледелием, то получится, что в первичном секторе (сельском хозяйстве) было занято 70 % трудоспособного населения, и к началу XX в. эта цифра снизится только до 65 % (спад ускорится в основном в 1910-е гг.); эта часть населения производила 50 % валового внутреннего продукта. Конечно, его региональное распределение было неравномерным. В Севилье сельскохозяйственные рабочие, в своей массе неграмотные и недоедающие, составляли более 43 % активного населения. Пища андалусийских крестьян — это сало, оливковое масло и хлеб, который летом ели, добавляя его черствые куски в гаспачо[310], или горячим в виде поджаренных гренок — зимой. Иногда этот основной рацион дополняли бобовые, например нут, и всё. Другой острой проблемой была неграмотность: в результате дезамортизации многие муниципалитеты лишились доходов от общинного имущества и, не имея возможности заменить их государственным финансированием, были вынуждены закрывать школы. Состояние школьного образования в Андалусии ухудшалось на протяжении XIX в., и в 1860 г. от 70 до 90 % ее жителей оставались неграмотными. Если питание и образование были плохи, то и условия труда не лучше: андалусийский батрак работал около двухсот дней в году, от зари до зари, за ничтожные 3,5–4,5 реалов в день.

Ухудшились условия жизни мелких землевладельцев и мелких арендаторов различных категорий (например, pegujaleros и pelantrines в Андалусии). Когда начался процесс отмены сеньориальных порядков, крестьянские общины нередко объединялись против сеньоров для отстаивания своих прав на владение землей. Так были инициированы длительные судебные разбирательства и иски, чтобы обязать сеньоров предъявить подлинные свидетельства о собственности на землю, которые во многих случаях не существовали либо потому, что эти права были только судебными (т. е. не включали в себя землевладение)[311], либо потому, что в состав сеньориальных владений входили незаконно присвоенные коронные, пустошные или общинные земли. Однако судебные решения выносились в пользу сеньоров, а не крестьян. С другой стороны, в ходе дезамортизации постепенно складывался слой новых незнатных землевладельцев. В результате только крестьянство осталось без земли. Вплоть до первой половины XX в. облик испанского сельского хозяйства будет определяться существованием латифундий и почти 2,5 млн сельскохозяйственных рабочих.

Именно такая обстановка и породила различные формы крестьянского протеста, характерные для нового общества эпохи господства «умеренных», когда стало очевидно, что для крестьянства законный доступ к земельной собственности оказался закрыт. На протяжении всего столетия поденщики будут сжигать урожаи и захватывать земли. Именно обезземеливание крестьянства в процессе либеральной революции объясняет и другие маргинальные проявления общественного недовольства, такие как народный бандитизм и контрабанда. К тем же проявлениям коллективного разочарования в результатах многолетних судебных процессов о правах на землю следует отнести восстания в сельских районах Андалусии и участие крестьян в революционных движениях, в которых они выбирали самую радикальную сторону. Бунт 1857 г., начавшийся в Севилье, перекинувшийся на Эль-Арахаль и другие селения нижнего течения Гвадалквивира, и массовое восстание в Лохе три года спустя, когда Перес дель Аламо повел за собой настоящую крестьянскую армию, развивались одинаково: локальный мятеж, нападение на казармы гражданской гвардии, сожжение муниципальных архивов, схватка с силами порядка, направленными на подавление восстания, сопротивление и неизбежное поражение, за которыми следовали беспорядочные репрессии и продолжение так называемых «примитивных форм» социальной борьбы, таких как поджоги урожая. Этой истории суждено было повторяться.

Великодержавные настроения, оживившиеся благодаря военным демаршам за рубежом; внутренняя стабильность, достигнутая благодаря устойчивому правительству и прочному парламенту; урбанизация и развитие капитализма; консолидация нового классового общества — почему же такая ситуация не смогла продолжаться более четырех с половиной лет? О’Доннелл был вынужден уйти в отставку, потому что королева не удовлетворила его ходатайство о роспуске кортесов и назначении новых выборов, в то время как законный срок полномочий депутатов уже подходил к концу; она не пожелала подписать декрет, который позволил бы ему снова стать председателем правительства на основании парламентского большинства. Но после отставки О’Доннелла на посту главы правительства никто не смог продержаться дольше нескольких месяцев — Мирафлорес, Аррасола и Мон оказались однодневками, пока снова не потребовалось участия генерала и в сентябре 1864 г. к власти не вернулся Нарваэс, вооруженный десятилетним опытом правления.

Как и следовало ожидать, все это деморализовало прогрессистов, которые еще раз убедились в том, что прийти к власти невозможно без приглашения из королевского дворца. Однако дворец их не приглашал, поскольку королева подчинялась камарилье, члены которой, сторонники ультрамонтанской политики[312], выступавшие против признания нового короля Италии[313], не допускали прогрессистов к власти. И без слов было понятно, что прогрессисты не могли прийти к власти, потому что не могли победить на выборах, а чтобы победить на выборах, следовало предварительно получить приглашение сформировать правительство. Итак, признав «традиционные препятствия», прогрессисты решили выйти из игры и в результате сблизились с демократами и республиканцами, с самого начала находившимися вне системы. Перспектива восстания снова стала реальной; именно этот путь выберут демократы и прогрессисты, ведь период экономического подъема в Европе уже завершался, что повлияло и на Испанию: кредитные компании терпели банкротство, объем иностранных инвестиций падал, нарастал кризис в черной металлургии и текстильной промышленности, множились социальные протесты.

Публичные дебаты сотрясают некогда тихие университетские аудитории: все больше молодых людей, вдохновленных моральной философией Краузе[314] и идеями политической демократии, выступают с трибуны мадридского Атенея или с кафедр Центрального университета. Они не только критически относятся к системе, но и создают и развивают альтернативный дискурс. Они говорят об образовании, демократии, всеобщем избирательном праве — недаром Менендес Пелайо[315] назвал кафедру истории, возглавляемую Эмилио Кастеларом[316], клубом демократической пропаганды. Правительство под председательством Нарваэса, полномочия которого подходили к концу, перешло к политике запретов, что возбудило оппозицию. Кастелар со страниц своей газеты «Ла Демокрасия» («La Democracia») осуждает Изабеллу II за то, что она присвоила 25 % доходов от продажи части имущества Короны, предназначенных для сокращения бюджетного дефицита. Правительство требует отставки Кастелара, ректор университета не подчиняется; профессора и студенты не стоят в стороне: 9 и 10 апреля 1865 г. происходят важные события, вошедшие в историю университетских протестов как «ночь Св. Даниила», когда против студентов — участников уличных манифестаций были применены артиллерия и кавалерия; девять человек погибло, несколько ранено.

Ситуация накаляется. Прогрессисты встают на путь восстания: в январе 1866 г. генерал Прим поднимает мятеж в Вильярехо-де-Сальванес; в июне происходит восстание сержантов в казармах Сан-Хиль. Их выступление, задуманное как военный переворот, снова переросло в баррикадные бои, теперь уже под лозунгом: «Долой Бурбонов!». Оно было жестоко подавлено: в качестве мести за офицеров, погибших в схватке, последовал расстрел шестидесяти шести человек. В результате генерал О’Доннелл, в то время снова председатель правительства, окончательно утратил авторитет, и с тех пор любые попытки коалиции с прогрессистами были обречены на неудачу. 16 августа 1866 г., вскоре после июньских репрессий, в Остенде прогрессисты подписали пакт с теми лидерами Демократической партии, которые предпочли не высказываться о будущей форме правления. Грядущая революция должна была покончить с Изабеллой II, «несносной королевой»; необходимо было «уничтожить весь порядок высших сфер власти» и на основе всеобщего избирательного права созвать Учредительные кортесы, которые решат, желает ли нация быть республикой или монархией. Речь шла не о военном мятеже с целью заставить королеву сформировать правительство прогрессистов — то, что готовилось, было или должно было стать настоящей революцией.

О’Доннелл не пережил событий того лета; провалилась и его попытка восстановить распавшийся Либеральный союз посредством новых прогрессистских реформ. Он был вынужден уступить пост председателя правительства. Нарваэсу; жизненный путь обоих подходил к концу. Действительно, О’Доннелл умирает, и вскоре за ним последует сам Нарваэс: поколение «старых вояк» исчезает, а вместе с ними уходит в прошлое целая эпоха и рушится трон. Гонсалес Браво, сменивший Нарваэса в апреле, решил прибегнуть к масштабным репрессиям и разогнал лидеров Прогрессивной партии и Либерального союза, которые, разумеется, немедленно перешли к организации заговоров. 19 сентября 1868 г. город Кадис и его провинция, в полном вооружении, с флотом, стоящим в порту на якоре, торжественно заявляют о своем неподчинении правительству Мадрида. Генералы Серрано, Прим, Дульсе, Серрано Бедойя, Ноувилас, Примо де Ривера, Кабальеро де ла Роса и адмирал Топете подписали обращение к испанцам, призвав взяться за оружие ради спасения чести Испании[317]. Причины? Согласно тексту манифеста, это — «попрание основного закона, нарушения избирательного права, личная свобода, отданная на произвол властей, бесправие муниципалитетов, угнетенное образование, немая пресса, позорная раздача титулов Кастилии направо и налево, неизвестно откуда взявшиеся новые состояния, бесчестье и порок, выставленные на продажу по высокой цене». Таковы были преступления; цели же заключались в следующем: абстрактные — «жить свободно и с честью»; конкретные — временное правительство, в котором представлены все жизнеспособные силы страны; всеобщее избирательное право, которое станет «основой социального и политического возрождения». Военное восстание началось в Кадисе, распространилось по Андалусии, Мурсии, Валенсии, Каталонии и обрело в Барселоне выраженное социальное содержание. На мосту Алколеа генерал Серрано подчиняет себе армию, посланную против него из Мадрида, и достигает соглашения с ее командующим маркизом Новаличесом о том, что национальная воля будет решать вопрос о будущем государства. Вновь договор между генералами определит судьбу государства, поскольку не кто иной, как герцог ла Торре[318], доставит национальное волеизъявление в Мадрид. Королева по стопам своих августейших предшественников[319] отправляется за границу.

Можно, пожалуй, сказать, что в отличие от периода либеральной революции и реакции абсолютизма к концу эпохи господства «умеренных» (для удобства ее обычно отождествляют со временем самостоятельного правления Изабеллы II) государство, администрация, общество и даже экономика существовали на новых основаниях; что на смену абсолютизму и Старому порядку пришли доктринерский либерализм и капиталистическое общество. Однако за концепциями скрывается не столь ясная действительность. Корона превратилась в непредсказуемую силу и произвольно, часто без всякой очевидной причины вмешивалась в политический процесс. Государственная власть стала монополией политико-экономической олигархии, сформировавшейся на фоне дезамортизации, спекуляций и финансового ажиотажа; подавляющее большинство населения — неимущий и неграмотный сельский пролетариат — исключалось из участия в политическом процессе. Партии представляют собой объединения, основанные на родственных и дружеских отношениях или на временных политических интересах, которые способны стабилизировать систему только в случае, если их лидером является генерал. Даже для участников политической системы насилие, вооруженное восстание или мятеж остаются единственным действенным средством, чтобы сломить волю королевы или преодолеть ее прихоти и прийти к власти. При этом сама революция остается типичной для Старого порядка — это вооружение народа и уличные столкновения. Она такова не из-за избытка либерализма, и направлена она не против либерального государства — эта революция происходит в государстве и обществе с ощутимыми следами Старого порядка. На баррикадах рискуют жизнью ремесленники, владельцы магазинов, чиновники, рабочие; крестьяне восстают, когда до них доходят отголоски революции или когда наступают голодные времена. Хосе Мария Ховер[320] справедливо определил власть «умеренных» как политический режим, при котором «олигархия стремится сохранить формы политического представительства, пожертвовав последствиями его применения даже в условиях ограниченного избирательного права, что находится в полном соответствии с их теоретическими воззрениями». «Умеренные» стремились покончить с революцией, чтобы построить государство, а после двадцати пяти лет правления неожиданно осознали, что революция все еще жива, а государство вот-вот погибнет.

В среде прогрессистов начались дискуссии по фундаментальному вопросу: поддерживать Изабеллу II или нет. Большинство высказалось за то, чтобы немедленно отказаться от поддержки королевы, а поскольку генералов, готовых совершить революцию, было достаточно, решили придерживаться разработанной стратегии — сблизиться с демократами, чтобы расширить социальную базу революционного движения. Те демократы, которые не отказывались от перспективы достижения демократии в рамках монархической конституции (Мануэль Бесерра, Кристино Мартос или Сехисмундо Морет), присоединились к заговору, но добавили к планам государственного переворота свое требование: в случае победы революции следовало созвать на основе всеобщего избирательного права Учредительные кортесы, которые должны были решить вопрос о том, будет ли новый режим республиканским или монархическим. Подобное поведение оказалось не по вкусу большинству лидеров демократов, которые считали свои республиканские принципы несовместимыми с союзом с прогрессистами, считая его проявлением оппортунизма. Как бы то ни было, военный мятеж шел полным ходом, генерал-капитаны его поддерживали, приверженцы королевы были разгромлены, и демократы-республиканцы не сидели сложа руки: опираясь на своих сторонников, они создавали хунты, принимали участие в боях, совместно с прогрессистами составляли декларации демократического содержания.

Революция началась так, как ей и положено было начинаться: люди на улице, волнения, сцены братания, формирование народной милиции («добровольцев свободы»). На этот раз к моменту появления мятежников сопротивление властей уже подавили. Кровопролитных боев, как в 1830-х гг. или 1850-х гг., не было: свержение трона праздновали под смех и аплодисменты. За праздником последовало, с одной стороны, формирование революционных хунт, а с другой — создание Временного правительства. Севильская хунта, а за ней и все остальные публиковали манифесты, провозглашавшие все гражданские свободы: печати, собраний, ассоциаций, образования, культов, предпринимательства, торговли; требовали отмены таможенных пошлин, косвенных налогов, рекрутского набора, смертной казни; отстаивали народный суверенитет и его реализацию в форме всеобщего избирательного права для мужчин; выражали стремление к децентрализации управления и автономии муниципалитетов, надежды на учреждение суда присяжных. Уже 5 октября действовала избранная жителями Мадрида Верховная революционная хунта, а три дня спустя она опубликовала декларацию гражданских прав, в которой, однако, о форме правления ничего определенного не говорилось.

3 октября Мадридская революционная хунта, объявив, что «славная революция счастливо свершилась», поручила Франсиско Серрано формирование Временного правительства, единственной целью которого должен был стать созыв Учредительных кортесов. Серрано, который и без поручения хунты сформировал бы правительство, ждал прибытия в Мадрид генерала Прима. Никто не удивлялся тому, что Серрано возглавил правительство, Прим стал военным министром, а морское ведомство возглавил адмирал Топете, ведь революция свершилась именно благодаря им. Остальные посты достались коалиции прогрессистов и Либерального союза (унионистов), демократы же оказались не у дел: они рассчитывали на два министерских портфеля и отказались от одного. Сагаста[321], прогрессист, член конституционной фракции, стал министром внутренних дел и должен был заниматься организацией выборов; Руис Соррилья, из радикальной фракции, получил пост министра развития; еще один прогрессист, убежденный сторонник свободной торговли, Лауреано Фигерола, возглавил Министерство финансов; члены Либерального союза Альварес де Лоренсана, Ромеро Ортис и Лопес де Айала получили министерства соответственно иностранных дел, юстиции и колоний. Таков был состав правительства, которое должно было руководить переходом от одного, знакомого, монархического режима к другому, пока еще неизвестному, ведь никто не сомневался в том, что форма правления была и останется монархией.

Отсутствие демократов в составе правительства не означало отказа от их принципов. Произошло обратное: тогда же в октябре правительство распустило революционные хунты, однако приняло их программу. Были немедленно декретированы свобода печати, собраний и ассоциаций; отмена налога на потребительские товары (точнее говоря, замена его на новый вид налога на физических лиц); роспуск монастырей, коллегий, религиозных конгрегаций и других религиозных организаций, основанных начиная с июля 1837 г., с последующей национализацией их имущества, зданий и доходов; провозглашена свобода и общедоступность образования всех уровней, от начального до университетского, восстановлена свобода выбора методов преподавания и учебных пособий. Наконец, были объявлены муниципальные выборы, за которыми следовали выборы в Учредительные кортесы на основе всеобщего избирательного права, пусть и с сохранением возрастного ценза в 25 лет.

Утверждая, что революция соединяет традиции и новаторство, правительство уравновесило введение всеобщего избирательного права утверждением монархической формы правления в качестве символа национального суверенитета и воплощения гражданских прав. Это была монархия, в которой источником власти объявлялись права народа, закрепленные во всеобщем избирательном праве; божественное право королей и верховенство династического права над правом нации отменялись; это была народная монархия, опирающаяся на демократические институты. На дебатах и митингах, прошедших в Мадриде в октябре и ноябре 1868 г., внутреннее размежевание среди демократов, обозначившееся в начале революции, стало очевидным: с одной стороны находились те, кто был готов к сотрудничеству ради установления демократической монархии; с другой — те, кто считал республику единственно возможной формой демократии. Первые (их прозвали «кимврами»[322]) ранее вели переговоры с прогрессистами в Остенде и теперь объединились с ними под руководством Риверо, Бесерры, Мартоса и Морета. Вторые решили создать новую партию, Демократическую партию республиканцев-федералистов (Demócrata Republicana Federal); уже в ее названии содержались три элемента, отсутствовавшие в существовавшей политической системе, которая была либеральной, монархической и унитарной.

Временное правительство принялось за осуществление своей программы и назначило выборы в Учредительные кортесы на январь 1869 г. Тем временем в разных городах и селениях, от Кадиса и Малаги до Таррагоны и Барселоны, происходили демонстрации, забастовки, вооруженные столкновения, в которых целью революции провозглашалась республика, причем республика федеративная. Они были жестоко подавлены, жертвы исчислялись сотнями. Республиканские настроения, которые в 1830-е гг. появились в умах политического меньшинства, распространились в средиземноморских областях страны. Сейчас они слились с ожиданиями уже не столько изменений конституции и даже не реформы государства, а с преобразованием самого общества. Федеративная республика, или просто Федерация (la Federal), — для ремесленников, крестьян, батраков в этом понятии заключались все давние надежды на свободу, равенство, повышение заработной платы, справедливое распределение земли, автономию. Республика, особенно федеративная, сулила перемены в жизни, избавление от унижений и нищеты — достояния большей части населения, — надежду на демократию, пусть и основанную на утопическом равенстве. В отличие от тех, кто руководил революцией, для тех, кто вершил ее на местах, отказ от федеративной республики был равнозначен отказу от самой революции.

После объявления выборов в кортесы борьба за выдвижение кандидатов развернулась в печати и на митингах. Все, от карлистов до республиканцев, были намерены испытать судьбу на избирательных участках, хотя от возможности восстания в случае неблагоприятного исхода событий не отказывался никто. Всеобщее избирательное право применялось на практике впервые, и электорат увеличился до почти 4 млн человек. Все это стало настоящим испытанием для министра внутренних дел, задача которого (как и при прежнем режиме) заключалась в том, чтобы обеспечить большинство голосов действующему правительству. Сагаста был политиком опытным и добился для правящей коалиции убедительной победы. В Испании, в условиях сохранившейся зависимости, низкой политической культуры и организации крестьянства, где преобладали сельские избирательные округа, а губернаторам следовало содействовать правительству, опираясь на сложившиеся политические клиентелы, умение манипулировать «моральным влиянием» было хорошо развито, и поэтому не стоило опасаться непредвиденных результатов всеобщего голосования. Этот урок Сагаста усвоит на всю оставшуюся политическую жизнь. Сейчас он обеспечил правительству парламентское большинство в 236 мест, оставив республиканцам, которые победили в некоторых городах Андалусии, Валенсии и Каталонии, значимое меньшинство в 85 мандатов, карлистам — 20, а «умеренным» — около дюжины мест.

Депутатский корпус под председательством демократа Риверо приступил к созданию нового текста конституции на основе принципов, утвержденных коалицией унионистов, прогрессистов и демократов. В марте была сформирована Конституционная комиссия, в ее состав вошли по пять представителей от каждой партии. Комиссия работала быстро, и уже в конце мая жаркие дебаты о вечно спорных и вечно актуальных проблемах религии, монархии, избирательного права завершились. 5 июня вступила в силу новая конституция Испанской монархии. Уже первые главы свидетельствовали о ее новизне: исключительное право создания и санкционирования конституции принадлежало испанской нации, а от ее имени — кортесам. Никогда и ни при каких обстоятельствах король не имел и не мог обладать правом вмешательства в процесс законотворчества: суверенитет принадлежал исключительно нации, и все другие виды власти исходили от нее, законодательная власть принадлежала исключительно кортесам.

Положения конституционного текста свидетельствовали о разрыве с правовой традицией. В первом разделе речь шла об испанцах и их правах, и не о том, что конституция являлась гарантией гражданских свобод, а о том, что сама конституционная норма представляла собой «развитие обширных и определенных прав личности, неизменных условий, которые составляют суть гражданства». Знаменательно, что Конституционная комиссия сочла необходимым развивать эти права, поскольку сентябрьская революция в отличие от всех предыдущих имела социальный характер, который, правда, был пока еще неопределенным, но для содержания конституции решающим. Вероятно, сущность конституции заключалась именно в формировании гражданства, в создании нации граждан, а не нации-класса, как то было в эпоху господства «умеренных». Очевидно, руководствуясь этой целью, учредители сформулировали все без исключения права испанцев: свободно выражать свои мысли и мнения, участвовать в мирных собраниях, объединяться в ассоциации для удовлетворения присущих человеку потребностей и голосовать. Пусть католическая религия не объявлялась государственной, нация все же обязывалась «поддерживать ее культ и служителей», однако появилось право отправлять публично или частным образом любой религиозный культ помимо католического. Той же самой цели подчинялось и разделение властей, о котором говорилось в следующих разделах конституции: законодательная власть вверялась кортесам, судебная — судам, исполнительная — королю, который осуществлял ее посредством министров.

Новая конституция оставила открытым еще один важный вопрос: не было ясно, кто займет трон, причем королевское происхождение кандидату на корону не требовалось. В ожидании выборов короля и его прибытия генерал Серрано в собрании кортесов отказался от обязанностей главы исполнительной власти и был назначен регентом. Председателем правительства стал генерал Прим, на тот момент самый влиятельный политический лидер. Прим попытался усилить коалицию монархистов и демократов, включив демократов в правительство и сократив участие в нем унионистов. Пока коалиция, в которую входили представители различных политических групп под руководством таких лидеров, как Сагаста, Руис Соррилья, Монтеро Риос, Фигерола и Бесерра, была устойчивой, существовала возможность сплотить новый режим перед лицом опасности со стороны групп, отстраненных от власти и не имевших возможности добиться ее законными способами.

Действительно, у правящей коалиции не было недостатка в соперниках, готовых взять в руки оружие. Карлисты, по словам Фернандеса Альмагро[323], давно намеревались выйти на поле боя, но на левом фланге тоже было не все спокойно: с 1870 г. подъем рабочего движения способствовал усилению республиканских настроений. Слева (или в какой-то иной стороне) от Демократической партии республиканцев-федералистов образовалась Региональная федерация Испании, отделение Международного товарищества рабочих[324]. Один из его первых историков охарактеризовал программу Федерации так: в религии — атеизм, в политике — анархия, в экономике — коллективизм. Программы федералистов и интернационалистов привлекали городских и сельскохозяйственных рабочих и активно распространялись в их среде, что не могло не вызывать сильного беспокойства у лидеров «Славной революции»[325].

Итак, чтобы осуществлять власть в таких условиях, необходимо было показать, что она не является временной. Как и в 1854 г., были приняты законы, на которых основано функционирование государства — Закон о выборах, Законы об устройстве местной власти, о судебной власти, редакция нового Уголовного кодекса. Профессора, изгнанные из университетов при последнем правительстве «умеренных», вернулись в аудитории. Была восстановлена свобода образования на всех уровнях, что сразу привело к обновлению культурной жизни. В Испании стали развиваться естественные науки и течения общественной мысли, которые определяли идейную атмосферу в Европе, — позитивизм и эволюционизм. В области финансов Фигерола осуществил свою программу свободной торговли, снизив таможенные пошлины, что способствовало притоку иностранных инвестиций в горнодобывающую промышленность. Произошла своеобразная дезамортизация недр, которую некоторые сравнивали с предшествующими подобными операциями на основании сходства цели — санации бюджета. Она привела к развитию горнодобывающих предприятий в Гранаде, Альмерии, Риотинто, Тарсисе, Альмадене, Астурии и Бискайе и вызвала впечатляющий рост добычи и экспорта свинца, ртути, угля, меднопиритных и железных руд. Фигерола предоставил Банку Испании эмиссионную монополию и ввел песету в качестве национальной валюты. Начал действовать Институт географии и кадастра, который должен был положить конец бедственному состоянию государственной статистики. «Славная революция» высвободила творческую энергию и стимулировала осуществление проектов, направленных на модернизацию государственного управления, либерализацию экономики и демократизацию социальной и культурной жизни.

Однако самыми насущными задачами были поиски короля и укрепление партийной системы, что гарантировало бы развитие политического процесса в рамках конституции. Выполнение первой из них предполагало, по словам Прима, исключение Бурбонов из числа претендентов «навсегда, навсегда, навсегда» и вынудило его, председателя Совета министров, обращаться к европейским королевским дворам в поиске возможных кандидатов, а найти их было непросто, учитывая растущую напряженность в отношениях между Францией и Пруссией. После нескольких попыток выбор остановили на представителе Савойского королевского дома: испанские политические лидеры решили, что недовольство папы будет иметь менее серьезные последствия, нежели осложнение отношений с Францией[326]. Амадей, герцог Аоста, сын Виктора Эммануила II, был избран для руководства судьбой демократической монархии, установленной в Испании. Его репутация внушала доверие: по взглядам — приемлемый либерал; католик, но не клерикал, о чем свидетельствовало поведение его семьи по отношению к папе. Итальянец, он не вызывал возражений ни со стороны Наполеона III, который ранее наложил вето на кандидатуру одного из Гогенцоллернов, ни со стороны англичан, которые неодобрительно отнеслись к планам приглашения из Португалии представителя Кобургской династии[327].

Нельзя сказать, что результаты голосования в пользу кандидатуры Амадея были впечатляющими — за него выступил 191 депутат кортесов из 311, — но все же он мог рассчитывать на поддержку партии, дисциплинированной исключительно благодаря руководству Прима. По воле злого рока накануне прибытия нового короля Прима убил неизвестный, руку которого, по мнению многих, направила колониальная партия[328]. Даже с Примом во главе коалиция едва ли сохранила бы единство, а его смерть сразу же вызвала серьезное соперничество фракций, что в конце концов обессилило правительственный блок. Новые выборы были назначены на март 1872 г. Опытный Сагаста вновь сумел обеспечить большинство мест членам Либерального союза (унионистам), прогрессистам и демократам, несмотря на противодействие коалиции, состоявшей из республиканцев, радикалов, карлистов и «умеренных». Однако возникла другая проблема: несмотря на большинство, Сагаста был вынужден подать в отставку из-за предвыборного скандала: для обеспечения нужных результатов он перевел 2 млн реалов бюджетных средств со счета Министерства колоний на счет Министерства внутренних дел, ведь стоимость выборов росла вследствие изменения избирательного права — оно было не только всеобщим, но и коррумпированным.

Итак, под давлением левого крыла своей партии Сагаста был вынужден уйти, но те, кто его изгнал, тоже не смогли управлять государством. Прогрессисты раскололись на конституционалистов и радикалов, и лидер радикалов Руис Соррилья попытался взять власть в свои руки, но вскоре ему пришлось назначить новые выборы, уже на август. Характер и моральные принципы председателя правительства, несомненно, сыграли свою роль в том, что его партия добилась парламентского большинства в 274 мандата относительно честным путем: выборы были настолько «чистыми», насколько возможно. На самом деле предыдущее большинство, ставшее теперь Конституционной партией, отказалось от участия в избирательной кампании, и, таким образом, в ходе выборов не было настоящего соперничества. Все признанные лидеры прогрессистов в кортесы не попали, поэтому победа радикалов не выглядела столь значительной; вместе с ними в парламент прошли 79 республиканцев и 11 представителей консервативных партий. Как бы то ни было, кортесы оказались во власти радикалов и республиканцев. Произойти могло все, что угодно.

А произошло вот что: Амадей I вышел из игры. Король не только не мог рассчитывать на поддержку правительства — социальная изоляция монарха достигла такой степени, что его положение стало невыносимым. В кортесах, где не было конституционалистов, его никто не поддерживал. Аристократия объявила ему бойкот. Иезуит Колома, автор романа «Никчемные люди» («Pequeneces»), хорошо знакомый с нравами «сеньор из высшего общества», видел, как благородные дамы «выставляли напоказ свою испанскость и нагло фрондировали»[329], сознательно игнорируя короля и королеву, и так поступал весь Мадрид. Амадей I и Мария Виктория «жили, словно загнанные, в Паласио-де-Орьенте в окружении интендантов и богатых лавочников». Не найдя поддержки среди революционных партий, Амадей I в конце концов избавился от всего этого цирка: он вернулся в свою Италию, убедившись в том, что управлять испанцами невозможно.

В сложившихся условиях управлять страной было и в самом деле невозможно. Оппозиция, и не только политическая, ширилась: в ее составе были дворяне, Церковь, предприниматели, вновь восставшие карлисты, республиканцы, число которых увеличилось благодаря активной пропаганде федерализма, рабочее движение бакунистской ориентации, охватившее города и села от Андалусии до Каталонии. В колониях с октября 1868 г., после «Клича из Яры»[330], кубинские повстанцы вели войну не на жизнь, а на смерть. Правительство окружали противники: они находились и справа, и слева, в Испании и в колониях; в их числе были и дворяне, и батраки. Но ни одна из оппозиционных групп не могла, опираясь только на свои силы, свергнуть режим или по крайней мере спровоцировать острый правительственный кризис. Проблема заключалась в том, что сама правительственная коалиция пребывала в постоянном кризисе и была готова расколоться на множество правых и левых групп, каждая из которых искала союзников.

Так поступали Сагаста и конституционалисты, когда сближались с унионистами, так вели себя Руис Соррилья и радикалы, когда сближались с республиканцами. Сагаста сошел со сцены первым, его место занял Руис Соррилья и рядом с ним — республиканцы. Именно они доминировали в кортесах во время отречения Амадея I от престола. Именно они на следующий день, 11 февраля 1873 г., учредили Национальное собрание, что фактически ликвидировало Конституцию 1869 г., и провозгласили Республику. Она была установлена неожиданно, без всякого политического и социального движения, решением Собрания, в котором республиканцы составляли меньшинство, а радикалы-монархисты фактически не знали, что делать. И они заключили с республиканцами соглашение о формировании правительства под председательством федералиста Фигераса, в которое вошли три республиканских лидера — федералист Франсиско Пи-и-Маргаль, в качестве министра внутренних дел; унитарии Николас Сальмерон и Эмилио Кастелар, получившие соответственно министерства юстиции и иностранных дел, а остальные портфели оставили себе. Такова была расстановка сил на переходный период от монархии к республике; по мере развития событий радикалы сдавали свои позиции, а республиканцы наступали. Фактически только они были в состоянии ослабить движение революционных хунт и подавить очаги восстаний на местах, в которых иногда участвовали члены I Интернационала, пытавшиеся провозгласить в Барселоне государство Каталонию в рамках Федеративной Испанской Республики. Однако проблемы были связаны не только с движением левых: на фоне активизации федералистов и рабочих набирало силу восстание карлистов, особенно после возвращения в Испанию так называемого Карла VII[331], взятия правительственными войсками Эстельи и длительной осады Бильбао. Пусть карлистам не хватало сил, чтобы овладеть столичными центрами, они все же оказались в состоянии контролировать обширные сельские районы и изматывать направленные против них правительственные войска.

Поскольку другие политические партии вели себя пассивно, а радикалы предпочли самоустраниться и перейти к заговорщической тактике, республиканцы решили сделать следующий шаг по революционному пути и созвать Учредительные кортесы. Провозглашенной в феврале Республике нужна была легитимность, т. е. конституция. На выборах победили республиканцы, потому что только они в них и участвовали. Теперь они могли делать все, что пожелают (во всяком случае, они так считали), а поскольку главой исполнительной власти стал федералист Пи-и-Маргаль, то согласно будущей конституции, Республика должна была стать федеративной. После открытия Учредительных кортесов Конституционная комиссия спешно создала проект, который, как полагали его авторы, отвечал трем требованиям: сохранить свободу и демократию, завоеванные во время революции; определить территориальное устройство на основе твердого федерального принципа; разделить власти так, чтобы их функции никогда не смешивались.

Конституционный проект ратифицировал раздел I Конституции 1869 г., добавив только одно новшество: впервые была введена полная свобода культов, Церковь отделена от государства, а государственная поддержка любой религии запрещена. Но самым оригинальным было территориальное устройство. Согласно конституции испанская нация состояла из следующих государств (estados) — Верхняя Андалусия, Нижняя Андалусия, Арагон, Астурия, Балеарские острова, Канарские острова, Старая Кастилия, Новая Кастилия, Каталония, Куба, Эстремадура, Галисия, Мурсия, Наварра, Пуэрто-Рико, Валенсия и Баскские области (Regiones Bascongadas). Каждое из государств обладало своей политической конституцией, правительством, законодательными собраниями, которые формировались на основе всеобщего избирательного права. На следующем уровне территориального устройства конституция предусматривала не провинции, а муниципии, в которых путем всеобщего голосования избирались правительства или алькальды, городские советы и судьи. В республике, и именно потому, что это была республика, разделение властей обеспечивалось лучше, чем в предшествующих, монархических конституциях. Президент стал носителем новой, так называемой связующей, власти, которая должна была осуществлять связь между другими ветвями власти.

Работа над проектом конституции завершилась в июле, его обсуждение началось в августе, однако конституцию так и не утвердили. Правительство Пи-и-Маргаля вынуждено было противостоять кантональному восстанию[332], организаторы которого стремились установить федеративную республику «снизу», не дожидаясь учреждения ее «сверху». Подъем, который переживало общественное движение с сентября 1869 г. и особенно после провозглашения Республики, не был связан с действиями какой-либо дисциплинированной и сознательной организации, обладавшей ясными целями и разработанной стратегией. С момента прихода к власти сами республиканцы, депутаты Учредительных кортесов, переживали внутренний раскол: «непримиримые» (intransigentes) упрекали «благонамеренных» (betóvolos) в избытке легализма, в предательстве дела революции и в конце концов 1 июля вышли из состава кортесов. Как обычно, подобный демарш ознаменовал переход к революционным методам утверждения федеративной республики. Так возникло кантональное движение, охватившее Валенсию, Мурсию и Андалусию. Именно это движение республиканское правительство (которое возглавил сначала Николас Сальмерон, а после его отказа подписать смертные приговоры повстанцам — Эмилио Кастелар) вынуждено было подавлять с помощью армии под командованием генералов Арсенио Мартинеса Кампоса, Мануэля Павии и Хосе Лопеса Домингеса. В январе 1874 г. последним из кантонов капитулировала Картахена, где нашли убежище «непримиримые».

Кастелар, глава исполнительной власти (так в Республике называлось правительство), попытался овладеть ситуацией и навести порядок. Однако сподвижники не оценили его усилий и собрались вынести правительству вотум недоверия. Военные, обладавшие опытом подавления республиканского движения, перешли в наступление, и 3 января 1874 г. генерал-капитан Новой Кастилии Мануэль Павия разогнал Конгресс депутатов. Так как республиканской конституции не было, то не было и необходимости ее отменять. Таким образом, генерал Павия одним ударом положил конец федеративной республике, освободив место радикалам, а те вручили исполнительную власть генералу Серрано — тому самому, кто возглавил правительство сразу после триумфа сентябрьской революции. Серрано тут же заявил о намерении «обеспечить порядок и неприкосновенность основ испанского общества, которые подрывная пропаганда и безумные теории пытались расшатать», и о решимости положить конец мятежам и «преследовать везде и повсюду, даже в самых отдаленных и потайных укрытиях, нарушителей общественного спокойствия — всех тех, кто подобно I Интернационалу покушается на собственность, семью и другие социальные основы».

Именно таким образом генерал Серрано, с сентября опиравшийся на правительство с Сагастой во главе, намеревался установить Республику порядка. В результате открылись перспективы для заговора в пользу инфанта Альфонсо. В августе 1873 г. Изабелла II доверила его организацию и руководство Кановасу дель Кастильо, поручив ему от своего имени и от имени «своего возлюбленного сына справедливое дело, триумф которого следует обеспечить всеми возможными способами и средствами». В великосветских салонах — Фернандес Альмагро называет дома Альба, Торресилья, Эредиа-Спинола, Молинс, Торнерос, Мирафлорес — все только и говорили о возвращении Бурбонов, а британский посол даже назвал этот заговор «дамской революцией» (ladies’ revolution)[333]. Да, может быть, революция была дамской, но не без участия генералов и политиков, которых поддерживали банкиры, предприниматели, в том числе колониальные; к заговору присоединились «эскадроны» добровольцев, готовые к выступлению, как во времена Фердинанда VII.

Первого декабря 1874 г. в военной академии в Сандхерсте семнадцатилетний Альфонсо де Бурбон опубликовал манифест, заявив о себе как о «настоящем испанце и, подобно всем своим предкам, добром католике, и, в духе времени, истинном либерале». Как испанец, католик и либерал, он выражал уверенность в том, что его поддерживают все испанцы доброй воли, независимо от своих политических взглядов, и призывал к согласию, законности и политической свободе, которые может обеспечить только наследственная, конституционная и представительная монархия, воплощением которой являлся именно он. Таков был проект, который Кановас стремился сделать достоянием широкого общественного мнения, с опорой на заговор гражданских и военных деятелей. Тем не менее еще до окончания месяца нетерпеливый генерал Мартинес Кампос и его товарищи подняли военный мятеж в Сагунто. Как и в 1814 г., мятежники не встретили никакого сопротивления — политический режим был настолько неустойчив, что нужна была только капля решимости, чтобы положить ему конец. Серрано снова уступил командование, только на этот раз для того, чтобы отправиться за границу[334]. Генерал-капитан Новой Кастилии Примо де Ривера встал под начало Кановаса. Все свершилось без малейшего сопротивления, без борьбы и кровопролития. Заговорщики имели все основания поздравлять друг друга с победой, несмотря на то что согласно плану монархию следовало восстановить путем голосования в кортесах. Но это уже никого не волновало. В январе 1875 г. вопрос заключался в том, станут ли эти события всего лишь очередным заговором или организаторы реставрации смогут наконец консолидировать государство.

Осуществился второй вариант, и именно потому, что на этот раз заговор возглавил не военный, а гражданский лидер. И не какой-нибудь лидер, а политик, сведущий в истории и обладавший политическим опытом — достаточным, чтобы не совершать поспешных движений, чтобы дать ситуации созреть и избавиться от препятствий на своем пути. Этим политиком был 46-летний Антонио Кановас дель Кастильо. В 26 лет он опубликовал книгу «История упадка Испании» и поступил на службу к генералу О’Доннеллу, для которого в 1854 г. написал Мансанаресский манифест. Он жил очень насыщенной жизнью, совмещая занятия политикой с исследованиями и размышлениями о прошлом Испании. Он продолжил свои исторические штудии и вступил в Либеральный союз; в 1864 г. вошел в правительство Мона, которое в 1865 г. возглавил О’Доннелл. Кановас, убежденный противник демократии, не пожелал иметь ничего общего с революцией, свергнувшей Изабеллу II, хотя и был избран в кортесы и руководил там небольшой группой депутатов — наследников «умеренных» и Либерального союза.

Благодаря сочетанию знаний и политического опыта Кановас прекрасно понимал современную ему историю, полную неудачных попыток создать в Испании прочную государственность. Он был не понаслышке знаком с практикой государственного управления, знал систему партий, сознавал ту роль, которую Корона и военные играли в политике со времен Войны за независимость и в период гражданских войн. Когда политический курс обрел демократическое направление, Кановас отошел от парламентской деятельности и занялся, по его собственным словам, «подготовкой общественного мнения»: он стал президентом Мадридского Атенея, делал доклады, писал для периодических изданий, расширял круг своих связей. Он рассчитывал, что Альфонсо по возвращении в Испанию будет ожидать подготовленное общественное мнение, т. е. среди представителей политической и военной элиты распространится убеждение, что реставрация монархии является единственно возможным решением для государства, раздираемого на части республиканцами, карлистами и кубинскими повстанцами. Речь шла не об уничтожении всех результатов политического движения, а о том, чтобы развить его, придерживаясь золотой середины. Следовало избегать вытеснения политических конкурентов, которым занимались «умеренные»; исправить демократические эксцессы прогрессистов; вооруженным путем подавить выступления реакционеров; одним ударом покончить с гражданской войной и гарантировать функционирование политической системы, включив в нее всех тех, кто согласится с основополагающим политическим принципом: суверенитет принадлежит кортесам совместно с королем.

Вот такой проект восторжествовал на развалинах деморализованной Республики. Оттеснив конституционалистов на второй план, Кановас обрел всю полноту власти и продолжил сокращать конституционные гарантии. Он ясно осознавал, что все уступки, на которые ему придется пойти в будущем, будут зависеть от его нынешнего поведения. Первый шаг был сделан в сторону партии «умеренных»; Кановас попробовал удовлетворить их, предложив решение самых актуальных для них проблем — восстановление порядка и возвращение Церкви ее прав, утраченных во время «демократического шестилетия» (1868–1874). Во-первых, следовало как можно быстрее победить карлистов и покончить с гражданской войной; объявить вне закона партии и организации, которые не вписывались в новую систему, — республиканцев и членов I Интернационала; ввести строжайшую цензуру периодических изданий и все возможные ограничения на свободу слова. Во-вторых, нужно было поддержать борьбу клерикалов против свободы преподавания и восстановить монополию Церкви на начальное образование.

Вопросами университетского образования занялся министр развития Мануэль Оровио. Он декретировал, что преподавание не должно противоречить учению Церкви, и ликвидировал академическую свободу. Это решение повлекло за собой длительные и важные последствия для развития испанской культуры. Профессора, не подчинившиеся декрету, и среди них Франсиско Хинер де лос Риос, Николас Сальмерон и Гумерсиндо де Аскарате, ушли из университетов и создали Институт свободного образования[335]. Сначала это было малозначимое начинание, но со временем Институт превратится в один из центров развития культуры, альтернативной официальному католицизму, и, по словам Висенте Качо Виу[336], формирования коллективной научной морали.

Завершением войны и поддержанием общественного порядка занялась армия. Военные, за немногими исключениями, отказались от управления государством. Было бы преувеличением говорить на этом основании о победе гражданских политиков, ведь военные сохранили за собой контроль над общественным порядком, и так будет продолжаться в течение всего периода Реставрации. На самом деле армия приобрела полицейские функции: в ее прямом подчинении находилась Гражданская гвардия, да и сами военные части вмешивались в социальные конфликты, подавляли забастовки, охраняли штрейкбрехеров и иногда насильно вынуждали рабочих принимать условия хозяев.

Обеспечив на новых основах союз между королевской властью и Церковью и предоставив военным автономное поле деятельности, Кановас, который сам клерикалом не был и от военных был далек, привлек таким образом к сотрудничеству с новым политическим режимом два главных института, которые в прошлом представляли собой источники конфликта и нестабильности. Поскольку Церковь находилась в хороших отношениях с реставрированной монархией, то карлистам в случае вооруженного восстания не приходилось рассчитывать на поддержку духовенства. И все же правительство консерваторов обрушило на армию карлистов всю свою военную мощь и в течение года подавило их сопротивление. В феврале 1876 г. Примо де Ривера взял Эстелью, а Мартинес Кампос после наступления в долине Бастан положил конец второй гражданской войне[337]: на этот раз никаких объятий в Вергаре не последовало. Кановас почти сразу отменил фуэро баскских провинций, но очень скоро компенсировал эту меру введением новой системы отношений с ними — системы экономических соглашений[338]. Тот самый Мартинес Кампос, который не только покончил с карлистской войной, но и приобрел дипломатические навыки во время «демократического шестилетия», завершит войну на Кубе, заключив в феврале 1878 г. мир с повстанцами в Санхоне, — это было соединение военного триумфа с политическими уступками, на время умиротворившее остров.

Кановас не отказывался от полноты власти и не собирался заключать соглашение с партиями, или, лучше сказать, с остатками партий «демократического шестилетия». Он решил созвать кортесы с целью создания новой конституции. Подготовка выборов шла в полном соответствии с традициями эпохи «умеренных»: велись переговоры с Конституционной партией, чтобы обеспечить ее членам количество мандатов, необходимое для участия в новой политической системе; Ромеро Робледо[339] занимался поисками нужных кандидатов. Было только одно новшество: теперь с оппозицией согласовывали имена кандидатов, которых следовало избрать в каждом округе: «расписать по клеточкам» — так стали называть эту операцию. Разумеется, суть схемы сводилась к тому, чтобы обеспечить партии-лидеру парламентское большинство и тем самым право на власть; но было не менее важно обеспечить разумную компенсацию оппозиции, чтобы не дать ей повода выйти из игры.

Все произошло так, как и планировалось. Теперь Кановас мог заняться разработкой новой конституции, не делая уступок левым. Согласно либеральной традиции суверенитет снова принадлежал королю и кортесам совместно; личность короля вновь считалась и неприкосновенной, и священной. Католической, апостольской, римской религии возвращался статус государственной, при этом иные религиозные взгляды и культ не подлежали преследованию, однако их обнародование и публичное отправление воспрещались. Сенаторами, как и раньше, становились в силу личного права или по назначению короля, пожизненно, хотя половина состава Сената отныне избиралась из представителей высших государственных институтов (высший командный состав армии, представители дипломатического корпуса, главы высших судебных коллегий, президенты академий, парламентские деятели) и из числа крупных налогоплательщиков. Принципы избирательного права (всеобщее или цензовое), на которых основано формирование Конгресса депутатов, не оговаривались; предполагалось, что они будут определены специальным законом. Кановас создаст его в 1878 г.: количество избирателей сократится с 4 млн до 860 тыс. человек; кортесы будут переизбираться каждые пять лет. Все эти положения соответствовали традиции «умеренных» и повторяли Конституцию 1845 г. Из наследия прогрессистов сохранились некоторые принципы Раздела I «Об испанцах и их правах»; в нем содержится перечень прав согласно Конституции 1869 г. с оговоркой, что их отправление и гарантии будут определены последующим законодательством, «без ущерба как для прав нации, так и для основных атрибутов публичной власти».

Итак, конституция оказалась консервативной, но благодаря ей открывались большие возможности для дальнейших соглашений между партиями. Достаточно большие хотя бы для того, чтобы Сагаста и Конституционная партия вернулись в систему, рассчитывая на доступ к власти без бойкотов и восстаний. Однако Кановас не торопился — напротив, даже если уже тогда у него имелись планы организовать мирное чередование партий у власти, планы, которые будут реализованы годы спустя, он постарался отложить соглашение. В течение этого, можно сказать, подготовительного периода Кановас не только отказался от монополии на власть, типичной для «умеренных», но и после четырех лет у власти передал правительство самому авторитетному из генералов, Арсенио Мартинесу Кампосу. Тот объявил выборы в кортесы, и Кановас снова возглавил правительство. Великий архитектор Реставрации явно не торопился с достройкой своего здания, вероятно потому, что ему пока не хватало чертежей.

Только тогда, когда позиции консерваторов стали слабеть, или, возможно, тогда, когда начали появляться оппозиционные группы, а главный архитектор оказался в замешательстве, король предложил возглавить правительство лидеру оппозиции Сагасте. На дворе был февраль 1881 г., и Сагаста в раздражении, что его заставили так долго ждать королевского предложения, уже успел объединить остатки либеральных сил. Его Конституционная партия завершила слияние с партией Парламентского Центра во главе с Мануэлем Алонсо Мартинесом и Херманом Гамасо. К ним присоединились друзья Мартинеса Кампоса, обиженного на Кановаса из-за маневра с выборами. Новая Либеральная Объединенная партия под руководством Сагасты была в состоянии предстать перед монархом в полной готовности принять власть. При дворе этих усилий не оценили, и тогда Сагаста начал угрожать поддержкой военного мятежа, который планировали близкие к нему генералы. Действительно, нежелание Кановаса отказаться от власти побуждало к насилию тех, кто уже не надеялся получить ее мирно. В конце концов Альфонсо XII согласился поручить правительство лидеру Либеральной Объединенной партии, и тот принял предложение не задумываясь. Это был решающий этап формирования новой системы. Бывшие прогрессисты приняли новую консервативную конституцию и согласились участвовать в политической игре под управлением короля — носителя так называемой «королевской прерогативы».

Сагаста впервые пришел к власти спустя шесть лет и один месяц после того, как ему пришлось уступить власть Кановасу в результате государственного переворота, организованного генералом Мартинесом Кампосом. Все эти годы, пока Кановас возглавлял правительство (за исключением коротких периодов, когда у власти находились генералы Ховельяр и Мартинес Кампос), казалось, было сделано все возможное, чтобы режим Реставрации походил на реакционный режим. Либералы постарались сбалансировать ситуацию. Принятые ими правительственные циркуляры отменили декрет Оровио и разрешили изгнанным профессорам вернуться в аудитории, санкционировали торжественные мероприятия в память о Республике, сняли запрет на обсуждение политических проблем, возобновили издание газет, закрытых из-за цензурных ограничений, — одним словом, расширили возможности публичных дискуссий. В конце концов 26 июля 1883 г. был принят Закон о печати, положивший начало блестящему периоду в развитии политической прессы и издательского дела, который продлится вплоть до 1930-х гг.

И все же политическая стабильность зависела от состояния и сплоченности партий-союзников. Раскол республиканцев привел к образованию новой партии, Династической Левой, в которую в 1882 г. влились бывшие демократы и радикалы, а также все недовольные поведением либералов (Мартос, Посада Эррера, Лопес Домингес, Морет, Монтеро Риос). Они согласились с новой политической системой, но выступали за реформу конституции, которая восстановила бы суверенитет нации и всеобщее избирательное право. Эта политическая группа стремилась прийти к власти законным путем, но ее активизация совпала с новыми попытками мятежей с участием и гражданских лиц, и военных. В результате король отказал Сагасте в доверии и в октябре 1883 г. поручил формирование правительства Посаде. Но Династическая Левая торжествовала недолго. Через три месяца, не сумев справиться со своей вечной проблемой, борьбой фракций, левые уступили дорогу лидеру консерваторов. В январе 1884 г. Кановас вновь возглавил правительство, спустя только три года после прихода к власти Сагасты.

Все эти перемены не были мирными и не свидетельствовали о запланированном чередовании партий. И лидер консерваторов, и вождь либералов оказались неспособны устранить проблемы, связанные с внутрипартийной борьбой, и обеспечить стабильность власти. Сам Кановас должен был противостоять выходу из коалиции ультракатоликов, которые так и не смогли полностью интегрироваться в его партию. Сагаста, со своей стороны, напряг все свои организаторские способности (заслужившие ему прозвище «старый пастух»), чтобы расколоть Династическую Левую партию и привлечь часть ее членов в ближайшую к своей партии группу, сложившуюся вокруг Посады Эрреры, Морета и Мартоса. Он не обещал своим новым союзникам ничего определенного, однако полностью отрицал возможность конституционной реформы. Так началось формирование новой партии, которая откажется от слова «Объединенная» и станет называться просто-напросто Либеральной. Династическая Левая лишилась своих самых выдающихся членов и влилась в новую партию, оставив за бортом Лопеса Домингеса, который остался верен плану конституционной реформы.

Именно партия Сагасты получит власть в результате так называемого Пакта Эль-Пардо[340], ознаменовавшего решающий этап в формировании и стабилизации режима. Король, страдавший туберкулезом, тяжело заболел бронхитом и умер в ноябре 1885 г. За несколько часов до его кончины Кановас и Сагаста под давлением Мартинеса Кампоса договорились о порядке мирной передачи власти друг другу. Двухлетнее правление Кановаса было далеко не безоблачным. Министром развития в его правительстве оказался ультракатолик Алехандро Пидаль, который приложил руку к дипломатическим проблемам в Италии и стремился снова поднять вопрос об университетском образовании. То ли из-за постоянных раздоров внутри правительства, то ли из расчета, что следует отступить и дать Либеральной партии испытать судьбу, но уже на следующий день после смерти короля Кановас сдал полномочия Сагасте. Тот возглавил правительство надолго, почти на пять лет, и восстановил некоторые гражданские права, введенные Конституцией 1869 г. В правительствах был представлен весь цвет Либеральной партии — Алонсо Мартинес, Морет, Монтеро Риос и Хуан Франсиско Камачо, и при такой поддержке Сагаста действительно ускорил формирование либерального государства. 30 июня 1887 г. был принят Закон об ассоциациях, благодаря которому открылись новые возможности для деятельности партий и профсоюзных организаций, оказавшихся вне двухпартийной системы; затем осуществилась старая надежда прогрессистов — был введен Закон о суде присяжных; 26 мая 1889 г. утвержден Гражданский кодекс, в создании которого принимал участие Алонсо Мартинес; и в конце концов, когда существующая система выборов уже почти изжила себя, 9 июня 1890 г. был принят Закон о всеобщем избирательном праве для мужчин с 25 лет. Таким образом Либеральная партия продолжила традиции прогрессистов, и благодаря ей государство обрело развитые законодательные нормы. Вот только их применение было не на высоте, поэтому в общественном мнении бытовало убеждение, что само государство, особенно с точки зрения состояния избирательного права, не более чем фарс.

За 11 лет правления Альфонсо XII — с января 1875 г. по ноябрь 1885 г. — стали очевидными главные характеристики режима, основы которого были заложены сентябрьской революцией. Первое: кандидатуру премьер-министра могли выдвигать только две партии, одна из которых являлась преемницей «умеренных», а другая — прогрессистов; участие третьей партии фактически исключалось. Второе: смена правительства происходила либо тогда, когда политика действующего правительства не соответствовала ситуации, либо по завершении срока его полномочий, либо в случае раскола внутри правящей партии, который мешал ей выполнять свои задачи. Третье: согласно традиции поручение короля о формировании нового правительства сопровождалось декретом о роспуске кортесов и назначении новых выборов. Четвертое: первая задача нового правительства заключалась в том, чтобы заменить сотни старых и назначить сотни новых государственных служащих, но так, чтобы гарантировать партии, уходящей в оппозицию, достойное количество мандатов, которое позволило бы ей спустя несколько лет претендовать на власть. Важнейшее качество этой системы состояло в том, что отношения между «умеренными» и прогрессистами, основанные на принципе «политика, то есть война» и обернувшиеся для них плачевным опытом демократической революции 1868 г., сменились отношениями между консерваторами и либералами, основанными на принципе «политика, то есть переговоры». Они, наследники двух направлений, на которые раскололось либеральное движение, теперь склеивали осколки, отметая при этом последние остатки демократии, содержавшиеся в либеральном проекте.

Консерваторы и либералы сумели договориться, потому что к тому времени они уже составляли единый класс политиков. Пусть они часто демонстрировали гордость представителей среднего класса и вели себя как настоящие меритократы, отказываясь от наград в виде дворянских титулов, однако по своему социальному положению они сблизились не только друг с другом, но и с богатыми и могущественными слоями общества. Их электорат превратился в клиентелы, которые содержались на доходы от более или менее обширных земельных владений; участие в столичной жизни открывало возможности для строительства особняков в новых районах городской застройки. В самом деле, консерваторы и либералы представляли собой единый политический класс, состоявший из двух партий, которые заключили между собой соглашение и отказались от соперничества друг с другом. Они шли на последовательные уступки, введя свободу прессы, ассоциаций, собраний, и были способны допустить в систему маргинальные политические группы, например умеренных республиканцев или ортодоксальных католиков. На смену восстаниям предшествующего периода пришло мирное согласованное чередование партий, которые представляли интересы элит, сформировавшихся в эпоху «умеренных». Это титулованные дворяне, которые, несмотря на упадок своего экономического влияния, по-прежнему получали существенные доходы от земельной собственности; землевладельцы большого и среднего достатка, разбогатевшие за счет дезамортизации; новая буржуазия, образовавшаяся во времена финансового бума, индустриализации (в текстильной, металлургической, горнодобывающей промышленности и железнодорожном строительстве) и развития рынка недвижимости; новый средний класс — адвокаты и чиновники, поднявшиеся по социальной лестнице на государственной службе благодаря политической деятельности, занятиям журналистикой и свободными профессиями. Перспектива мира и прогресса сулила им новые возможности для предпринимательской деятельности.

Политическая стабилизация была достигнута ценой политической коррупции. Партии представляли собой нечто вроде семей нотаблей, не всегда хорошо сплоченных, предрасположенных к расколам, к формированию фракций вокруг влиятельных лидеров, которые всегда требовали для себя лучший кусок пирога.

Политическую элиту сплотили узы родства и дружбы, ее представители были напрямую связаны с интересами крупного землевладения, промышленности и финансов, многие из них сами занимались предпринимательством. На следующем уровне провинциальные нотабли осуществляли политический и экономический контроль над местными касиками[341], которые, в свою очередь, управляли муниципальными чиновниками и гарантировали мирное чередование двух партий в каждом избирательном округе. Таким образом, на местах партии опирались на свои политические клиентелы. Речь шла о коалициях клиентских групп, сформировавшихся вокруг политической олигархии Мадрида, а та, в свою очередь, опиралась на способность местных касиков обеспечивать результат выборов в зависимости от ситуации. Благодаря контролю над муниципалитетами, провинциальными депутациями и местной администрацией касики распределяли между своими клиентами разнообразные блага, связанные с назначением на должности, прохождением административных формальностей, получением лицензий на осуществление предпринимательской деятельности, уклонением от военного призыва, снижением налогов. Естественно, подобная практика оказалась возможной только потому, что победившая партия использовала государственные должности как трофеи для вознаграждения своих клиентов. С каждой сменой правительства происходила смена администраторов на местах: новое правительство распределяло должности среди своих приспешников, а сообщники соперника на время оставались не у дел, но в ожидании назначения (cesante). Клиенты платили за милости своей верностью, поддерживая касиков, а те укрепляли собственную власть в округе и обеспечивали своим партийным патронам организованную клиентелу, контролируя избирательный процесс и действуя в качестве посредников между центральной властью и местными сообществами. Таким образом, несмотря на всеобщее избирательное право, партия, претендовавшая на власть, никогда не проигрывала выборы.

Эта система функционировала долго только потому, что она основывалась на договоре между городскими элитами о влиянии в преимущественно сельском обществе. Из-за плохо развитых путей сообщения до многих муниципалитетов можно было добраться только на лошади или пешком. Города сохраняли свой средневековый облик и в основном представляли собой административные центры или пункты торговли сельскохозяйственной продукцией, а промышленность там была, как правило, пищевой. С начала периода Реставрации до конца XIX в. население Испании увеличилось на 2 млн человек, с 16,6 млн в 1877 г. до 18,6 млн, согласно переписи 1900 г. Из них чуть больше 5 млн человек приходилось на городские округа с числом жителей менее 2 тыс. человек, рассеянных по населенным пунктам с несколькими сотнями жителей; следующие 7,5 млн — на городские округа с населением от 2 до 6 тыс. человек; оставшиеся 6 млн — на города с более 10 тыс. жителей.

Сельский мир был разнообразным. На юге — выраженная поляризация общества: с одной стороны, многочисленный сельский пролетариат, неграмотный, существовавший на пределе выживаемости, в условиях сезонной занятости, низкой и непостоянной заработной платы, все попытки политической или профсоюзной организации которого жестоко подавлялись; с другой стороны — класс сельских хозяев, землевладельцы высокого и среднего достатка. Север отличался разнообразием социальных форм с преобладанием мелкого землевладения, семейных ферм; хозяйства средней руки ориентировались на экспорт. Благодаря политике протекционизма, с 1870-х гг. определявшей развитие международного рынка, усилилось социальное влияние землевладельцев, занимавшихся возделыванием зерновых культур; их партнерами быстро стали производители текстиля — так появился своеобразный договор, который как бы воспроизводил в социально-экономической сфере то, что в политике описывал пакт о чередовании партий. Таможенный тариф Кановаса от 1891 г., повысивший пошлины до самого высокого уровня в Европе, фактически подтвердил это соглашение.

В такой преимущественно сельской стране лишь два городских центра, Мадрид и Барселона, преодолели (на немногие тысячи) отметку в полмиллиона жителей; к 200 тыс. приблизилась Валенсия; население Севильи, Малаги и Мурсии превысило 100 тыс. человек. В то время провинциальные столицы только приступали к перестройке, хотя 25 лет Реставрации, несмотря на экономический кризис конца века, не прошли даром: благодаря работам по благоустройству, появлению вокзалов, больниц, рынков, театров облик больших городов изменился по всей стране. Промышленность переходила на использование электричества, что повлекло за собой появление крупных фабрик и распространение новых разнообразных видов оборудования. Развитие металлургических предприятий вызвало настоящий экономический бум в районе Бильбао; с ростом текстильного производства и активизацией городской застройки наступил расцвет Барселоны. Мадрид расширил свои исторические границы, избавился от проблем водоснабжения и преодолел изоляцию в пределах Месеты. Железнодорожное строительство стимулировало формирование внутреннего рынка, а Мадрид благодаря радиальной структуре сети железных дорог стал центром путей сообщения и в ближайшие десятилетия превратится в промышленную и финансовую столицу страны.

Политическая система, основанная сверху на договоре, а снизу на отношениях патроната-клиентелы, оказалась эффективной потому, что завершила собой длительный период гражданских войн, городских восстаний, народных революций, военных мятежей и правительственной нестабильности. Новый режим стал устойчивым еще и потому, что после опыта демократической монархии и федеративной республики оппозиционные силы, вынужденные уйти в подполье в первые годы Реставрации, все еще были слабы или находились в состоянии раскола. Таким образом, в течение двадцати пяти лет у реставрированной монархии отсутствовали настоящие враги. Республиканское движение так и не смогло преодолеть внутреннее размежевание, которое стало характерной чертой его истории. Непреодолимая граница разделяла сторонников союза с правительством и революционеров, т. е. тех, кто отказывался от насилия и был готов принять существующие порядки, чтобы продолжать реформы «изнутри», и тех, кто не принимал существующую систему и предлагал разрушить ее, в том числе и путем восстания. Другой барьер существовал между защитниками федеративной и унитарной республики. Противоречия были как стратегическими, так и идеологическими: они касались методов завоевания власти и модели государства — именно они отличали республиканцев-федералистов Пи-и-Маргаля от унитариев Сальмерона; радикалов Руиса Соррильи от умеренных республиканцев Кастелара. Подъем республиканского движения наступал тогда, когда сторонники разных политических проектов находили хотя бы слабую основу для союза.

Далее на левом фланге находились рабочие организации, анархисты и социалисты. Они также подвергались репрессиям и оказались в политической изоляции. Анархисты воспользовались возможностями, связанными с восстановлением гражданских прав, предпринятым правительством Сагасты, и в сентябре 1881 г. на съезде рабочих в Барселоне воссоздали свою организацию под новым названием — Федерация трудящихся Испании (ФТИ). Они развернули бурную деятельность, которая вскоре привела к заметным последствиям в Каталонии и Андалусии. Власти воспользовались появлением тайного общества «Черная рука»[342] и приписали его преступную деятельность ФТИ, что дало им возможность развязать настоящий террор против рабочих — членов этой Федерации. В результате легальные организации ФТИ столкнулись с серьезными трудностями, что повлияло на переход части ее членов к «прямым действиям» и «пропаганде делом». Во время регентства Марии Кристины анархизм, возникший как учение о гармоничном обществе, достижимом законным и мирным путем, основанное на глубокой вере в прогресс человечества и коллективистскую мораль, стал ассоциироваться с насилием и террором. Происходили террористические акты — массовые, например в ноябре 1893 г. в театре «Лисео» или в праздник Тела Христова 1896 г. на улице Камбиос Нуэвос (оба в Барселоне) и индивидуальные, такие как покушение на генерала Мартинеса Кампоса. Сам Кановас был убит итальянским анархистом, который таким образом мстил за пытки и казни анархистов в барселонской тюрьме Монжуик.

Другое, социалистическое отделение Международного товарищества рабочих под бесспорным моральным и политическим руководством Пабло Иглесиаса[343] выбрало своего рода благородную изоляцию. Опираясь на профсоюзы и рабочие ассоциации, социалисты занимались трудной организационной работой и распространяли свое влияние среди рабочего класса медленно и с ограниченным успехом. Убежденность в том, что рабочие организации должны сохранять автономию в мире буржуазии, идейно сближала их с германской социал-демократией. Это была, по определению Карла Каутского, революционная партия, а не партия, делающая революцию: революционная, поскольку полностью отвергала капиталистическое и буржуазное общество в ожидании «того самого дня» революции, который возвестит о наступлении нового общества, но в повседневной политической практике реформистская, стремящаяся улучшить положение рабочего класса, принимая участие в работе государственных органов. Синтез представлений о революции как конечной цели рабочего движения и о реформе как практике нашел свое отражение в деятельности Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП) — политического рупора профсоюза, получившего название «Всеобщий союз трудящихся» (ВСТ). Эта идеология была способом адаптации к типу государства, которое, с одной стороны, было либеральным, поскольку гарантировало достаточно гражданских свобод, чтобы оппозиционные партии смогли организоваться, открыть свои комитеты, издавать свою прессу, участвовать в выборах, завоевать место в парламенте, а с другой — не было демократическим, поскольку власть отличалась авторитарностью, прибегала к репрессиям и опиралась на коррумпированный избирательный процесс. Отсюда, во-первых, реформистская тактика, т. е. постепенное внедрение в политическую систему, а во-вторых, идеология отрицания и революционная риторика.

Таким образом, негативная интеграция в ожидании революции, характерная для германской социал-демократии, была свойственна и испанским социалистам. Существовало только одно отличие: в то время как в Германии действовала сильная организация в почти 1 млн человек, способная провести в парламент сотню депутатов, в Испании к концу века ИСРП насчитывала не более 6 тыс. членов и была неспособна провести в Конгресс ни одного депутата, хотя на выборах 27 марта 1898 г. кандидатура Иглесиаса выдвигалась в тридцати округах. Тогда, как и ранее, Иглесиас пытался мобилизовать трудящихся при помощи манифестов и призывов к участию в голосовании, однако, действуя в одиночку, отказываясь от союза с республиканцами, социалисты получили во всей Испании не более 20 тыс. голосов — очень слабый результат, даже учитывая случаи мошенничества и подтасовок результатов выборов. Постоянные поражения на выборах не сподвигли социалистов на пересмотр своей политики — напротив, они приветствовали результаты избирательной кампании как свое достижение, как свидетельство «численного роста наших сторонников» и «убежденной, вдохновенной, решительной и разумной работы». Несмотря на такие достижения и забастовки, организованные ими в Мадриде, Бискайе и Астурии, во времена Регентства социалисты не могли повлиять на основы политической системы.

Такая же судьба была уготована карлистам. Кардинал Рамполья, нунций Льва XIII, выбил почву у них из-под ног: Ватикан, а за ним и весь испанский епископат признали режим, а похороны Альфонсо XII превратились в демонстрацию этого признания. Карлистам нечего было делать. Несомненно, Сагаста в период своего долгого правления не мог не обратить внимания на дипломатию нунция, и поскольку лидер либералов счел целесообразным принять королевскую прерогативу в качестве основы политической системы, то он подтвердил и роль Церкви в образовании и поддержании коллективной морали. В дальнейшем в ведение Церкви передали начальную школу, а государство почти самоустранилось от контроля над системой образования. В испанских городах религиозные конгрегации организовали множество коллегий для отпрысков среднего класса, а начальное образование в сельской местности находилось в запустении, особенно в округах, которые из-за дезамортизации потеряли значительную долю доходов. В феврале 1898 г. долг муниципалитетов учителям составлял 9 млн песет, т. е. треть общего фонда средств, выделенных на их жалованье. Образ голодающего учителя, вынужденного обходить приход, выпрашивая у родителей своих учеников горсть муки или дюжину яиц, был типичным для того времени. О последствиях нетрудно догадаться: к концу XIX в. около 55 % испанцев оставались неграмотными, а в Андалусии, Кастилии, Эстремадуре и Леванте их доля достигала 65 %. В Испании периода Реставрации абсолютно отсутствовала та система начального образования, которая во Франции в годы Третьей Республики наряду со всеобщей воинской обязанностью стала настоящей школой национального воспитания и сделала из крестьян французов.

Политическая система Реставрации смогла на время гарантировать гражданский мир, опираясь на чередование властных элит, но она была не в состоянии обеспечить собственную устойчивость и обновление. К концу века система походила на своих лидеров: с одной стороны, она старела, как старели и председатели правительства, сменявшие друг друга; с другой стороны, она была пустой, слабой, лишенной поддержки общественного мнения, ведь все знали, что по меньшей мере две трети населения были отстранены от политической жизни и что кортесы представляли не избирателей, а группы касиков. В конце концов, система была коррумпированной, поскольку парламентское большинство формировалось актом правительства, которое созывало кортесы, а не волеизъявлением граждан. По мере того как столетие приближалось к своему завершению, становилось очевидно, что либерализм, переживший длительные гражданские войны, правительственную нестабильность, монополию партий на власть, соперничество фракций и правление генералов, построил государство, но отказался от воспитания граждан.

Сознание упадка, пустоты, коррупции переросло в возмущение, когда политическая элита столкнулась с первым серьезным вызовом — войнами на Кубе и Филиппинах, возобновившимися в 1895 и 1896 гг. Новые вожди — Хосе Марти, Максимо Гомес и Антонио Масео на Кубе, Хосе Рисаль и Эмилио Агинальдо на Филиппинах — стремились повторить подвиги своих предшественников в 1810–1820 гг. и завоевать наконец независимость. Генерал Вейлер не смог положить конец войне на Кубе, несмотря на политику раздела острова и «реконцентрацию населения»[344]. Война поглощала значительные финансовые и человеческие ресурсы, вызвала огромный государственный долг и привела к серьезному конфликту с США, причем, столкнувшись с таким противником, испанская дипломатия лишилась поддержки великих держав и оказалась в изоляции. Кановас решил воевать до последнего солдата и до последней песеты; действительно, на Кубу отправили 200 тыс. человек, было потрачено больше 1 млрд песет, но война на острове не прекращалась. В августе 1897 г. Кановаса убили, и правительство возглавил Сагаста. Он попытался договориться с повстанцами, предложив предоставить острову автономию, но было уже поздно. США считали автономию недостаточной: со времен президентства Мак-Кинли там было решено, что по доброй воле или по принуждению, но Испания должна оставить Кубу и Пуэрто-Рико.

Случайный взрыв крейсера «Мэн» в феврале 1898 г.[345] и военная истерия в прессе побудили США объявить войну Испании. В испанских правительственных кругах воцарилось смятение, ведь все понимали, что отказ от Кубы без войны равноценен признанию поражения и может послужить поводом для антимонархического восстания генералов; война же приведет к катастрофе (это слово произносили задолго до начала военных действий). Так и случилось. Две испанские эскадры, сначала в мае, потом в июне, были разгромлены флотом США. Катастрофа, которой так боялись, произошла. Пресса перепечатывала фотографии возвратившихся домой голодных и искалеченных испанских солдат, и они постепенно стали символом мертвой Испании, ожидавшей сомнительного возрождения.

Плач по погибшей Испании не был чем-то новым. Со второй половины XVII в. многие испанцы пребывали в уверенности, что слава нации осталась в прошлом и наступили времена длительного упадка. Либеральная историография середины XIX в. развила эту тему: открытие Америки не обогатило Испанию, а стало причиной ее обнищания. Лишенная лучших своих сынов, в оковах инквизиции, сбитая со своего естественного исторического пути амбициями иностранной династии, с безмолвствующими кортесами и бесправными городами, Испания не смогла воспользоваться потоками американского золота и серебра, а ее жители предались лени и безделью. Гражданские войны, деспотические правительства, безуспешные революции погасили искру патриотизма, загоревшуюся было во времена французского нашествия. Оставался только народ, и либералы надеялись, что именно народ, воспрянув, снова станет хозяином своей судьбы. Однако результаты «Славной революции» убедили политиков и писателей, что случайное внешнее влияние не является основным источником зла. И либерально-романтический рассказ об Упадке (Decadencia), на смену которому должны были прийти возрожденные свобода и прогресс, уступил место идеям дарвинизма в его социальном и эволюционистском толковании, объяснявшим упадок болезнью расы, неким злом, постигшим испанскую нацию и народ.

С начала 1890-х гг. упадок нации, вырождение расы — вот темы политических дискуссий. Тогда геолог Лукас Мальяда опубликовал трактат под красноречивым названием «Болезни отечества», выразившим сам моральный климат эпохи. Он заменил благодушное представление о природных богатствах Испании сожалениями о неблагоприятных географических условиях: наука доказала, что испанская земля была не столь богата и плодородна, как твердили всему миру испанские историки, включая Мариану[346]. На фоне подобных настроений катастрофический исход войны с США обострил уверенность в том, что именно олигархическая политическая система и касикизм привели гражданские свободы в Испании от кризиса к гибели. По словам Педро Дорадо, профессора университета Саламанки, война сорвала завесу, которая скрывала небытие Испании как нации и как государства: «Нет школ, университетов, администрации, парламента, кортесов, гарантий безопасности, территориальной целостности, флота, армии, дипломатии, пусть даже на первый взгляд все это имеется».

В обществе преобладали настроения неуверенности и смятения, которые вылились в многозначительную пассивность. Несмотря на общественный подъем, продовольственные бунты, движение Торговых палат, организованное по инициативе Хоакина Косты для того, чтобы создать нечто вроде политической партии национального единства, которая могла бы соперничать с двумя правящими партиями[347], создавалось впечатление, что большинство предпочитало оставить все так, как есть. Восстание военных, которого боялось правительство, так и не состоялось, карлисты в горы не ушли, а республиканцы оставили свои антимонархические призывы до лучших времен. Так что политическая система, казавшаяся на первый взгляд неустойчивой, вышла невредимой из кризиса конца века. В начале 1899 г. все оставалось на своих местах — не только режим, т. е. реставрированная монархия, но и либеральная партия, правившая с октября 1897 г.

Однако на словах все были сильны: все желали продемонстрировать свое стремление к возрождению Испании; по словам престарелого Хуана Валеры, царил «невыносимый и унизительный кошмар». К возрождению призывали политики, как консерваторы, так и либералы, которые в своих речах критиковали аморальность избирательной системы, проповедовали революцию сверху, разоблачали и обличали коррупцию на выборах и социальный вакуум, на котором была основана система Кановаса. О возрождении писала военная пресса, о том, что делом такого масштаба не должны заниматься «действующие дискредитированные политики» — в эпоху возрождения Испании «армия и только армия возьмет на себя этот плодотворный труд». О возрождении говорили публицисты, выявлявшие все болезни страны и предлагавшие рецепты решения всех проблем Испании: за Лукасом Мальядой, который поставил диагноз первым, последовала плеяда авторов «терапевтических» сочинений об отставании Испании, о несчастьях родины и о средствах их исцеления — Рикардо Масиас Пикавеа, Сесар Силио, Дамиан Исерн, Виталь Фите, Луис Мороте, Томас Хименес Вальдивьельсо.

Риторика смерти и возрождения доминировала в исторических сочинениях, которые через протест, отказ и отрицание настоящего указывали путь в светлое будущее. Что только не предлагалось для возрождения Испании — школы, благотворительность, региональная автономия, децентрализация, промышленность, наука, новая политика (ее просто следовало требовать из-за страданий, вызванных гибелью державы). Отсюда и двойственность наследия, оставленного этой литературой. С одной стороны, военное поражение стимулировало размышления о необходимости посмотреть на внешний мир, учиться у современных наций, посвятить все усилия развитию образования и промышленности, утверждению политического равенства, но при этом, как посоветует Валера, следовало бы осторожно относиться к всеобщему избирательному праву и неограниченной демократии. «Нужно создать национальную науку и направить на развитие народного образования большую часть тех средств, которые сейчас безуспешно расходуются на армию и флот», — говорил Сантьяго Рамон-и-Кахаль[348], считавший недостаток научных знаний одной из главных причин упадка Испании. Кларин[349] писал, что Испании необходимо стать современной. А это означало, с одной стороны, сельское хозяйство, общественные работы, промышленность, образование, а с другой — настоящее избирательное право. Промышленность и демократия, наука и избирательное право — таков был путь, который после поражения в войне 1898 г. открылся перед интеллектуалами и политиками, не отказавшимися от либерального наследия.

С другой стороны, рассуждения о смерти, символические образы разоренной Кастилии, обезлюдевших селений и пустынных дорог, стремление к самоанализу, к изучению народа в интраистории[350] стали темами, несомненно, выдающихся литературных произведений, хотя это привело к не самым безобидным политическим последствиям. Исторический миф об Испании, восставшей из мертвых, закрепился в сознании, пропитанном христианской символикой, склонном и к антропологическому пессимизму, и к ожиданию Спасителя. Критика бессильных политиков и проекты роспуска или отказа от парламента, которых было так много в конце столетия, слились воедино в чаянии доброго тирана, благоразумного и неподкупного касика, учителя народов, героя, спасителя, сверхчеловека, диктатора, способного навести порядок, гения, воплощения народа и вершителя его судеб, l'home que digues la paraula salvatora, el gran home que ho es tot, força i idea[351], вождя, который заставит толпу поклоняться себе, — таковы были образы, возникшие благодаря риторике смерти и воскресения, которую сторонники национального возрождения использовали, убеждая в необходимости своих проектов.

С другой стороны, духовный кризис конца века повлиял на развитие национальных движений, возникших в 1890-е гг. В Стране Басков, Каталонии и Галисии разложение Старого порядка, распространение романтизма, проблемы, связанные с утверждением унитарного, централизованного либерального государства привели к движению литературного возрождения. Создавались общества для воссоздания национальных языков, устраивались конгрессы и «Цветочные игры»[352], произошел расцвет национального литературного творчества, в котором на первом месте находились исторические романы и переложения древних легенд. В эпоху «умеренных» на этой почве появились так называемые провинциальные движения, которые потом стали региональными. Их участники, настаивая на своеобразии языка, территории и духа каждого народа, не отказывались от интеграции своей малой родины в большую и не усматривали никакой проблемы в том, чтобы подчеркивать двойную принадлежность к своей собственной и к испанской родине. В Стране Басков национальное возрождение было связано с защитой фуэро; в Каталонии движение Renaixença стремилось возродить язык, традиционное право и институты, а в Галисии движение Rexurdimiento[353]отличалось особым вниманием к защите галисийского языка, а политические программы появились гораздо позже.

В эпоху Регентства в Каталонии и Стране Басков на сцену вышло новое поколение политиков и интеллектуалов. Они отказались от представлений своих предшественников и заявили о существовании самостоятельных наций каталонцев и басков, а испанское государство рассматривали как угнетателя и чужеземца. В Каталонии идеи «двойного патриотизма» нашли свое выражение в так называемом «Мемориале о притеснениях» («Memorial de Agravios»), который в марте 1885 г. представители Каталонского центра и других каталонских общественных организаций[354] вручили королю Альфонсо XII. Они требовали региональной автономии, но заявляли о нежелании каталонцев ослабить «славное единство испанской родины». Однако с 1890 г. терминология меняется. Двадцатилетний Энрик Прат де ла Риба, президент Каталонского центра образования (Centre Escolar Catalanista)[355], определил Каталонию как «нашу единственную родину» и потребовал признания «естественных и исторических национальностей». Каталония, писал он, — это родина каталонцев, национальность одновременно естественная и историческая: т. е. проводилось различие между родиной и государством — институтом политическим, искусственным, принадлежность к которому является добровольной. Разумеется, в таком случае бессмысленно рассуждать о большой и малой родине, ведь родина могла быть только одна, а то, что называется большой родиной, — это просто государство, состоящее из различных сообществ, каждое из которых является истинной родиной. Государство представляет собой чуждый институт, навязанный нации, который лишает нацию ее природы и нарушает ход ее истории. «Испанское государство — это институт, враждебный Каталонии, по вине которого она утрачивает свою природную сущность», — пишет Прат де ла Риба.

Во время кризиса 1898 г. сознание принадлежности к чуждому государству обострилось. Жоан Марагал предложил разорвать путы, которые привязывают Каталонию к мертвой Испании, если сама Каталония не желает умереть. Таким образом, были налицо все предпосылки для создания исключительно каталонской партии. Уже существовала организация, Каталонский союз (Unió Catalanista), объединявшая многочисленные культурно-просветительские общества; имелась идеологическая основа, так называемое «великое повествование», созданное интеллектуалами и юристами, которое совпадало с требованиями промышленной и торговой буржуазии, содержавшимися в мемориалах ее общественных организаций; распространенным было и представление о том, что все испанское, т. е. кастильское, надо вырвать из каталонской нации. Чтобы все эти предпосылки привели к конкретным результатам, не хватало только одного — вмешательства правительства. Что и произошло: в 1890 г. была учреждена Региональная лига (Lliga Regionalista), выработана программа, в которой различались ближайшие и отдаленные цели деятельности, а для участия во всеобщих выборах выдвинут единый кандидат.

В Бильбао разрыв с идеей «двух родин», основанной на традиции фуэризма[356], произошел благодаря деятельности Сабино Араны. Бывший карлист, он подверг суровой критике фуэризм и связанное с ним литературное наследие. Арана отрицал подобные сочинения не потому, что они были написаны на кастильском языке, а потому что их политическое содержание противоречило его идее о единственно возможном пути спасения нации басков. В соответствии с идеологией испанского либерализма он считал, что фуэро были всего лишь выражением пакта баскской нации с испанской, и они только ускорили процесс деградации ее расовой сущности и довели ее почти до исчезновения. Вместо фуэризма Арана обратился к историческому материалу и создал миф о спасении порабощенной родины от гнета иностранного захватчика.

С его точки зрения суть проблемы состояла в том, что вместо изоляции от испанских завоевателей баски — жители долин и муниципиев[357] невольно восприняли чужеземную форму правления, противоречившую их истинной сущности. Бискайя (т. е. Страна Басков), которая в прошлом была конфедерацией независимых республик и кровных общин (hermandadas), стала сеньорией, т. е. отклонилась от своего исторического пути по вине более низкой и ущербной испанской нации. Испанцы, четырежды вторгавшиеся в земли Бискайи и четырежды потерпевшие поражение, в конце концов победили, подчинив и поработив этот непокорный народ, эту доблестную и независимую расу. Почему же, спрашивал Арана, суверенный народ не признал свою ошибку и одним росчерком пера не покончил с этим печальным положением, избежав иностранного влияния и своего страшного падения? И отвечая, он указывал на два источника болезни, которые заразили баскскую расу и которые народ басков, если желает излечиться, должен изолировать и устранить: «это чужаки и их приспешники» (maketos у (maketófilos)[358] — они виновны; общаясь с испанцами, баски «пережили процесс смешения свойственного им политического бискайского духа с внешним и чуждым и проникновение экзотического, или испанского, духа в свой собственный».

Подобно всем мифам о спасении, помимо повествования об истоках, определения зла и призыва к обращению в истинную веру, учение Араны указывало единственный путь к возрождению оказавшегося в опасности отечества. Испанцы не причинят никакого вреда, говорил он; если к ним относиться не как к согражданам или братьям, а как к иностранцам, то пагубного взаимодействия не произойдет, испанцы будут жить в изоляции от басков в том, что касается отправления культа, общественных организаций, образования, обычаев, дружеских связей, повседневного общения, и тогда условия для распространения зла исчезнут сами по себе. «Приспешники чужеземцев» или «дурные баски» окажутся в том же положении: если «другие» станут иностранцами, то они лишатся возможности создать тесный общественный союз между народом басков и испанцами, за который ратовали карлисты, сторонники интеграции и регионалисты-католики.

Итак, чтобы испанцы стали иностранцами, сначала надо было провозгласить независимость Бискайи, или Эускади[359] — таков политический вывод из мифа. Необходимо бороться за независимость, поскольку лишь независимость принесет спасение, поскольку тогда «другие» гарантированно превратятся в иностранцев; только независимость приведет к восстановлению изначальной сущности нации басков. Поэтому, призвав бискайцев к пробуждению, к обращению к истории отечества и самопознанию, Арана, отец-основатель Баскской националистической партии (БНП), тем самым призвал их к борьбе за независимость и обещал им спасение: «Познайте же самих себя, и если кровь, что течет в ваших венах, подтвердит ваше происхождение, да будете вы спасены! Да здравствует независимость Бискайи!» Теперь следовало позаботиться только о том, чтобы этот спасительный призыв подхватили баски-предприниматели и политики, ведь они заявляли о своих особых отношениях с Испанией, но все же были не против участия в политической игре.

Представление о том, что Испания к концу XIX в. пребывала в состоянии, близком к гибели, преобладавшее в интеллектуальных и политических кругах, примерно с середины второго десятилетия XX в. сменилось надеждами на новую Испанию, полную жизни и открытую возможностям. Таковы были настроения поколения, появившегося на свет в 1880-е гг. «Поколение 1914 года» критиковало устаревшую политическую систему, сжимавшую, словно корсет, жаждавшее свободы современное испанское общество: прежде отсталое, неграмотное, сонное, оно изменялось, становилось современным и более светским, усваивало новые обычаи, стремилось к демократии. Сельское хозяйство переживало модернизацию, городское население увеличилось почти вдвое; сотни молодых людей желали продолжать образование за границей; женщины добились права учиться в университетах и пополняли ряды активного населения; все больше рабочих вступали в профсоюзы; дебаты антантофилов и германофилов[360] возбуждали общественное мнение; множились акционерные общества; промышленные предприятия превратились в повсеместное явление; предприниматели стали создавать экономические объединения в общенациональном масштабе. Все изменялось, кроме политической системы, — таковы были общие настроения в начале XX в.

В 1900 г. Испания представляла собой преимущественно сельский социум. Из 18,6 млн человек 12,6 млн приходилось на населенные пункты с количеством жителей менее 10 тыс., что указывало на преобладание населения, занятого в аграрном секторе. Не менее 5,2 из 7,4 млн человек, т. е. 71 % активного населения, занималось сельским хозяйством и рыболовством. В период природных катаклизмов именно эта социальная группа испытывала недостаток продовольствия. Плохой урожай или аграрный кризис, как, например, в конце XIX в., вызывали голод и способствовали появлению и быстрому распространению эпидемий. Однако в перспективе, уже в следующем десятилетии, положение меняется. В 1920 г. из 7,8 млн активного населения в аграрном производстве участвовало на 0,5 млн человек меньше, чем в 1900 г., т. е. более 4,6 млн — сокращение на 12 пунктов. Процесс продолжится в том же темпе: в 1930 г. сельским хозяйством будут заниматься 4 из 8,6 млн активного населения, что означает падение на 24 пункта за 20 лет — точно так же, как и в период экономического роста второй половины XIX в. С другой стороны, сокращение сельской рабочей силы сопровождалось ростом урожайности с гектара в среднем на 50 % и производительности труда (мужского) на 76 % за счет применения удобрений и сельскохозяйственных машин. По курсу песеты 1910 г. в первые 30 лет XX в. стоимость аграрной продукции выросла с 1,036 до 1,826 млрд песет. То есть, даже принимая во внимание бедность обширных сельскохозяйственных регионов, быстрые и стабильные изменения были очевидны.

Обычно движение в аграрном секторе начинается с развитием урбанизации. Крестьяне уходили из деревень уже не затем, чтобы уехать в Америку, а чтобы отправиться в города: из прибрежных средиземноморских районов — в Барселону, из южных и центральных областей — в Мадрид, из Галисии и с побережья Бискайского залива — в Бильбао. В 1920-е гг. внутренняя миграция достигла 1 млн человек. Изменилась старая демографическая модель: с 1900 по 1930 г. смертность сократилась с 28 до 18 %, а рождаемость уменьшилась с 35 до 28,5 %. Таким образом, Испания испытала демографический рост современного типа, т. е. сокращение смертности без увеличения рождаемости. Темпы увеличения численности населения были высокими — с 18,61 до 23,67 млн человек. Из 5 млн прироста 4,2 млн пришлись на населенные пункты, в которых насчитывалось более 10 тыс. жителей. За 30 лет процесс урбанизации ускорился, сбалансировав распределение населения между сельскими и городскими зонами. В 1930 г. в отличие от начала XX в. Испания уже не была преимущественно сельской страной.

Города, разросшиеся в ходе перестройки, постепенно поглощали близлежащие населенные пункты и превращались в агломерации. Ярким примером является Барселона: уже к 1897 г. она вобрала в себя большую часть поселений, расположенных на окружающей ее равнине; предместья Мадрида фактически становились городскими окраинами-трущобами; Бильбао сначала поглотил находившиеся рядом с ним приходы, а вскоре на их месте образовалась уникальная агломерация, включавшая индустриальные и жилые районы на правом и левом берегах реки Нервьон. Древний Хихон преодолел свои средневековые границы. Своим развитием он обязан порту и активизации промышленности и торговли; новые здания были возведены на территории, отведенной под застройку еще планом 1867 г.; с 1900 по 1930 г. численность его жителей удвоилась. То же самое происходит в Валенсии и Севилье, Саламанке и Виго, Кордове и Сарагосе.

Урбанизация была тесно связана с промышленным подъемом. Активно развивалось общество, которое Рамиро де Маэсту[361] назвал буржуазным, общество предпринимателей и управляющих; развивались и города, и накануне Первой мировой войны в них появлялись новые предприятия. Куда ни посмотри — производство масла, сахара, алкоголя, рыбных консервов, табака, текстиля, бумаги, обработка кож — везде был заметен рост, и в основном по-прежнему в пищевой индустрии, на долю которой приходилось 40 % испанского промышленного производства. Но в 1930 г. благодаря политике протекционизма эта доля сократилась до 29 % за счет роста отраслей, связанных с тяжелой промышленностью и транспортом, — электрической, химической, кораблестроения, путей сообщения; сформировались благоприятные условия для малых и средних строительных предприятий; в двух финансовых центрах, Бильбао и Мадриде, развивалось банковское дело.

С начала века под влиянием урбанизации постепенно отступала неграмотность: число неграмотных сократилось наполовину по сравнению с XIX в. Наступило время расцвета культуры, так называемый (и не без основания) Серебряный век. Достаточно обратить внимание на рост импорта бумаги, ее производства и использования, чтобы понять, насколько активно развивалось художественное и литературное творчество; издание газет, журналов, книг — вот показатель подъема культурной жизни. Ошибочно было бы считать все это прекрасным, но случайным явлением. Наряду с множеством литераторов, журналистов и адвокатов в любой другой сфере знаний и профессиональной деятельности можно назвать имена выдающихся инженеров, архитекторов, биологов, математиков, экономистов, историков, филологов. Достаточно пробежать глазами перечень журналов, издававшихся профессиональными сообществами, чтобы усомниться в том, что культурный подъем — это якобы лишь капля в море равнодушия, апатии и неграмотности.

Главным было не столько количество, сколько качество. За 20 лет 2 тыс. испанцев отправились в Германию, Францию, Англию и даже в США на средства, выделенные Комитетом по развитию образования и научных исследований[362]. Провинциальные манеры остались в прошлом. Испанцы путешествовали: мир открывался им, и они разбирались в новых веяниях в архитектуре и технике, в музыке и живописи. Они были к тому же светскими людьми, свободными от трагического чувства жизни, которое проповедовал Унамуно. К 1920-м гг. общий тон задавали уже не кладбищенские настроения, которые так нравились молодежи из «поколения 1898 года», а шум большого города, где развлекалась молодежь «поколения 1927 года». Если говорить о морали, то власть Церкви заканчивалась, когда юные буржуа завершали обучение в средней школе и прекращали ходить к мессе. Церковь уже давно не имела ничего общего с рабочим классом, да и влияние ее в средних слоях, представители которых играли главную роль в культурной революции, уже фактически свелось к нулю.

Изменились и политические настроения рабочих, вступавших в ряды профсоюзов, и интеллигентов — завсегдатаев салонов, редакций или атенеев. Существовали рабочие организации либо синдикалистского толка в рамках Национальной конфедерации труда (НКТ), идеология которой соединяла традиции анархизма и революционный синдикализм, либо социалистической ориентации в рамках ВСТ. С 1910 г. ВСТ приступил к реорганизации старых рабочих ассоциаций в промышленные профсоюзы, создавал совместно с братской партией — ИСРП — народные дома, занимался развитием народного просвещения. В результате появились центры социального общения, в которых формировалось единство самосознания и образа жизни, выходившее за рамки традиционных связей и местных интересов. И анархистские, и социалистические профсоюзы действовали на общенациональном уровне, выступали с политическими программами общегосударственного значения, что свидетельствовало о появлении национального рабочего класса. Идеи реформы и революции равным образом присутствовали в идеологии и политической культуре рабочего класса: несмотря на то что рабочие организации были легальными, в их программах сохранялись положения, направленные против существующего общественного строя.

Новый класс профессиональной интеллигенции ориентировался на политические союзы, возникавшие за рамками двухпартийной системы. Реформистская партия под руководством Мелькиадеса Альвареса мобилизовала часть республиканцев ради временного союза с режимом, что означало согласие с монархией, а не стремление к ее демократизации. Набирали силу и националистические партии. В Каталонии интеллектуалы и промышленники, действуя в единстве, доказали, что партия, обладающая современной структурой, сетью местных организаций и комитетов, прессой, занимающаяся пропагандой, способна побеждать на выборах даже в условиях существующей системы. В Стране Басков созданная Араной БНП стала участвовать в выборах, что привело к смягчению ее расистской риторики и к двойственности политической программы: независимость в будущем, автономия в настоящем, в любом случае при сохранении конфессиональности как политического принципа[363]. Радикальная партия также переживала подъем благодаря лидерству популиста Алехандро Лерруса, сумевшего привлечь в ее ряды и рабочих, и землевладельцев среднего и малого достатка, и коммерсантов, и промышленников.

Итак, в первой трети XX в. очевидны характерные черты трансформации испанского общества: изменения в аграрном быту, урбанизация, развитие промышленности на основе увеличения количества малых и средних предприятий наряду с укреплением крупных производств, рабочий класс с сильной профсоюзной организацией, активизация средних слоев в области экономики и политики, светская культура, смягчение гендерного неравенства, подъем образовательного уровня. Социальные сдвиги вступали в явное противоречие с политической системой, ориентированной на аграрное общество со слабо развитой урбанизацией, на общество маломобильное и контролируемое. Оставив в прошлом 75 лет уличных политических баталий, режим Реставрации способствовал формированию своеобразного состояния отстраненности, которое было свойственно не только испанской внешней политике[364], т. е. необщительности, стремлению к покою, к упорядоченному образу жизни, которые присущи буржуазии, не апатичной, но при этом активной в меру, уставшей от былых политических боев, расставшейся с романтикой во имя реализма и национальной идеи. Две сменявшие друг друга у власти партии либералов и консерваторов, устранив различия в идейных принципах, воплотили в своих программах это стремление к спокойствию и порядку. Привыкшие к стабильности партии оказались неспособны принимать решения, которые могли бы стимулировать переход от либеральной олигархической системы XIX в. к демократии, отвечавшей запросам развивающегося общества профессионалов и масс начала XX в.

Сложилась парадоксальная ситуация. В начале XX в. на первом плане оказалось поколение политиков, представители которого все как один долгие годы твердили об апатии народа, отсутствии общественного мнения и социальной поддержки режима, дефектах политической системы, коррупции на выборах и аморальности политической культуры. В духе общих настроений и либералы, и консерваторы считали, что катастрофа 1898 г. погубила Испанию: «Пульса нет», — словно врач, объявил о смерти пациента видный консерватор Франсиско Сильвела. Он не был одинок: как и многие другие, он предлагал в качестве лекарства от болезни (или зелья для воскрешения мертвеца) устранение недостатков и возрождение политической системы, реформу политической практики.

Именно Сильвела в марте 1899 г. сменил Сагасту на посту председателя правительства. Лидера либералов, подписавшего в декабре 1898 г. в Париже договор с США, обвинили в позорной утрате Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин. Избавившись от колониального бремени, консерваторы могли начать преобразования, центром которых были социальные реформы. Благодаря новому министру образования Гарсиа Аликсу труд учителей стал оплачиваться из общегосударственного бюджета; министр внутренних дел Эдуардо Дато для разработки соответствующих реформ организовал исследования социального положения рабочего класса и предложил решение давно назревших проблем трудового законодательства. Первыми результатами «интервенционистской» политики государства стали Институт социальных реформ, Законы о женском и детском труде, а также Закон о несчастных случаях на производстве. План жесткой экономии, разработанный министром финансов Фернандесом Вильяверде, спас государство от банкротства: в начале 1899 г. обслуживание государственного долга обходилось в огромную сумму 399 млн песет, что составляло чуть более 46 % общей суммы расходов бюджета (865 млн песет), запланированных на 1898 г.

На фоне активизации региональных и национальных движений реформы включали и децентрализацию администрации и программу экономических соглашений. Правительство поручило генералу Гарсиа Полавьехе и консерватору Мануэлю Дурану-и-Басу умиротворить военных и националистов в Каталонии, но обещанные ими преобразования откладывались до лучших времен. Коммерсанты объявили налоговую забастовку, правительство ответило на нее жесткими репрессиями и ввело в Барселоне чрезвычайное положение. Если движение «нейтральных» классов, подобное арагонскому Национальному союзу под руководством Хоакина Косты, в конце концов распалось, то в Каталонии председатели общественных организаций, объединявших коммерсантов, предпринимателей и профессионалов, решили дать бой «династическим» партиям и выдвинуть собственных кандидатов на выборах 1901 г. Они одержали решительную победу: с тех пор двум ведущим партиям в Барселоне нечего было делать. В Каталонии при поддержке буржуазии сложилась новая партийная система, в которой лидирующие позиции занимала Региональная лига во главе с Франсеском Камбо.

Сильвела и консерваторы смогли удержать власть только полтора года и были вынуждены снова уступить Сагасте. Он возглавлял правительство с марта 1901 по декабрь 1902 г.; на период его полномочий пришлась коронация Альфонсо XIII в марте 1902 г. Но в январе следующего 1903 г. Сагаста умер, и Либеральная партия раскололась на фракции под руководством Эухенио Монтеро Риоса и Сехисмундо Морета и на «демократическую» группу во главе с Хосе Каналехасом. Ни один из них не смог заменить лидера. Консерваторы переживали один раскол за другим, что в перспективе не сулило ничего хорошего, ведь в этом и заключалась главная проблема политической системы Реставрации с тех пор, как со сцены ушло поколение ее создателей. Несомненно, уже Кановас и Сагаста видели, как множились фракции и группы, но пока они удерживали бразды правления, двухпартийная система сохранялась, а их лидерство никто не оспаривал. Теперь таких авторитетных вождей не было, хотя и среди либералов, и среди консерваторов можно было найти «хозяев», каждого со своей клиентелой и с «прикормленным» округом, с достаточным влиянием, чтобы свергнуть одного из своих «соратников», пусть даже ценой сокращения срока полномочий его партии.

Рискованная игра, в которую играли партийные лидеры, привела не только к правительственной нестабильности, но и к двум другим серьезным последствиям. С одной стороны, ни либералы. ни консерваторы не смогли предложить королю кандидатуру председателя правительства, который бы пользовался безусловной поддержкой своей партии, что предоставило Короне больше возможностей для принятия политических решений. Король (избалованный мальчишка, по словам Домингеса Ортиса) с удовольствием стал играть в эту игру. С другой стороны, «хозяева» получали разрешение короля на формирование правительства без соответствующего декрета о роспуске кортесов, потому что монарх полагал, что ситуация еще не была критической. Они были вынуждены руководить правительством, когда кортесы бездействовали, и продлевать действие бюджета на неопределенный срок из страха вынести его на обсуждение в кортесах. Ведь кортесы могли его не утвердить, что привело бы к отставке правительства.

Проблемы стали очевидными уже в первое десятилетие XX в. С декабря 1902 г. по июнь 1905 г. правительство находилось в руках консерваторов пять раз, причем дважды его возглавлял один и тот же человек; с июня 1905 г. по январь 1907 г. правительство менялось шесть раз, его поочередно возглавляли четыре либерала. Итого за пять лет состоялись одиннадцать смен правительства и восемь председателей — впечатляющая скорость политического круговорота. Именно круговорота, потому что обновления состава не произошло, ведь власть находилась в руках узкого круга политиков. Да и правительства сменяли друг друга так быстро, что «революция сверху», которую провозгласили лидеры консерваторов Сильвела и Маура, оказалась невозможной. Правящим партиям требовалось больше времени для осуществления реформ — тех самых, которые они сами неустанно предлагали: чтобы страна, народ, нация, государство вышли наконец из состояния ущербности и политической апатии.

Такая возможность, казалось, появилась в январе 1907 г., когда во главе правительства снова оказался Маура. Это был уже не тот Маура, что в 1904 г. После избирательной кампании 1904 г. он решил больше никогда не экспериментировать с всеобщим избирательным правом. Тогда республиканцы и каталонские националисты укрепили свои позиции, его собственная партия, консерваторы, потеряла часть парламентских мест, а либералы добились высшего государственного поста, но с чувствами обиды, досады и тревоги. В 1907 г. Маура забыл о призывах к честным выборам и о моральном избирательном праве: он пригласил Хуана де ла Сьерва, католика, касика с обширной клиентелой, чтобы тот сфабриковал состав кортесов, пригодный для осуществления великих преобразований. Преобразований, основанных на системе, которую предстояло реформировать, т. е. системе широкомасштабной коррупции, организованной под эгидой Министерства внутренних дел. Задача была под стать Геркулесу. Ла Сьерва довел махинации до крайности, зато благодаря ему консерваторы получили подавляющее большинство в 253 парламентских места, к вящему удовлетворению всех консервативных фракций; либералам досталось всего 74 места, а все потому, что внесистемные партии провели в кортесы больше депутатов за счет успеха коалиции каталонских националистов «Каталонская солидарность» (Solidaritat Catalana), включавшей всех, от республиканцев слева до традиционалистов справа, — она добилась сорока одного мандата из сорока четырех, предназначенных для Каталонии.

Таким образом, укрепив свои позиции за счет консервативного большинства, раскола среди либералов и оппозиции, довольной своими достижениями, Маура смог приступить к выполнению своего масштабного плана. Речь шла о комплексе законодательных инициатив, при помощи которых он задумал осуществить свою «революцию сверху», чтобы не произошла «революция снизу». На первом плане было социальное законодательство — воскресный отдых, защита детей, регулирование эмиграции, запрет на выплату заработной платы натурой, длительность рабочего времени на опасных производствах. Корпоративизм в отношениях между рабочими и предпринимателями привел к появлению судов по трудовым конфликтам, а также согласительных и арбитражных судов, а создание Национального института социального страхования[365] стимулировало развитие государственной политики в этой области. Эти начинания продолжали традицию Эдуардо Дато, который в правительство не вошел. Их дополнял другой пакет законопроектов, уже в русле политики Сильвелы — больше протекционизма, поддержка национальной промышленности, государственные инвестиции в железнодорожное строительство, Закон о создании военноморского флота.

Маура мог двигаться вперед, не боясь оппозиции, действия которой вынудили бы его сократить срок своих полномочий, а он оказался «долгим», почти три года. До диктаторских замашек Нарваэса ему было далеко, но порядок в Консервативной партии он все-таки навел и чувствовал в себе силы для осуществления административной реформы, которая должна была покончить с касикизмом, главным пороком системы. А поскольку «чистые выборы» уже не годились для достижения этой цели, Маура решил пойти другим путем — путем реформы местного управления и принятия Закона о выборах (Ley Electoral), который обязал бы избирателей участвовать в выборах лично, что, с его точки зрения, должно было способствовать воспитанию настоящих граждан. К выполнению первой задачи Маура приступил с большим воодушевлением, но его ожидал провал: консервативное большинство не утвердило Закон о местном управлении. Оставался Закон о выборах, и его приняли без всяких проблем, ведь все считали, что он мало что изменит и не поможет избавиться от глубоко укоренившегося касикизма. Так и произошло: Закон предъявлял высокие требования к кандидату, но содержал и постыдную 29-ю статью, благодаря которой увеличилось число коррумпированных депутатов. Она гласила, что в случае если от округа выдвигается только один кандидат, то он и считается победителем и выборы в округе не проводятся.

Маура урегулировал все проблемы, но ему пришлось уступить коалиции, само появление которой нарушало неписаный пакт о мирном чередовании партий. Либералы, проигравшие выборы и обеспокоенные растущим клерикализмом политики консерваторов, начали сближаться с республиканцами для того, чтобы противостоять Мауре и его реформам. Инициатива принадлежала Морету, но он нашел поддержку среди сторонников Каналехаса. Новое образование называлось Блок левых. Демонстрация его сторонников против Закона о терроризме (Ley de la Represión del Terrorismo)[366], в котором они видели угрозу гражданским свободам, стала исключительно важным событием. «Династическая» партия заключила союз с «антидинастическими» силами, что само по себе было неслыханно, более того, произошло нечто такое, что подрывало сами основы системы. Речь шла не о переходе членов правящей партии в ряды партии-противника для того, чтобы ослабить ее и обеспечить ее падение, — в этом искусстве настоящими мастерами были Кановас и Сагаста. Теперь же налицо был союз с партиями, исключенными из политической системы.

В связи с политикой Мауры в Марокко Блок левых получил еще один шанс для нападок на правительство. Испания поздно присоединилась к большому колониальному разделу Африки, которым занимались великие державы, и ей достались крохи с праздничного стола — несколько небольших областей на севере Марокко. Воины местных берберских племен напали на испанских рабочих, строивших железную дорогу в области Риф[367]. В «Волчьем ущелье» произошла катастрофа: погибло более 150 испанских солдат, и сотни были ранены. А коль скоро лучший выход из затруднительной военной ситуации — это атака противника превосходящими силами, Маура решил отправить в Марокко резервистов. Корабли должны были уходить из Барселоны, но рабочие и республиканские организации в знак протеста организовали всеобщую забастовку, переросшую в восстание[368]. Огромное число убитых, раненых, разрушенные здания, поджоги монастырей и церквей — все это напоминало события 1833–1834 гг. Добропорядочное общество Барселоны объял страх перед революцией и подъемом народного антиклерикализма.

Репрессии, последовавшие за восстанием, напоминали и о событиях в Барселоне во времена Кановаса, когда в крепости Монжуик пытали и казнили анархистов. Теперь непреклонность требовалась от Мауры, и он ее проявил. Под следствие попали 1,7 тыс. человек, пять из шестнадцати смертных приговоров привели в исполнение; среди казненных был педагог Франсеск Феррер-и-Гуардиа, осужденный без убедительных доказательств. После этого Либеральная партия решила, что пришла пора активизировать кампанию против Мауры. К ней присоединились республиканцы и ИСРП; действия испанского правительства осудило европейское общественное мнение. В результате король отправил Мауру в отставку и поручил формирование правительства Морету. Тот недолго удержался у власти: слишком уж тесно он был связан с республиканцами, противниками режима.

Пост председателя правительства получил Каналехас, тот самый, что несколько лет назад создал демократическую группу. Современный и популярный политик, он стремился сформировать правительство, основанное на гражданской поддержке и честных выборах. Он пришел к власти, расколов Блок левых, и начал править, посматривая в сторону Мауры. На следующих выборах он оставил Консервативную партию в лучшем положении, нежели ла Сьерва в 1907 г. — Либеральную[369]. Это была попытка перегруппировки двухпартийной системы, которой угрожала гибель, поскольку Маура при всей своей склонности к позерству оставался верен своей клятве «вечной ненависти» к либералам. Каналехас игнорировал угрозы Мауры. Он пришел к власти, чтобы править. Каналехас попытался противостоять влиянию религиозных орденов при помощи так называемого «закона висячего замка», который остался без применения[370], как и многие другие. Он способствовал развитию образования на всех уровнях, особенно практике предоставления стипендий для обучения за рубежом и созданию новых центров высших научных исследований (посредством Комитета по развитию образования и научных исследований). При Каналехасе были отменены косвенные налоги на товары первой необходимости[371] и введена всеобщая воинская повинность с возможностью сокращения срока службы за плату (2 или 1,5 тыс. песет). В конце концов, была предпринята попытка пойти навстречу национальному движению в Каталонии: правительство предложило проект так называемых «Содружеств» (Mancomunidad) — объединений провинциальных депутаций, которые рассматривались как прототип нового устройства власти в регионах. В программе Каналехаса присутствовали и антиклерикальная традиция, и стремление к развитию народного просвещения в духе социального либерализма. В то же время он не отказывался от репрессивных мер в отношении рабочего движения.

В условиях набиравшего силу забастовочного движения власти прибегали к ограничениям гражданских свобод, закрытиям рабочих клубов, преследовали рабочих лидеров и применяли военную силу в полицейских целях. Все эти меры по приказу Каналехаса применялись во время всеобщей забастовки 1911 г. и забастовки железнодорожников в 1912 г.

В декабре 1912 г. Каналехас был убит анархистом. Его гибель положила конец двухпартийной системе, основанной на пакте 1885 г., что не могло не удручать Мауру. В январе 1913 г. вождь консерваторов сгоряча уведомил короля, что он не намерен продолжать игру, если либералы не принесут извинения за свое поведение в 1909 г. и торжественно не пообещают больше никогда не вступать в союз с республиканцами. В противном случае королю следовало искать какую-то другую «подходящую» партию, потому что он, Маура, для этой цели уже не годился. «Подходящим» кандидатом стал Дато. Он принял приглашение короля после правления либералов во главе с Романонесом и оказался у власти в исключительно важный момент: началась Первая мировая война. Великая война вызвала взрыв политических эмоций, раскол общественного мнения на антантофилов и германофилов; нейтралитет, скорее вынужденный, нежели желанный, способствовал росту предпринимательской деятельности и появлению нуворишей; под руководством профсоюзов активизировалось движение социального протеста.

После убийства Каналехаса и демарша Мауры положение напоминало времена после гибели Кановаса и смерти Сагасты. Консерваторы и либералы, лишившись авторитетных вождей, разошлись по группам и фракциям, которые образовались вокруг трех-четырех «хозяев». Депутаты были членами скорее фракции, а не партии, а фракции существовали на основе верности лидеру, а не идеологии. Поскольку избирательная система не изменилась, а касики успели «врасти» в свои округа, ни одна из фракций не могла сформировать большинство в Конгрессе депутатов. «Рассадка» кандидатов по округам превратилась в сложную и трудоемкую процедуру; правительства формировались на основе парламентского меньшинства, а не большинства. Кортесы стали неуправляемыми, несмотря на то что их по-прежнему формировало правительство, и не потому что в парламенте лучше было представлено общественное мнение, а потому, что исчезли такие принципы, как дисциплина и верность партии. Теперь чередовались не правительства, а кризисные ситуации, и поэтому избирательные кампании следовали одна за другой, а тем временем вся политическая система лишалась легитимности.

Неэффективность системы была очевидна. Прежде всего буксовали реформы. Дато сумел довести до конца проект Каналехаса и создать «Каталонское содружество», но его полномочия были прекращены усилиями «политических друзей» Мауры и ла Сьервы. Преемник Дато Романонес выпустил из рук самый интересный проект своего собственного министерства — налоговую реформу Сантьяго Альбы, и всё из-за саботажа Франсеска Камбо, обеспокоенного появлением этой новой «звезды» на либеральном небосклоне. Сменивший Романонеса Гарсиа Прието в 1917 г. спасовал перед манифестом полулегальных Военных хунт защиты[372]. Военные возвращались в политику, только теперь в организованной форме офицерских корпораций, а между тем само слово «хунта» напоминало о революции. Как в 1906 г. Морет уступил нажиму со стороны короля в вопросе о Законе о юрисдикциях (Ley de Jurisdicciones)[373], так и в 1917 г. Гарсиа Прието был вынужден уйти в отставку по королевскому приказу. Альфонсо XIII возложил свою августейшую длань на плечо Дато, а тот был готов согласиться с манифестом Военных хунт защиты. Тайное стало явным: центр принятия политических решений опасно смещался от кортесов и правительства к военным и королю.

После манифеста хунт каталонские депутаты призвали к созыву Парламентской ассамблеи. Она открылась 19 июля в Барселоне. В состав Ассамблеи вошли либералы-реформисты, республиканцы, каталонские националисты и единственный избранный туда социалист Пабло Иглесиас. Речь шла об адекватном ответе на декреты Дато о введении чрезвычайного положения и остановке деятельности кортесов, а также об обращении к королю с требованием созыва Учредительных кортесов для реформы конституции. Правительство сначала смирилось с созывом Ассамблеи, а затем распустило ее. Депутаты разошлись, так и не выполнив своих первоначальных намерений — Ассамблея не превратилась во временное правительство, а конституционный процесс не начался. Однако за несколько месяцев до этих событий социалисты заключили соглашение с НКТ об организации всеобщей революционной бессрочной забастовки с республиканскими целями. Теперь они решили исполнить договор и поддержать уже начавшуюся стачку железнодорожников. Всеобщая забастовка была объявлена в самый неблагоприятный момент, в оборонительных, а не наступательных целях[374]. Военные, от которых рабочие ожидали поддержки, подавили забастовку, не обращая внимания на количество убитых и раненых. Парламентарии — реформисты и республиканцы — наблюдали за репрессиями издалека.

Дато остался во главе правительства, а король не собирался удовлетворять требования оппозиции. Альфонсо XIII боялся, что в Испании может произойти революция, подобная Русской, покончившей с династией Романовых. Он обратился за поддержкой к старой политической элите, но все же отказался от системы чередования партий. Король предложил кандидатуру Гарсиа Прието на пост премьер-министра, поручив ему формирование так называемого «правительства концентрации», в которое вошли бы и консерваторы, и либералы. Это правительство просуществовало до тех пор, пока Маура не внял просьбам короля и не возглавил так называемое «национальное правительство» (иная версия «правительства концентрации»), в которую вошла вся «политическая аристократия», от Дато до Романонеса, от Альбы до Камбо. От него ожидали гарантий существования монархии. Тем временем Первая мировая война приближалась к концу, старый мир уходил в прошлое, и в испанском Королевском дворце только и говорили, что о двойном отречении Гогенцоллернов[375], падении династии Габсбургов, разложении Австро-Венгрии, гибели дома Романовых и ликвидации Османской империи.

Вернемся на улицы. Испанское общественное мнение восприняло конец Первой мировой войны как предзнаменование великих перемен. Если после трех лет войны в Европе традиции отживали свое, разве в Испании может быть иначе? — такой вопрос звучал со страниц прессы. Ответ был очевиден: пришло время для обновления, для уничтожения и прежней Испании, и прежней политики. Последний (с марта 1918 г.) проект «национального правительства» с Маурой во главе, который внушал такие надежды, — люди обнимались на улицах — теперь трещал по швам. Перемены были неизбежны, но если традиционные партии не в состоянии их осуществить, то кто отважится укротить такого зверя, как старая политическая система? Наверное, это партии, которые, не выступая против системы, пока не имели возможности стать частью системы: реформисты и сторонники децентрализации, т. е. каталонские националисты, вернувшиеся в Барселону. Они были убеждены, как считал Камбо, что «настало время поставить вопрос о полной автономии Каталонии». Хулиан Бестейро, один из лидеров социалистов, с ним согласился: спор между большими и малыми национальностями, говорил он в Конгрессе депутатов, — это спор, порожденный войной, и только война должна положить ему конец, что приведет к кризису государства. Бестейро обещал отстаивать автономию Каталонии или ее национальное самоопределение как программу освободительного движения, «движения за освобождение от тирании централизованного государства, от которой страдаем мы все».

Итак, правительство из реформаторов и каталонских националистов, которое одновременно создаст и демократический режим, и децентрализованное государство? События лета 1917 г. поставили именно эти две проблемы. После отставки Мауры в начале ноября 1918 г. король обратился за советом к Мелькиадесу Альваресу и получил ожидаемый ответ: реформаторов можно допустить в правительство только при условии роспуска парламента и созыва Учредительных кортесов. Король отказал и обратился к знакомым и близким ему политическим силам. «Неужели власть вопреки воле Испании вернется к прежней политике?» — спрашивала 7 ноября газета «Эль Соль» в страхе, что новая, полная надежд, сражающаяся Испания еще раз потерпит поражение. Но как раз этого власть и добивалась. Через два дня после кризиса, когда в общественных настроениях гнев смешивался с пессимизмом, именно Гарсиа Прието, который в свое время был министром и внутренних дел, и юстиции, и развития, и иностранных дел (дважды), и возглавлял правительство в апреле, вновь пришел к власти в ноябре. Ему, привычному к правительственным кризисам, поручили сменить Мауру. «Испанская политика равнодушна к происходящим в мире изменениям», — писала «Эль Соль», противопоставляя отречение Вильгельма II, т. е. конец старой Европы, и назначение Гарсиа Прието, т. е. укрепление старой Испании.

Почти все понимали, что речь идет о временном решении, чтобы во время «великого кризиса» не допустить изменений бюджета. Но когда «великий кризис» действительно наступил, на место застою пришло беспокойство. Альваро де Фигероа-и-Торрес, граф Романонес, бывший министр народного просвещения, сельского хозяйства, промышленности, торговли, развития, внутренних дел, юстиции, иностранных дел и, наконец, премьер — так сказать, эксперт в министерских делах, 6 декабря 1918 г. был назначен на пост главы правительства. В то время как Гогенцоллерны и Габсбурги теряли власть, упрямый граф снова ее получил. «Великий кризис» завершился возвратом к прежней политике, к тому режиму, который сторонники «новой Испании» считали аморальным и катастрофическим.

Катастрофа действительно произошла. В Каталонии НКТ организовала грандиозные забастовки, например стачку на электрической кампании «Ла Канадиенсе», из-за которой Барселона на несколько недель осталась без электричества. В ответ власти устраивали убийства профсоюзных лидеров, что фактически привело к постоянному состоянию социальной войны. В эти годы разгула терроризма в Барселоне погибло примерно 300 человек и ранено приблизительно 800. В Андалусии рост цен на продовольствие и отголоски большевистской революции привели к небывалому подъему забастовочного движения, захватившего провинции Кордова, Хаэн, Севилья и Кадис. Организации сельскохозяйственных рабочих, руководившие стачками, требовали введения коллективного договора, сокращения рабочего времени и увеличения заработной платы. Забастовки сопровождались вспышками насилия, грабежами, захватами земель и поджогами урожая. Кровавые стычки с гражданской гвардией были повсеместными. Продолжительность и размах восстаний напугали землевладельцев, видевших в них отражение Русской революции. Двадцатитысячная правительственная армия, направленная в Андалусию, разогнала рабочие организации и арестовала их лидеров.

Рост социальной напряженности вызвал серьезные политические последствия. Романонесу пришлось уйти в отставку после конфликта с военными. Власть перешла к консерваторам, и началась правительственная чехарда: сначала премьером стал Маура, затем Санчес де Тока, затем Альендесаласар, и, наконец, в мае 1920 г. пришел черед Эдуардо Дато, который возглавил правительство в разгар социальных конфликтов в Каталонии. Дато чередовал уступки и репрессии, потворствуя полицейскому террору, но в марте 1921 г. сам погиб от пули анархиста. После смерти Дато начался очередной виток смены правительств — Маура, Альендесаласар, затем в марте 1922 г. очередь дошла до Хосе Санчеса Герры. В июле 1921 г. войска Абд аль-Керима (Абд альКрима) нанесли испанцам сокрушительное поражение в Аннуале, испанские потери составили 10 тыс. человек[376]. Политики воспользовались военной катастрофой (которой Аннуаль, несомненно, был), чтобы наверстать упущенное в 1917 г. и отобрать инициативу у зазнавшихся военных. Санчес Герра приказал найти ответственных за поражение; отчет о результатах расследования был представлен в парламент осенью 1922 г.

Дебаты о расследовании катастрофы в Марокко спровоцировали отставку правительства Санчеса Герры и приход к власти очередного либерально-реформистского правительства «концентрации» во главе с Гарсиа Прието. В результате выборов в парламенте увеличилось представительство ИСРП. Шесть депутатов-социалистов присоединились к требованиям привлечения к ответственности виновных в поражении при Аннуале. Со своей стороны Гарсиа Прието не только решил продолжить разбирательство, но и создал специальную комиссию, в состав которой вошли представители всех партий, в том числе социалисты и республиканцы. Он, несомненно, понимал, что рискует, но решил идти до конца. 13 сентября 1923 г., незадолго до назначенной даты открытия сессии кортесов после летнего перерыва Мигель Примо де Ривера, генерал-капитан Каталонии, поднял военный мятеж в Барселоне. 14 сентября, писал Мануэль Асанья, «судьба Испании находилась в руках короля. Одно его решение могло бы заставить генералов встать на сторону правительства». Но Альфонсо XIII находился в Сан-Себастьяне и «тянул время»: то дороги якобы были плохи, то он якобы простудился — словом, делал все возможное, чтобы прибыть в Мадрид как можно позже. По приезде он очень любезно принял Примо де Ривера и несколько месяцев спустя отрекомендовал его королю Италии как «своего Муссолини», что свидетельствовало о единстве монархии и диктатуры. За несколько часов Альфонсо XIII ликвидировал Конституцию Испанской монархии, которую его отец Альфонсо XII утвердил декретом и санкционировал 30 июня 1876 г.

Не только король воспринял военный мятеж с облегчением. На собрании редакторов мадридских изданий диктатор говорил о том, что прежняя политика будет сметена в течение девяноста дней усилиями девяти «людей доброй воли» — членов военной Директории. На следующий день «Эль Соль» поддержала санацию, предпринятую военными, и одновременно выразила уверенность, что «когда будет покончено со старым режимом и произведена чистка государственного организма», Директории следует уступить власть гражданской политической силе, истинным либералам, которые во множестве имеются в испанских городах и селениях, либералам, выступающим за разрушение изжившего себя прежнего порядка.

С этой стороны все было ясно: государственный переворот уничтожил не собственно либеральный режим, а только старую политику. Действительно, в появлении врача, решительного хирурга просматривался определенный революционный смысл. Маэсту выразился очень ясно: Директория рубит головы гидре касикизма, вдохновленная идеями Пикавеа и Косты[377]. С некоторым опозданием, только через несколько недель, выступил Ортега-и-Гассет, подтвердив мнение «Эль Соль»: «Альфа и омега деятельности военной Директории заключается в том, чтобы покончить со старой политикой, — и добавил: —…достижению такой замечательной цели не следует чинить препятствий». Президент «Каталонского содружества» Пуч-и-Кадафалк сообщил генералу Мигелю Примо де Ривера, что если выбирать между «действием вне закона» или «коррупцией», то он выступает за первое, прекрасно сознавая, что в будущем государстве отношения регионов и власти будут основаны не только на строгих обязательствах, но и на верности, «доверительной и радушной, которая станет основой для плодотворного сотрудничества в благородном деле».

В 1923 г. риторика национального возрождения, отказ от старой политики и подъем регионального движения свидетельствовали об общественной поддержке диктатора, что обеспечило ему время для завершения задуманной хирургической операции. Примо де Ривера использовал кредит доверия для осуществления санации: на место всех представителей власти пришли военные. Он выкорчевал касикизм — распустил муниципалитеты и заменил их правительственными делегатами из военных. Когда истекли 90 дней, запланированные на исполнение плана санации, диктатор задумался о том, что для возрождения государства требуется не только разрушить старое, но и создать новое. По его инициативе началось создание Патриотического союза — политической партии, которая должна была стать аполитичной и объединить правых католиков и часть мауристов.

Если Примо де Ривера воспользовался каталонской и марокканской проблемами как трамплином, чтобы достичь власти, то теперь важно было восстановить порядок в Каталонии и начать отступление в Марокко для перегруппировки и концентрации сил. Действительно, когда Примо пришел к власти, социальная напряженность в Каталонии уже начала ослабевать, а он положил ей конец, удовлетворив тех, кто требовал порядка во имя развития бизнеса. Одновременно он покончил с автономией: «Каталонское содружество» было запрещено, а комитеты Регионалистской лиги закрыты. Националисты, которые недавно приветствовали диктатора, получили серьезный повод для недовольства. В Марокко Абд аль-Керим снова нанес поражение испанским войскам, даже более трагичное, чем при Аннуале. Но он совершил ошибку, напав и на французскую армию[378]. Этого было достаточно, чтобы Франция изменила свою традиционную политику в Марокко и согласилась заключить с Испанией военный договор о совместной операции против рифских племен. Франко-испанские силы, существенно превосходящие противника, высадились в Альхусемасе и вскоре одержали решающую победу. Популярность Примо де Ривера укрепилась. Как повелось со времен побед Хуана Прима в марокканской войне 1859–1860 гг., успех в Африке приносил и будет приносить политические дивиденды в самой Испании.

Умиротворение Марокко и порядок в Каталонии позволили Примо де Ривера приступить к институционализации режима. Была назначена Директория, состоявшая из гражданских лиц, и началась подготовка к созыву Национальной совещательной ассамблеи для выработки некоего подобия новой конституции. В социальной политике Директория прибегла к корпоративизму, а в экономической — к национализму, стремясь, как и другие европейские страны, воспользоваться периодом экономического подъема второй половины 1920-х гг.[379] Она сразу же получила поддержку ВСТ и создала Национальную корпоративную организацию (НКО), состоявшую из комитетов с равным представительством профсоюзов и предпринимателей, обязанности которых заключались в согласовании условий трудовых договоров и решении производственных конфликтов. В то же время анархистская НКТ была закрыта, а деятельность других рабочих ассоциаций ограничена. Урегулировав таким образом трудовые отношения, Директория приступила к реализации масштабного плана общественных работ, создала государственные монополии по добыче нефти, корпорацию телефонной связи и институты государственного регулирования экономики — Совет национальной экономики и Гидрографические конфедерации; организовала международную ярмарку в Барселоне и ибероамериканскую выставку в Севилье.

В первые годы после переворота Примо де Ривера добился важных успехов. Однако диктатор стал терять контроль над ситуацией после провала проекта Национальной совещательной ассамблеи. Политические деятели бойкотировали приглашение к участию в ее работе, а организации отказывались направить своих представителей. Тем временем стало ясно, что Примо де Ривера, с новой конституцией или без нее, рассчитывал остаться у власти, и тут снова заработал старый механизм заговоров и мятежей с участием и военных, и гражданских политиков. Либералы с помощью военных подготовили два переворота с целью свержения диктатора. Главными факторами ослабления режима были, с одной стороны, утрата общественной поддержки, а с другой — развитие европейского экономического кризиса, вызвавшее падение стоимости песеты. Мудрости Кальво Сотело было недостаточно, чтобы справиться с инфляцией[380]. Общественное недовольство требовало большей гибкости, чем конфликт с университетами: профессура уходила в отставку в знак протеста против закрытия этих учебных заведений и репрессий против студенчества[381].

Конституционный проект буксовал, в кругах предпринимателей и банкиров нарастало недовольство, происходили беспорядки в армии и студенческие волнения — все это ослабило положение Примо де Ривера. Он чувствовал, что и король уже готов распрощаться со «своим Муссолини». Примо все прекрасно понял и действовал быстро. Стремясь укрепить свои позиции и учитывая нерешительность короля, он обратился к своим боевым товарищам за консультацией и просил их дать оценку режиму. Боевые товарищи отказали ему в доверии, и Примо де Ривера немедленно подал в отставку. Это произошло 29 января 1930 г., а Испания оказалась без конституции, партийной системы, касикизма, парламента и правительства. Надо было начинать все сначала, дать государству конституцию, т. е. воссоздать то, что король и военные разрушили.

Если начинать все заново, то противники монархии находились в более выгодном положении, нежели ее сторонники. С начала 1930 г. старые политики искали выход из ситуации и вскоре разделились на две группы. Одни делали вид, что ничего существенного не произошло, и предлагали объявить выборы, согласно якобы действующей Конституции 1876 г. Другие полагали, что произошло нечто очень важное, и важное настолько, что исправить положение можно только созвав Учредительные кортесы, причем предварительно следует добиться отречения короля от престола в пользу одного из инфантов. Первые во главе с Беренгером сомневались и откладывали выборы; вторые, в чьих рядах были видные реформисты и некоторые либералы, организовали конституционную партию и разрабатывали операцию, в результате которой могла бы появиться новая версия Пакта Эль-Пардо с участием республиканцев.

У таких планов, как и у любых других планов «сверху» (как, например, обращение короля к Альбе или Камбо), не было никаких шансов на успех. После падения диктатуры начался процесс быстрой поляризации: народ вышел на улицы, все требовали политической определенности. Теперь, когда диктатор ушел со сцены, требование определенности, что так беспокоило шефа службы государственной безопасности генерала Молу, уже не было направлено против диктатуры, ведь нельзя принимать решения исходя из ситуации, которой уже нет. Выбор упростился. Индалесио Прието[382] выразился ясно и даже жестко: нужно определиться — либо за короля, либо против него. Все вокруг говорили то же самое, только в более абстрактной форме: либо монархия, либо республика. И во всех речах, которые тогда произносились, какими бы сенсационными они ни казались, звучала только одна идея — все выступали за республику.

Монархия лишилась политической опоры и оказалась в общественной изоляции, партийная система развалилась, а система касикизма была подорвана. Тем временем в первой половине 1930 г. республиканское движение охватило все главные города страны. «Республиканское действие» и Радикально-социалистическая республиканская партия, за которыми стояли профессионалы — представители интеллигенции, выступали за проект государства светского, парламентарного, основанного на национальном суверенитете, свободного от подчинения Церкви и армии, в котором возможны социальные реформы. Его поддерживали Радикальная республиканская партия, в рядах которой были землевладельцы малого и среднего достатка и крупные предприниматели, республиканские партии Каталонии и Галисии, политические деятели, еще недавно связанные с династическими партиями, ставшие горячими сторонниками республики.

В августе 1930 г. на встрече в Сан-Себастьяне представители этих политических сил создали Революционный комитет. В сентябре в него вошли члены ВСТ и ИСРП — не только рупора ВСТ, но и партии, в ряды которой за последние несколько месяцев вступили сотни представителей интеллигенции. Союз между организованным рабочим классом и партиями среднего класса, численность которых росла в соответствии с темпами общественных изменений, окончательно решил судьбу монархии. Комитет планировал свергнуть монархию путем восстания, которое должно было произойти в форме всеобщей забастовки. Ее сроки переносились трижды — в конце концов, забастовку назначили на 15 декабря, но ее мало кто поддержал. Несмотря на крах этого плана, республиканские ожидания не ослабели, а напротив, обрели массовую поддержку. Расстрел восставших в Хаке капитанов Галана и Гарсиа Эрнандеса[383], суд над членами Революционного комитета превратились в обвинительный вердикт против короля.

Новое правительство под руководством адмирала Хуана Баутисты Аснара, в состав которого вошли видные политики из династических партий, приняло решение восстановить утраченную легитимность власти и начать избирательный процесс с организации муниципальных выборов. Республиканцы и социалисты рассматривали их как возможный плебисцит о судьбе монархии. Республика должна быть установлена не в результате очередного заговора или военного мятежа, а на избирательных участках в результате народного волеизъявления. И действительно, после избирательной кампании с митингами, манифестами, активной пропагандой 12 апреля 1931 г. в сорока одном из пятидесяти провинциальных центрах победили кандидаты, выдвинутые блоком республиканцев и социалистов. Вердикт был вынесен и обжалованию не подлежал: король должен уйти. Спустя несколько часов после известий о результатах голосования[384] с балконов городских ратуш была провозглашена Испанская Республика, а в Барселоне — Республика Каталония как составная часть федеративной Испанской Республики. Ночью 14 апреля, в разгар революционного празднования, Революционный комитет превратился во временное правительство: казалось, произошла революция и начиналась новая эпоха.

Республиканцы и социалисты, члены самопровозглашенного Временного правительства Республики, не поверили собственным глазам, когда увидели, что охрана Министерства внутренних дел не спешит их арестовать, а отдает им честь. Свершилось — Республика, о которой так долго мечтали, которая казалась утопией, наконец стала реальностью. Неверие сменилось безудержной радостью. Провозглашение Республики превратилось в праздник. Такое важное событие произошло внезапно и без кровопролития, и его приветствовали песнями и манифестациями; люди на улицах, казалось, не вполне понимали, что Республика стала реальностью, и, празднуя, убеждались в этом снова и снова, будто бы от их веселья зависело здоровье и долголетие Республики — «красотки», как ее называли. Сколько бы ни говорили о революции весь предшествующий год, власть досталась временному правительству самым неожиданным образом: как всегда, власть не была завоевана или отнята силой — она просто отсутствовала, и революция заполнила вакуум.

В первое республиканское правительство вошли члены созданного осенью 1930 г. Революционного комитета, т. е. республиканцы всех видов. Консерваторы присоединились последними, например председатель правительства Нисето Алькала Самора и министр внутренних дел Мигель Маура. Создатели Революционного комитета теперь оказались в центре: от Республиканской радикальной партии Алехандро Леррус стал министром иностранных дел, а Диего Мартинес Баррио — министром путей сообщения; слева — от Радикал-социалистической партии Альваро де Альборнос и Марселино Доминго получили портфели министров развития и народного просвещения. Также слева находился представитель недавно созданной партии «Республиканское действие» — Мануэль Асанья возглавил Военное министерство. Националистические партии представляли Луис Николау Д’Ольвер от «Каталонского действия» и Сантьяго Касарес от Республиканской организации автономной Галисии — они заняли посты министров экономики и флота. Индалесио Прието, Фернандо де лос Риос и Франсиско Ларго Кабальеро, лидеры ИСРП и ВСТ, получили Министерства финансов, юстиции и труда, обеспечив присутствие в правительстве социалистических организаций.

В июле прошли выборы в Учредительные кортесы. Они принесли победу блоку республиканцев и социалистов: социалисты получили 116 мест, 90 мандатов досталось радикалам, 56 — социалистам-радикалам, 36 — левым республиканцам и 26 депутатов представляли «Республиканское действие». Кортесы утвердили состав временного правительства, и 12 его членов приступили к делу, начав с декретов о реформе армии и трудовых отношений, т. е. с решения самых насущных проблем. Однако правительственное единство не устояло перед проектом аграрной реформы, который представила техническая комиссия; министры не смогли договориться и о содержании некоторых статей конституции. В октябре 1931 г. в результате первых серьезных разногласий относительно статей конституционного проекта, касавшихся положения Католической церкви, подали в отставку Алькала Самора и Мигель Маура. С одобрения оставшихся в союзе партий президент кортесов Хулиан Бестейро поручил лидеру республиканского меньшинства Мануэлю Асанье занять пост председателя правительства, главная задача которого заключалась в завершении работы над конституцией.

Дебаты продолжились в хорошем темпе, и 9 декабря 1931 г. Конституция была принята. Она ознаменовала разрыв с традицией XIX в. по самым фундаментальным положениям. Доктринальный либерализм сошел со сцены, и теперь новый субъект, Испания, опираясь на свой суверенитет, принимала и санкционировала Конституцию. Главное — испанское государство представляло собой «объединение муниципиев, создавших союз, который образует провинцию, и регионов, которые организуются на основе принципов автономии»[385]. Это была новая концепция государственного устройства, которая, по мысли законодателей, могла бы удовлетворить желание сопредельных провинций с общими историческими, культурными и экономическими традициями договориться о «создании автономного региона, для того чтобы сформировать политико-административное образование (nucleo) в рамках испанского государства». Конституция устанавливала равенство всех испанцев перед законом, запрещала дискриминацию по признаку пола; узаконивала социальные и культурные права, вводила бесплатное и обязательное начальное образование. Конституция устанавливала полное отделение государства от Церкви, в том числе запретив религиозным орденам заниматься преподаванием, предпринимательством и торговлей. Кортесы отождествлялись с Конгрессом депутатов; вводилась ответственность министров и председателя правительства перед кортесами. Президент Республики имел право назначать на должность и освобождать от должности председателя правительства; это право становилось обязанностью в случае, если кортесы отказывали председателю правительства в доверии.

Итак, Конституция, которая определяла положение всех слоев общества и устройство государства, отражала позицию республиканского и социалистического большинства согласно результатам июньских выборов 1931 г. Правые, монархисты и католики, дезорганизованные и побежденные на избирательных участках, не участвовали в выработке текста Конституции и не голосовали за нее. Опираясь именно на такую Конституцию, левым предстояло управлять страной. Нисето Алькала Самора, избранный президент Республики, поручил Мануэлю Асанье сформировать новое правительство на прежней основе, т. е. на основе широкой коалиции, от радикалов до социалистов. Но на первом же заседании Алехандро Леррус заявил, что участие его партии в правительстве несовместимо с социалистами и угрожал выходом из него. Асанья, стремившийся привлечь рабочий класс к управлению новым государством, считал, что избавляться от социалистов преждевременно, и предпочел, чтобы радикалы ушли в оппозицию. Таким образом, Республика, не потеряв поддержки рабочих, обзавелась оппозиционной силой, которая поддерживала новый режим и в свое время была готова прийти на смену действовавшему правительству.

С середины декабря 1931 г. правительственная коалиция во главе с Асаньей превратилась в союз левых республиканцев (партии «Республиканское действие», Радикально-социалистической партии, каталонских и галисийских националистов) с ИСРП. На место прежней представительности пришла внутренняя сплоченность и однородность. Теперь правительство обладало, по словам Асаньи, «характером» — за ним стояло парламентское большинство и программа преобразований. Одни реформы были утверждены еще до Конституции, другие находились в разработке, а третьи стали обязательными благодаря Конституции. Уже были приняты трудовое законодательство и комплекс законов и декретов о военной реформе; в числе обсуждаемых самой главной являлась аграрная реформа, а производными от Конституции стали Закон о религиозных конгрегациях, Закон о выборах и Закон о Конституционном суде (Tribunal de Garantías Constitucionales). Программа правительственных преобразований включала новый Закон об общественном порядке, который должен был заменить ранее принятый Закон о защите Республики, и Статут об автономии Каталонии.

На фоне многочисленных трудовых законов особого внимания заслуживает Закон о смешанных (арбитражных) комиссиях, изменивший принципы НКО, созданной во времена диктатуры Примо де Ривера. Новый закон расширял полномочия прежних комитетов в том, что касалось условий труда, контроля над соблюдением трудовых договоров, порядком рассмотрения жалоб и определения наказаний за нарушения трудового законодательства. Короче говоря, была предпринята важная попытка регламентировать трудовые отношения с помощью института корпораций. Принятый в апреле 1931 г. Закон о профессиональных ассоциациях дополнил созданный Ларго Кабальеро комплекс корпоративного законодательства, предоставив рабочим и собственникам предприятий право направлять своих представителей в арбитражные комиссии, председателей которых назначало Министерство труда.

Правительство стремилось изменить не только социальные отношения, но даже систему землевладения. Техническая комиссия подготовила проект Закона об аграрной реформе, действие которого распространялось только на зону латифундий, что вызвало протест социалистов и Национального объединения землевладельцев. Обсуждение реформы застопорилось, но после попытки военного переворота, предпринятой генералом Санхурхо в августе 1932 г., работа парламента активизировалась, а страсти улеглись. 9 сентября был принят Закон об основах аграрной реформы (Ley de Bases para la Reforma Agraria), который устанавливал различные классы экспроприируемых земель с обязательным составлением их кадастра, предписывал создание Института аграрной реформы и Национального сельскохозяйственного банка для руководства проведением реформы и ее финансирования. Участие союзов землевладельцев, Ипотечного банка, Иностранного банка и Банка Испании в работе этих учреждений, выделение на реформу всего лишь 50 млн песет в год предопределили медленное осуществление преобразований. Так и случилось: в конце 1933 г. землю получили только 2,5 тыс. крестьян, т. е. меньше десятой части тех, кого декрет о развитии сельского хозяйства (decreto de intensificación de cultivos) в ноябре 1932 г. отнес к категории нуждающихся.

Другие реформы касались положения двух институтов, которые во времена Реставрации оказывали серьезное влияние на государство, — армии и Церкви. Традиционной проблемой армии был многочисленный командный состав, и первая цель реформы состояла в том, чтобы сократить офицерский корпус наполовину: офицерам предлагалось добровольно уйти в отставку с сохранением полной пенсии. На это щедрое предложение откликнулись всего 37 % военных, численность офицерского корпуса сократилась таким образом с 20,5 тыс. до 13 тыс. человек. Также были пересмотрены принципы продвижения по службе, реформирована система военного образования, закрыта Военная академия в Сарагосе, отменен Закон о юрисдикциях и должность генерал-капитана; прежние 16 генерал-капитанств были преобразованы в 8 дивизионных групп (divisiones orgаnicas)[386]. В области государственно-церковных отношений правительство осуществило положения Конституции о роспуске ордена иезуитов, отменило материальное обеспечение духовенства, утвердило Законы о разводе, секуляризации кладбищ, а также Закон о конфессиях и религиозных конгрегациях (Ley de Confesiones у Congregaciones religiosas), который запрещал религиозным орденам заниматься преподаванием, предпринимательством и торговлей.

Программа преобразований распространялась на систему начального образования. Был утвержден план развития школьного образования и борьбы с неграмотностью, которая в зависимости от региона составляла от 30 до 50 % взрослого населения. Избирательное право распространилось на женщин, уравнивалось юридическое положение внебрачных детей и детей, рожденных в браке, и утверждены планы реформы пенитенциарной системы. Наконец, правительство активизировало решение проблемы территориальной организации государства. В 1932 г. в результате долгих дебатов был принят Статут Каталонии, и тем самым образован первый автономный регион. Однако утверждение Статута Страны Басков, предложенного БНП, затянулось до 1936 г.; то же самое произошло со Статутом Галисии, который планировалось вынести на плебисцит за две недели до июльского военного переворота 1936 г.

Речь шла о далеко идущих преобразованиях, которые отвечали ожиданиям, связанным с Республикой, и затрагивали интересы всего общества и ведущих политических сил. Синдикалисты НКТ отреагировали очень быстро: они считали законодательство предательством истинной революции и попыткой игнорировать их требования. Они ответили на политику правительства своими традиционными формами рабочего сопротивления — «прямым действием» и «революционной гимнастикой масс»[387]. Всеобщие забастовки произошли в Севилье и Барселоне, Бискайе и Астурии и очень скоро в Мадриде и Сарагосе. НКТ был не просто профсоюзом. Не успела Конституция вступить в силу, как радикальный союзник НКТ, Федерация анархистов Иберии (ФАИ), организовал восстания с целью свержения Республики. В январе 1932 г. шахтеры в Альт-Льобрегате и Кардонере (Каталония) на пять дней установили коммунистический либертарный порядок[388]; в январе 1933 г. Каталония и Валенсия пережили новый подъем рабочего движения; трагические события произошли в Касас-Вьехас (Андалусия), где в ходе подавления восстания погибла крестьянская семья.

Наряду с ростом рабочего движения развивался и протест предпринимателей против социальной политики правительства.

Их требования были провозглашены на социально-экономической ассамблее в июле 1933 г., созванной Экономическим союзом. Промышленники и коммерсанты выразили недовольство деятельностью арбитражных комиссий; они отказывались вводить трудовые договоры и повышать заработную плату в период экономического кризиса; рабочая агитация, государственный контроль, забастовки вызывали сопротивление предпринимателей. На июльской ассамблее раздались требования отставки социалистов. Они прозвучали в унисон с заявлениями Радикальной республиканской партии, которая после выхода из состава правительства перешла на позиции парламентской обструкции. Радикалы стремились вынудить президента Республики отказать в доверии председателю правительства.

В сельских регионах, до которых не успела дойти корпоративная система Примо де Ривера, землевладельцы сохранили свою власть, чему способствовали избыток рабочей силы, отсутствие организаций, защищавших права сельскохозяйственных рабочих, произвол местной администрации, присутствие Гражданской гвардии. Положение изменилось после установления Республики. Во-первых, после изменения избирательной системы коррупция на выборах ушла в прошлое, и землевладельцы потеряли контроль над органами местной власти. Во-вторых, деятельность смешанных комитетов распространилась и на сельское хозяйство, и социалистам удалось создать аграрный профсоюз — Федерацию сельскохозяйственных рабочих (Federación de Trabajadores de Tierra) — и арбитражные комиссии. Наконец, Министерство труда распространило на аграрный сектор трудовое законодательство и запретило наем рабочих со стороны, если местные ресурсы рабочей силы не были исчерпаны (Закон о муниципальных границах). Таким образом была создана законодательная база для регулирования трудовых отношений в сельском хозяйстве, ограничившая произвол землевладельцев, что нарушило традиционные классовые связи в зонах преобладания сельского пролетариата. Землевладельцы активизировались и объединились в новые, более современные организации. Одной из первых стала Национальная конфедерация аграриев-католиков (ConfederaciOn Nacional Católico-Agraria), созданная мелкими землевладельцами и арендаторами; из ее рядов впоследствии вышли видные деятели католического политического движения.

Безземельное крестьянство было недовольно медленными темпами аграрной реформы; землевладельцы не соблюдали новое трудовое законодательство; экономический кризис вызвал падение цен на сельскохозяйственную продукцию и проблемы с экспортом. Конфликты в деревне совпали с ростом социального напряжения в городах. Например, строительство, которое до 1929 г. было активно развивающейся отраслью и обеспечивало работой в основном молодых сельских пролетариев, переживало спад, что привело к сокращению рабочих мест. Начались трения между профсоюзами и конфликты между трудящимися и предпринимателями. В 1933 г. произошел серьезный подъем стачечного движения с требованиями работы и сокращения рабочего времени, который захватил не только традиционные промышленные центры — Барселону, Севилью, Бискайю и Астурию, — но и относительно спокойные города, например Мадрид, а также районы латифундий.

Социальную обстановку осложнила активизация Католической церкви, которая стремилась вернуть утраченные позиции. Опираясь на разнообразные и испытанные организационные ресурсы Церкви, в апреле 1931 г. Анхель Эррера Ориа создал организацию «Национальное действие» (позже по юридическим причинам переименована в «Народное действие») под лозунгами «религия, родина, семья, порядок, собственность, труд». Поддержка епископата, в том числе агитационная, способствовала объединению католиков под единым политическим знаменем: в 1932 г. в работе съезда «Народного действия» участвовало более 350 делегатов, представлявших 619 тыс. филиалов в 25 провинциях. Получалось, что в светской республике Церковь оказалась единственной силой, способной создать новую, современную, конфессиональную, массовую партию, опирающуюся на аграриев, находившуюся во временном тактическом союзе с режимом и рассчитывавшую привлечь на свою сторону избирателей-монархистов. Правые, практически отсутствовавшие в первом республиканском парламенте, перешли в наступление при поддержке церковных иерархов и под знаменем конституционной реформы.

Проявила себя и монархическая оппозиция со связями в армии и среди крупных землевладельцев. Монархисты стояли за военным мятежом генерала Санхурхо в августе 1932 г. Он не удался: республиканцы и социалисты в ответ сплотились, а католики отказались от перспективы восстания и заняли выжидательную позицию. Деятельность новой католической партии, созданной на основе «Народного действия», началась с конфронтации с правящим блоком. Католическая пропаганда в поисках новых сторонников рисовала черными красками двух участников правительственной коалиции, превратив республиканцев в суровых гонителей Церкви и врагов отечества, а социалистов — в противников мелких землевладельцев, семьи и порядка. Именно так «Народное действие», будущая основа Испанской конфедерации автономных правых (СЭДА)[389], привлекло на свою сторону массы, связав призывы к защите общественного порядка с защитой католицизма и собственности.

Общественный протест, оппозиция предпринимателей и землевладельцев, активизация католиков, бойкот Радикальной республиканской партии сократили социальную базу правительства. Президент Республики отказал в доверии председателю правительства, хотя парламент его не поддержал. Поводом послужило утверждение Закона о конфессиях и религиозных конгрегациях, запретившего религиозным орденам заниматься преподаванием и вызвавшего прямое вмешательство папы Пия XI в июне 1933 г. Всего через несколько дней после публикации энциклики Dilectissima nobis, осуждавшей светское законодательство республики, председателя правительства, которого признали лично ответственным за бойню в Касас-Вьехас, отправили в отставку. Была поставлена последняя точка в истории союза левых республиканцев и социалистов, и так ослабевшего за последние месяцы в результате деятельности оппозиции — радикалов, католиков, монархистов, синдикалистов.

Действия президента оказались преждевременными. Алькала Самора не сумел достичь компромисса с большинством парламента. Рассчитывая положить конец кризису, который он сам же и начал, президент был вынужден снова поручить Асанье формирование нового правительства. Однако это была лишь отсрочка. Когда же на выборах в Конституционный суд правительственные партии не добились большинства, стало очевидно, что кризис неизбежен. Алькала Самора решил больше не ждать и, зная, что ему следует распустить кортесы и назначить новые парламентские выборы, отправил Асанью в отставку и поручил создание нового правительства Леррусу. Его не поддержали кортесы, и в начале октября 1933 г. во главе правительства оказался Диего Мартинес Баррио. Социалисты считали, что им закрыли доступ в правительство. Они решили разорвать союз с левыми республиканцами и идти на выборы самостоятельно, заявив о своей готовности использовать все возможные способы, чтобы вернуться к власти.

Социалисты вышли из блока с левыми республиканцами, и бывшие союзники участвовали в выборах в октябре и ноябре 1933 г. поодиночке. В результате левые республиканцы лишились практически всех мандатов, а социалисты потеряли половину прежнего представительства в парламенте. Радикалы, инициаторы созыва кортесов, сумели незначительно улучшить свои позиции. Настоящую победу одержали правые: досрочный роспуск парламента сыграл им на руку. Они провели в кортесы 180 депутатов. Лидером стала СЭДА, получившая 115 мандатов; за ней шли аграрии, завоевавшие 29 мест; затем Регионалистская лига со своими 26 депутатами. Монархисты остались далеко позади, как с идейной, так и со стратегической точки зрения: их голоса разделились между «Испанским возрождением»[390] (15 мест) и традиционалистами (21 место). Радикалы не могли формировать правительство без посторонней поддержки: у них было 102 депутата из 474.

Поскольку в новом парламенте влияние левых сократилось, а монархисты выступали против режима, правительство могло быть сформировано только на основе союза Радикальной республиканской партии с католической СЭДА, занимавшей выжидательную, но не республиканскую позицию, при участии небольших политических групп — аграриев и Регионалистской лиги. Так и решили. По мнению радикалов, новый состав коалиции являлся способом привлечь к Республике правых католиков. Католики считали, что участие в правительстве даст им возможность завоевать власть и в соответствии со своими предвыборными обещаниями реформировать Конституцию на началах корпоративизма и авторитарности. Воплощением нового политического союза стало правительство с радикалами во главе, которое опиралось на поддержку СЭДА в кортесах.

Единство оказалось шатким, и у победителей не было общей и ясной программы совместных действий. Они согласились только в одном — необходимости скорректировать республиканский политический курс, но никто не знал, каким образом. Между радикалами и СЭДА начались трения по поводу масштабов корректировки. На практике радикалы не заявили о своем желании прекратить реформы, а проявили слабую заинтересованность в их осуществлении. Закон о конфессиях и религиозных конгрегациях обсуждать больше не стали, и в религиозных коллегиях начался новый учебный год; государство продолжало выделять средства на нужды Церкви; мятежники генерала Санхурхо получили амнистию вопреки позиции президента Республики; в повестку дня включили реформу арбитражных комиссий, но соблюдение трудовых договоров так и не было обеспечено.

Отказ правительства от выполнения свой собственной программы стимулировал развитие новых социальных конфликтов. Совместные действия НКТ и ВСТ привели к росту числа забастовок, и во многих случаях правительство шло на компромисс, а рабочие добивались частичного удовлетворения своих требований. В условиях роста рабочего движения предприниматели выражали явное недовольство действиями правительства и обвиняли Радикальную республиканскую партию в предательстве интересов избирателей. Предприниматели вынашивали планы создания собственных политических партий, поскольку ни возникшая только что Испанская фаланга[391], ни СЭДА так и не смогли привлечь их в свои ряды. В сельских регионах, напротив, землевладельцы рассматривали деятельность СЭДА как свою победу над арендаторами и батраками. Закон о муниципальных границах был отменен, заработная плата сокращалась, аннулировались декреты о развитии сельского хозяйства, которые предусматривали наделение землей малоземельных и безземельных крестьян в Эстремадуре и других районах крупного землевладения. Бывали случаи, когда депутаты, выступавшие за отмену закона, призывали к сгону крестьян с недавно приобретенных наделов. Землевладельцы встречали поденщиков, приходивших наниматься на работу, злорадным: «Вот вам Республика — подавитесь!»

Политика радикалов неизбежно и постепенно подчинялась требованиям католиков. СЭДА не скрывала, что стремится завоевать власть и изменить режим. Ее сторонники даже внешне подражали итальянским фашистам: устраивали грандиозные полувоенные парады, использовали приветствие наподобие римского салюта, прославляли вождя (jefe). СЭДА провоцировала один правительственный кризис за другим. Под ее давлением нарастали трения в среде радикалов — сторонников светской политики. По инициативе севильского депутата Диего Мартинеса Баррио был образован Республиканский союз. В середине 1934 г. союз сблизился с Республиканской левой, новой партией, созданной Мануэлем Асаньей на основе слияния «Республиканского действия» с Республиканской организацией автономной Галисии (ORGA)[392] и только что образовавшейся Республиканской партией радикалов-социалистов во главе с Марселино Доминго и Альваро де Альборносом. Однако о росте оппозиционных настроений свидетельствовал подъем движения сельскохозяйственных и промышленных рабочих, вступление молодежи в коммунистические и социалистические организации и активизация каталонских и баскских националистов.

На фоне борьбы СЭДА за власть левые партии и рабочие синдикаты постепенно переходили от оппозиции действовавшему правительству к неприятию Республики как таковой. В рабочей среде стали распространяться представления о том, что «революцию» 1931 г. предали и что необходимо организовать вторую революцию. Анархо-синдикалисты рассуждали о новом восстании; социалистическая пресса и депутаты ИСРП в кортесах также угрожали восстанием в случае, если СЭДА войдет в правительство; коммунисты — тогда еще небольшая политическая группа — считали, что настало время рабоче-крестьянской революции по советскому образцу. Республиканская левая пыталась сплотить силы, чтобы добиться роспуска парламента и организации новых выборов. После того как Конституционный суд аннулировал принятый парламентом Каталонии Аграрный закон (Ley de Cultivos), против правительства стали выступать каталонские националисты. Остановка дебатов относительно Автономного Статута Страны Басков вызвала активную антиправительственную кампанию БНП.

Политические, общественные и профсоюзные движения выступали со своими программами, но не смогли выработать общую цель и договориться о единстве действий. В декабре 1933 г. анархо-синдикалисты, ФАИ — НКТ, снова призвали к восстанию. Волнения охватили Арагон, но в Мадриде, Каталонии, Андалусии и Леванте дальше перестрелок дело не пошло. В третий раз анархосиндикалисты пытались организовать социальную революцию, которая проложила бы дорогу к либертарному коммунизму. Они стремились создать своего рода единый профсоюзный фронт. ВСТ не поддержал попытку восстания, приуроченного к открытию новых кортесов, но затем заключил с НКТ соглашение о совместных действиях. Общие профсоюзные комитеты выступили организаторами и руководителями многочисленных и длительных забастовок зимой и весной 1934 г. Договор НКТ — ВСТ стал основой для создания в Астурии Рабочего альянса.

Всеобщие забастовки считались прелюдией социальной революции. Стачки в Мадриде и Сарагосе являлись тому подтверждением, но размах движения стал очевиден в июне 1934 г., когда разразилась всеобщая крестьянская забастовка, организованная Федерацией сельскохозяйственных рабочих. Федерация призвала к забастовке в условиях спада профсоюзного движения в сельских регионах, не заручившись поддержкой руководства ВСТ. Стачка началась 5 июня, но она не стала всеобщей, хотя в Андалусии, Эстремадуре и Новой Кастилии бастовало около пятисот муниципиев. Без поддержки рабочего движения в городах она была обречена на поражение до того, как переросла в социальную революцию. В любом случае сельскохозяйственная забастовка лета 1934 г. стала самой крупной в истории страны. Республиканское правительство подавило ее с невиданной жестокостью: было арестовано около 10 тыс. человек, примерно в двухстах округах полностью изменился состав органов местной власти.

На фоне подъема забастовочного движения ВСТ и ИСРП, которой после отставки Бестейро с января 1934 г. руководил Ларго Кабальеро, не согласились с действиями анархистов и крестьянской Федерации. Они готовились к восстанию только в случае, если СЭДА войдет в правительство. Когда же это наконец случилось, социалисты отреагировали призывом к всеобщей революционной забастовке, за которой должен был последовать захват власти. Однако, подобно попыткам анархистов, призывы привели к разным последствиям в регионах: всеобщая забастовка действительно состоялась по всей Испании, но восстание свелось к одиночным перестрелкам. За исключением Страны Басков и Астурии, солдаты, вопреки ожиданиям повстанцев, революцию не поддержали. В Астурии Рабочий альянс, созданный НКТ и ВСТ, организовал настоящую революцию: восставшие нападали на казармы Гражданской гвардии, поджигали церкви, провозгласили социалистическую республику. Армия, отправленная для подавления восстания, встретилась с яростным вооруженным сопротивлением. Военные устроили жестокую расправу: общее число казненных после восстания составило 1,5 тыс. человек[393].

Независимо от рабочего движения Женералитат Каталонии восстал против центральной власти и провозгласил Государство Каталонию в составе Испанской республики. Восставшие не были готовы к сопротивлению, а каталонская НКТ проявила пассивность, поскольку отказывалась принимать участие в актах политического, а не социального характера. В результате каталонское правительство просуществовало ровно столько времени, сколько понадобилось армии, чтобы добиться его капитуляции. Левые республиканские партии отстранились от рабочего движения и от каталонского восстания, но заявили о прекращении своего сотрудничества с институтами Республики, которая, как они полагали, оказалась в руках врагов.

После октябрьских событий слабость Радикальной республиканской партии и усиление СЭДА стали очевидными. Был отложен проект Закона о сельской аренде (Ley de Arrendamientos Rusticos), подготовленный министром-членом СЭДА Хименесом Фернандесом, в котором предусматривалась возможность превращения арендаторов в собственников земли; в мае Хименес Фернандес сдал полномочия «аграрию» Никасио Велайосу. Тот представил кортесам проект Закона о «реформе аграрной реформы» — курьез, согласно которому сама реформа лишалась смысла. Роспуск сельских профсоюзов, изгнание представителей сельскохозяйственных рабочих из органов местной власти, сокращение заработной платы, рост безработицы ухудшили положение сельского пролетариата. В городах предприниматели устроили настоящий социальный реванш. Арбитражные комиссии перестали существовать, профсоюзы были закрыты, и рабочие утратили все свои права. Многие за участие в октябрьском движении подверглись так называемому «отбору», т. е. были уволены, остальным пришлось возвращаться на работу на продиктованных предпринимателями условиях. Христианские профсоюзы, не подпадавшие под запрет правительства, должны были сообщать властям через свои периодические издания о предприятиях, которые, по их мнению, проявляли «неблагоразумие», т. е. систематически нарушали закон.

Правые не только отменили реформы, но и перешли к жестоким преследованиям участников октябрьского восстания; в некоторых случаях применялась высшая мера наказания. Репрессивная политика вызвала трения внутри правительственной коалиции и изменила отношение к гонимым противникам режима. Под влиянием страха, что Республика может погибнуть, возродились республиканские идеалы, способствовавшие перестройке единого республиканского фронта. Его непосредственными целями стали амнистия заключенным — участникам октябрьского движения и восстановление прежнего правопорядка. В апреле 1935 г. две левые республиканские партии заключили первое соглашение. Асанья хотел привлечь к нему и социалистов. Но после октябрьского восстания ИСРП и ВСТ переживали внутренний раскол: центристы с Индалесио Прието во главе выступали за участие в коалиции с республиканцами, а левые, которыми руководил Ларго Кабальеро, обладавший к тому же большим влиянием в ВСТ, были против этого союза.

Асанья прекрасно понимал, какие проблемы связаны с расколом социалистов, и приступил к сплочению республиканского движения. Партия организовала многолюдные митинги и сумела вернуть авторитет, утраченный перед ноябрьскими выборами 1933 г. Активность республиканцев привела к важным результатам. Асанья сумел объединить под своим руководством левых республиканцев и привлечь социалистов, занимавших центристские позиции. В то же время публичные скандалы и рост влияния СЭДА, стремившейся руководить правительством, вызвали внутренний кризис в Радикальной республиканской партии. В четырехлетний юбилей республиканской Конституции Хиль-Роблес собирался добиться от президента Республики полномочий председателя правительства, представить кортесам свой план пересмотра Конституции, а затем немедленно распустить парламент и созвать новые выборы. Алькала Самора, поразмыслив здраво, отверг этот проект, назначил главой правительства центриста Мануэля Портелу и поручил ему организацию избирательной кампании.

Наконец, ВСТ под руководством Ларго Кабальеро открыто порвала с лидерами ИСРП во главе с Прието и согласилась принять участие в блоке левых сил при условии, что его действие будет ограничено предвыборной кампанией, задачи не будут включать образование коалиционного правительства республиканцев и социалистов и что в блок будут допущены другие рабочие партии, ранее выступавшие против межклассовых союзов, такие, например, как Коммунистическая партия Испании (КПИ)[394]. После присоединения ВСТ начала формироваться коалиция республиканцев и социалистов. Во второй половине 1935 г. ее стали называть Народным фронтом в соответствии с новой политической линией, утвержденной на VII конгрессе Коминтерна[395]. 15 января 1936 г. было подписано соглашение левых сил, представлявших рабочие организации. В нем приняли участие Объединенная социалистическая молодежь (ОСМ)[396], Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ)[397], Синдикалистская партия[398], а также КПИ, ВСТ, ИСРП, Республиканская левая и «Республиканский союз».

В отличие от левых партий правые не сумели создать единую предвыборную коалицию. СЭДА предпочла сохранить двойственное отношение к Республике и превратилась в центр притяжения как для антиреспубликанских сил — монархистов и фашистов, так и для республиканских групп, т. е. для остатков Радикальной республиканской партии. Договор между ними был невозможен, поскольку было нереально создать общую программу, которая бы учитывала позиции всех участников. В то время как левые обнародовали и манифест, и программу будущего правительства, правые вышли на выборы, не имея программы, и в разных округах выдвигали кандидатов от коалиций разного состава — иногда СЭДА блокировалась с монархистами, а иногда с радикалами. Правые развернули свою пропаганду под лозунгами «против» и под знаменем «контрреволюционного фронта».

Неоднородность сил, входивших в состав двух коалиций, отражала не столько поляризацию общества, сколько далеко зашедшую фрагментацию политических сил. Интересы рабочего класса представляли анархисты, коммунисты и социалисты; средние слои шли за такими различными партиями, как ИСРП и СЭДА, не говоря уже о великом разнообразии политических организаций, от левых республиканцев до консерваторов. Сельские хозяева и предприниматели колебались между традиционной верностью республиканским идеалам и новой тягой к «сильной руке»; финансовая аристократия и крупные землевладельцы выступали за авторитарные решения, которые предлагали корпоративисты СЭДА или военные и монархические реакционеры из «Испанского возрождения» или Национального блока. Молодежь вступала в ряды создававшихся полувоенных организаций — Традиционалистское единство (Comunión Tradicionalista)[399], Фалангу[400], ОСМ, — которые призывали к насильственным действиям.

Из-за политической фрагментации ни одна из коалиций не выжила после выборов. Голоса избирателей разделились практически поровну, но победу одержали левые[401]. Новое правительство, созданное по инициативе Асаньи, было исключительно республиканским. Народный фронт перестал существовать как организация, способная выработать и осуществить единую программу. Ходили слухи о готовящемся военном мятеже; в мае 1936 г. в результате серьезного политического кризиса Асанья сменил Алькала Самору на посту президента Республики. Даже в такой ситуации партии, подписавшие договор о предвыборной коалиции, не сумели превратить ее в правительственный пакт. Все попытки привлечь в правительство социалистов столкнулись с противодействием ВСТ, угрожавшей разрывом всех соглашений, которые связывали ее с Республикой, если хоть один социалист получит министерский портфель.

Пока левые партии, республиканцы и социалисты политически бездействовали, инициатива перешла к синдикатам. ВСТ и НКТ призвали к немедленной амнистии заключенным — участникам октябрьского движения. Они заставляли предпринимателей восстановить на работе тех, кого уволили по политическим причинам, и добились декрета, который обязывал собственников предприятий выплатить компенсацию за время «простоя». Ради защиты прав рабочих два синдиката объединились в единый фронт и по сравнению с левыми партиями вели себя более активно. Рост рабочего движения и нежелание предпринимателей идти на новые уступки вызвали весной 1936 г. самый значительный в истории Республики подъем стачечного движения, сопровождавшегося и грабежами, и убийствами, и нападениями на священников, и поджогами церквей.

В сельских регионах безземельные крестьяне начали стихийный передел земли. С начала марта 1936 г. в районах крупного землевладения — Севилье, Кордове, Толедо и Саламанке — начались захваты поместий, а 25 марта 1936 г. в провинции Бадахос Федерация сельскохозяйственных рабочих конфисковала 60 тыс. гектаров угодий. В июне было восстановлено действие Закона об аграрной реформе и утверждены правила, облегчавшие доступ к земле; на самом деле эти меры узаконивали свершившийся факт. К июню 1936 г. было экспроприировано 232 тыс. гектаров земли, а наделы получили 72 тыс. крестьян — больше, чем за пять прошлых лет. Во многих случаях происходили вспышки насилия и столкновения крестьян с Гражданской гвардией, были убитые и раненые.

Поражение СЭДА на выборах перекрыло правым путь к мирному пересмотру республиканской Конституции. В результате инициатива перешла к самым радикальным силам консервативной оппозиции: бессилие СЭДА воодушевило монархистов, а Испанская фаланга расширяла свои ряды за счет притока молодых католиков. Монархисты втайне устанавливали связи с военными, готовившими военный мятеж, а их лидер Кальво Сотело с трибуны кортесов призывал армию вмешаться в политику. Фаланга, не имевшая представителей в парламенте, перешла к террористическим актам. И монархисты, и фалангисты рассчитывали, что уличные беспорядки, поджоги церквей, убийства приведут к краху правительства и тогда военные поднимут восстание против Республики.

Между тем армия не нуждалась ни в какой провокации, а многие генералы — в уговорах: после двух попыток мирного и легального прихода к власти в декабре 1935 г. и в феврале 1936 г.[402] военные приступили к тайной организации государственного переворота. Главным препятствием было не возможное противодействие властей Республики, а рост напряженности в армейской среде и образование офицерских организаций с разной политической ориентацией. Существовала реальная опасность, что переворот не получит полной поддержки офицерского корпуса и большей части вооруженных сил, более того, существовала вероятность и сопротивления гражданского населения.

17—18 июля 1936 г., воспользовавшись накалом страстей вокруг убийства лейтенанта Хосе дель Кастильо и мести его товарищей, жертвой которой стал депутат Кальво Сотело[403], заговорщики наконец перешли к делу и подняли восстание против Республики. Это была четвертая попытка военного мятежа за менее чем 15 лет. Однако на сей раз результат оказался особенным. В сентябре 1923 г. мятежники победили беспрепятственно, впервые в Испании XX в. изменив политический режим насильственным путем; впоследствии их примеру последовали многие. В декабре 1930 г. всеобщая забастовка и вооруженное восстание, организованные Революционным комитетом, закончились неудачей; в августе 1932 г. военный переворот генерала Санхурхо не нашел необходимой поддержки ни в вооруженных силах, ни в полиции и завершился позорным поражением. В 1936 г. новым явлением оказался раскол между армией и силами внутреннего порядка. Гражданская война была бы немыслима, если бы большая часть вооруженных сил выступила на стороне закона, и наоборот, если бы вся армия единодушно поддержала государственный переворот. Неопределенной ситуация стала тогда, когда оказалось, что переворот является делом группы заговорщиков. То есть, с одной стороны, мятежники не опирались на поддержку всей армии, и поэтому им пришлось начинать с репрессий против тех военных, кто остался верен Конституции. С другой стороны, внутренний конфликт в армии дал возможность гражданам, членам партий и профсоюзов, захватить военные склады[404] и с оружием в руках противостоять восставшим военным.

Положение было таково: военный переворот не имел успеха, но не был и подавлен; он произошел в период подъема рабочего движения, когда власть правительства ослабела, и стимулировал революцию. Революционеры сумели покончить с мятежом в столичных городах, но оказались не в состоянии ни подавить восстание на всей территории страны, ни управлять государством. Ни одна из сторон не смогла одержать победу не потому, что противник был силен, а потому что в каждой из двух зон, на которые разделилась Испания, существовали свои политические противоречия. И армия не была единой в понимании целей борьбы, и республиканские рабочие и политические организации не смогли выработать общую стратегию и программу. Многие военные и гражданские гвардейцы либо проявляли нерешительность, либо остались верными Республике. В рядах республиканцев не было согласия. В синдикатах шла внутренняя борьба за лидерство; противоречия между партиями — Социалистической, Коммунистической и Республиканской — были столь серьезными, что даже участие в предвыборном блоке в январе 1936 г. не привело в феврале и мае к образованию коалиционного правительства. Итак, когда восстание возвестило о начале революции, все знали, что именно следует разрушить, кого именно следует уничтожить, но лишь немногим было известно, что именно следует построить, какие именно ресурсы и для каких именно целей следует использовать, т. е. как именно воспользоваться энергией, которую высвободил военный переворот.

Восстание, которое не победило, революция, которая лишена руководства и ясных целей, — вот проявления конфликтов, разделявших испанское общество и свойственных гражданской войне. Произошедшее после 1936 г. не что иное, как вооруженная классовая борьба, но при этом в не меньшей степени — религиозная война, противостояние национализмов, война между военной диктатурой и республиканской демократией, между революцией и контрреволюцией, война, в которой впервые столкнулись фашизм и коммунизм. В первые месяцы в ней просматривались черты войн прошлого: мертвые лежали не только в окопах, но и в придорожных канавах; крестьяне в альпаргатах[405] с ружьями наперевес сражались против наемников под командованием кадровых военных. С появлением иностранных участников война в Испании, вероятно, превратилась в пролог будущей войны, войны танков и самолетов, бомбардировок, противостояния коалиции, объединившей демократии и коммунизм, и фашистских держав; войны, предвещавшей раскол Европы, который наступит через три года.

Всевозможные конфликты переплелись и превратились в разнообразные (в зависимости от региона) классовые союзы и новые институты. В Андалусии и Эстремадуре офицеры марокканского экспедиционного корпуса, зачинщики мятежа, сразу же объединились с землевладельцами для подавления рабочего и крестьянского движения. Однако в Наварре мятежники обрели массовую поддержку: там на сторону военных перешли не только и не столько крупные землевладельцы, сколько сельские хозяева малого и среднего достатка, т. е. слои, которые всегда были опорой карлизма. Если в Эстремадуре колониальные и наемные войска держали в страхе гражданское население, то в Наварре и Алаве восставшие уверенно заявляли о «национальном» характере своего выступления, поскольку многие местные жители с оружием в руках стихийно примкнули к мятежникам.

В республиканской зоне были свои особенности. В Каталонии центрами социальной революции стали города, аграрные отношения практически не изменились; с разрешения синдикалистов правительство сформировали националисты и представители левой буржуазии; тем временем «настоящие» буржуа из страха за свою жизнь предпочитали не сопротивляться переделам земли, а Церковь пережила самые массовые потери в своей истории. В Стране Басков никакой социальной революции не произошло. После принятия Автономного Статута и до июня 1937 г. автономным правительством руководила БНП, пусть его власть распространялась в основном на Бискайю. Хосе Антонио Агирре, самый влиятельный политический лидер того времени, был католиком, инженером и предпринимателем, т. е. в нем соединялись те качества, за которые в любой другой области Республики его бы поставили к стенке. В Арагоне народная милиция осуществила массовую коллективизацию[406] земли в интересах мелких и средних собственников; был создан новый орган власти — Совет Арагона — сомнительный с точки зрения республиканских законов. В обширных районах Кастилии, Валенсии и Андалусии коллективизацией занимались профсоюзы сельскохозяйственных рабочих, которые захватывали заброшенные владельцами поместья; там политическая власть перешла в руки комитетов с участием представителей профсоюзов и партий Народного фронта.

Переплетение восстания и революции, разнообразие социальных и политических ситуаций привело к очевидному результату — гибели государственности. В зоне, которую контролировали мятежники, государства не было, поскольку восставшие стремились не к замене одного правительства другим, а к уничтожению Республики и созданию нового «сильного дисциплинированного государства», т. е. к установлению военной диктатуры. В первые недели мятежа повстанцы не имели единого командования, и каждый из вождей заговора в подвластной ему зоне действовал совершенно самостоятельно. Но на республиканской территории государства тоже не было, несмотря на то что правительство оставалось республиканским, а президент осуществлял свои законные полномочия. Нет, Республика не была уничтожена, просто ее правительство не обладало необходимыми ресурсами власти — они перешли к профсоюзным комитетам, исполнявшим функции институтов местного управления. Только после создания буквально на пустом месте регулярной армии республиканское государство медленно возродилось, но теперь под его властью находилось меньше половины прежней территории Республики.

Война очень скоро обрела международный характер. После подавления восстания в главных городах страны победа в войне зависела от внешней помощи. Генерал Франсиско Франко[407], возглавивший мятеж в Африке, первым осознал это и договорился с Италией и Германией об отправке в Испанию самолетов и боеприпасов. Со своей стороны правительство Республики заключило соглашение с Францией о покупке самолетов и оружия. Но 25 июля 1936 г., в тот самый день, когда Гитлер принимал решение о помощи испанским мятежникам, французское правительство Народного фронта наложило запрет на продажу вооружений Испанской республике, чтобы не осложнять свои отношения с Великобританией, которая, со своей стороны, не желала ворошить испанское осиное гнездо и подвергать риску систему коллективной безопасности. Стоило Франции в середине августа 1936 г. выступить с предложением политики невмешательства в испанские дела, как Великобритания с энтузиазмом его поддержала. Политика эта заключалась в запрете всем участникам соглашения на прямые и транзитные поставки в Испанию боеприпасов, военных судов и самолетов. Однако у Комитета по невмешательству не было необходимых полномочий для того, чтобы заставить соблюдать условия договора, и государства-подписанты не считали себя обязанными придерживаться запретов. На самом деле Германия и Италия продолжали помогать мятежникам, а Республика, помимо Мексики, получала оружие и боеприпасы из Советского Союза и оплачивала их золотым запасом Банка Испании.

Вернемся в Испанию. Первым юридическим актом мятежников стало создание Хунты национальной обороны. По декрету от 24 июля 1936 г. она обладала всеми государственными полномочиями, включая право представительства Испании за рубежом. Это был акт основания нового государства, согласно которому коллегиальный орган, состоявший исключительно из военных, принял на себя всю полноту власти и приступил к законотворчеству в виде декретов. Декретом от 28 июля Хунта объявила всю территорию Испании в состоянии войны, а сотрудничество с республиканским правительством и любые действия в защиту Республики квалифицировала как мятеж. Несколько недель спустя, 29 сентября 1936 г., Хунта вручила «все государственные полномочия» дивизионному генералу Франсиско Франко, ставшему «главой (jefe) правительства Испанского государства». Он, практически беспрепятственно наступавший из Андалусии через Эстремадуру на Мадрид, тем же декретом назначался «генералиссимусом национальных сухопутных, морских и воздушных вооруженных сил» и главнокомандующим действующей армии. Речь шла о том, что власть — полная, безоговорочная, неограниченная, не зависящая от каких-либо чрезвычайных обстоятельств — переходила от Хунты лично к Франсиско Франко. В те дни было создано не что иное, как цезаристская диктатура, обладавшая верховной властью, не ограниченной ни временем, ни обстоятельствами.

С тех пор главная проблема, связанная с созданием органов власти нового режима, состояла в том, чтобы определить принципы, на которых будет основана реализация полных, верховных, неограниченных временем и обстоятельствами властных полномочий. Лицо, облеченное всей полнотой власти, должно было осуществлять ее, опираясь на институты, которых пока не существовало. Сначала была распущена Хунта обороны и по Закону от 1 октября 1936 г. учреждена Государственно-административная хунта (Junta тесшса de Estado), состоявшая из комиссий, т. е. обычных министерств. Однако в новых обстоятельствах, связанных с битвой за Мадрид (октябрь 1936 г. — февраль 1937 г.) и перспективой затяжной войны, первоочередная задача заключалась в том, чтобы создать политическую базу нового государства. Главный вклад в ее решение внес Рамон Серрано Суньер, лидер новой Испанской Фаланги и свояк Франко[408]. Прежде всего он предложил объединить в единую партию все гражданские политические организации, которые сражались бок о бок с военными. Так слились воедино «Испанская фаланга — ХОНС» и «Традиционалистское единство» и образовалась новая партия Испанская фаланга традиционалистов и хунт национал-синдикалистского наступления (ИФТ — ХОНС)[409] — союз, которому было суждено стать политической опорой нового государства.

Далее, Законом от 30 января 1938 г. по предложению Серрано Суньера Государственно-административная хунта была заменена государственной Администрацией, состоявшей из министерских департаментов, разместившихся в Бургосе. Согласно тому же закону учреждался пост председателя правительства; правительство обрело законосовещательные полномочия и право предложения законопроектов, а Совет министров получил право обсуждать распоряжения Главы государства. В любом случае статья 17-я того же закона наделила Главу государства «верховной законодательной властью», и Франко позаботился о том, чтобы новые институты ни в коем случае ее не ограничили. Первое правительство нового государства, назначенное в январе 1938 г., станет моделью, которой Франко будет следовать в течение последующих десятилетий, соблюдая соотношение в его составе военных, фалангистов и представителей ультракатолических кругов. Армия, Фаланга и Церковь превратятся в три главных института режима, и Вождь (каудильо, Caudillo), облеченный тройной харизмой победоносного полководца, партийного лидера и посланца Божьего, будет использовать их для рекрутирования руководящих кадров — в разных пропорциях в зависимости от ситуации.

В республиканской зоне произошла синдикалистская революция. Профсоюзы руководили народным ополчением (milicias), организовали сопротивление мятежникам и коллективизацию земли, промышленности и торговли. В сентябре 1936 г. правительство возглавил руководитель ВСТ Ларго Кабальеро, и в начале ноября министрами стали четыре представителя ВСТ. Ранее, пока военное командование Республики находилось в процессе реорганизации, ее войска терпели поражения и армия мятежников беспрепятственно вышла на подступы к Мадриду. Однако помощь Советского Союза и участие интернациональных бригад[410] в обороне столицы привели к усилению влияния КПИ. Опираясь на сотрудничество с коммунистами, ИСРП и республиканские партии воссоздали общий политический фронт для того, чтобы противостоять гегемонии синдикалистов. Противоречия между анархистами и коммунистами в начале мая 1937 г. вылились в кратковременную войну в Барселоне[411]. После этого президент Республики Мануэль Асанья решил положить конец так называемому правлению синдикалистов и передать политическое и военное руководство социалистам, назначив Хуана Негрина[412] председателем правительства. Индалесио Прието стал министром обороны и взял под свой контроль все военные ресурсы Республики.

Негрин сформировал правительство по образцу Народного фронта, от коммунистов на левом фланге до республиканцев на правом и с социалистами на основных позициях. Политика нового правительства состояла в укреплении армии, централизации власти, поддержании общественного порядка и гарантиях мелкой и средней собственности. Президент Республики предлагал сплотиться изнутри для того, чтобы не потерпеть поражение в войне и таким образом добиться международного посредничества в переговорах с мятежниками. Выполнение первой задачи требовало реорганизации Народной армии; решение второй задачи сводилось к тому, чтобы убедить Великобританию и Францию перейти от политики невмешательства к активной политике посредничества. Таков был план, который Асанья представил правительству в надежде на поддержку Прието. Негрин исходил из двух предположений: во-первых, Франция и Великобритания не допустят в Испании победы военных, которых поддерживают Италия и Германия; во-вторых, если Италия и Германия решат, что Франко должен прекратить военные действия, то ему придется это сделать. Республиканцы отстояли Мадрид, итальянцы потерпели поражение в битве при Гвадалахаре (март 1937 г.), и казалось, что фронт стабилизировался, т. е. имелись основания для надежды на успех переговоров при участии международных посредников (депутат британского парламента консерватор Уинстон Черчилль так и сказал). Но англичане и французы оказались в плену собственной политики «умиротворения агрессора» и, лишь из вежливости обратив внимание на испанские инициативы, немедленно их отвергли.

Итак, дипломатическая война была проиграна. Тем временем внутреннее сплочение республиканских сил привело к росту политического влияния военных и гегемонии коммунистов внутри коалиции Народного фронта. После майского кризиса 1937 г. и утраты республиканского контроля над всеми северными областями страны коммунисты стали играть ведущую роль в сопротивлении мятежникам. Разногласия с социалистами, которые спровоцировала КПИ своими претензиями на лидерство, обострились после битвы за Теруэль (декабрь 1937 г. — февраль 1938 г.). В результате франкисты прорвали Арагонский фронт и 15 апреля 1938 г. вышли на средиземноморское побережье, разделив республиканскую территорию на две части. С точки зрения Асаньи и Прието, развитие военных действий свидетельствовало о том, что Республика не сможет выиграть войну, а продолжение сопротивления лишено смысла.

Вывод напрашивался сам собой. Если призывы к международному урегулированию оказались безрезультатными, а сопротивление стало бесполезным, следовало признать поражение и как можно скорее завершить войну. Узнав о намерениях военного министра и президента Республики, коммунисты твердо потребовали безусловного продолжения военных действий. В марте 1938 г. начался новый правительственный кризис. Прието ушел в отставку, а Негрин 1 мая 1938 г. в программе, состоявшей из тринадцати пунктов, объявил, что цели войны заключаются в обеспечении независимости Испании и установлении демократической Республики; заявлял об уважении к законно приобретенной собственности, о необходимости аграрной реформы и развитии социального законодательства; обещал «широкую амнистию всем тем испанцам, кто пожелает внести свой вклад в грандиозный труд восстановления Испании и возрождения ее величия». Состав правительства изменился. Республиканская армия вновь овладела военной инициативой и 25 июля 1938 г. перешла в решительное наступление при реке Эбро, которое через три месяца тяжелых боев завершилось еще одним поражением.

В политических условиях, когда социалисты переживали внутренний раскол, возможны были два варианта развития событий. Во-первых, коммунисты могли осуществить государственный переворот и завоевать власть. Во-вторых, республиканская армия могла убедить Негрина в том, что сопротивление не имеет смысла, и вынудить его положить конец войне. После отказа демократических государств от поддержки Республики и поражения в Каталонии в январе 1939 г. второй вариант постепенно обретал реальные очертания. Он практически осуществился, когда полковник Сехисмундо Касадо, командующий Центральным фронтом, организовал мятеж против правительства Негрина[413]. В конце февраля 1939 г. Франция и Великобритания признали правительство Франко, а Асанья, уехавший во Францию, подал в отставку с поста президента Республики. В результате 5 марта 1939 г. был создан Национальный совет обороны, цель которого заключалась в согласовании условий капитуляции Республики. В Мадриде коммунисты продолжали оказывать сопротивление, но это был уже конец. Франко вопреки ожиданиям Касадо отказался гарантировать побежденным возможность эвакуации. Война завершилась. Погибло приблизительно 300 тыс. человек. Вероятно, половина из них — это военные потери, а другая половина — жертвы массовых убийств в тылу или при отступлении республиканцев.

Диктатура, установленная в результате Гражданской войны[414], ознаменовала отказ от либерализма XIX в. и от республиканской демократии XX в., представляла собой попытку повернуть ход истории вспять, к мифическому истоку испанской нации, ко временам Католических королей, Испанской империи, Золотому веку. Государство, неустанно утверждавшее свою тоталитарную природу, стремилось создать общество, закрытое от любого внешнего влияния, корпоративное, католическое, существующее в условиях автаркии[415] с мечтой о возврате к имперскому прошлому. Вечно оглядываясь назад в поисках образцов и вдохновения, диктатура соединяла средневековые институты и колониальную ностальгию под оболочкой фашистской риторики. После двадцати лет диктатуры, когда власть будто застыла, погрузилась в спячку, общество снова пришло в движение, как в физическом, так и в моральном, культурном смысле. Противоречие между развитием гражданского общества и властью, призванной его остановить, породило и чувство разочарования и неуверенности и в то же время превратилось в источник надежды и стремления к борьбе, что привело в начале 1970-х гг. к кризису режима, символом которого стала долгая и мучительная агония его основателя[416].

Безоговорочная капитуляция, которой завершилась война, означала для всех тех, кто сражался на стороне Республики, смерть, тюрьму или изгнание. В 1939–1943 гг. победители расстреляли более 50 тыс. испанцев, около полумиллиона эмигрировали, но даже в мае 1940 г. примерно 260 тыс. человек считались военнопленными. Из концентрационных лагерей, созданных в последний период войны, десятки тысяч республиканцев, социалистов, анархистов и коммунистов отправлялись в тюрьмы или в колонии строгого режима. Там ужасные условия существования, скученность, голод, тяжелый труд, наказания, плохое питание, эпидемии приводили буквально к вымиранию заключенных. От репрессий пострадали вдовы, дочери и сестры узников: их подвергали издевательствам, публичному шельмованию, лишали имущества.

Поскольку война уже закончилась, репрессии проводились не для того, чтобы одержать военную победу, а чтобы уничтожить, вырвать с корнем все, что, по мнению победителей, отвратило нацию от истинного исторического пути. По словам самого Франко, следовало «распрямить согбенную нацию»: для этого Новое государство (Nuevo Estado)[417] наделялось исключительными юридическими полномочиями. Наряду с военно-полевыми судами, которые в массовом порядке применяли законы военного времени, в гражданских учреждениях действовали и так называемые «комиссии по чистке». Закон о политической ответственности мог применяться по отношению к предполагаемым преступлениям, совершенным начиная с октябрьской революции 1934 г.; согласно Закону против масонства и коммунизма преследованию подвергались лица или группы лиц, которые распространяли идеи, порочащие религию, Родину, основные государственные институты и направленные против социальной гармонии. Как вспоминал годы спустя Дионисио Ридруэхо, фалангист «первого часа», все это представляло собой «безупречную операцию по ликвидации политических сил, которые были опорой Республики».

Помимо репрессий, новая власть приступила к регламентации экономической и общественной жизни. Прежде всего следовало дисциплинировать рабочую силу. Эту задачу поручили Испанской фаланге, чьи представители с 1938 г. занимали ведущие правительственные посты. Она создала и контролировала профсоюзную организацию производителей — вертикальную, единую, всеобщую и основанную на принципе иерархии. Согласно статутам обновленной ИФТ— ХОНС профсоюзы служили партии. В 1938 г. была принята «Хартия труда», созданная по итальянскому фашистскому образцу, в соответствии с которой все производители объединялись в вертикальные профсоюзы в соответствии с отраслями экономики и под руководством Фаланги. Согласно Закону о профсоюзных организациях от 26 января 1940 г. и Закону об основах профсоюзной организации от 6 декабря 1940 г. новые синдикаты объединяли рабочих, административный персонал и предпринимателей в одну организацию под контролем Движения[418], которое, в свою очередь, являлось частью государственного аппарата. Тем самым обеспечивалась естественная связь между государством и синдикатом, что превращало профсоюз в инструмент государственной экономической политики.

Государственное регулирование душило экономику. По Закону от 10 марта 1939 г. создавался Генеральный комиссариат снабжения и транспорта, полномочия которого распространялись на предметы первой необходимости — зерновые, овощи, картофель, фрукты, хлеб, мясо, рыбу, ткани, одежду, обувь. Нарушителей преследовал налоговый департамент, организованный в сентябре 1940 г.: он передавал дела на рассмотрение в военные трибуналы, к компетенции которых они теперь относились. Последствия сказались немедленно. После того как государство зафиксировало низкие цены на продовольствие, сельские производители стали сокращать обрабатываемые площади, скрывать урожай и реализовывать часть своей продукции на черном рынке. Таким образом росли доходы землевладельцев, которые к тому же пользовались государственными субсидиями на покупку искусственных удобрений, сельскохозяйственных машин и топлива.

Еще одним результатом этой политики стало падение на 40 % в сравнении с довоенным уровнем реальной заработной платы сельскохозяйственных рабочих. Поденщики лишились права на организацию собственных профсоюзов и не могли использовать традиционные способы переговоров или давления для того, чтобы улучшить условия труда. Крестьянство оказалось абсолютно беззащитным, поскольку государство расширило полномочия органов правопорядка, правовая государственность не существовала и отсутствовали независимые суды. На деле сокращение заработной платы и наличие многочисленной и покорной рабочей силы не способствовали подъему производства. Плохие урожаи 1940-х гг. (а некоторые из них стали самыми низкими за столетие) приводили к голоду: продукты первой необходимости распределялись по карточной системе, которая действовала вплоть до начала 1950-х гг.

Государственное регулирование и режим автаркии распространились и на промышленный сектор. Военная разруха сказалась на развитии промышленности больше, чем на состоянии сельского хозяйства, несмотря на то что предприятия в индустриальных зонах, Стране Басков и Каталонии, были возвращены собственникам без значительных потерь. Больше всего пострадали транспорт и связь, а не основная индустриальная база. Тем не менее в первые послевоенные годы произошел серьезный спад промышленного производства. Планы индустриализации разрабатывал созданный в сентябре 1941 г. Национальный институт промышленности (Instituto Nacional de Industria, ИНИ), которым руководили военные. Приоритетным направлением его деятельности стала оборонная промышленность. Высокая стоимость создания предприятий, международная конкуренция, государственная политика, ориентированная на импортозамещение, новая система финансирования вызвали резкий скачок инфляции, несмотря на то что в конце 1940-х гг. ИНИ являлся единственным производителем грузовиков и легковых автомобилей, искусственных удобрений, алюминия и продуктов нефтепереработки.

Послевоенная политика индустриализации, основанная на представлении о государстве как о посреднике и организаторе производства, исходила из традиционных требований государственной защиты интересов предпринимателей от давления рабочего движения и от иностранной конкуренции. В ходе ее осуществления правительство конфисковало имущество рабочих профсоюзов, объявило забастовку видом подрывной деятельности и тем самым нейтрализовало рабочий класс, но одновременно исчезла и конкуренция между предприятиями и создалась благоприятная ситуация для появления олигархов и монополистов. Государственное регулирование и жесткая регламентация привели к численному росту бюрократии и различным нелепым административным требованиям; они способствовали формированию экономической среды, в которой отсутствовал рационализм свободной хозяйственной деятельности и стремление к повышению объемов производства за счет сокращения его стоимости. Совокупность этих факторов объясняет серьезный кризис испанской индустрии в первое десятилетие франкизма: промышленное производство достигло уровня 1930 г. только к 1950 г.

Репрессии и государственное регулирование экономики сопровождались активной политикой рекатолизации, которой занималась Церковь. Со времен Государственно-административной хунты образование стало сферой безраздельной власти духовенства. Церковь использовала эту власть для того, чтобы ликвидировать наследие недавнего прошлого, которое клерикалы связывали с Институтом свободного образования и считали повинным во всех смертных грехах. Уничтожение книг, чистки, изгнание учителей из школ, а профессоров из университетов, репрессии, ссылки — такова была политика, призванная, по мнению Церкви, вырвать с корнем чуждую иноземную традицию. В подобной идеологической обстановке вполне объяснимо, что государство не занималось развитием народного просвещения, а направило все свои усилия на поддержку и расширение частных образовательных учреждений. В первые 15 лет истории Нового государства средние учебные заведения не создавались: их было 119 в 1940 г. и столько же в 1956 г. Между тем образовательные центры, которыми руководило духовенство, переживали золотые времена. Именно туда направлялся возраставший поток учащихся, а требования к квалификации работавших там преподавателей существенно понизились.

К характеристикам Нового государства в первое десятилетие его истории — репрессии, государственное регулирование и рекатолизация — следует добавить еще одну: международную изоляцию, разрыв связей, которые в течение предшествующих десятилетий сумели наладить испанские политики. Переход к изоляции объяснялся разными причинами: индустриализация в условиях автаркии, исключение из Лиги Наций, отзыв послов и временное закрытие границы с Францией во время Второй мировой войны. Идеологический фактор также сыграл свою роль. Новое государство строилось на основе синтеза «истинной» испанской традиции — традиции монархии и католицизма — и нового фашистского порядка, под предводительством харизматичного каудильо генерала Франко. Три бюрократических института — Армия, Фаланга и Церковь — определяли экономическую, политическую, социальную жизнь испанского общества и его моральное состояние, представляли собой единственно возможные сферы социализации, среду, которая поставляла политические и административные кадры. Так Испания оказалась в стороне от других современных европейских политических режимов. Вместо Испании, которую «поколение 1914 года» желало сделать частью Европы, создавалась, как будет сетовать Хосе Луис Арангурен[419] в 1953 г., страна «изолированная и одинокая».

Одновременно с реализацией политических задач происходило медленное становление институтов Нового государства. Закон о реорганизации центрального государственного управления от 8 августа 1939 г. подтвердил полномочия Главы государства в исключительных случаях отдавать распоряжения и издавать указы без предварительного обсуждения в Совете министров. Поскольку уже существовали институт Главы государства, наделенного правами суверена, единственная партия, правительство и центральная государственная администрация, оставалось сделать следующий шаг — создать некое подобие конституционного закона. Серрано Суньер разработал проект Закона об организации государства. В случае его одобрения испанское государство определялось бы как «тоталитарное орудие, служащее единству Родины», в котором верховная политическая власть принадлежала Главе государства, ответственному только перед Богом и Историей.

Проект Серрано Суньера не получил поддержки у представителей других институтов режима: военные опасались, что власть в правительстве достанется партии; с точки зрения епископов, в проекте было слишком много фашизма, а католицизма не хватало. Франко не был заинтересован ни в поддержке «тоталитарного орудия», ни в начале конституционного процесса: он не хотел, чтобы появился институт, который однажды может восстать против его верховной власти. Вместо Закона об организации государства 17 июля 1942 г. был принят Закон об учреждении кортесов. Его преамбула подтверждала, что Глава государства «обладает верховной властью издавать юридические нормы общего характера», а кортесы должны ему содействовать в исполнении полномочий. На самом деле правом представительства в кортесах наделялись только государственные институты. В кортесах отводились места, предназначенные для министров, национальных советников, которых выдвигало Движение, депутатов, назначенных лично Главой государства, председателей высших государственных органов, ректоров университетов, лидеров национальных синдикатов, руководителей провинциальных и столичных институтов власти и епископов. Все они были обязаны своими должностями Главе государства, который таким образом обеспечивал их одобрение и верность.

Победа союзников[420] во Второй мировой войне вызывала кризис в процессе строительства Нового государства. Хуан де Бурбон, сын Альфонсо XIII[421][421], потребовал восстановления монархии; республиканское правительство в изгнании попыталось добиться от союзников осуждения диктатуры и содействия ее краху; негативное отношение к режиму держав «Большой тройки» и, наконец, отказ в приеме в ООН и рекомендация Генеральной ассамблеи ООН странам — членам организации отозвать своих послов из Испании — всё это привело к первой серьезной перестановке в рядах политических сил, которые являлись опорой Нового государства. Ведущая роль в правящем блоке перешла от фалангистов к клерикалам. Для того чтобы усилить привлекательность режима с перспективой налаживания отношений с США и начать сближение со Святым Престолом, Франко решил отказаться от фашистской оболочки Нового государства и выдвинуть на первый план его католическую сущность, т. е. истинно испанскую и, как следствие, антикоммунистическую. Католическая церковь, как всегда, продемонстрировала верность режиму и намеревалась провести в правительство членов «Католического действия»[422]. Альберто Мартин-Артахо, председатель административного комитета этой организации, стал министром иностранных дел.

Поворот в сторону клерикалов и необходимость обеспечить приемлемость режима для союзников были дополнены быстрым утверждением в июле 1945 г. перечня обязанностей и прав испанцев, известного под архаичным названием «Хартия испанцев»[423], и в дополнение к Закону о кортесах двух новых законов, которые определяли сущность создававшегося государства, — Закона о национальном референдуме от 22 октября 1945 г. и, несколько позже, Закона о наследовании поста Главы государства от 26 июля 1947 г. В первой статье Закона о наследовании — этого фундаментального закона режима — Испания определялась как «католическое, социальное, представительное государство, которое в соответствии с традицией конституируется в королевство». Это было особенное королевство: в нем пост Главы государства пожизненно занимал конкретный человек — «Вождь (каудильо) Испании и Крестового похода[424] и Генералиссимус вооруженных сил». Глава государства осуществлял свою верховную власть, в том числе в праве назначения своего наследника и отзыва своего назначения. В качестве преемника Франко мог выбрать любого представителя королевского дома мужского пола на основании следующих критериев: испанец, достигший тридцати полных лет; католик, принесший клятву верности принципам Национального движения.

Закон о наследовании поста Главы государства, помимо определения формы государства, утверждения монархии в качестве института-преемника, наделения Франко пожизненными властными полномочиями, создания Регентского совета и Совета королевства, детальной регламентации наследования власти, объявлял фундаментальными законами нации наряду с Законом о наследовании поста Главы государства Законы об учреждении кортесов ио референдуме[425]. «Хартия труда» от 9 марта 1938 г., согласно которой создавались вертикальные синдикаты как основа Нового государства, стала пятым (включая «Хартию испанцев») основным законом режима. Пять законов представляли собой первый блок так называемых фундаментальных законов, которые нельзя было отменить или изменить без согласия кортесов и всенародного референдума. Однако предполагалось, что в будущем фундаментальных законов станет больше: об этом говорилось в Законе о наследовании поста Главы государства. Следующий фундаментальный закон появится только через десять лет — Закон о принципах Национального движения от 17 мая 1958 г.; пройдет еще десять лет, и для того чтобы завершить строительство Нового государства, 1 января 1967 г. будет принят Органический закон государства, призванный обеспечить существование режима в форме авторитарной монархии под управлением государственной бюрократической элиты.

В конце 1940-х гг. экономическая политика победителей потерпела крах. Производительность сельского хозяйства падала и все больше зависела от климатических условий. Промышленность испытывала недостаток сырья и не могла выйти из состояния депрессии. Экономика в целом находилась под жестким контролем государства и управлением бюрократии. Процветал черный рынок, а уровень жизни большей части испанцев снизился почти на треть по сравнению с показателями начала 1930-х гг. Падение уровня реальной заработной платы привело в 1951 г. к первым волнениям рабочих: объявление о повышении стоимости транспорта вызвало волну забастовок сначала в Барселоне, а затем в Мадриде и в Стране Басков. Масштабы недовольства могли быть более значительными, если бы не жестокое подавление любых проявлений возмущения и протеста (забастовка приравнивалась к подрывной деятельности) и моральные последствия поражения в Гражданской войне.

Очевидно, что следовало изменить направление экономической политики и пересмотреть внешнеполитический курс, а для этого режиму нужны были стабильность и уверенность. На внутреннем фронте состояние войны официально прекратилось в 1948 г., когда были сурово подавлены забастовки и манифестации, произошедшие под влиянием известий о победе союзников во Второй мировой войне и активизации партизанских отрядов в конце войны. Последней крупной операцией партизан стало вторжение отрядов маки[426] под руководством коммунистов в область Валь-д’Аран[427] после освобождения Франции. На внешнем фронте политика сближения с США, начавшаяся в первые годы «холодной войны», принесла свои плоды. Испания не только подчеркивала, что является католической нацией, но и предлагала свои услуги в качестве союзника в политике сдерживания коммунизма, намереваясь покончить со своим традиционным нейтралитетом и предоставить свою территорию для осуществления целей североамериканской внешней политики. В ноябре 1950 г. 5-я сессия Генеральной Ассамблеи ООН[428] отозвала свою резолюцию 1946 г.[429], тем самым положив конец международной изоляции режима.

В результате в июле 1951 г. произошел один из тех кризисов правительства, которые свидетельствуют о начале нового курса. Тем не менее Франко, избегавший резких изменений, вновь равномерно перераспределил власть между военными, «Католическим действием» и Фалангой, добавив одного монархиста. Новое правительство сразу же приложило все свои усилия для укрепления отношений с США и Ватиканом и преуспело. Ценой отказа от некоторых атрибутов верховной власти[430] в августе и сентябре 1953 г. были подписаны Конкордат со Святым Престолом и испано-американское соглашение о сотрудничестве. В результате этой новой политики Испания стала членом Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций (ФАО), ЮНЕСКО, Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), Всемирного почтового союза (ВПС) и, наконец, 14 декабря 1955 г. была принята в ООН.

США и Ватикан стали проводниками, с помощью которых режим вышел во внешний мир. Новое правительство стремилось обеспечить быстрые темпы экономического роста, основанного на развитии индустрии, взяв за основу экономические теории, которые в противовес автаркии отдавали предпочтение традиционным методам управления государственным сектором, настаивали на развитии внешней торговли и на преимуществах свободного рынка по сравнению с политикой государственного регулирования и контроля. В соответствии с подобными идеями министры приступили к осуществлению политики, ориентированной на ускоренный промышленный рост на основе либерализации внешней торговли. По мысли реформаторов, такая политика должна была открыть испанской промышленности доступ к сырью и оборудованию, что вызывало протесты остававшихся в правительстве сторонников автаркии. Смена экономической ориентации сказалась и на аграрной политике, особенно после назначения министром сельского хозяйства Рафаэля Кавестаня, который выступал против государственного контроля, бюрократических ограничений, квот и нормирования[431] и был первым, кто объяснил, что продовольственный дефицит является следствием экономического курса, проводимого после окончания Гражданской войны.

Новая экономическая политика привела к стабильному росту валового национального продукта (ВНП) и дохода на душу населения, который наконец позволил достичь показателей 1930-х гг., а затем и перекрыть их. Постепенная либерализация внешней торговли вызвала значительное увеличение спроса на иностранные товары — топливо, сырье и полуфабрикаты, продукцию обрабатывающей промышленности и транспортное оборудование. Значение «американской помощи» в оживлении испанской экономики до сих пор вызывает споры. Несмотря на то что ее объем по сравнению с другими европейскими странами был скромным — около 1,5 млрд долл. в виде займов и субсидий, — эффект от «помощи» был значительным, ведь финансовые средства использовались под жестким государственным контролем в экономике, находившейся в состоянии застоя. Помощь и кредиты стимулировали хозяйственную активность и тем самым сыграли существенную роль в оживлении экономической деятельности.

Проблемы скоро дали о себе знать. Промышленное производство в конечном счете зависело от динамики внутреннего спроса, между тем начальный уровень потребления был так низок, что его рост привел к повышению спроса на продовольствие, а не на промышленные товары. Обозначились смутные признаки незнакомого прежде кризиса — того, при котором происходит избыток предложения потребительских товаров, например тканей. В подобной ситуации поддержать темп индустриального производства возможно только увеличив покупательную способность населения, что, помимо всего прочего, отвечало требованиям участников протестного общественного движения. Заработная плата увеличилась, но это, в свою очередь, вызвало скачок инфляции. В 1956–1957 гг. казалось, что торговый дефицит и рост инфляции остановят экономический подъем. По словам директора Банка Испании Хуана Сарда, инфляционное давление подвело испанскую экономику к краю пропасти.

Критическое состояние экономики совпало с первыми проявлениями недовольства и враждебности по отношению к режиму в среде университетской молодежи и представителей нового рабочего класса, появившегося в обстановке экономического роста. После окончания Гражданской войны прошло уже 15 лет, и новое поколение стремилось заявить о себе. 1956 год стал годом подъема студенческого и забастовочного движения, который застал руководителей режима врасплох своей внезапностью и разнообразием участников. Это были представители различных политических течений, от монархистов, фалангистов и католиков (которые уже начинали двигаться по пути диссидентства) до традиционной оппозиции, коммунистов и социалистов. Между диссидентами и оппозиционерами, или, как тогда говорили, между потомками и победителей, и побежденных возникли политические связи, на основе которых сложилась новая внутренняя оппозиция. Ее лидерами стали видные общественные фигуры и деятели культуры. В феврале 1956 г. противостояние фалангистов и оппозиционеров в Мадридском университете[432] завершилось одновременной отставкой министра образования и министра Движения, Руиса-Хименеса и Фернандеса-Куэсты соответственно. Смена министров свидетельствовала о правительственном кризисе. Он продлится еще год и завершится политической реорганизацией, благодаря которой к власти придет новая элита.

Общий дисбаланс хозяйственной системы и финансовые проблемы, вызванные сосуществованием остатков автаркии с либеральными мерами, привели испанскую экономику на грань банкротства. Истощение финансовых резервов, дефицит платежного баланса, повышение заработной платы, проведенное по распоряжению демагогов из Министерства труда — вотчины Фаланги, оказалось бесполезным из-за инфляции; студенческие протесты; социальная напряженность, свидетельством которой стали забастовки в Мадриде, Астурии и Барселоне, — таковы были причины правительственного кризиса в феврале 1957 г. В результате важные для развития экономики правительственные посты получили два члена «Опус Деи»[433] Альберто Ульястрес, назначенный министром торговли, и Мариано Наварро, ставший министром финансов. Лауреано Лопес Родо, видный деятель «Опус Деи», был назначен административно-техническим секретарем президиума Совета министров (Secretaría General Técnica del ministerio de la Presidencia[434]) под началом адмирала Луиса Карреро Бланко[435]. Так основными политическими и финансовыми рычагами овладела новая элита. Ее цель была очень определенной — осуществить административную реформу, которая послужит основой для экономического развития.

Система государственного управления была преобразована исходя из принципов бюрократической рационализации: посредством комплекса законов — Закона о юридическом режиме государственного управления от 26 июля 1957 г. и последовавших за ним Законов об административном регламенте, юридическом статусе автономных государственных учреждений, государственных гражданских служащих, а также Закона о вознаграждении служащих. Для ускорения экономического развития был разработан план стабилизации и либерализации. Он появился во время подписания Римского договора, согласно которому создавался Европейский Общий рынок[436]. Новые испанские министры, связанные с международными финансовыми кругами, решили следовать рекомендациям Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и Всемирного банка[437], т. е. сначала осуществить санацию экономических институтов, а затем приступить к осуществлению плана ускорения темпов экономического роста.

Одновременно со стабилизацией бюджета правительство продолжало экономическую либерализацию, расширив свободу внешней торговли и приняв в апреле 1958 г. Закон о трудовых договорах, который ввел новый порядок согласования заработной платы. Решающим этапом новой политики стала интеграция Испании в международные финансово-экономические организации. В январе 1958 г. она стала ассоциированным членом ОЭСР, а в июле была принята в Международный валютный фонд (МВФ)[438] и в МБРР. Для того чтобы Испания могла рассчитывать на финансирование из международных фондов, представители МВФ провели переговоры с министрами торговли и финансов страны и руководством Банка Испании о необходимости существенных экономических реформ. Согласно декрету-закону, принятому в июле-августе 1959 г., все преобразования были направлены на адаптацию испанского капитализма, корпоративного и контролируемого государством, к нормам западного мира. Декрет-закон о новом экономическом курсе от 21 июля 1959 г., который испанские СМИ назвали «планом стабилизации», представлял собой не только и не столько план стабилизации, а план либерализации, который позволял, не отказываясь от наследия прошлого, открыть путь в будущее.

Административная реформа состоялась, а стабилизационный план утвержден — казалось, все препятствия преодолены, и испанская экономика готова двигаться по пути активного и стабильного экономического роста. Международные организации это поняли и сразу же выразили удовлетворение достигнутыми результатами. В 1962 г. во время нового правительственного кризиса «технократы» из «Опус Деи» и ее филиалов получили не только все министерства, связанные с экономикой, но и руководство Комиссариатом по планированию экономического развития[439], так что отныне они могли централизованно координировать общую политику. Взяв за образец французскую систему государственного планирования, Комиссариат разработал первый План экономического развития. Его цель заключалась в том, чтобы стимулировать частные инвестиции посредством сочетания индикативного планирования[440] и государственных инвестиций. За первым Планом, введенным в 1964 г., последовали еще два. В 1973 г. Комиссариат был преобразован в новое министерство, которое ликвидируют после смерти Франко.

Конечно, важно понять, какие факторы экономического бума связаны с планированием, а какие — с международной конъюнктурой, но в любом случае очевидно, что экономический подъем состоялся, а его интенсивность и темп не имели аналогов в прошлом. С 1960 по 1974 г. производительность испанской индустрии увеличилась на 3,74 пункта, а среднегодовой темп роста достиг 11,1 пункта; к 1974 г. доля вторичного сектора (промышленность плюс строительство) в валовом внутреннем продукте достигла 40,8 %. Такой быстрый и стабильный рост не мог не вызвать устойчивых изменений в структуре и географии промышленного производства. Если до 1960 г. в стране существовали лишь небольшие традиционные фабричные островки, то после 1960 г. Испания превратилась в индустриальное государство с диверсифицированным промышленным производством. Действительно, внешнеэкономические связи, постепенная интеграция в систему международной торговли, приток капиталов, туризм и поступления валюты от частных лиц, работавших за рубежом, — это характерные черты испанской экономики 1960-х гг. Горнодобывающая промышленность и производство потребительских товаров уступают ведущие экономические позиции производству полуфабрикатов и средств производства. Металлургия, производство строительных материалов, химическая промышленность, автомобилестроение, судостроение, производство электробытовых приборов и электротехника превратились в лидеров испанской индустрии. Расширилась и ее география: индустриальные комплексы появились в таких городах, как Бургос, Сарагоса, Вальядолид, Валенсия и Севилья.

Индустриализация стимулировала беспрецедентную мобильность населения. Сотни тысяч испанцев снимались с насиженных мест и в переполненных поездах отправлялись в столичные города, промышленные зоны или во Францию, Швейцарию и Германию. Первая волна миграции — 2 млн работников, уехавших за границу, — сыграла решающую роль в экономическом подъеме. С 1960 по 1974 г. в Испанию поступило 5,44 млрд долл. наличными и 1,783 млрд долл. переводами, всего 7,223 млрд долл., которыми можно было покрыть половину торгового дефицита. Именно это валютное «вливание» и средства, поступившие от туристов, способствовали настоящей импортной эйфории, которая в те годы охватила испанских промышленников.

Внутренняя миграция была более масштабной. Общее число испанцев, сменивших в 1960-е гг. место жительства (без учета детей до десяти лет), превысило 4,5 млн человек, из них 2,6 млн уехали из провинции, в которой жили. Более 1,5 млн человек покинули города с числом жителей менее 10 тыс. человек; отток населения из таких городов станет постоянным. Массовый исход увеличил демографическое давление на треугольник Мадрид — Барселона — Бильбао, вызвал рост населения в прибрежных районах и обезлюдение центральных областей Месеты. Серьезные потери понесли Эстремадура, обе Кастилии и некоторые андалусийские провинции. В городских центрах с числом жителей свыше 10 тыс., совокупная численность населения в которых теперь составляла от 17,3 до 22,5 млн человек, проявились признаки общества потребления. Громко заявил о себе новый средний класс, склонявшийся к ценностям утилитаризма, — именно в этой среде произойдут глубокие перемены в морали и нравах.

Очевидно, перераспределение населения привело к долговременным изменениям в структуре активного населения. В 1950-е гг. чуть больше миллиона крестьян оставили занятия сельским хозяйством, а в следующее десятилетие их примеру последовали еще 2 млн человек. Избыток рабочей силы, вызванный таким массовым исходом, стал решающим фактором экономического подъема в течение всего десятилетия. Отток аграрного населения ускорил конец традиционного сельского хозяйства; исчезли убыточные хозяйства, сократилось предложение рабочей силы, но в то же время выросла заработная плата, развивалась диверсификация культур, применялась более совершенная техника, что вызвало рост производительности. Выросла конкурентоспособность испанской аграрной продукции на внешних рынках.

В течение десяти лет экономического бума изменение социального ландшафта в сельской местности вызвало глубокую и болезненную трансформацию городского социума. Планы городской застройки не выполнялись из-за безудержных спекуляций недвижимостью. В результате города разрастались хаотично и беспорядочно, а произвольное строительство причинило непоправимый ущерб прибрежным зонам. Как бы то ни было, экономический подъем был достаточно длительным и устойчивым, и крестьяне, приезжавшие из деревень, или неквалифицированные рабочие, покинувшие вымиравшие городки, постепенно переселялись из бараков и трущоб в государственное жилье. Высокий темп индустриализации привел к такому значительному изменению рынка труда, что многие бывшие батраки и поденщики превратились в квалифицированных рабочих. Это были годы высокой социальной мобильности, когда открывались перспективы не только перехода из одной сферы экономики в другую — из сельского хозяйства в промышленность или сферу услуг, — но и изменения статуса внутри одного и того же сектора: неквалифицированный или полуквалифицированный рабочий мог приобрести квалификацию и стать мастером.

В главных городских центрах страны появился новый рабочий класс, занятый на условиях постоянного трудового контракта в средних и крупных промышленных предприятиях (более ста работников) химической, металлообрабатывающей промышленности, в судостроении, металлургии, автомобилестроении, производстве электробытовой техники. Отношения рабочего с городским социумом полностью изменялись, когда он приобретал собственное жилье, — вот тогда начинался новый образ жизни. Постоянный заработок, система трудовых отношений, в которой увольнение было маловероятно, собственное жилье со всеми удобствами и бытовой техникой, радио и телевидением, в квартале, где детям было обеспечено обучение в местной школе, — все эти условия способствовали появлению класса квалифицированных рабочих в национальных масштабах.

Сходные явления повлияли на численность и структуру среднего класса, к которому принадлежали работники сферы услуг, экономисты, торговцы, технический персонал, управляющие предприятиями, предприниматели. Впервые в испанской истории средний класс, превратившись с профессиональной точки зрения в органическую часть капиталистической системы, перестал воспринимать ее как нечто чуждое. Более того, многие его представители получили работу в государственной администрации или на государственной службе (в системе образования, здравоохранения, на транспорте) в результате конкурсного отбора и сумели продемонстрировать свою квалификацию. Поэтому их отношение к государству было нейтральным: это было первое поколение администраторов и государственных служащих, различавших службу государству и службу правительству. Можно сказать, что в 1960-е годы средний класс, который со времен Ларры[441] сомневался в своей истинной социальной роли, наконец занял прочное место в капиталистической экономике и государстве.

Социальные изменения сопровождались повышением качества образования, улучшением технической подготовки, доступом к товарам длительного пользования, культурным взаимодействием с внешним миром, быстрым процессом секуляризации и активизацией социального движения за свободу и демократию. В рабочей среде внутри официальных синдикатов образовались нелегальные профсоюзы — Рабочие комиссии, — которые выступали за обсуждение коллективных договоров, что во многих случаях приводило к забастовкам с требованиями свободы профсоюзов и демократизации политической жизни, ведь, защищая свои экономические интересы, они тем самым требовали введения свободы собраний. С 1962 г. рабочее движение переживает впечатляющий подъем, который впоследствии будет нарастать и достигнет своего апогея в конце 1960-х гг., когда произойдут забастовки в Мадриде, Бискайе, Барселоне, Эль-Ферроле и Астурии.

В 1950—1960-е гг. средний класс, со своей стороны, испытал настоящий нравственный и культурно-политический переворот, свидетельством которого являлся переход многих потомков победителей в Гражданской войне на сторону демократии и против диктатуры, и там их союзниками стали дети побежденных. Оппозиция — социалисты, коммунисты, националисты — и диссиденты режима, т. е. монархисты, либералы, христианские демократы, бывшие фалангисты, вели переговоры и заключали соглашения, основываясь на представлении, что Гражданская война была катастрофой, что первым этапом конституционного процесса является двусторонняя амнистия и что для восстановления политического сосуществования между испанцами необходима демократия, благодаря которой Испания войдет в круг западноевропейских государств. Связи между диссидентами, находящимися внутри страны, и политической оппозицией в эмиграции укрепились, и на этой основе в 1959 г. был создан Союз демократических сил. В 1962 г. на ассамблее в Мюнхене, проходившей в рамках Европейского движения[442], учреждение Союза официально подтвердили представители христианско-демократических и монархических групп, с одной стороны, и члены республиканских, социалистических и националистических организаций в изгнании — с другой. Коммунисты присоединились к Союзу как наблюдатели. В 1965 г. произошел очередной масштабный подъем студенческого движения, который власти попытались подавить: активисты университетских организаций были арестованы, преподаватели, поддержавшие студенческие выступления, уволены.

Правительство ответило на активизацию общественного движения новыми репрессиями — введением в 1969 г. чрезвычайного положения, высылкой сотен оппозиционеров, арестами профсоюзных лидеров. В то же время правящие круги, чтобы нейтрализовать оппозицию, попытались консолидировать режим посредством введения псевдоконституции и назначением преемника Главы государства согласно Закону о наследовании. До сих пор никому не удавалось изменить твердую позицию Франко по отношению к этим двум проблемам, старым, как сама диктатура. Тем не менее счастье улыбнулось новой элите. Решением первой проблемы стало принятие 10 января 1967 г. Органического закона государства. В него вошли некоторые положения предшествующих фундаментальных законов, но в новой редакции: была убрана фашистская лексика и ссылки на католическую теологию. Закон определял функции, полномочия и взаимоотношения различных государственных институтов. Франко сам представил новый Закон кортесам. В своей речи он заявил, что предпринимает широкую политическую демократизацию, но в то же время призывал испанцев сохранять бдительность перед происками «старых врагов»[443]. Вторая проблема разрешилась, когда 22 июля 1969 г. кортесы утвердили назначение Хуана Карлоса де Бурбон преемником Франко с титулом короля. Это событие долго откладывали, но благодаря упорству Лопеса Родо и настойчивости Карреро Бланко, которые разработали и осуществили так называемую «Операцию “Принц”»[444], оно наконец свершилось, к удивлению и возмущению главы династии Хуана де Бурбон, официального наследника испанской Короны.

Принятие Органического закона можно назвать демократизацией только в шутку. Мало того, что само представление этого Закона в кортесах выглядело архаично, — важно, что Франко принял его, реализуя свои законодательные полномочия согласно Законам от 30 января 1938 г. и от 8 августа 1939 г., которые Органический закон ратифицировал. Испанское государство конституировалось в королевство, но это уже была не монархия католическая, социальная и представительная, а «верховный институт национальной общности». Принципы Национального движения, которыми оно вдохновлялось со дня своего основания, оставались «постоянными и неизменными». Следовательно, сохранялся запрет на деятельность политических партий, а их существование, согласно Уголовному кодексу, являлось преступлением. Права на ассоциации и свобода собраний разрешались только в рамках Национального движения. Дела по организации забастовок относились к компетенции Суда по охране общественного порядка (Tribunal de Orden Publico), а виновные могли приговариваться к длительным срокам тюремного заключения. Свободу слова ограничивал Закон о печати, нарушение которого каралось штрафами, могло привести к запретам изданий и преследованиям авторов.

С начала 1969 г. стали очевидными внутренние противоречия в Национальном движении. Одна группа его членов стремилась расширить социальную базу режима и стимулировать участие испанцев в политической жизни при помощи нового Закона об ассоциациях. «Технократы» выступали за сохранение авторитарной структуры политической системы и намеревались взять под свой контроль переход к монархии еще при жизни Франко. Конфронтация этих двух политических стратегий и нараставшее бессилие правительства перед вызовами набирающей силу оппозиции, включавшей и представителей рабочего класса, и студенчество, и католическое духовенство, и националистов, привели к кризису, не имевшему аналогов в истории диктатуры. Год начался в условиях чрезвычайного положения, введенного после гибели от рук полицейских студента Энрике Руано, а завершился позорным скандалом — «делом “Матеса”», делом о финансовом мошенничестве, связанным с фиктивным экспортом ткацкого оборудования и использованием государственных субсидий, в котором были замешаны предприниматели и министры из кругов «Опус Деи».

Стремясь переломить в свою пользу отношения между военными и технократами, Мануэль Фрага Ирибарне[445] и Хосе Солис обнародовали скандальную информацию о «деле “Матеса”», но поплатились за это карьерой. В октябре 1969 г. Карреро Бланко представил Франко меморандум, в котором детально описал современные проблемы режима. Речь шла о попытках Солиса разработать новый Закон о профсоюзах и Статут об ассоциациях, подрывавшие власть Движения, о «деле “Матеса”», которое Фрага использовал для того, чтобы дискредитировать технократов; о свободе печати, ослаблении цензуры, издании марксистской литературы, появлении порнографических фильмов и журналов, об упадке нравов и традиционной морали. В меморандуме говорилось о проблемах во внешней политике, якобы созданных Фернандо Мария Кастиэльей[446], которого обвиняли в ухудшении отношений с США и Англией, о напряженности в отношений со Святым Престолом в связи с проведением II Ватиканского собора, об остановке процесса принятия Испании в ЕЭС и, наконец, о международной изоляции Испании в период, когда она больше всего нуждалась в поддержке в связи с конфликтом с Марокко по поводу территорий в Западной Сахаре[447].

Карреро Бланко пришел к заключению, что правительство неэффективно, потому что одна часть министров «неблагонадежна», а другая достигла преклонного возраста. Общий вывод меморандума сводился к тому, что налицо один из самых серьезных кризисов, который переживало правительство с 1938 г. Но важно было не только количество, но и качество. Карреро Бланко считал, что при формировании правительства не следует придерживаться равного представительства союзников режима. Оправдывая свои действия необходимостью создания правительства, лишенного внутренних противоречий, он впервые предложил вакантные министерские посты политикам, связанным только с одним из базовых институтов диктатуры (т. е. Армии, Движения, Церкви). В результате в новом правительстве большинство министров принадлежали к окружению Лопеса Родо и были либо его личными выдвиженцами, либо его сотрудниками в Комиссариате по планированию. Поэтому правительство, прозванное «одноцветным», воспринималось как триумф технократов из «Опус Деи».

Никто не мог предвидеть, что выход из правительственного кризиса станет началом кризиса режима. Франко назначил председателем кортесов фалангиста Алехандро Родригеса де Валькарсель, а тот, используя свое положение, превратил кортесы в своего рода окоп, из которого политики, связанные с Движением, постоянно атаковали правительство — тоже новое в истории режима явление. Кортесы муссировали «дело “Матеса”» до тех пор, пока не вынудили Главу государства объявить общую амнистию, что не позволило привлечь к ответственности замешанных в скандале политиков, а между тем на свободе оказались 3 тыс. уголовников. С другой стороны, маневры Фаланги и интриги семейного окружения Франко способствовали браку старшей внучки диктатора, Кармен, с Альфонсо де Бурбон, двоюродным братом Хуана Карлоса. Хотя новый герцог Кадисский не входил в число первых претендентов на испанский престол, его появление на политической арене вносило некоторые сомнения в проект наследования власти, разработанный Карреро Бланко и Лопесом Родо.

Наряду с демаршами политических группировок, отстраненных от власти, происходила невиданная активизация политической оппозиции. В 1970 г. было зарегистрировано максимальное количество забастовок за всю историю диктатуры; за одну апрельскую неделю 1973 г. в результате стачек был потерян 1 млн рабочих часов. В марте 1973 г. забастовку объявили внештатные преподаватели университетов. Отношения с Церковью обострились, когда Объединенная всеиспанская ассамблея епископата и духовенства впервые разработала резолюцию (правда, не набравшую при голосовании необходимых двух третей голосов), призывавшую Церковь к покаянию за действия во время Гражданской войны. Процесс против членов ЭТА в Бургосе[448] поставил правительство на грань кризиса. Количество дел, рассмотренных Судом по охране общественного порядка, увеличивалось и в начале 1970-х гг. выросло с 375 до 900. Относительное попустительство деятельности подпольных рабочих организаций сменилось жесткими репрессиями; обещания свободы прессы — усилением контроля над СМИ и закрытием газеты «Мадрид». Все планы либерализации были заморожены.

Исключение из правительства все еще влиятельных политических групп — «синих»[449] из Движения и «католиков» из Национальной католической ассоциации пропагандистов[450] — вызвало разворот назад к авторитарной политике и ужесточение репрессий на фоне общего ухудшения политического климата. Представители нового поколения Фаланги и групп, более или менее связанных с христианскими демократами, а также видные общественные деятели в своих публичных выступлениях, на конференциях и торжественных актах рассуждали о реформах, которые могли бы гарантировать организованную и законную эволюцию режима во избежание возможных потрясений. В сложившейся ситуации Франко решил разделить посты главы государства и председателя Совета министров. В июне 1973 г. Карреро Бланко возглавил правительство и получил возможность изменить его состав.

На этот раз Карреро Бланко решил отказаться от идеи «одноцветного» правительства и вернуть политические группы, не представленные в прежнем его составе. Что получилось бы из этого правительства, никто так и не узнал, потому что в декабре 1973 г. его председатель погиб в результате террористического акта ЭТА. В январе 1973 г. было сформировано новое правительство, которое, к всеобщему удивлению, возглавил министр внутренних дел Карлос Ариас Наварро. Другим новшеством стало отсутствие среди министров членов «Опус Деи». Осуществлением проекта использования монархии для сохранения режима, приостановленного правительством Карреро Бланко, руководил уже не Лопес Родо, не попавший в правительство, а Ариас Наварро, другой его автор. Наступило время поиска новых возможностей.

Планов сохранения режима при условии его реформирования имелось немало. Все, от принца Хуана Карлоса до последнего чиновника, только и говорили, что о необходимости открытости, либерализации, реформы. Но Ариас Наварро не обладал собственным политическим проектом, пригодным для энергичной и решительной реализации. Вступив в должность, он под влиянием группы под названием «Тасито»[451], связанной с Национальной католической ассоциацией пропагандистов, заявил о необходимости заменить верность каудильо активным участием в деятельности режима и пообещал ввести новый Статут об ассоциациях. Вопрос о возможности участия в политической жизни без членства в партии, а посредством «ассоциаций» уже десять лет обсуждался в рядах Движения и теперь снова оказался в центре политических дискуссий. Однако надежды оказались призрачными: оказалось, что речь шла о создании псевдопартий, которые должны были действовать под контролем правительства и служить базовым институтам режима, представляя их интересы в институтах власти.

Спустя две недели после обещаний либерализации правительство было вынуждено противостоять кризису, связанному с выступлением епископа Бильбао Антонио Аньовероса. В одной из проповедей он призвал уважать язык и культурную идентичность басков, а также признать политические права регионов. Аньоверосу приказали отозвать проповедь и отказаться от своих слов, но епископ не подчинился, за что его подвергли домашнему аресту. Его было приговорили к высылке из страны, но в конце концов Франко, не желая осложнять отношения с Церковью, обязал Ариаса Наварро отменить приговор. Тем не менее правительству был нанесен существенный ущерб: конфронтация с Церковью способствовала активизации групп, солидарных с режимом, известных как «бункер», т. е. представителей Движения, поддерживавших активные отношения с консервативными кругами в армии. Уступка Ариаса Церкви могла расцениваться как слабость, однако правительство использовало другие возможности для демонстрации силы. 2 марта 1974 г. Сальвадор Пуч Антик, боевик организации «Иберийское освободительное движение», был казнен по приговору военного трибунала, признавшего его виновным в смерти полицейского, которая произошла при странных обстоятельствах во время ареста Пуча. В тот же день казнили Хайнца Чеза[452], также обвиненного в убийстве полицейского. В таких обстоятельствах на политическую сцену вернулись представители «бункера», они ее не покинут вплоть до смерти Франко.

Через несколько недель после этих казней правые радикалы из Движения и военных кругов потребовали и добились отставок главы Генерального штаба генерал-лейтенанта Диеса-Алегриа, сторонника реформы армии, и министра информации Пио Кабанильяса, который в апреле во время выступления в Барселоне пообещал расширить свободу печати и проводить более толерантную политику. За уходом Кабанильяса последовало отстранение от должности министра финансов и некоторых других высокопоставленных администраторов. Реформаторам пришлось свернуть свои планы до тех пор, пока Франко не сойдет со сцены. Диктатор слабел: в июле и августе после приступов болезни он оказался в больнице и временно передал полномочия Главы государства принцу Хуану Карлосу.

В условиях наступления консерваторов и ультраправых в декабре 1974 г. Ариас Наварро представил Национальному совету проект Статута об ассоциациях, который окончательно развеял все надежды на реформы. Согласно Статуту организация могла получить статус политической ассоциации, если число ее членов превышало 25 тыс. участников в пятнадцати провинциях и — главное — она должна быть частью Движения. Первым условием гарантировалось, что не могла быть легализована ни одна баскская, или каталонская организация, поскольку по определению ни одна организация не могла быть представлена в более чем трех или четырех провинциях. Второе условие перекрывало возможности консолидации демократической оппозиции. Естественно, что ни националисты, ни демократическая оппозиция не признали Статут. Не могли его признать и представители нелегальной и полулегальной оппозиции. Узнав об уходе Кабанильяса и отставке Антонио Барреры[453], большая часть членов группы «Тасито» пришла к выводу, что возможности реформы закрыты.

В то время как противоречия между политическими институтами режима усугублялись, оппозиционные группы и партии объединились в Демократическую хунту, в которой главная роль принадлежала КПИ, и в Платформу демократической конвергенции, в которую вошли социалисты, баскские националисты, христианские демократы и другие незначительные группы. Заявленная ими программа стала называться «демократическим разрывом» и в общих чертах повторяла антимонархический сценарий 1930 г.: общий подъем демократического движения, т. е. всеобщая забастовка, которая должна привести к власти временное правительство, а оно, в свою очередь, инициирует конституционный процесс.

Одновременно ЭТА объявила, что все органы правопорядка отныне должны считать себя мишенью акций баскских террористов. Активизировались и другие крайне левые и крайне правые группы, что вынудило правительство объявить в Стране Басков чрезвычайное положение. В августе 1975 г. был принят декрет-закон против терроризма, а 25 сентября были казнены два боевика ЭТА и три члена Антифашистского революционно-патриотического фронта[454] по обвинению в убийстве полицейских. 1 октября, когда Франко, обращаясь к многолюдной манифестации, собравшейся на площади Орьенте, обличал масонский и коммунистический заговор, террористы из группы КПИ(в)[455] убили четырех полицейских. Через несколько дней после этих событий Франко госпитализировали, и после долгой агонии он скончался 20 ноября 1975 г.

О планах на будущее после смерти Франко говорили и в конторах, и в правительственных кабинетах, и в оппозиционных кругах, и на улицах, и говорили уже долго и много, а когда это естественное событие наконец произошло, никто не знал, что на самом деле будет дальше. За рубежом нередко звучали опасения, что Испания вернется к состоянию 1930-х гг., как писал Джованни Сартори[457], — к временам слишком краткого и беспорядочного демократического эксперимента. Под влиянием трагического опыта Гражданской войны образ Испании был связан с представлениями об отсталости, экстремизме, страстях и жестокости, которые вряд ли ассоциировались со строительством демократической политической системы и созданием современной гражданской культуры. Между тем в самой стране все были уверены в том, что общество настолько изменилось, а институты франкизма настолько устарели, что Испания неминуемо пойдет по пути современных европейских государств. Проблема состояла в том, каким образом достичь этой цели, поскольку нетрудно было предвидеть, что политические и военные круги, сохранившие рычаги власти в своих руках, окажут серьезное сопротивление. Планов дальнейшего развития событий было множество, и активно разрабатывались различные стратегические прожекты, а в это время престарелый генерал умирал, а принц, которому едва исполнилось 30 лет, готовился принять на себя обязанности Главы государства.

На самом деле в конце 1975 г. ничто не предвещало счастливого будущего. Смерть Франко и провозглашение Хуана Карлоса де Бурбон королем Испании произошли в разгар экономического кризиса, связанного с повышением в 1973 г. цен на энергоносители, на фоне внешнеполитического кризиса, обострившегося после вторжения Марокко на испанские территории в Сахаре, и в обстановке глубокого кризиса франкизма в условиях развивавшегося с 1969 г. конфликта между основными политико-социальными институтами диктатуры. Правительство Ариаса Наварро, сформированное после убийства Карреро Бланко, обнаружило полную неспособность к проведению каких бы то ни было реформ, и в результате политики как таковой не существовало — ни экономической, ни внутренней, ни внешней. Ультраконсервативные политические и военные круги, близкие к семье диктатора, блокировали все действия правительства, и в итоге в ноябре 1975 г. политическая смерть Ариаса Наварро явилась таким же очевидным фактом, как физическая кончина Франко.

Когда король оставил Ариаса Наварро в должности председателя правительства, общественная реакция была однозначной — разочарование. Это означало, что первое правительство новой монархии сохранило все черты последнего правительства диктатуры, несмотря на то что оно было сформировано практически без участия его председателя. Ариас Наварро был вынужден принять под свое начало известных реформаторов — Мануэля Фрагу Ирибарне, Хосе Мария Ареильсу и Антонио Гарригеса. Состав правительства стал результатом различных комбинаций между политико-социальными «столпами» режима с одной целью — осуществить плохо разработанные преобразования, но под жестким контролем власти. Проблема состояла в том, что без Франко анахронизм созданной им политической формулы был налицо: институты, которые ранее служили опорами режима, теперь представляли собой всего лишь фракции, группировавшиеся вокруг видных политических деятелей, которые не могли договориться из-за прежних обид и спорили по поводу планов на будущее.

Подобные разногласия можно было бы устранить, если бы правительство обладало ясными и едиными представлениями о своих целях. У самого Ариаса Наварро никогда их не было, и поэтому он одобрил план своего заместителя и министра внутренних дел Мануэля Фраги Ирибарне, претендовавшего на роль нового Кановаса. Фрага Ирибарне выступал за контролируемые преобразования, предполагавшие включение в политическую систему оппозицию, согласную выступить в роли Сагасты. Речь шла о реформе трех фундаментальных Законов — о кортесах, о наследовании поста Главы государства и Органического закона государства, а также Законов о собраниях и об ассоциациях, о принятии нового Закона о профсоюзах и об изменении налоговой системы. Кортесы утвердили, пусть не единогласно, изменение Законов о собраниях и об ассоциациях и таким образом легализовали учреждение политических партий. Однако для того чтобы новые законы вступили в силу, необходимо было устранить статьи Уголовного кодекса, согласно которым участие в деятельности политических партий квалифицировалось как преступление. А здесь кортесы продемонстрировали свою неуступчивость: они проголосовали против реформы Уголовного кодекса и вернули законопроект на доработку в Юридическую комиссию. Тем самым правительство совершило шаг назад, и преобразования застопорились.

Демократическая оппозиция, в состав которой входили пока еще нелегальные партии со сравнительно небольшим числом членов и группы политических диссидентов, в начале 1976 г. отказалась от перспективы всеобщей забастовки под руководством временного правительства. Новый план состоял в организации забастовок и манифестаций для оказания давления на правительство и переговорах с целью достижения «согласованного демократического разрыва» (с режимом диктатуры), как было сказано в манифесте КПИ в марте 1976 г. Первая часть плана осуществилась в январе — апреле 1976 г.: пересмотр трудовых договоров и активизация оппозиции вызвали подъем забастовочного движения. Количество стачек достигло 18 тыс., т. е. увеличилось в шесть раз по сравнению с 1975 г. Правительство, как всегда, ответило репрессиями. В Эльде от выстрела полицейского 24 февраля погиб рабочий; в ответ жизнь в городе и его округе остановилась. Длительная забастовка на металлургическом заводе «Форхас Алавесас» привела к столкновению рабочих с силами правопорядка; в Витории полиция стреляла в демонстрантов, в результате пять человек погибло, более ста ранено. Во всеобщей забастовке в Памплоне участвовало 300 тыс. рабочих, произошли новые стычки с полицией, в Басаури погиб человек.

Подъем общественного движения в первые месяцы 1976 г. стимулировал объединение двух оппозиционных организаций и ориентацию на переговоры с реформаторами в правящих кругах. Руководители и члены нелегальных организаций активизировались и начали выходить из подполья, действуя все с большей и большей свободой, еще год назад совершенно немыслимой. Сантьяго Каррильо[458] решил вернуться в Испанию; по его инициативе «Демократическое объединение» («Junta Democrática») приступило к сближению с «Платформой демократической конвергенции» («Plataforma de Convergencia Democrática»). Обе организации согласованно самораспустились 26 марта и создали коалицию «Демократическая координация» («Coordinación Democrática»), тут же названную «Платахунта» («Platajunta»[459]). В своем первом манифесте новая оппозиционная организация заявила о неприятии правительственного плана реформ, потребовала немедленной политической амнистии, свободы профсоюзов и «демократического разрыва или демократической альтернативы посредством конституционного процесса». Разрыв с диктатурой, который прежде предполагалось осуществить с помощью общенационального народного восстания, с временным правительством и плебисцитом теперь рассматривался как результат всеобщих выборов, которые, в свою очередь, должны были положить начало конституционному процессу.

Ни реформаторам, ни сторонникам «разрыва» не удалось добиться общественной поддержки, достаточной для осуществления своих планов, возможно потому, что они не принимали во внимание изменения в политической культуре, произошедшие за последние годы. Реформаторы считали, что средний класс активно поддерживал режим из-за его экономической эффективности, а не просто пассивно адаптировался к его существованию; они полагали, что с помощью ограниченной либерализации, введения «демократии сверху» можно сохранить власть на неопределенный срок. Сторонники «разрыва», впервые призвав своих сторонников к активным действиям, не учитывали, что политическим ориентиром для растущей части населения, отличающейся высоким уровнем образования, является европейский тип демократии и что достижение этой цели предполагает сохранение мира, порядка и стабильности — главных ценностей подавляющего большинства испанцев.

Итак, в течение 1976 г. ни реформаторы «сверху», ни сторонники «разрыва» «снизу» не сумели достичь своих целей. Усилия реформаторов блокировали ультраконсерваторы, а внутренняя разнородность и многочисленность партий и групп, поддерживавших сторонников «разрыва», присущая им слабость и разобщенность стали причинами неудач оппозиции. Единственное, что оставалось делать — продолжать мобилизацию, чтобы общественная напряженность стала очевидной, а социальные конфликты — более угрожающими. Очевидно, что срочно требовались смена правительства и новый политический курс. Король, выступая в начале июня 1976 г. в Конгрессе США, заявил о твердом намерении установить демократию и признал деятельность правительства Ариаса Наварро страшной ошибкой. Спустя несколько недель, когда проекты реформ застряли в Национальном совете Движения, король потребовал отставки Ариаса Наварро и немедленно ее добился. 3 июля 1976 г. в соответствии с порядком, предусмотренным законами франкизма, король назначил президентом правительства Адольфо Суареса[460], министра-секретаря Движения при Ариасе Наварро.

Несмотря на недовольство реформаторов — членов прежнего правительства и их отказ от сотрудничества с новым премьер-министром, назначение Суареса положило начало решающему периоду перехода от кризиса франкизма к утверждению демократии. Новое правительство обнародовало свои программные предложения, основанные на принципе народного суверенитета. Была обещана широкая амнистия, заявлено о решении организовать референдум по поводу Закона о политической реформе и о проведении всеобщих выборов до 30 июня 1977 г. Реализация этой программы включала представление проекта Закона о политической реформе на рассмотрение кортесов; предполагалось участие президента кортесов в разработке данного Закона, что означало фактическое окончание деятельности франкистских кортесов, и объявление о проведении в течение года всеобщих выборов на основе всеобщего, прямого и тайного избирательного права.

В течение следующих месяцев Адольфо Суарес согласовал реализацию реформы с теми политиками, которые выступали против предыдущих проектов, обеспечил нейтралитет вооруженных сил и таким образом добился согласия кортесов с проектом Закона о политической реформе. Поддержка кортесов гарантировала законность референдума, организованного для ратификации Закона, который на самом деле являлся псевдозаконом, ведь он отменял то, что в соответствии с его содержанием он должен был реформировать, — весь проржавевший арсенал Основных законов. Вопреки призывам оппозиции воздержаться от голосования результаты референдума свидетельствовали о полной победе правительства и его председателя: с учетом 22,3 % воздержавшихся от голосования 94,2 % участников проголосовали за проект Закона, 2,6 % — против. Теперь Суарес обладал легитимными полномочиями для согласования с представителями оппозиции, от коммунистов до христианских демократов, политических действий, в результате которых в Испании впервые за сорок с небольшим лет должны состояться свободные выборы.

Между тем оппозиция существенно переработала свою стратегию. Одновременно была создана новая «Платформа демократических организаций», в которую, помимо участников «Демократической координации», вошли региональные политические группы. Первоначально «Платформа» выдвигала следующие условия для старта переговоров с правительством: чтобы положения референдума по поводу Закона о политической реформе включали созыв Учредительных кортесов, политическую амнистию, легализацию всех политических партий, восстановление всех автономных статутов 1930-х гг. и роспуск государственных и общественных институтов, связанных с диктатурой. Однако после референдума оппозиция сконцентрировалась на процессуальных проблемах, на содержании Закона о выборах, на требованиях легализации всех политических партий без предварительных разрешений государственных органов и роспуска институтов франкистского режима — Трибунала общественного порядка, Движения и государственной профсоюзной организации.

Таким образом, в начале 1977 г. характеристики политической ситуации были таковы: ультраконсерваторы отступали, реформаторы укрепили свою власть, демократическая оппозиция, отказавшись от «давления улицы» в пользу переговоров, перешла в наступление. Однако принципы новой системы пока еще только обсуждались, и органы охраны общественного порядка продолжали действовать по старым правилам. Не прошло и года с тех пор, как на волне забастовочного движения Фрага Ирибарне приказал перевести на военный режим работы почтовые службы и железнодорожную кампанию «Ренфе». Согласно Органическому закону 1967 г. силы правопорядка являлись частью вооруженных сил и продолжали действовать со свойственной им жесткостью, а нарушения общественного порядка по-прежнему находились в ведении военных трибуналов. В армии сформировалась оппозиция реформам, что стало ясно, когда в сентябре 1976 г. генерал Фернандо де Сантьяго отказался от поста заместителя премьер-министра (по обороне) в знак протеста против реформы профсоюзов, а два месяца спустя военные проголосовали против Закона о политической реформе вооруженных сил.

Ультраправые, которым не нашлось места в складывавшейся политической системе, решили спровоцировать панические настроения, чтобы воспользоваться ситуацией и заблокировать демократический процесс. Если нужно было создать условия для выступления военных, то благоприятный момент как раз настал. Поводом для провокации стало убийство молодого человека во время демонстрации в пользу политической амнистии на мадридской улице Гран-Виа. Виновники были связаны с ультраправой организацией «Новая сила», которая послужила основой для различных террористических групп, особенно для «Воинов Христа»[461]. На следующий день во время манифестации протеста против этого убийства от дымовой шашки, брошенной полицейским, погибла студентка. Террористы, связанные с франкистской Организацией профсоюзов, в здании на улице Аточа расстреляли восемь адвокатов и служащего юридического бюро, сотрудничавших с Рабочими комиссиями и КПИ. Пятеро из них скончались, четверо получили тяжелые ранения. Казалось, оживали картины Гражданской войны.

Успех террористов зависел не только от общественной поддержки или от содействия правоохранительных органов, но и от того, смогут ли они достичь главной цели — посеять страх в массах и ослабить институты власти. В 1977 г. экстремисты добились противоположного результата. Теракт на улице Аточа вызвал волну солидарности с Коммунистической партией. Коммунисты, проявив собранность и сдержанность, призвали участников митинга, пришедших к зданию, где произошло убийство, к спокойствию и мирному проведению манифестации в память о погибших. Это была первая массовая демонстрация, прошедшая под красными флагами, но в полной тишине, в атмосфере глубокой скорби: люди поднимали кулаки в знак солидарности[462], но к мести никто не призывал. Десятки тысяч людей заявили не только о поддержке переговоров между властями и оппозицией, но и о стремлении ускорить их, призывая к легализации всех партий, которые принимают в них участие. В тот вечер, во время похорон жертв теракта, процесс социального признания КПИ продвинулся далеко вперед. Тогда быстрее, чем в течение двух предшествующих лет, в общественном сознании разрушился образ коммуниста как чуждого нации элемента, иностранца, врага — образ, который долгие годы создавали франкисты.

Эмоциональная реакция на это ужасное преступление не только привела к легитимации КПИ, но и парализовала тех, кого должна была спровоцировать. Армия бездействовала, а чрезвычайное положение не было объявлено. Такие последствия теракта должны были бы признать и леворадикальные Группы антифашистского сопротивления Первого Октября (ГРАПО)[463], которые, как и «Воины Христа», стремились остановить демократические преобразования и, так же как и ультраправые, не видели другого способа, кроме провокации выступления вооруженных сил. Они полагали, что выступление армии обнаружит репрессивную природу политического режима и тогда произойдет народное восстание. ГРАПО ненавидели полицию и Гражданскую гвардию за подавление манифестаций и забастовок в пострадавших от экономического кризиса промышленных районах, таких как зоны Кадиса, Виго и Бильбао (многие боевики там родились). Помимо этого, они действовали исходя из своих идеологических установок — смеси ленинизма, маоизма и левых антиколониальных идей, — согласно которым убийство полицейского рассматривалось как шаг по революционному пути. Так ГРАПО оправдывали свои хаотичные террористические акты[464].

Если теракт на улице Аточа подтолкнул правительство на путь переговоров, то после случившихся в ту же неделю похищения боевиками ГРАПО Эмилио Вильяэскусы, председателя Верховного военного трибунала, и убийства полицейских левые партии уже не сомневались в том, что следует решительно двигаться вперед, к референдуму по поводу Закона о политической реформе. Вмешательство военных уже не могло остановить процесс демократизации. Реакция общества на январские теракты, решение тысяч людей не поддаваться страху и выйти на улицу, чтобы проводить погибших в последний путь, выступление средств массовой информации в поддержку демократии, поведение руководителей Коммунистической партии, спокойствие и сдержанность правительства — все это помешало террористам и справа, и слева осуществить свои планы: военное положение введено не было, а демократическая оппозиция не отступила.

Напротив, ускорился процесс переговоров и легализации политических партий. Адольфо Суарес совершил смелый поступок и легализовал Коммунистическую партию — это было первое важное решение, принятое в Испании без согласия военных и вопреки мнению большинства гражданского правительства. С этого момента началась активная подготовка к проведению выборов. Для участия в них было зарегистрировано более сотни партий, списки представляли собой, как тогда говорили, «мешанину из букв», что вызывало серьезные опасения, ведь подобный политический ажиотаж мог привести к слишком дробному составу парламента. Страхи оказались напрасными. На июньских выборах 1977 г. политическая панорама определилась довольно ясно: голоса сконцентрировались на правом и на левом флангах от политического центра. Их забрали две партии — Союз демократического центра (СДЦ) — партия, или, лучше сказать, коалиция, спешно собранная Суаресом из различных политических групп, от прежних фалангистов до социал-демократов; и ИСРП, буквально созданная заново на своем последнем съезде в изгнании в Сюресне в 1974 г., которой руководили представители нового поколения политиков. Каждую из этих партий прикрывали с флангов, с правого и левого соответственно, Народный альянс (НА), сформированный из франкистских групп — он потерпел сокрушительное поражение на выборах, — и КПИ, которой некоторые аналитики предсказывали политическую роль, подобную роли Итальянской коммунистической партии (ИКП) после краха фашизма в Италии. В худшем положении оказалась Христианско-демократическая партия, вышедшая на выборы без согласия епископата. Картину дополняли националистические и региональные партии, которые не добились успеха даже в своих округах.

Победителями стали партии, максимально близкие к центру, только что созданные (хотя за плечами ИСРП была почти столетняя история), возглавлявшиеся молодыми лидерами. Основой их избирательных программ стали призывы к переменам в рамках существующего социального порядка, а во время самих кампаний внимание избирателей привлекалось к личностям руководителей партий. Адольфо Суарес и Фелипе Гонсалес[465], как и король Хуан Карлос, принадлежали к поколениям, воплощавшим разрыв с прошлым, и в силу своего возраста не ассоциировались с памятью о Гражданской войне. И КПИ во главе с Сантьяго Каррильо, видным коммунистом, известным еще с 1930-х гг., и Народный альянс, членами которого были Мануэль Фрага Ирибарне и другие фигуры, связанные с франкизмом, и Социалистическая народная партия[466] под руководством «старого профессора» Энрике Тьерно Гальвана потерпели сокрушительное поражение. Июньские выборы 1977 г. превратились как бы в символические похороны прошлого: появились новые лица, и только что обретенная свобода словно завладела испанским обществом сверху донизу.

Действительно, в то время, после сорока лет цензуры, свобода будто вырвалась из плена. Несомненно, огромный вклад в формирование новой оживленной атмосферы культурного плюрализма внесли представители поколения 1927 года — те, кто сохранил творческую активность и обрел международное признание: Висенте Алейсандре в 1977 г. стал лауреатом Нобелевской премии в области литературы; Рафаэль Альберти, поэт-республиканец и коммунист, возвратился из эмиграции и был избран сенатором первых демократических кортесов. И не только они, но и деятели культуры, чье детство и ранняя юность пришлись на годы Гражданской войны, почувствовали потребность обратиться к прошлому; память о войне оживала в личных воспоминаниях и стала одной из главных тем литературы и кино.

Партийная система, сложившаяся в 1977 г., ничем не напоминала расстановку политических сил после республиканских выборов 1931 г.: так в прерывистой истории испанской демократии появился еще один разрыв. Граница между левыми и правыми не определялась ни конфессиональными, ни классовыми различиями, ни приверженностью к определенной форме правления — монархической или республиканской. И еще одно, не менее важное отличие: если в 1931 г. партии, создавшие временное правительство, получили подавляющее большинство в парламенте, то теперь соотношение между левыми и правыми оказалось очень сбалансированным. Наконец, как справа, так и слева, партии-победители занимали позиции, близкие к центру, а по краям политического спектра находились только две партии, оказавшиеся в меньшинстве. Оставшееся пространство досталось двадцати пяти депутатам от региональных или националистических партий, т. е. партий не общенационального уровня; они представляли 7 % электората. Такую расстановку сил можно назвать несовершенной двухпартийной системой (bipartidismo imperfecto): две партии набрали 63,9 % голосов и завоевали в общей сложности 80 % парламентских мест.

В результате выборов политические предпочтения избирателей распределились почти поровну и ни одной из партий не удалось добиться большинства голосов. Тем не менее выборы стимулировали развитие политического процесса под знаком переговоров и консенсуса. В конце июля 1977 г. открылись первые парламентские дебаты, и все партии, представленные в кортесах, получили возможность провозгласить свои программы и цели. Предложения политических лидеров, выступавших от имени своих партий, были таковы: расширение политической амнистии, консенсус в отношении к Гражданской войне, противодействие экономическому кризису, создание конституции при участии всех парламентских фракций, признание своеобразия регионов и национальностей, восстановление исторических прав Страны Басков. Первым на обсуждение был вынесен законопроект об амнистии — результат совместного творчества центристов, социалистов, коммунистов, каталонских и баскских националистов, каталонских социалистов и смешанной парламентской фракции[467]. Во время дебатов много говорилось об истории, войне, диктатуре, репрессиях и репрессированных, но при этом ясно проявилось желание преодолеть прошлое.

Решение предать прошлое забвению и не использовать его в качестве орудия политической борьбы было связано с необходимостью направлять процесс демократизации таким образом, чтобы все, кто принимал новые политические принципы, смогли принять в нем участие. Именно память о событиях, которые уже воспринимались как трагический политический и социальный раскол, стала основой консенсуса, о котором говорили оппозиционные силы с 1940-х гг. Как предполагали авторы законопроекта, всеобщая амнистия, объявленная в октябре 1977 г., должна была стать наряду с демократической конституцией пропуском Испании в Европейский союз (ЕС). Все парламентские группы поддержали этот план, и вскоре первый проект Конституции был готов. Конституционная комиссия представила 23 декабря 1977 г. на обсуждение проект Основного закона.

Утвержденный кортесами текст Конституции, как и сам процесс его принятия, представляет собой новый поворот на исхоженной дороге испанской конституционной истории. Основанное на принципах равенства, свободы и политического плюрализма, испанское государство определяется как «правовое, демократическое и социальное», «политической формой которого является парламентская монархия». Самой сложной для парламентариев стала проблема признания прав «неиспанских» национальностей. В результате долгих и горячих дебатов, когда, казалось, достигнутый консенсус не устоит, в Конституцию впервые было введено понятие «национальность» (nacionalidad) в контексте признания и гарантии «прав национальностей и регионов». Его предваряли несколько утрированное утверждение «нерушимого единства испанской нации, общего и неделимого отечества всех испанцев» и декларация о том, что носителем национального суверенитета является «испанский народ». Конституция не признает принцип государственной религии, но при упоминании вероисповеданий особо выделяет Католическую церковь. Вооруженные силы «призваны обеспечить суверенитет и независимость Испании, защищать ее территориальную целостность и конституционный строй», и первое упоминание о них содержится во Вводном разделе, там же, где узаконивается существование политических партий, профессиональных союзов трудящихся и ассоциаций предпринимателей.

В длинном перечне прав и обязанностей (Раздел Первый), содержится признание права на развод в формулировке, которая впоследствии вызовет множество споров[468], узаконивается право на забастовку, но не предусматривается отказ от исполнения воинской обязанности по соображениям совести. Государство обязуется обеспечивать благосостояние граждан в условиях смешанной экономики, признает право частной собственности и свободу предпринимательства в рамках рыночной экономики при существовании государственного сектора и права государственного вмешательства в экономику, включая планирование и изъятие частной собственности в случае необходимости. Наконец, Конституция ограничивает политические права короля, учреждает двухпалатную структуру парламента, формирование Конгресса депутатов на основании пропорционального представительства, а Сената — по мажоритарной системе при соблюдении равного представительства провинций[469]. Наследие прошлого, а точнее, страх повторить ошибки, которые, как считалось, стали причиной кровавого гражданского конфликта, скорее всего, побудили «отцов Конституции» усилить права исполнительной власти за счет власти парламента путем введения конструктивного вотума недоверия[470], что делает практически невозможным отставку правительства по инициативе Конгресса депутатов.

Текст Конституции при всех двойственных формулировках и нерешенных вопросах был принят кортесами подавляющим большинством голосов и получил широкую общественную поддержку на референдуме 6 декабря 1978 г. (исключением стали баскские националисты). Ранее, пока в кортесах шло обсуждение Конституции, стало очевидно, что существует реальная возможность начать переговоры между партиями о других насущных проблемах. Первоочередная и срочная задача состояла в согласовании социальной программы, цель которой заключалась в выходе из кризиса путем ограничения роста заработной платы до уровня прогнозируемой инфляции, причем правительство, в свою очередь, обязалось принять меры перераспределительного характера, такие как налоговая реформа и социальные гарантии.

Как выяснилось, еще труднее было удовлетворить требования полной автономии, выдвинутые националистическими партиями. Массовые манифестации в пользу автономии произошли в Каталонии. Там Ассамблея Каталонии с начала 1970-х гг. и Совет политических сил Каталонии с декабря 1975 г. сумели объединить националистическую и левую оппозиции. Совет требовал принять Автономный Статут Каталонии, который предусматривал создание Женералитата, а правительство тем временем предпочло решить проблему посредством прямых переговоров с Жозепом Таррадельясом и Хесусом Мария Лейсаолой[471], лидерами движения за автономию в 1930-е гг., которые в 1970-е гг. находились в эмиграции. В результате были восстановлены Женералитат и Совет Басков.

Развитие процесса автономизации в Каталонии и Стране Басков, начавшееся до принятия Конституции, стимулировало аналогичные движения в других регионах. Правительство попыталось их нейтрализовать, разрешив создание на местах институтов, которые должны были руководить подготовкой к автономии. С марта по сентябрь 1978 г. королевские декреты-законы учреждали в Галисии, Арагоне, Валенсии, на Канарских островах, в Андалусии, Эстремадуре, Кастилии-Леоне и Кастилии-Ла-Манче соответствующие хунты или советы. Из-за прагматического подхода к проблеме автономий целый комплекс проблем был отложен до принятия Конституции, что в будущем бросит тень на достижения правительства в его отношениях с историческими национальными движениями. Несмотря на то что об этом не говорили открыто, на самом деле в центре дискуссии находился вопрос о том, будет ли устройство государства федеративным или автономии Каталонии, Страны Басков и, возможно, Галисии приобретут особое толкование.

Надежды на то, что после принятия Закона об амнистии и демократической Конституции волна терроризма начнет спадать и постепенно сойдет на нет, не оправдались. Более того, действительность внушала пессимизм. По мере развития процесса демократизации количество терактов росло, и хотя их цель оставалась прежней — провоцирование вмешательства военных, — мишенями боевиков становились разные люди. Если в 1973 г., когда убили Карреро Бланко, произошло четыре теракта со смертельным исходом, то в 1978 г. их было уже 71 и 85 человек погибли; к 1980 г. число жертв достигло 124 человек, а количество терактов — 91; это была самая высокая цифра за весь период. Не только ЭТА занималась террористической деятельностью, хотя на ней, несомненно, лежит основная ответственность; к терактам прибегали тайные леворадикальные и ультраправые группы. Армия также находилась в напряженном состоянии: в военной среде назревали заговоры и попытки государственного переворота, которые правительство сумело сдержать, несмотря на то что его политические позиции слабели под влиянием противоречивого процесса автономизации.

Очень скоро стало очевидно, что даже если режим Франко ушел в прошлое, до самого лучшего из миров было далеко; на месте прежнего порядка возникла политическая система, которая находилась в окружении многочисленных и сильных врагов. Самая главная проблема состояла в том, что после принятия Конституции и последовавших за ней всеобщих выборов (их результат был прежним) СДЦ, правящая партия, вступила в период внутренней фрагментации и кризиса, жертвой которых стали и ее основатель, и его детище. Вотум недоверия, инициированный ИСРП, несколько правительственных кризисов и утрата контроля над собственной парламентской фракцией привели в январе 1981 г. к отставке Адольфо Суареса с поста председателя правительства. Многие восприняли его драматическую прощальную речь как свидетельство неуверенности в политическом будущем Испании: демократия снова слабела. Действительно, спустя несколько недель, 23 февраля 1981 г., вполне традиционная попытка государственного переворота[472] выявила слабость демократических институтов.

Вмешательство короля и многотысячная гражданская манифестация дали политический импульс, необходимый для развития демократической консолидации. Однако их оказалось недостаточно для того, чтобы СДЦ смогла вновь обрести внутреннее единство. Правящая партия, ставшая жертвой фракционизма, в результате распалась на несколько групп, и тем самым развалилась и оказалась неспособной положить конец периоду нестабильности, начавшемуся после принятия Конституции. Леопольдо Кальво Сотело, преемник Адольфо Суареса, попытался выправить ситуацию, подготовив вступление Испании в НАТО и заключив соглашение с ИСРП о процедуре автономизации и о проведении судебного процесса над организаторами попытки февральского государственного переворота. Однако он лишился поддержки партии, а его политику критиковали собственные сторонники в кортесах. Кальво Сотело ничего не оставалось, кроме досрочного роспуска парламента и организации новых выборов, назначенных на 22 октября 1982 г.

На выборах ИСРП завоевала абсолютное большинство голосов и одержала победу. Она пришла к власти в нестабильной ситуации, одной из многих в истории пока еще неустойчивой испанской демократии. Не были еще преодолены последствия начавшегося в 1974 г. экономического кризиса; годовые показатели инфляции не опускались ниже 15 %; бюджетный дефицит увеличивался; безработица росла и охватила 16,5 % активного населения. Экономическая нестабильность сопровождалась политической напряженностью, связанной с распадом правящей партии, террористической деятельностью ЭТА, противоречиями процесса автономизации и препятствиями, которые поставила Франция на пути вступления Испании в ЕС. Воспоминания о попытке февральского путча были еще свежи, а уже раскрыли новый заговор с целью осуществления государственного переворота, и троих его участников арестовали.

Демократический выбор большинства испанцев нуждался в срочном подтверждении, и поэтому выборы 1982 г. приобрели качественно важный смысл, который несвойствен периодическим избирательным кампаниям в условиях консолидированной демократии. Речь шла об общественной ратификации политической системы, созданной в 1977–1978 гг.; о том, чтобы продемонстрировать, что возрастающее уклонение избирателей от участия в выборах не свидетельствует о разочаровании и неприятии демократических институтов. В самом деле, избирательная кампания 1982 г. остановила тенденцию отказа от политического участия и рассеяла сомнения в том, что испанцы не считают демократический режим легитимным. Процент явки оказался даже выше, чем в 1977 г., — 78 % общего числа избирателей против 68,1 %. Эмоциональный подъем был настолько значительным, что октябрьские выборы 1982 г. считаются актом повторной легитимации демократии и началом ее консолидации.

Триумф ИСРП, завоевавшей около половины общего количества голосов; поражение СДЦ, партии — лидера переходного периода; выход на первый план коалиции во главе с НА; политический провал КПИ и уверенные позиции националистов в Каталонии и Стране Басков привели к серьезным изменениям в партийной системе. На смену несовершенной двухпартийной системе пришла система одной доминирующей партии. Это существенный факт для понимания условий, в которых развивался процесс консолидации демократии, точно так же как результаты выборов 1977 г. важны для понимания взлетов и падений переходного периода.

Перед социалистами открылись широкие политические возможности: ИСРП была дисциплинированной партией под руководством бесспорного лидера, и авторитет ее правительства основывался на общественной поддержке. В общих чертах политическая программа правящей партии включала оздоровление экономической ситуации с помощью модернизации и реорганизации промышленности; завершение процесса автономизации посредством утверждения оставшихся автономных статутов и принятия Органического закона о финансировании автономных сообществ; сокращение численности вооруженных сил при повышении их боеспособности и эффективного контроля над армией со стороны гражданской власти; достижение соглашения с Церковью о финансировании частных начальных учебных заведений; осуществление судебной реформы. Необходимо было увеличить государственные ресурсы, предназначенные для развития социальной политики; показать предпринимателям, что государство не намерено заниматься национализацией и экономическим регулированием (скорее наоборот); ускорить процесс создания и совершенствования внутренней инфраструктуры, особенно системы коммуникаций, что называлось «увязыванием» испанской экономики в единый хозяйственный механизм; при помощи государственных дотаций способствовать развитию испанской культуры и ее материальной базы. Наконец, на международной арене — активизировать участие Испании в международной политике, особенно на европейском пространстве, в рамках НАТО, ускорить полное включение в ЕС и поддерживать двусторонние отношения с США.

Программа была реализована в хорошем темпе и с достойными результатами. Вечные проблемы — военная и церковная — отошли на второй план и перестали обсуждаться в ходе политическх дебатов. Санация экономики осуществилась: уровень инфляции упал, хотя безработица не снижалась; источником социальных конфликтов были те слои, которые пострадали от санации и от промышленной реконверсии[473], а не предприниматели. Были одобрены статуты автономных сообществ, прошли выборы в парламенты автономий, и принципы автономизации стали применяться на практике; муниципалитеты получили возможность бороться со злоупотреблениями на рынке недвижимости, заняться благоустройством, усовершенствовать сферу услуг, построить новые культурные учреждения. Испания стала членом ЕС и осталась в НАТО. И что важно для правительства и для правящей партии, оппозиция не поднимала головы.

Если принятие Конституции символизировало завершение процесса перехода к демократии, то подписание 12 июня 1985 г. Акта о вступлении Испании в ЕС ознаменовало консолидацию демократии. Долгий путь был пройден, надежды испанцев стать похожими на европейцев, казавшиеся призрачными, осуществились; Испания, погруженная только в собственные внутренние проблемы, осталась в прошлом. Сплоченная правящая партия; правительство, единодушно поддерживающее программу своего председателя; экономика, готовая к экспансии; надежные внешнеполитические позиции; общество, спокойно смотрящее в будущее, — все это внушало оптимизм, и в таком настроении страна готовилась сделать следующий шаг. Благодаря поколению, политическое совершеннолетие которого пришлось на 1960-е гг., Испания наконец обрела уверенность в себе, избавившись от старого порока — исторического комплекса неполноценности. Наступила стабильность.

Отражением эмоционального подъема стали грандиозные торжества 1992 г. — Олимпийские игры в Барселоне и Международная выставка-ярмарка в Севилье. Когда же праздничные огни погасли, эйфории пришел конец. Всеобщая забастовка, организованная в 1988 г. ВСТ — старым союзником ИСРП, являлась тревожным сигналом общественного беспокойства не столько по поводу политики правительства, сколько по поводу политических методов, которые правительство использовало. Последствия не заставили себя ждать: вскоре получили огласку сомнительные источники финансирования ИСРП, случаи злоупотребления служебным положением, взимания комиссии за поддержку коммерческих проектов («откатов»), обогащение за счет государственной службы — одним словом, в центре общественной дискуссии оказалось малоприятное понятие «коррупция». Развитие системы доминирующей партии (как в XIX в., во время правления «умеренных») привело к росту коррупции, которая поразила самое сердце политической системы, руководящие органы правящей партии и правительственные учреждения.

Обвинения ИСРП в коррупции оказались не единственной проблемой. Когда выяснилось, что члены ГАЛ[474], секретного подразделения Гражданской гвардии, арестовали, подвергли пыткам, а затем убили двух боевиков ЭТА, были вновь возбуждены судебные процессы по делам о так называемой «грязной войне» против баскских террористов. Со стороны ИСРП ясной и убедительной реакции не последовало. Более того, под влиянием скандалов партия вступила в период кризиса. Утрата общественного доверия, проблемы в руководстве ИСРП и серьезные обвинения, выдвинутые против правящей партии, стали факторами, которые использовала оппозиционная партия для усиления своего влияния. Это была Народная партия (НП), созданная в 1989 г. на основе Народного Альянса; Фрагу Ирибарне сменил новый лидер Хосе Мария Аснар[475]. НП предстала перед избирателями как надежная альтернатива ИСРП.

Вопреки прогнозам в 1993 г. социалисты снова победили на выборах, но в этот раз не набрав подавляющего большинства голосов. В 1996 г. после очередной волны скандалов ИСРП уже не смогла повторить свой успех. НП, опираясь на городских избирателей, в основном образованную молодежь, перевернула отношения между двумя ведущими партиями и с помощью каталонских и баскских националистов сумела сформировать правительство меньшинства. Она начала править так, словно ее единственная цель — ослабить своих соперников до такой степени, чтобы лишить их возможности восстановить силы и победить на следующих выборах. НП продолжала возбуждать общественное мнение, напоминая о делах «Филесы»[476], ГАЛ, коррупции, Рольдане[477] и т. п., и развязала настоящую войну с масс-медиа, пытаясь устранить неугодные ей средства массовой информации.

Когда половина срока полномочий НП осталась позади и правительство обрело больше уверенности в своем положении, было решено взять курс на упрочение партийных позиций, что требовало менее агрессивного поведения. Глава пресс-службы НП и вице-президент партии, инициаторы и исполнители кампании в СМИ, были заменены политиками, которые вели себя более открыто и ориентировались на привлечение электората, придерживавшегося центристских взглядов. И цель была достигнута. Экономика с 1994 г. набирала обороты; создавались рабочие места; требования Маастрихтского договора были успешно выполнены[478]; пенсионеры больше не критиковали правительство за то, что их лишили законных прав; отношения с профсоюзами были на удивление спокойными; осуществилась политика приватизации государственных предприятий, направленная на создание стабильного комплекса экономических связей и влияния в индустрии коммуникаций. Опираясь на свои достижения, на следующих выборах НП без труда добилась абсолютного большинства. Социалисты, сами того не желая, обеспечили противникам победу. ИСРП переживала внутренний кризис: в 1997 г. Фелипе Гонсалес отказался от лидерства в партии, а в 2000 г. после поражения на выборах в отставку ушел и новый лидер — Хоакин Альмуниа. За тринадцатилетним периодом правления социалистов последует восемь лет власти НП — это небывалая для Испании стабильность в чередовании либеральных и демократических режимов на протяжении почти двухсотлетней истории.

В последней четверти XX в. достигнутая политическая стабильность способствовала развитию существенных социальных изменений. Начнем с очевидного. С 1975 г. уровень рождаемости значительно понизился и современные темпы воспроизводства уже не гарантируют естественного прироста населения. Численность населения увеличивается за счет иммиграции, в основном молодых людей, приезжающих в страну в поисках работы, и детей иммигрантов, родившихся в стране, — такая ситуация для Испании является абсолютной новой. Наряду с иммиграцией демографические изменения, несомненно, объясняются массовым включением в рынок труда женщин, активно и успешно участвующих в конкуренции за рабочие места. Что, в свою очередь, сказывается на структуре семьи: число членов семьи сократилось наполовину, в то время как увеличилось количество семей, состоящих из одного человека, и семей с одним родителем.

С приходом демократии перераспределение населения, начало которому положили миграции 1960-х гг., приобрело завершенный вид. Кризис, реконверсия промышленности, развитие «общества благосостояния» в 1980-е гг. привели к оседанию жителей в привычной для них среде, что сдерживало рост больших городов. Региональные демографические диспропорции существенно не изменились; более того, в областях, которые раньше отличались отрицательным миграционным сальдо, начался медленный прирост населения. В результате сокращения миграционных потоков в наиболее выгодном положении оказались города средних размеров. Немалую роль в этом сыграло и уменьшение аграрного населения, по-прежнему постоянное, но по сравнению с 1960-ми гг. менее выраженное. В 2002 г. в аграрном секторе трудилось 6,4 % трудоспособного населения. Можно сказать, что произошел и профессиональный сдвиг: существенно выросло число работников сферы услуг, в 2002 г. оно достигло 62 % активного населения; при этом в строительстве работало 11,8 %, а число занятых в промышленном производстве сократилось и составляло 19,2 %.

Такие масштабные изменения социальных структур сопровождались столь же значительными переменами нравственности и обычаев. Легализация абортов, употребление контрацептивов, самостоятельность и юридическое равноправие женщин, их включение в рынок труда привели к ослаблению вековых ограничений в отношениях полов, к узаконению гражданского брака независимо от пола сторон. Светские, а не религиозные ценности очень скоро стали определять общественную и частную мораль. Религиозная жизнь, которая в Испании прежде находилась под контролем Католической церкви, превратилась в дело совести каждого. Церковь перестала доминировать в публичном пространстве, хотя епископат, приложив серьезные усилия, сохранил право на управление значительным количеством школ и добился, чтобы Закон о реформе образования 2002 г. включил в школьную программу дисциплину «Религия». Наконец, изменения в структуре занятости и рынка труда привели к формированию качественно новых трудовых отношений. Индустриальная экономика уступила место экономике услуг, в которой занятость отличается нестабильностью, а рабочее место не гарантировано в отличие от корпоративного капитализма в период Франко.

Все эти процессы развивались на фоне постоянных поисков и создания коллективных идентичностей. В культуре — это знаменитая «мовида»[479], которая превратилась в неотъемлемую часть ночной городской жизни, и многочисленные международные художественные проекты 1990-х гг. С одной стороны, открытость внешнему миру, окончательно закрепленная участием в институтах ЕС, пробуждала тягу к современной культуре, стремление показать всем остальным, что испанцы — абсолютно современные люди, т. е. они наконец стали европейцами. С другой стороны, консолидация государства автономий, появление элит, власть которых была связана с конкретными автономными сообществами, способствовали утверждению местного и регионального своеобразия (или национального, если речь шла об исторических сообществах), что несколько напыщенно называлось «восстановлением основ идентичности». Культурные учреждения каждого региона и национальности (nacionalidad)[480] получили существенную государственную поддержку. Правительства автономий содействовали консолидации и развитию каталанского, галисийского и баскского языков. Благодаря деятельности местных и региональных элит в автономных сообществах появилось множество университетов, музеев, концертных залов, телевизионных каналов и других учреждений культуры.

Так оформилась характерная особенность испанской политической культуры тех лет. В сознании многих испанцев присутствуют три идентичности, они сосуществуют, наслаиваются или исключают друг друга. Соответственно, гражданин королевства Испания — гражданин Европы, но вместе с тем он баск, каталонец, галисиец, андалусиец… и / или испанец, и все это в разных пропорциях, в зависимости от национальностей или регионов. Между идентичностью европейца и идентичностью, связанной с этносом и местом, находится целая гамма вариаций. Таким образом, национальный вопрос, возникший в атмосфере морального кризиса конца XIX в., сохраняет свою актуальность и в начале XXI в.

С 1978 г. легитимность испанской демократической государственности не раз подтверждалась во время избирательных кампаний; была достигнута стабильность партийной системы, причем антисистемных партий не существовало; автономные институты стали политической нормой; Испания вошла в ЕС — все это свидетельствовало о консолидации испанской демократии к концу XX в. Несмотря на то что террористическая деятельность ЭТА держала общество в напряжении, на скандалы по поводу «грязной войны», сомнительных источников партийных финансов и коррупции, конфронтации правительства и оппозиции в 1990-е гг., испанская демократия не понесла серьезных потерь и в целом устояла. Ничто не могло поколебать ее легитимности и общего консенсуса относительно Конституции 1978 г.

В то же время нерешенная проблема существовала. Ее суть, по словам Жорди Пужоля, президента Женералитата Каталонии с 1980 г., состояла в том, что «испанское государство представляет собой переплетение отличающихся друг от друга элементов». Легитимация и консолидация испанской демократии не сопровождалась полным признанием Конституции со стороны националистических партий, которые либо удерживали власть в автономных сообществах, либо оказывали влияние на правительство посредством коалиционных пактов с ИСРП в 1993 г. и с НП в 1996 г. Более того, в совместной декларации, принятой в 1998 г. в Барселоне, БНП, Галисийский националистический блок и каталонская партия «Конвергенция и Союз» (КиС) выразили сожаление, что спустя 20 лет после утверждения демократии «Испания все еще не оформилась как многонациональное государство». В исследовании, приложенном к декларации, суть этого заявления была истолкована как предложение «преодолеть ограничения существующей системы и двигаться вперед по пути политического и институционального создания многонационального государства». В рамках общей политической дискуссии Жорди Пужоль настаивал на том, что государство автономий исчерпало свой потенциал, и предложил инициировать новый конституционный процесс.

Тогда же, летом 1998 г., БНП и партия «Эуско Алькартасуна» (ЭА)[481] заключили в Лисарре (Эстелье) секретный пакт с ЭТА и обязались «предпринять действенные меры, направленные на создание институциональной и суверенной структуры, которая включает Алаву, Бискайю, Гипускоа, Наварру, Лабур и Суль»[482]. Затем в сентябре БНП и ЭА подписали соглашение с партией «Эускал Эрритаррок» (ЭЭ)[483], в котором территориальность и суверенитет определялись в качестве программы для обсуждения на переговорах с Испанией и Францией. С этого времени БНП стала более решительно отстаивать создание суверенного баскского государства. В 2000 г. съезд партии принял официальную декларацию, в которой Страна Басков определялась как естественное сообщество, населяющее Эускаль Эрриа (Государство Басков), т. е. территорию от реки Адур (во Франции) до реки Эбро (в Испании), от реки Агуэра (в Кантабрии и Бискайе) до реки Эска (в Наварре), от города Байонна (во Франции) до города Вальдеговия (в Алаве), от города Трусьос (в Бискайе) до города Аблитас (в испанской Наварре) и города Баркюс (во французской Наварре)[484]. Подобное заявление предполагало, что упомянутое природное сообщество осуществит свое право на самоопределение, достигнет полного суверенитета и таким образом конституируется в новое государство в рамках ЕС.

Пока БНП в качестве первого шага к отделению разрабатывала новый статут о свободной ассоциации с Испанским государством, галисийские националисты заговорили о необходимости переустройства испанского государства в форме конфедерации с признанием четырех наций[485] — галисийской, баскской, каталанской и испанской, которые в перспективе смогут передать часть своих полномочий этому новому государству. Каталонские националисты выступили с инициативой реформы Автономного Статута, суть которой заключалась в признании Каталонии нацией в составе многонационального государства. В октябре 2003 г. этот проект получил серьезную поддержку на выборах в политические органы автономии, в результате которых было сформировано правительство из представителей трех партий — социалистов, Республиканской левой и «Инициативой за Каталонию» — во главе с социалистом Паскуалем Марагалем.

Планы националистов сразу же столкнулись с противодействием НП. В марте 2000 г., в конце первого срока полномочий, «народники» (populares) укрепили свои политические позиции, добившись абсолютного большинства на выборах. В результате избирательной кампании в первый раз со времен переходного периода правоцентристские партии во главе с НП опередили по количеству голосов левые партии — ИСРП и Объединенную левую[486]. Хосе Мария Аснар решил, что пришло время для осуществления программы-максимум, которая предполагала «второй переходный период», т. е. централизацию государства и существенное сокращение прав автономий. Одновременно правительство стремилось решить проблему баскского терроризма и выразило готовность к переговорам. В 1998 г. ЭТА объявила перемирие и выразила согласие на обсуждение положений пакта, заключенного в Эстелье. В 2000 г. ЭТА нарушила перемирие, совершив серию убийств членов ИСРП и НП, полицейских и гражданских гвардейцев. Всего за год погибло 23 человека. Правительство перешло к решительной борьбе с терроризмом.

В такой ситуации Аснар обратился к ИСРП. Социалисты уже преодолели внутрипартийный кризис, вызванный уходом Фелипе Гонсалеса с поста лидера, и в июне 2000 г. избрали генеральным секретарем Хосе Луиса Родригеса Сапатеро[487]. Заручившись поддержкой ИСРП, правительство ответило на демарши ЭТА — нарушение перемирия, новую волну покушений, использовав все возможные полицейские, юридические, политические и международные ресурсы для того, чтобы привлечь к ответственности эту террористическую организацию и лишить ее социальной опоры. Социалисты выступили с инициативой заключения соглашения о защите гражданских свобод и против терроризма, что способствовало принятию в июне 2002 г. новой редакции Органического закона о политических партиях, за который проголосовали не только правящая партия и ИСРП, но и каталонские и канарские националисты. Поправки предусматривали возможность объявить вне закона партии, которые оказывали поддержку террористам. В декабре 2001 г. правительство добилось включения ЭТА в перечень террористических организаций, действующих на территории Евросоюза, а ее руководителей — в списки террористов, преследуемых правительством США.

Несмотря на антитеррористические соглашения, конфронтация центрального правительства и националистов сказалась на других сферах внутренней политики. Принятые изменения в Закон об иностранцах усложняли условия социальной интеграции иммигрантов и ограничивали права нелегалов; в ответ на реформу Закона о системе защиты от безработицы и улучшений условий занятости профсоюзы организовали первую с 1994 г. всеобщую забастовку; новый Закон об образовании ввел в школьную программу дисциплину «Религия» и отдал ее под контроль Католической церкви. Вместе с тем правительство неэффективно отреагировало на экологическую катастрофу, вызванную крушением танкера «Престиж» у берегов Галисии в 2002 г.[488], в результате которой в океан попали тысячи тонн нефти, а скандальное дело о финансовых махинациях компании «Хестакартера»[489] с участием должностных лиц из Министерства финансов подорвало репутацию НП.

После терактов 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке и Вашингтоне НП распространила новые методы руководства и на внешнюю политику. По мнению Аснара, Испании следовало оставить в прошлом статус региональной державы и встать на передовую мировой политики. Ценой отказа от развития других международных направлений, включая европейское (к негодованию Франции и Германии), Аснар укреплял отношения с США. Он безоговорочно поддержал президента Джорджа Буша-младшего и американскую доктрину «превентивной войны», послужившую оправданием объявления войны Ираку в марте 2003 г. на основании обвинений в обладании оружием массового уничтожения. Аснар принял это решение единолично и вызвал единодушное общественное возмущение. Когда в конце года Великобритания и США были вынуждены признать, что в Ираке не имелось оружия массового уничтожения, испанское правительство отказалось от создания парламентской комиссии для расследования действий премьера, как того требовала оппозиция. На самом деле правительство НП так никогда и не признало, что в Ираке не было оружия массового уничтожения.

Последствия политического курса НП вышли на первый план весной 2004 г. 11 марта, за три дня до парламентских выборов, в Мадриде произошел крупнейший в истории Испании террористический акт, в результате которого погибли 192 человека и около 2 тыс. было ранено. Между тем правительство отказалось признать виновными исламских террористов из «Аль-Каиды»[490]и до последнего настаивало на том, что ответственность за трагедию несут боевики ЭТА. Активность избирателей на выборах превысила все ожидания — это была реакция на теракты и протест против действий правительства во время кризиса. В результате чаша весов склонилась на сторону социалистов: на выборах 14 марта они завоевали 11,02 млн голосов и провели в парламент 164 депутата, в то время как за НП проголосовали 9,76 млн человек и она получила 148 мандатов.

Итак, социалисты вернулись к власти. Они изменились: Хосе Луис Родригес Сапатеро заявил о себе как о лидере нового поколения ИСРП, готового обновить руководство партии, положить конец внутренним конфликтам, которые раскололи ИСРП в предшествующее десятилетие, и отказаться от идеологического наследия послевоенной социал-демократии. ИСРП во главе с командой Родригеса Сапатеро, получившей название «Новый путь», считала себя «авангардом современности». В ее манифесте говорилось о новой политике, основанной на обновленной концепции гражданства, которая подразумевала расширение социальных прав и гражданских свобод. «Гражданский социализм» означал новые принципы деятельности правительства. По словам нового председателя правительства, поскольку здание государства благосостояния уже было построено, экономический рост гарантирован, а Испания превратилась в страну иммигрантов, следовало перейти к новому этапу, т. е. к расширению прав, что, помимо всего прочего, являлось целесообразным с точки зрения налогообложения.

Сказано — сделано. К концу первого срока полномочий правительство Сапатеро смогло предъявить внушительный перечень своих достижений. В социальной сфере социалисты добились урегулирования статуса 0,5 млн иммигрантов; значительного увеличения государственных расходов на образование и социальное жилье; роста минимальной оплаты труда, размера пенсий и пособий по безработице; они провели Закон об охране прав лиц, находящихся на иждивении, представив его в качестве четвертого столпа государства благосостояния, и вызвавший бурные дискуссии Закон о вычете 2,5 тыс. евро из суммы налога на доходы физических лиц — так называемого «чека за младенцев» (сheque ЬеЬе) — за каждого новорожденного или усыновленного ребенка. В области защиты гражданских прав речь идет о Законах против насилия в семье, об однополых браках, самозанятости, соблюдении гендерного равенства. Был принят Закон об исторической памяти, который признает и защищает права жертв Гражданской войны и франкизма. К этому списку следует добавить законодательные акты, направленные на устранение основных причин высокого уровня смертности в стране (что, отчасти и произошло — Закон о запрете курения и введение водительского удостоверения с системой учета штрафов). По новому Закону об образовании в школьной программе появился обязательный предмет «Гражданское воспитание».

Наряду с активной законодательной деятельностью правительство развивало новую стратегию в отношении автономных сообществ в соответствии с программой, изложенной в августе 2003 г. в декларации, принятой в Сантильяне-дель-Мар. В ней говорилось, что социалисты выступают за создание «плюралистической Испании», за «разнообразную Испанию во всем ее богатстве, плюрализме и сложности», что на практике означало реформу автономных статутов тех сообществ, «в которых, в рамках высокого уровня демократического консенсуса, она признается своевременной и целесообразной». Правительство обещало, что будет уважать любой термин, который сообщество использует в тексте статута для описания своей идентичности, будь то «нация», «национальность» или «регион». Первой проверкой этой «политики разрядки напряженности» в отношениях с националистическими силами стали парламентские дебаты по поводу нового Автономного Статута Страны Басков (Эускади), известного как план Ибарретче, принятого баскским парламентом 30 декабря 2004 г. благодаря трем голосам БНП, которые перешли к ней от запрещенной Батасуны[491]. Суть плана состояла в превращении Эускади в особое государство, находящееся в свободной ассоциации с Испанией. Новый статут был откровенно антиконституционным, и Конгресс депутатов подавляющим большинством голосов проголосовал против него (313 против 29).

Реакция парламента на новый Статут Страны Басков не остановила процесс пересмотра автономных статутов. Согласно Органическому закону от 10 апреля 2006 г. автономное сообщество Валенсия реформировало свой статут, выведя его на «более высокий уровень». Сообщество Валенсия (Comunidad Valenciana) определялось как «историческая национальность на основании исторического происхождения, выраженного своеобразия, языка, культуры и особого традиционного гражданского законода-тельства-фуэро». Каталонский законопроект нового Автономного Статута объявлял Каталонию «нацией» и заявлял, что отношения между Женералитатом и испанским государством будут строиться на основе взаимной институциональной лояльности, автономии, уважения многонационального характера государства и принципа двусторонности. В сентябре 2005 г. новый Статут был принят абсолютным большинством каталонского парламента, подвергся существенному сокращению во время обсуждения в общеиспанском Конгрессе депутатов в марте следующего года и в июле был утвержден на каталонском референдуме, причем 50,5 % зарегистрированных избирателей воздержались от голосования. Конституционный суд аннулировал и отредактировал часть его статей только в июне 2010 г., и эта задержка спровоцировала реакцию, которую реформа должна была предотвратить, — серьезно активизировалось движение за независимость Каталонии. Андалусия, со своей стороны, последовала примеру Валенсии и, опираясь на единодушное согласие социалистов и НП, не только заявила о себе как об «исторической национальности», но и включила в новую редакцию Автономного Статута длинный перечень прав, в числе которых право на бесплатное предоставление учебников учащимся всех государственных школ.

Планы изменений в государственной структуре вырабатывались на основе убеждения, что Испания находится на стадии стабильного экономического роста, что позволяло прогнозировать увеличение государственных расходов при сохранении положительного баланса бюджета. Согласно данным фонда «Альтернативас», близкого к ИСРП, экономические показатели за срок полномочий 2004–2008 гг. были отличными: годовые темпы роста превышали 3,5 %; количество рабочих мест значительно увеличивалось, и в 2007 г. работой были обеспечены 20,45 млн испанцев, т. е. процент занятости составлял 66,53 %. Период экономического роста, начавшийся в 1994 г., стал длительным, и казалось, что благодаря диалогу с социальными партнерами и снижению социальной конфликтности смена экономических циклов не приведет к фатальным последствиям. Конечно, в последние месяцы срока полномочий социалистов с началом роста безработицы при уровне инфляции в 4,2 % уже проявились первые симптомы разрушения экономической модели, основанной на неконтролируемом развитии строительного сектора. Каждый год возводилось 700 тыс. жилых зданий, при этом стоимость квадратного метра жилья выросла с 893 евро за 1 кв. м. в 2000 г. до 2085 евро за 1 кв. м. в 2007 г., а ипотечная задолженность, которую провоцировал доступный кредит и низкая процентная ставка, превышала до 120 % среднестатистический семейный доход. Однако правительство верило в классические рецепты стимулирования предложения и контроля темпов экономического роста, которые обеспечили бы хозяйственное благополучие, близкое к состоянию наиболее развитых стран ЕС.

Вот почему ИСРП включила в свою избирательную программу 2008 г. обещания сократить налог на доходы физических лиц (НДФЛ) на 400 евро для всех налогоплательщиков, отменить налог на наследство, увеличить количество школьных мест и обеспечить рост пенсий на 200 евро в течение четырехлетнего срока своих будущих полномочий и другие подобные меры. Правительство было уверено, что накопленный бюджетный профицит обеспечивал государству широкие возможности для маневра. Даже когда в сентябре 2008 г. после краха «Леман Бразерс»[492] разразился финансовый кризис, правительство, уверенное, что темпы развития строительной отрасли будут снижаться медленно, обратилось к классическим кейнсианским антикризисным рецептам. Социалисты продолжали увеличивать бюджетные расходы, что привело к галопирующему росту бюджетного дефицита в то время как темпы строительства фактически рухнули, вызвав крах финансовых активов и рост задолженности по ипотечным кредитам. Коллапс спекулятивной экономики в сочетании с попытками стимулировать экономический рост привели к росту бюджетного дефицита и безудержному росту государственного долга, и в результате в мае 2007 г. Испании угрожало вмешательство международных финансовых организаций. В то же время рынок труда переживал самый серьезный кризис в своей истории: в конце 2011 г. в Испании работало примерно на 2,5 млн меньше мужчин и на 0,5 млн меньше женщин, чем в последние три месяца 2008 г. За три года исчезли 3 млн рабочих мест, что существенно увеличило нагрузку на фонды социального страхования.

В конце концов правительство было вынуждено признать глубину кризиса и согласиться с требованиями ЕС, Европейского центрального банка и МВФ. Через год после введения плана жесткой экономии — увеличения налогов, сокращения на 5 % заработной платы государственных служащих, облегчения процесса увольнения, замораживания пенсий, отмены «чека за младенцев» — в мае 2011 г. Родригес Сапатеро заявил об отказе выставить свою кандидатуру на следующих выборах. Два месяца спустя, в разгар финансовых пертурбаций, когда премия за риски инвестиций взлетела более чем на 400 пунктов, были объявлены досрочные выборы в кортесы. Однако до этого ИСРП выполнила требования ЕС и, заручившись поддержкой лидера оппозиции, главы НП Мариано Рахоя[493], предприняла срочную реформу Конституции, дополнив ее положением об ограничении дефицита. Показательно, что в период общей деморализации, вызванной политическим и экономическим курсом правительства и неэффективными мерами по сдерживанию рецессии, декларация ЭТА об окончательном отказе от вооруженной борьбы, прозвучавшая за месяц до выборов, не вызвала особого энтузиазма.

В иностранной прессе положение Испании называли «завершением праздника». Кризисные экономические явления сопровождались ростом общественной напряженности, вызванной не только резкими изменениями экономической политики, но и ухудшением состояния рынка труда: безработица росла и летом 2011 г. охватила более 20 % трудоспособного населения; нехватка рабочих мест драматически сказалась на перспективах трудоустройства молодежи. Социальное неравенство усугубилось: более 8 млн испанцев оказалось за чертой бедности. И на этом фоне происходили коррупционные скандалы, в которых оказались замешаны и члены Королевского дома, и руководители синдикатов, и партийные деятели, и застройщики, и управляющие Сберегательным банком, и крупные предприниматели. Эйфория первых лет нового века сменилась раздражением и протестными настроениями, воплотившимися в движении под названием «15 — М» («15 мая»). Активисты «15 — М» разбивали палатки на городских площадях; особенно показательной стала многодневная акция на мадридской площади Пуэрта-дель-Соль, которую протестующие заняли и превратили в палаточный лагерь. Участники массовых манифестаций выступали против существующей партийной системы, заявляя, что партийные деятели больше не являются представителями интересов общества: «Они нас не представляют», «Реальная демократия — сейчас же!» — в последние месяцы правления социалистов эти лозунги повторялись чаще всего.