Нужно начать с самого начала — хотя на самом деле начал было два. Это началось в холодный мартовский день в подземной часовне Святой Марии Вестминстерского дворца, под изображениями святых, утепляемых, сжигаемых и подвергаемых прочим разнообразным пыткам. Началось в ту ночь, когда я проснулась в четыре часа утра. Я не страдаю бессонницей. Никогда не ворочалась ночами без сна, не мучилась неделями в изнурительном сонном мороке, с серым лицом, когда изнемогаешь от усталости, но не можешь заснуть. Просто время от времени я вдруг по неизвестной причине внезапно просыпаюсь. Так было и в ту ночь. Я открыла глаза, и тут же заработала голова. Боже мой, подумала я, это и вправду случилось… Вновь и вновь перебирая в уме события последних дней, я с каждым разом находила их все более абсурдными. Свернувшись под одеялом, я закрыла глаза, но тут же открыла снова, зная, что не смогу заснуть еще по меньшей мере час. Здравость суждений — одно из главных преимуществ зрелого возраста. Это наш утешительный приз.

В такой час не бывает ясности сознания. Только бесконечное хождение одних и тех же мыслей по кругу, который с каждым поворотом становится все более запутанным и извилистым. Поэтому я встала.

Муж крепко спал, его дыхание было хриплым и прерывистым. «Мужчины во сне периодически могут впадать в устойчивое вегетативное состояние, — однажды объяснила мне Сюзанна. — Это хорошо известный медицине феномен». Так что я вылезла из-под одеяла, сразу же покрывшись гусиной кожей, сняла с крючка толстый флисовый халат, вспомнила, что оставила тапочки в ванной, и, направившись туда, тихонько прикрыла за собой дверь, потому что не хотела будить мужа, которого люблю.

Может быть, в такой час нет ясности сознания, зато есть компьютер. Мой стоит в мансарде со стеклянной дверью. Дверь ведет на крошечный декоративный балкон, который выходит в сад. У нас с мужем у каждого по кабинету. Ну да, мы одна из таких пар. В моем на стене висит плакат с изображением двойной спирали, на полулежит марокканский ковер, а на столе стоит глиняная миска для скрепок, которую наш сын сделал мне в подарок в шестилетием возрасте. В углу громоздится кипа журналов Science высотой с письменный стол. Я держу ее там, чтобы не развалилась. В кабинете мужа — письменный стол со стеклянной крышкой, встроенные белые полки и на стене над компьютером одинокая черно-белая фотография трамвая Сан-Франциско, снятая примерно в 1936 году, в рамке из бука. Его работа не имеет никакого отношения к трамваям — он специалист по генетическим аномалиям мышей, — но ему и в голову не придет повесить на стену картинку с мышью, как не придет в голову положить в кресло мягкую игрушку. Его компьютер — голая прямоугольная коробка без проводов. Ручки и все прочее он хранит в небольшой серой тумбе под столом. Справочники расставлены в алфавитном порядке.

Когда включаешь компьютер посреди ночи, в этом есть что-то успокаивающее; мягкое урчание и мигающий в темноте крошечный синий огонек напоминают о том, что другие люди сейчас ничем подобным не занимаются, да и мне не следовало бы. Включив компьютер, я подошла к масляному радиатору, который стоит вплотную к стене — обычно днем я остаюсь дома одна, поэтому у меня свой обогреватель. Я поставила переключатель на минимум; радиатор щелкнул и запищал, свидетельствуя, что масло внутри начало нагреваться. Вернувшись к столу, я уселась в черное кожаное кресло и открыла новый документ.

На этом месте я почувствовала, что мне нужно в туалет, поэтому остановилась, вышла из комнаты, а спустя две минуты вернулась.

Несмотря на то что обогреватель стоял на минимуме, комната быстро нагрелась. Голова отяжелела, повело в сон. Я печатала уже почти час, редактируя на ходу, и слегка утомилась и от сидения, и от собственного иронического тона. Я еще раз пробежалась по тексту, подправила неуклюжие обороты и отметила, что пару раз была не вполне искренна. Во-первых, немного слукавила, используя один из приемов создания мифа о себе, когда, рисуя автопортрет, преуменьшаешь или преувеличиваешь какие-то детали — просто для удобства и краткости, а не с целью обмана. Это относилось к тому пассажу, где я говорила, что написала свои лучшие статьи в три часа ночи. Ничего подобного. Я действительно иногда встаю среди ночи и работаю, но сказать, что это мои лучшие часы, было бы большим преувеличением. Мое самое продуктивное время — около десяти утра, сразу после завтрака, состоящего из тоста с несладким джемом и огромной чашки черного кофе. Второй случай, где я слегка приврала, гораздо серьезнее. Это там, где я говорю о сыне.

Я закрыла письмо, сохранив файл под именем НАЛОГ_запрос_3, и спрятала его в папку под названием Письм_Бухг. Глядя на себя со стороны, я восхищалась своей хитростью — так же, как в подземной часовне Андеркрофт, когда сообразила подкрасить губы. Теперь я свернулась в кресле и прикрыла глаза. На улице было еще темно, но уже слышалось щебетание и чириканье птиц — привычная оптимистическая предрассветная увертюра; пернатые уже потягивались и помахивали крыльями у себя на ветках, встречая утреннюю зарю. Желание наслаждаться их трелями стало одной из причин нашего переезда в пригород. Правда, через несколько недель птичий гомон стал раздражать меня так же, как когда-то радовал.

Один раз ничего не значит. Ничего страшного. Эпизод. Допускает же наука случайные отклонения. И только когда отклонения повторяются, мы останавливаемся и начинаем искать закономерность. Но наука вообще построена на сомнении, на допущении отклонений. Собственно говоря, отклонения и аномалии создали нас; вспомните аксиому о том, что исключение подтверждает правило. Если бы не было правил, не могло бы быть и исключений. Именно это я вчера пыталась объяснить парламентскому комитету.

Собирался снегопад — вот и все, что я помню об этом дне. Снег должен был вот-вот пойти. Как всегда перед этим, холодный воздух уплотнился — верный признак, что скоро с неба повалят белые хлопья, думала я, направляясь к зданию парламента. Мысль грела, потому что на мне были новые сапоги, точнее, полусапожки из лакированной кожи на низком каблуке — такие носят женщины средних лет, потому что в них чувствуют себя в меньшей степени «средних лет». Что еще? Что заставило тебя задержать на мне взгляд? В тот день я надела мягкое светло-серое трикотажное платье с воротником, а поверх него — приталенный шерстяной жакет, черный, с большими серебряными пуговицами. Утром я вымыла голову — может, это и сыграло решающую роль? Незадолго перед тем я сделала стрижку «каскад» и выкрасила несколько ничем не примечательных каштановых прядей в миндальный цвет. Я самым банальным образом чувствовала себя вполне счастливой.

Если по этому описанию я кажусь чересчур самодовольной, то лишь потому, что я такая и есть — точнее, была до того, как встретила тебя и случилось то, что случилось. За несколько недель до этого мне делал недвусмысленные предложения юнец вдвое моложе меня — об этом я еще расскажу, — что и вознесло мое самомнение до небес. Я ему отказала, но фантазии, которым я предалась, до сих пор держали меня в тонусе.

Я уже в третий раз должна была выступать перед правительственным комитетом и хорошо знала процедуру — собственно говоря, предыдущее выступление состоялось только накануне. Дойдя до Дома с решетками, я прошла через вращающиеся двери, положила сумку на ленту рентгеновского детектора, кивком и улыбкой поприветствовала охранника, пошутив, что опять надела массивный серебряный браслет, чтобы наверняка получить бесплатный массаж. Меня сфотографировали на однодневный пропуск, позволяющий перемещаться по зданию без сопровождающих. Как и накануне, рамка, когда я через нее проходила, запищала, и я сразу подняла руки, чтобы крупной женщине-охраннице было проще меня ощупать. Будучи патологически законопослушной, я испытываю восторг при мысли об обыске: и здесь, и в аэропорту я испытываю глубокое разочарование, если сигнализация не срабатывает.

Охранница быстро прошлась по обеим моим рукам, потом сложила ладони, как перед молитвой, и провела ими у меня между грудей. Охранники-мужчины молча наблюдали за процедурой, что делало ее еще более двусмысленной, чем если бы они участвовали в ней сами.

— Хорошие сапожки, — сказала охранница, слегка сжав их по очереди обеими руками. — Сегодня они вам точно пригодятся.

Она выпрямилась, повернулась и протянула мне пропуск на цепочке. Повесив его на шею, я наклонилась, прижала карточку к считывающему устройству, и передо мной распахнулись очередные стеклянные двери. До выступления перед комитетом оставалось полчаса — достаточно, чтобы посидеть в атриуме за круглым столиком под инжиром с большой чашкой капучино. Я посыпала кофе коричневым сахаром, а затем, просматривая сделанные накануне заметки, облизнула палец, сунула его в опустевший бумажный пакетик, подбирая со дна последние кристаллы, и съела кофейную пенку. За соседними столами сидели члены парламента, их гости, чиновники и служащие, явившиеся на обеденный перерыв, журналисты, референты, секретари, помощники… Одним словом, обычная атмосфера правительственного учреждения, повседневная рутина — то, на чем все держится. Я пришла оказать содействие комитету в выработке рекомендаций по ограничениям технологий клонирования. Большинство людей до сих пор думают, что это и есть генетика, как будто наша наука сводится к экспериментам по скрещиванию и производству идентичных овец, мышей или растений. Неиссякающие запасы пшеницы; квадратные помидоры; свиньи, которые никогда не будут болеть и заражать людей, — вот темы одних и тех же дискуссий, которые мы ведем уже многие годы. Свой первый доклад комитету я представила три года назад, но знала, что и сегодня мне придется повторять прежние аргументы.

Я всего лишь пытаюсь сказать, что в тот день я пребывала в хорошем настроении, но в остальном день выдался самый обыкновенный, рядовой. На самом деле он не был обыкновенным, правда? Я сидела, потягивая кофе, убирала за ухо прядь, изучала свои записи и не подозревала, что все это время ты за мной наблюдал.

Впоследствии ты описывал, как это выглядело со стороны. В какой-то момент я подняла голову и оглянулась, как будто кто-то меня окликнул, но потом опять уткнулась в бумаги. Ты пытался угадать, почему я это сделала. Через несколько минут я почесала правую ногу. Потом потерла нос пальцем, взяла со стола салфетку и высморкалась. Ты наблюдал за всем этим, сидя за столиком в нескольких футах от меня и нимало не беспокоясь, что, взглянув в твою сторону, я тебя узнаю, потому что тогда я не имела понятия, что ты существуешь на свете.

В 10:48 я закрыла папку, но не стала прятать ее в сумку, и ты понял, что сейчас я отправлюсь на заседание в один из залов. Прежде чем уйти, я сложила салфетку и вместе с ложечкой сунула в кофейную чашку. Аккуратистка, подумал ты. Поднявшись со стула, я быстрым жестом разгладила платье спереди и сзади. Провела ладонями по волосам, повесила сумку на плечо, взяла в руки папку. Покидая кафе, оглянулась, чтобы проверить, не оставила ли чего-нибудь на столе. Позже ты говорил, что эта деталь подсказала тебе, что у меня есть дети. Дети постоянно что-нибудь забывают, и, когда у человека вырабатывается привычка перед уходом проверять, все ли он захватил, от нее трудно избавиться, даже если дети давно выросли. Правда, ты ошибся с возрастом моих детей. Ты предположил, что я родила их поздно, уже сделав успешную карьеру. По твоим словам, я вышла из кафе с уверенным видом человека, прекрасно знающего, куда ему идти. Ты успел рассмотреть меня, пока я пересекала просторный холл и поднималась по лестнице к залам заседаний. Я шагала твердой походкой, с высоко поднятой головой, не глядя по сторонам. Судя по всему, я не догадывалась, что за мной наблюдают, и ты сказал, что тебе это понравилось, потому что из-за этого я казалась одновременно и уверенной, и уязвимой.

А как же я? Посетило ли меня в тот день, пока я пила кофе, какое-либо предчувствие, спрашивал ты потом, желая услышать, что да, посетило. Ты наседал на меня, подбивая сказать: да, я ощущала твое присутствие. Нет, только не в кафе, отвечала я. Там я думала о том, как лучше объяснить неспециалистам, почему большая часть нашего генома не выполняет никакой функции, в отличие от меньшей части, которая кодирует белки. Размышляла, как доходчиво дать им понять, до чего мало мы знаем.

Как, ни малейшего намека? Совсем ничего? Ты был слегка обижен. Или притворялся обиженным. Как же я могла не почувствовать твоего взгляда? Нет, в кафе точно нет, говорила я, но, возможно, хотя я сама не уверена, я что-то такое почувствовала в зале заседаний.

Мое выступление шло по плану. Я закончила отвечать на вопрос о темпах развития технологий клонирования — слушания были открытыми, поэтому участникам приходилось задавать вопросы, которые волнуют общество. Председатель попросила сделать короткий перерыв, чтобы она могла проверить порядок вопросов. Один из членов парламента справа от нее — его имя, Кристофер как-то-там, значилось на стоявшей перед ним табличке — раздраженно жестикулировал. Я терпеливо ждала. Долила в стакан воды из графина и сделала несколько глотков. И вдруг почувствовала что-то странное, какое-то покалывание в плечах и шее. Как будто в зале, у меня за спиной, появился кто-то и воздух словно уплотнился. Когда председатель подняла голову, я увидела, что ее взгляд направлен мимо меня, на ряд стульев для посетителей. На мгновение она снова вернулась к своим бумагам, потом посмотрела на меня и произнесла:

— Прошу прощения, профессор, еще минуту, — и повернулась к сидящему слева от нее помощнику.

Я никогда не занимала профессорской должности в британском университете. Я могла претендовать на этот титул, только когда преподавала год в Америке, пока муж работал в Бостоне по программе научного обмена. Ей следовало обращаться ко мне «доктор».

Я обернулась. Позади меня два ряда стульев занимали референты с ноутбуками и планшетами, помощники и те, кто пришел сюда в надежде узнать что-то полезное для карьеры. Но потом боковым зрением я заметила, что входная дверь для посетителей медленно и бесшумно закрывается. Кто-то только что покинул зал.

— Благодарю всех за терпение, — сказала председатель, и я повернулась лицом к комитету. — Кристофер, прошу прощения, вы значились под номером шесть, но у меня старый черновик с рукописными исправлениями, и я перепутала.

Кристофер как-его-там хмыкнул, подался вперед и заговорил достаточно громко, чтобы выдать незнание элементарных основ генетики.

Минут через двадцать объявили обеденный перерыв. Меня попросили вернуться по его окончании, хотя на основные вопросы я уже ответила. Своего рода перестраховка, чтобы не вызывать меня еще раз и не оплачивать мне целый рабочий день. Клерки и референты потянулись к дверям, я встала и начала собирать бумаги. Несколько членов комитета уже покинули зал через выход для членов парламента, остальные собрались в кружок и негромко переговаривались. Единственная корреспондентка на скамье для прессы что-то записывала в блокнот.

В коридоре было людно — видимо, все комитеты устроили ранний перерыв, — и я немного постояла, решая, куда пойти — спуститься в кафе в холле или отправиться куда-нибудь еще. Свежий воздух не помешает, подумала я. Идея обедать в одном кафе с членами парламента и их гостями меня не прельщала. Пока я раздумывала, коридор немного опустел, и я увидела на одной из скамей незнакомого мужчину. Он о чем-то тихо говорил по мобильному, но смотрел на меня. Обнаружив, что я его заметила, он быстро закончил разговор, убрал телефон в карман и, не сводя с меня взгляда, встал. Если бы мы были знакомы, то я прочитала бы в его взгляде: «О, привет, это ты!» Но мы раньше не встречались, поэтому взгляд означал нечто иное, хотя элемент узнавания в нем все-таки присутствовал. Я встретилась с мужчиной глазами, и все решилось в одно мгновение, пусть я и поняла это намного позже.

Слегка улыбнувшись, я повернулась и пошла по коридору. Мужчина догнал меня и пошел рядом.

— Как вы все четко излагали, — сказал он. — Отлично умеете объяснять сложные вещи. Немногие ученые на это способны.

— Я преподавала, — ответила я, — и к тому же часто выступала перед спонсорскими организациями. Нельзя допускать, чтобы они почувствовали себя тупицами.

— Да уж, это последнее дело…

Тогда я еще не знала, что этот мужчина — ты.

Мы шли бок о бок, как друзья или коллеги, и наша беседа текла так легко и естественно, что любой наблюдатель решил бы, что мы сто лет знакомы. Но в то же время у меня сбивалось дыхание, и я чувствовала, будто сбросила с плеч какую-то тяжесть — может быть, годы? или привычную скептическую настороженность? Боже милостивый, подумала я, сколько лет я не испытывала ничего подобного.

— Вы волнуетесь перед выступлением?

Ты продолжал вести обычный разговор, и я отвечала тебе тем же.

Мы спустились на первый этаж, пересекли холл, и как-то само собой получилось (во всяком случае, так мне показалось), что подошли к эскалатору, ведущему в туннель, соединяющий здание, в котором мы находились, с главным зданием парламента. Стоять на узком эскалаторе рядом было невозможно, и ты посторонился, пропуская меня вперед. У меня появилась возможность разглядеть тебя: большие карие глаза, прямой взгляд; очки в металлической оправе, то ли в стиле ретро, то ли просто старомодные — я так и не поняла; жесткие, слегка волнистые каштановые волосы с проседью. Я пришла к выводу, что ты немного, на пару лет, моложе меня. И выше на голову, что неудивительно: я маленького роста. На эскалаторе, стоя на ступеньку ниже, я выглядела и вовсе коротышкой. Ты улыбался, глядя на меня сверху вниз, словно соглашаясь, что это и в самом деле смотрится нелепо. Когда мы спустились, ты одним уверенным шагом догнал меня и снова пошел рядом. Не красавчик, но в движениях, нисколько не резких, угадывалась решительность. Одет в темно-серый, на мой неискушенный взгляд, недешевый костюм. Да, в твоей манере держаться было что-то ужасно привлекательное, какая-то мужская грация. Ты вел себя спокойно и непринужденно, и я легко могла представить тебя, скажем, на теннисном корте. Я была почти уверена, что ты не член парламента.

— Так как, вы волнуетесь или нет? — Лишь когда ты повторил вопрос, до меня дошло, что на эскалаторе мы оба хранили молчание.

— Нет, — сказала я. — Только не в этой аудитории. Я знаю гораздо больше, чем они.

— Да, конечно, так и есть. — Легким кивком ты признал мое превосходство.

Мы в молчании прошли по туннелю, мимо каменного льва с одной стороны и единорога — с другой, и добрались до колоннады. Это выглядело ужасно странно. Мы шли, люди нас обгоняли, мы чувствовали себя просто и свободно рядом друг с другом, хотя до сих пор не познакомились. Никаких имен, никаких общепринятых ритуалов — как я теперь понимаю, ты не в первый раз шел этим путем. Мы перескочили через целые этапы отношений, решив, что обычные правила на нас не распространяются. Но, разумеется, все это я поняла уже гораздо позже.

Когда мы вышли в открытую часть колоннады в Нью-Палас-Ярд, я поежилась и обхватила себя руками. Не было ничего необычного в том, чтобы повернуть налево и через Северные ворота войти в Вестмин-стер-холл, в этот обеденный час запруженный народом: школьные экскурсии, студенты, толпы туристов. Мы были в открытой для публики части здания парламента. Слева от нас за веревочными заграждениями стояли в очереди экскурсанты, дожидаясь, когда их пустят в галереи парламента: группа пожилых дам, двое мужчин в дождевиках, молодая парочка в джинсах. Парень и девушка прижимались друг к другу; он сунул руки в ее карманы, она — в его. В дальнем конце зала мы остановились. Я оглянулась назад, туда, где белел словно нарисованный на холсте дверной проем. Сколько раз в жизни человеку доводится испытать мгновенное влечение к другому, незнакомому человеку? Изведать ничем не объяснимую уверенность, что он предназначен тебе судьбой? Раза три? четыре? С некоторыми такое случается всего однажды… Ты едешь по эскалатору вверх, а он или она — вниз. Между вами пробегает искра, и все. Вы потеряны друг для друга навсегда. А со многими ничего подобного не происходит никогда.

Я повернулась к тебе, и ты снова посмотрел на меня.

Чуть помолчал и непринужденно сказал:

— Вы когда-нибудь бывали в часовне Андеркрофт?

Я помотала головой.

— Хотите посмотреть?

Я стояла на краю пропасти. Теперь я это знаю.

— Конечно, — так же непринужденно ответила я, копируя твой тон. В психологии это называется отражением. Мы постоянно этим занимаемся.

Ты чуть-чуть наклонился ко мне.

— Пойдемте сходим, — сказал ты и, повернувшись, очень деликатно, едва касаясь ткани жакета, положил руку мне на локоть.

Даже когда ты ее убрал, я все еще чувствовала прикосновение твоих пальцев. Вместе мы поднялись по широким каменным ступеням в дальнем конце зала. Наверху, под сверкающим витражом в память о погибших во Второй мировой войне, стояла сотрудница службы безопасности, плотная курчавая женщина в очках. Я отстала, ты подошел к ней и, наклонившись, заговорил. Я не разобрала слов, но по тому, как ты шутил и смеялся, было ясно, что вы знакомы. Вернувшись ко мне, ты показал ключ с квадратной биркой из черного пластика и сказал:

— Напомните потом, чтобы я вернул его Марте, иначе у меня будет куча неприятностей.

Мы пошли дальше. Вслед за тобой я спустилась по короткой каменной лестнице. Мы шагнули за черную кованую ограду и остановились перед тяжелой деревянной дверью. Ты отпер ее ключом, и мы шагнули внутрь. Дверь закрылась с глухим стуком. Мы стояли на верху очередной каменной лестницы, на этот раз довольно узкой и кривой. Ты спустился первым. Внизу нас ждала еще одна массивная дверь.

Подземная часовня оказалась маленькой и нарядной. Арки, низкие, как ветви деревьев в лесу, подпирали потолок, покрытый золоченой резьбой. Алтарь ограждали кованые бронзовые решетки с замысловатым рисунком, рядом располагалась богато изукрашенная купель — члены парламента крестят здесь своих детей, пояснил ты, ну, и венчаются. Насчет похорон ты не был уверен. Покрытые изразцами своды и пол часовни, мраморные колонны — все создавало впечатление красоты и тайны — возможно, потому, что часовня находилась под землей и предназначалась для тайных богослужений.

Я направилась по проходу к алтарю. Благоговение исчезло. Скамей нет, просто ряды обычных стульев, довольно-таки потертых. Мои шаги отдавались эхом. Храм в моем понимании — это место, куда любой человек может прийти, когда захочет. А этот отпирают только для членов парламента. Ты медленно шел за мной на некотором расстоянии, но твоих шагов в отличие от моих, цокающих, слышно не было. Обращаясь к моей спине, ты продолжал говорить о часовне, о том, что по-настоящему она называется часовней Святой Марии в крипте, но все говорят просто Часовня в крипте или Подземная часовня. На протяжении веков ее стены регулярно штукатурили, но при пожаре 1834 года пласт штукатурки отвалился, обнажив фрагменты старинного убранства, в частности рельефы с изображением святых мучеников. Вот они над нами — я все еще стояла спиной к тебе, когда ты предложил посмотреть вверх — одного святого сжигают, другого топят… Святой Стефан, святая Маргарита, перечислял ты, а вслед за этим обратил мое внимание на языческих горгулий. Варварство, подумала я, средневековое варварство. Мне вспомнилось, как однажды мы с мужем поехали в отпуск на север Испании, где каждый маленький городок хранит память об инквизиции в собственном музее пыток. Мрамор, резьба, каменная кладка, узорные изразцы, латинские надписи, обряды «высокой церкви» — нет, все это не вызывает во мне никакого духовного отклика, чисто познавательный интерес и… Что такое, подумала я, медленно поворачиваясь на каблуках. И тут же поняла, что меня насторожило — наступившая тишина. Я обернулась, потому что ты молчал; стих звук твоих шагов по каменным плитам. Не слышалось даже твоего дыхания.

Но ты не испарился. Не исчез и не спрятался за колонной или в купели. Ты стоял и молча смотрел на меня. Я тоже смотрела на тебя и, хотя никто из нас не произнес ни слова, знала, что в этот момент что-то изменилось.

Твои шаги медленно приближались, отдаваясь эхом. Подойдя ко мне, ты протянул руку; для меня не было ничего естественней, чем протянуть в ответ свою. Ты взял ее, пожатием заявляя о своих правах на меня. И повел меня по проходу обратно, в противоположный конец часовни.

— Хочу вам кое-что показать.

Мы зашли за перегородку, где оказалась еще одна тяжелая деревянная дверь, узкая и очень высокая, в форме арки.

— Заходите первая, там очень тесно, — сказал ты.

Я не без усилия открыла дверь — она оказалась весьма тяжелой — и очутилась в крошечном помещении с очень высоким потолком. Прямо передо мной стоял ярко-синий металлический шкаф с выдвижными ящиками, похожий на картотеку, но со множеством переключателей и лампочек. В углу — перевернутая щеткой вверх грязная швабра и несколько металлических стремянок. Слева валялись мотки толстых веревок и электрических проводов.

— Раньше здесь была подсобка, — пояснил ты, втискиваясь вслед за мной.

Комнатка оказалась настолько маленькой, что тебе пришлось прижаться ко мне, чтобы закрыть дверь.

— Вот, взгляните, — произнес ты.

На обратной стороне двери висела небольшая черно-белая фотография женщины, под ней — медная табличка. Эмили Уайлдинг Дэвисон. Я смотрела на табличку, а ты стоял у меня за спиной, так близко, что я чувствовала твое тело, даже не касаясь его. Ты протянул руку над моим плечом, показал на табличку и заговорил, щекоча мне дыханием ухо.

— Она пряталась здесь ночью накануне всеобщей переписи 1911 года, — начал ты, но я, не оборачиваясь, тотчас сказала: «Да-да, я знаю эту историю», — хотя не помнила деталей.

Это история суфражистки; она принадлежит мне, а не тебе. Эмили Уайлдинг Дэвисон на скачках в Эпсоме бросилась под копыта коня, принадлежавшего королю. Она умерла, чтобы женщины этой страны, и я в том числе, живущие в начале XXI века, принимали как должное свое право голосовать и работать, считая абсолютно нормальным, что их мужья загружают посудомоечные машины. Вступая в брак, мы больше не передаем в распоряжение мужу свое имущество. Мы можем даже не выходить замуж, если не хотим. Так же, как мужчины, мы можем спать с кем нравится — естественно, насколько нам это позволяет собственная мораль. Нас больше не выволакивают за волосы на деревенскую площадь и не забрасывают камнями за то, что мы слишком много болтаем, нас не топят в пруду, если мужчина, которому мы отказали, обвинит нас в колдовстве. Мы в безопасности. Сегодня, сейчас в этой стране мы в безопасности.

Когда я повернулась, ты обхватил руками мою голову, запустив пальцы в волосы. Я подняла руки и положила их тебе на плечи, а ты мягким движением слегка запрокинул мне голову. Я закрыла глаза.

Мы слились в поцелуе. Губы у тебя были мягкими и полными — как раз такими должны быть мужские губы; я поняла, что с той самой минуты, как увидела тебя в коридоре возле зала заседаний, знала, что это произойдет, что это лишь вопрос времени и места. Шагнув ближе, ты прижал меня к двери. Постепенно нарастающий натиск твоего тела выдавливал из меня дыхание. Впервые с тех пор, как мне было двадцать с небольшим, я вдруг ощутила то дикое, головокружительное состояние, когда поцелуй так нежен и в то же время так неумолимо настойчив, что едва можешь дышать. Я не могла поверить, что целую совершенно незнакомого человека, но понимала, что волнение, которое я испытывала в эти минуты, отчасти связано с невероятностью происходящего. Я знала, что не прерву поцелуй первой — не хотелось терять это всепоглощающее ощущение. Вокруг тишина, глаза мои закрыты, и все чувства сосредоточились только на соприкосновении наших языков. Я перестала существовать, вся перелившись в поцелуй.

Очень нескоро, ты сделал то, что, как я поняла позже, заставило меня полюбить тебя — остановился и отстранился от моего лица. Я открыла глаза и встретила твой взгляд. Одну руку ты все еще держал в моих волосах, другой обнял меня за талию и улыбнулся. Никто из нас не произнес ни слова, но я догадалась, о чем ты думаешь. Ты заглядывал мне в глаза — убедиться, что все хорошо. Я улыбнулась в ответ.

До сих пор не знаю, кто из нас больше виноват в том, что произошло дальше. Ты, я, мы оба в равной степени? Мои руки двинулись вниз — или это ты их направил? — к пряжке ремня толстой кожи. Я попыталась расстегнуть ремень, но пальцы дрожали и жесткая кожа не поддавалась. Пришлось тебе прийти мне на помощь. Еще один неловкий момент случился, когда ты принялся дергать за вырез мое платье. Все это время я была в жакете, и ты не мог знать, что под ним на мне не юбка с блузкой, а платье. Оставив это бесполезное занятие, ты снял очки и положил их в карман пиджака. Я наклонилась, расстегнула один сапог и стащила его с ноги. Затем нагнулась еще раз — довольно неуклюже, потому что другая нога все еще оставалась в сапоге, а сапог был на каблуке, — и стянула с первой ноги колготки и трусы. Ты вошел в меня, и прикосновение твоей плоти к моей отозвалось легким покалыванием, подобным статическому разряду, возникающему, когда надеваешь свежевыстиранную одежду. Мы оба молчали.

Даже сейчас, вспоминая эти мгновения, я замираю, бросая на середине дело, которым занимаюсь, и сижу, уставившись перед собой и до сих пор изумляясь тому, как легко и естественно все тогда прошло. То, что всегда пугало, казалось запретным и нарушающим условности, случилось в одну минуту, стоило нам избавиться от ненужных предметов одежды. Раз — и мы целуемся, что само по себе из ряда вон, два — и мы уже занимаемся любовью.

Ошеломление помешало мне кончить. Я испытала наслаждение — хотя нет, «наслаждение» — неправильное слово. То, что я почувствовала, походило на захватывающее дух возбуждение, нечто сродни тому, что охватывает тебя на американских горках, когда страх доставляет удовольствие, потому что опасность иллюзорна; как бы ни было тебе страшно, на самом деле ты в безопасности. Я пошла с тобой. Я пошла за тобой. Я дрожала от страха, но чувствовала себя в полной безопасности. Никогда со мной не случалось ничего подобного.

Потом мы некоторое время стояли молча. Ты все еще прижимался ко мне. Затем я поняла, что мы оба прислушиваемся. Интересно, сколько существует комплектов ключей от часовни, подумала я. Не раздастся ли звук шагов по плитам или голоса? Но все было тихо. Мы оба с облегчением выдохнули, одновременно издав что-то среднее между покашливанием и радостным хмыканьем. Это сняло напряжение. Ты отступил, вжавшись в стену, сунул руку в карман, вытащил очки, потом достал носовой платок и с улыбкой передал его мне. Я благодарно улыбнулась в ответ и засунула платок между ног, пока ты застегивался.

Тебе пришлось первым выйти из комнаты. Подняв сапог, я последовала за тобой. Я шла по плитам часовни, растрепанная, хромающая, в спущенных колготках и трусах, с сапогом в руке и зажатым между ног платком. Ты принес стул и усадил меня, как фельдшер усаживает жертву дорожной аварии. Сделал шаг назад и, подняв брови, поглядел на меня с лукавым изумлением. Я бросила сапог на пол и, приподнявшись, начала натягивать трусы и колготки, что оказалось непросто — колготки вывернулись наизнанку, — чувствуя себя смешной и нелепой. На первом свидании, подумалось мне, раздевание всегда бывает соблазнительным и возбуждающим, а вот одевание обычно вызывает замешательство и смущение. С моего последнего «первого свидания» прошло столько лет, что все это давно вылетело из головы. Когда я снова выпрямилась на стуле, ты опустился возле меня на одно колено, поднял с пола сапог — я покраснела, сообразив, что на мне старые колготки, — натянул его мне на ногу, застегнул молнию, с улыбкой поднял на меня глаза и, не выпуская из рук моей щиколотки, воскликнул: «Готово!»

Улыбнувшись в ответ, я приложила руку к твоей щеке. Я была рада, что ты взял инициативу на себя, потому что к этому моменту меня начала бить нервная дрожь. Ты это заметил, и по твоей улыбке я поняла, что тебе это нравится. Не вставая, ты положил руку мне на затылок и привлек к себе для долгого поцелуя. У меня сразу заныла спина, но все равно было приятно, потому что ты целовал меня так, будто для тебя это что-то значило — хотя оба мы понимали, что теперь в этом больше нет необходимости. Наконец ты отстранился от меня и сказал:

— Пожалуй, нам уже пора вернуть Марте ключ.

Я поискала глазами сумку, но поняла, что, должно быть, оставила ее в подсобке — я даже не помнила, как сняла ее с плеча.

— Моя сумка, — сказала я, показывая на дверь.

Ты принес сумку и стоял рядом, наблюдая, как я в ней роюсь.

— Одну минуту, — сказала я.

Я нашла косметичку. У меня нет пудреницы, только очень старая коробочка с тенями для век (которыми я никогда не пользуюсь) но зато с зеркальцем в крышке. Держа его перед собой, я вглядывалась в свое лицо, словно искала ответ на вопрос, кто же я такая. Я слегка подкрасила губы помадой и растушевала ее, потерев губами друг о друга. Если я выйду из часовни с ярко накрашенным ртом, это будет бросаться в глаза, подумала я, сама удивляясь, как подобная мысль пришла мне в голову. Можно подумать, я всю жизнь этим занималась.

Когда я встала, ноги у меня все еще тряслись. Все это время ты наблюдал за мной с иронической усмешкой, как будто тебя забавляло мое замешательство. Мне действительно стоило немалых усилий взять себя в руки, чтобы вернуться в привычную обстановку. Ты посмотрел на часы.

— Есть время выпить кофе? — спросил ты.

Но по тону я поняла, что твой вопрос — не более чем дань вежливости. У меня хватило самообладания (с чем я позже себя поздравила) ответить:

— Мне еще надо кое-что сделать, а потом вернуться в зал. После перерыва я снова участвую в заседании.

Ты попытался изобразить разочарование, но тут из твоего кармана раздалось жужжание; ты достал телефон, отвернулся, посмотрел на экран, нажал несколько кнопок… Когда ты снова повернулся ко мне, по твоему лицу я поняла, что для тебя наша встреча уже в прошлом. Только что полученное сообщение заставило тебя думать о других делах.

Когда мы решительно шагали к выходу, я остановила тебя:

— Постой-ка.

Ты шел немного впереди, и я заметила, что у тебя сзади испачкан пиджак. Двумя короткими быстрыми движениями я стряхнула следы пыли. Оглянувшись через плечо, ты слегка улыбнулся и рассеянно бросил:

— Спасибо.

Выходя, ты придержал передо мной дверь. Я отступила в сторону, пропуская тебя на лестницу. Мне хотелось, чтобы ты первым вышел в мир по ту сторону, давая мне возможность подражать твоей непринужденности. Я посмотрю, как ты вернешь Марте ключ, а потом быстро попрощаюсь, развернусь и уйду. Поднимаясь по лестнице, я заметила складку на твоем пиджаке и подумала, что в следующий раз, когда увижу мужчину в немного примятом хорошем пиджаке, я буду вспоминать этот день и гадать, чем же этот человек занимался.

Случилось так, что в следующий раз я увидела тот же дорогой серый костюм со скамьи подсудимых в зале номер восемь суда Олд-Бейли.

На следующее утро я сидела за кухонным столом и читала бесплатную местную газету, которую раз в неделю кладут нам в ящик, когда появился муж. Как и я, по утрам он долго раскачивается, поэтому никто из нас не стремится вступать в беседу. Эта одна из особенностей, которые скрепляют длительные союзы, — не родство душ и не интеллектуальное равенство, а то, что за завтраком вы обмениваетесь лишь невразумительным бурчанием и это устраивает обоих.

Он уже успел одеться. Я знала, что сегодня ему рано уходить, и это меня определенно радовало, потому что голова все еще была занята произошедшим в Подземной часовне и последовавшей бессонной ночью. Мне хотелось побыть одной, чтобы спокойно поразмышлять и убедить себя, что я по-прежнему нормальна. Муж вперевалку направился к чайнику и заварил себе чай.

— Тебе долить? — пробормотал он.

Я помотала головой. Он забрал чай наверх. Доски пола на втором этаже скрипели, и я слышала, как он ходит по своему кабинету над кухней, как потом чистит в ванной зубы электрической щеткой. Я знала, что, поднявшись наверх, увижу чашку с остывшим чаем на столе или на раковине рядом с мыльницей. Через десять минут он спустился, заглянул на кухню и наклонился ко мне. Я подняла голову, и он рассеянно поцеловал меня на прощание сухими губами. Вышел в прихожую, но тут же снова вернулся.

— Я не давал тебе ключи от машины?

— Коричневая куртка, — ответила я.

— А-а, — протянул он, вспомнив, во что был одет, когда вчера вернулся домой.

Мой муж вовсе не такой растяпа, как может показаться: вопреки распространенному мифу среди ученых редко попадаются рассеянные лохматые чудаки с диковатым взглядом и мозгами набекрень. Мой муж сворачивает на кухню и спрашивает, где его ключи, вовсе не потому, что не в состоянии самостоятельно их найти: это его способ напомнить мне, что после стольких лет супружества он все еще меня любит. А я сообщаю ему, где его ключи, чтобы напомнить, что тоже до сих пор его люблю.

Одна из самых приятных сторон работы по свободному графику — тишина, которая наступает в доме после того, как смолкнет эхо захлопнувшейся двери.

Невольно вздохнув, я достала из кармана халата телефон — одеваться казалось ненужной роскошью — и вбила в Google «частная клиника сексуального здоровья». Идти в муниципальную поликлинику, где бы она ни находилась, и два часа сидеть в приемной среди десятка всхлипывающих подростков я в любом случае не собиралась. Записалась на прием. Прокрутила в голове список всего, на что мне надо провериться — от молочницы, сифилиса и гонореи до ВИЧ. Впрочем, тест на ВИЧ покажет только, являлась ли я носителем инфекции до вчерашнего дня. Даже если он будет отрицательным, для полной уверенности мне придется повторить его через двенадцать недель. Но я знала, что не стану проходить тест второй раз. Через двенадцать недель со всем этим будет покончено. Скорее всего в этой проверке вообще нет необходимости. Я сдам анализы с единственной целью — порадоваться собственному здравомыслию. По крайней мере, я могла не беспокоиться о беременности — три года назад я плавно, без приливов и драм, скользнула в менопаузу: менструации постепенно становились все более скудными, а затем и вовсе прекратились.

О сексуальном здоровье мужа я тоже могла не волноваться. У нас не было секса уже почти три года. Визит к врачу я назначила через десять дней, чтобы за это время проследить, появятся ли у меня какие-либо симптомы. Не исключено, что я вообще его отменю.

Выплеснув остатки чая, я поставила кружку в посудомоечную машину, достала из шкафа чашку и маленький кофейник, а из холодильника — кофе. Пока пыхтел чайник, я, прислонившись к кухонному столу, послала мужу эсэмэску с напоминанием проверить наклейку об уплате дорожного налога за его машину, потому что все равно собиралась съездить получить новую для своей. С тех пор как дети покинули дом, мы заботимся о машинах друг друга. Хорошо хоть не переключились на кошек.

Прошло три дня, и я начала чувствовать себя использованной. Неплохо, решила я. Совсем неплохо. Некоторая доля жалости к себе появилась потому, что в пятницу мне опять нужно было в район Вестминстера, правда, на сей раз не в парламент, а встретиться за завтраком с коллегой из Бофортовского института. Обычно я бываю в офисе только по понедельникам и вторникам — моя должность называется «почетный проректор». Мне самой это странно, но, видимо, начальство считает, что мое имя с фотографией на титульной странице буклета повышает статус института. Марку — нашему сотруднику и изрядному зануде — я сама предложила встретиться на нейтральной территории. Появись я на работе, не вырвалась бы оттуда до конца дня.

Возвращение в Вестминстер напомнило о том, что меня сюда не звали — в смысле, ты не звал. Ты меня не хотел. Не искал, ничего не предлагал, ни о чем не просил.

Марк — менеджер по персоналу, а значит, чувство юмора у него полностью ампутировано. Он хотел обсудить, не соглашусь ли я заменить коллегу, которая уходит в декретный отпуск. Я отказалась от полной занятости в Бофортовском институте, потому что мне надоели ежедневные поездки. Пока Марк бубнил об условиях договора, я представила себе, как снова буду полгода мотаться туда-сюда, и мне захотелось биться головой о стол.

Выйдя после завтрака на улицу, я подумала, что должна вернуться домой и разобрать стопку скопившихся счетов. Но потом решила, что коль скоро светит неяркое зимнее солнце и к тому же сегодня пятница, то вполне могу позволить себе прогуляться до здания парламента. Обогнула Парламентскую площадь, ступила на Вестминстерский мост, остановилась и, прислонившись к каменной балюстраде, стала наблюдать за туристами, снимавшими на планшеты Биг-Бен. На том конце моста человек играл на волынке. Чайки аккомпанировали ему криками.

Устав наблюдать за туристами, я повернулась к ним спиной и стала смотреть вниз на воду. Я вспоминала, как ты встал на колени, натягивая мне сапог. Как я приложила ладонь к твоей щеке и как ты улыбнулся нежности моего жеста. Я хотела, чтобы все это повторилось, хотя сама все еще не поняла, что это было. Я вдруг осознала, что вся моя взрослость, мое якобы рациональное отношение к случившемуся, запись на прием в клинике — чистое притворство. Я не переставала думать о тебе, о том, как ты вжимался в меня, постепенно лишая дыхания, когда мы целовались за дверью. Всю эту неделю у меня голова шла кругом.

Дура, сказала я себе. Ты больше никогда его не увидишь, уясни это. Привыкни к этой мысли и перевари ее. Если бы там, в часовне, ты ему отказала, он потом преследовал бы тебя всю неделю, как ракета с тепловым наведением. Но ты же не возражала, правда? Ты на все согласилась. Скорее всего он о тебе уже забыл.

Разумеется, я всего лишь строила предположения.

Я мало понимаю в случайном сексе. В моей жизни он всегда служил началом каких-то отношений. Вот у животных не бывает случайного секса, потому что для них существует только биологический императив — хотя, если применить антропоморфный подход, то секс у животных можно целиком и полностью отнести к случайному. Склонность человека к случайному сексу — своего рода любопытный эксперимент, попытка примирить противоречие между жаждой удовольствия и инстинктом самосохранения. «Ты слишком много думаешь, — любил повторять мой первый парень, — и в этом твоя проблема». Он был ублюдком и сексистом — и, вероятно, остается таковым до сих пор.

Я смотрела на Темзу под Вестминстерским мостом, беззвучно несущую серые воды к морю. Животные думают о смысле спаривания не больше, чем вода размышляет о том, куда ей течь. Рядом со мной радостно верещала на испанском стайка туристов. Глупая идиотка, произнес насмешливый голос у меня в голове. Тобой попользовались — и все, а ты чего ждала? Букета цветов с посыльным? Теперь будешь знать.

Я рассуждала об этом так рационально, так по-взрослому, так хорошо все себе объясняя, что оставила реку туристам, перешла через Бридж-стрит и направилась ко входу в Дом с решетками, хотя в тот день у меня не было там никаких дел. Миновав первые вращающиеся стеклянные двери, я остановилась, потом заметила знакомую охранницу — ту самую толстую тетку, что обыскивала меня во вторник. Сегодня на мне были те же сапоги, что и тогда. Она улыбнулась мне, и я покачала головой.

— Сегодня меня не вызывали, я просто хотела узнать, не находил ли кто-нибудь во вторник мой шарф.

Охранница облокотилась на свой просвечивающий аппарат, показывая, что не прочь поболтать. Она устала, посетителей не было.

— Какой он?

Я представила себе новый шерстяной шарф, который лежал, аккуратно сложенный, на полке у меня в гардеробной.

— Серый, прошитый белой ниткой.

Отвечая ей, я смотрела через стеклянные перегородки на атриум-кафе и изогнутую лестницу, что ведет к залам заседаний комитетов, как будто ждала, что ты там появишься.

Охранница почесала ухо и сморщила нос.

— Если бы вы потеряли его тут, его принесли бы нам. Но что-то я такого шарфа не помню. Знаете что? Отправьте запрос по электронной почте. Я тоже у себя помечу, но это так, на всякий случай. Только имейте в виду, что запросы рассматриваются в течение десяти дней, не меньше.

— Хорошо, спасибо.

Я снова вышла на холод. Слабое солнышко не могло тягаться с поднимавшимся от реки ледяным ветром, но я несколько минут простояла на ступеньках, беспрестанно оглядываясь, будто кого-то ждала. Господи, ну что за кретинка!

Была пятница. Мы, сотрудники со свободным графиком, по пятницам ничего не делаем, а только притворяемся, что работаем. Я решила дойти до Пикадилли. Может, загляну в книжный или в Королевскую академию художеств. Или вернусь к себе в пригород, где мне и место.

С Бридж-стрит я свернула на Парламентскую площадь и прошла вдоль фасада парламента, где у подъезда для депутатов многочисленные туристов по очереди позировали рядом с неулыбчивыми вооруженными полицейскими. На другой стороне стояли возле своих палаток активисты, протестующие против войны. В нескольких шагах отсюда находились двери, из которых во вторник я выползла на дрожащих ногах, чтобы несколько минут погулять по холоду, прежде чем вернуться в Дом с решетками на послеобеденное заседание.

Теперь я переваривала последствия. Прошла мимо уродливого здания Конференц-центра Елизаветы II и зашагала вверх по Сторис-гейт. Я решила пересечь Бердкедж-уолк и пройти вдоль Сент-Джеймс-парка — всякий раз, когда я здесь бываю, он выглядит по-новому. Сегодня я обратила внимание на лебедей, домик Гензеля и Гретель, претенциозный фонтан — господи, какая пошлость. Нечего поддаваться тоске и сожалениям — в конце концов, я этого не заслужила. Попыталась почувствовать себя туристом в родном городе и получать удовольствие от прогулки. Думала о том, как редко позволяю себе просто побродить: обычно моя жизнь — нестройный хор свистящих в уши дедлайнов.

От улицы Мэлл я поднялась к Карлтон-Хаус-террас и свернула на Пэлл-Мэлл, чтобы пройти через площадь Сент-Джеймс. Хорошо бы посидеть в сквере, но очень уж холодно, да и офис совсем рядом. На Дьюк-оф-Йорк-стрит, уже на подходе к Пикадилли, я начала присматривать кафе. Удалившись на достаточное расстояние от здания парламента, я имела полное право выпить кофе, не испытывая стыдного чувства, что выслеживаю тебя. Посижу где-нибудь, решила я, сделаю вид, что проверяю на мобильнике почту, а сама буду наблюдать за другими людьми, оценивая их силу воли и сравнивая со своей. Потяну время, пока не надоест обманывать себя, а потом поеду домой.

В середине квартала, на левой стороне, обнаружилось небольшое итальянское кафе с официантами и круглым столом в эркере, идеально подходящим для моих целей. Я толкнула дверь: звякнул старомодный колокольчик. Внутри оказалось тепло и не играла музыка. Кто-то даже любезно оставил для меня на столе сложенную газету.

Что, если бы я вдруг увидела в окно, что ты идешь мимо? Я даже не могла бы выскочить из кафе, окликая тебя по имени, поскольку не знаю, как тебя зовут.

Почему я? Вот что мне действительно хотелось знать. Почему я?

Я с удовольствием вела с собой этот бессмысленный, но отнюдь не мучительный внутренний диалог, умудряясь при этом относиться к произошедшему довольно здраво. На улице напротив моего окна остановилась какая-то женщина, вступив в перепалку с водителем зеленого фургона, припаркованного у бордюра. Женщина скандалила, водитель сидел, откинувшись на спинку сиденья и свесив из окна тяжелую крупную руку. На женщину он не смотрел, курил и, судя по движению его губ, злобно отругивался.

Наверное, он постоянно проделывает нечто подобное, думала я, разумея под «ним» не водителя фургона, а тебя. Я вспоминала твою спокойную уверенность, вкрадчивую грацию твоих движений, отсутствие суетливости и спешки. Ты прекрасно понимал, что делаешь. Интересно, как часто ты этим занимаешься? Может быть, это у тебя такая игра — раз в неделю выходить на охоту и ловить новую жертву?

Я представила себе кабинеты депутатов парламента, бесконечные коридоры, раздевалки, туалеты и подсобки. А может — от этой мысли я, несмотря на все свои попытки быть рассудительной, содрогнулась, — ты член интернет-клуба, и вы соревнуетесь между собой, кому удалось заняться сексом в самом необычном месте и при самых необычных обстоятельствах? Разгар рабочего дня, сердце старейшей в мире демократии — приключение должно принести тебе много очков. Не исключаю, что во мне говорило тщеславие — или оптимизм, — но меня не покидало ощущение, что ты довольно-таки разборчив.

Не похоже, что ты подкарауливаешь добычу на парковке возле супермаркета где-нибудь в Эссексе, рассуждала я. Даже раздвигая ноги женщине, которую ты до того никогда не видел, ты действовал с изяществом и любезностью: в том, что ты делал, не было ничего грубого или грязного. Ты заглядывал мне в глаза, ты меня целовал, ты встал на колени и помог мне надеть сапог. Ты блудливый самец, который любит рискованный секс с незнакомками в необычных местах, но у тебя чертовски хорошие манеры.

Я не хочу сказать, что с точки зрения морали есть разница между нами и теми, кто трахается на парковке в Эссексе. Это абсолютно одно и то же. Каменная кладка, мозаика и мрамор… Просто мы обставляем свою сцену декорациями более высокого класса, чем покосившийся забор и ряд мусорных баков, вот и все.

Размышляя об этом, я заметила, что женщина уже ушла, зеленый фургон отъезжает от тротуара, а водитель все продолжает бормотать ругательства. Но вот фургон исчез, и на противоположной стороне улицы я увидела мужчину в темно-синем деловом костюме. Он смотрел через окно кафе на меня. Это был ты.

Полгода спустя, после автокатастрофы и нашего последующего разрыва, когда мы снова на короткое время воссоединились и лежали в постели в пустой квартире в Воксхолле, ты рассказал мне об этой встрече. Ты увидел меня на экране камеры слежения у входа в Дом с решетками, и пока я в раздумье стояла у входа, спустился вниз и решил пойти за мной. Ты сразу понял, что я просто брожу, без всякой цели. Когда я пересекала Парламентскую площадь, ты был всего в нескольких метрах от меня. В какой-то момент, шагая по Сент-Джеймс-парку, я вдруг оглянулась; ты подумал, что я тебя заметила, и немного отстал. Убедившись в своей ошибке, ты снова сократил расстояние и по Дьюк-оф-Иорк-стрит рискнул идти почти рядом со мной. Я больше не оборачивалась. Ты проследил, как я зашла в кафе, и решил посмотреть, не жду ли я кого. Ты стоял на другой стороне улицы в дверях магазина, но я, несмотря на то, что практически не отрываясь смотрела в окно, тебя не заметила. Ты хмыкнул: люди видят то, что хотят увидеть. Ты ловил кайф, наблюдая за мной, сказал ты. Тебя возбуждало, что ты следишь за мной, оставаясь незамеченным. Я созналась, что не увидела тебя главным образом потому, что слишком глубоко погрузилась в свои мысли. И это были мысли о тебе. Ты почувствовал себя польщенным. Именно так ты и предполагал. По твоим словам, по особому выражению моих глаз, по задумчивой складке у рта ты догадался, что я вспоминаю то, чем мы занимались в Подземной часовне. Твоя самонадеянность разозлила меня. Я перекатилась на спину подальше от тебя и сказала, что в тот день в кафе думала вовсе не о тебе, а о предисловии к новому университетскому учебнику, посвященному комплексному подходу к молекулярной биологии. Ты знал, что я лгу. Навалился на меня, одной рукой закинул мои руки за голову и прижал их к кровати, упер пальцы мне в ребра и начал давить, пока я не призналась, что думала о тебе, о тебе, о тебе…

Когда я, визжа и моля о пощаде, сдалась, мы долго лежали обнявшись. Потом, обводя пальцем линию твоего плеча, я спросила:

— А откуда ты знал, что в тот день я буду в Вестминстере?

— У меня было предчувствие, вот и все, — пожал ты плечами. — Просто было такое чувство, что надо туда зайти.

Я смотрела на тебя.

— Или, возможно, — добавил ты с напускной скукой, подперев голову рукой, — я следил за камерами видеонаблюдения у этого входа каждый день, начиная со вторника, в надежде, что ты появишься…

Я продолжала смотреть на тебя, и твой взгляд посуровел.

— Или поручил кое-кому из друзей предупредить меня, если ты пройдешь контроль.

Я смотрела на тебя, твой взгляд оставался жестким, пока ты не прочитал на моем лице искреннее сомнение, и тогда, наконец улыбнувшись, сказал:

— Я пошутил! Это было просто совпадение…

Когда происходил этот разговор, мы лежали полураздетыми. После той встречи, когда отъехал зеленый фургон и я увидела тебя на другой стороне улице, прошло полгода. Событий за это время случилось столько, что их хватило бы на целую вселенную.

Ты стоял на другой стороне улицы, и я расплылась в широкой улыбке. Она зеркально совпадала с улыбкой, которую ты посылал мне через разделявший нас поток транспорта. Ты перестал улыбаться только чтобы посмотреть по сторонам, прежде чем шагнуть на мостовую.

Через минуту ты уже сидел в кафе рядом со мной, спокойный, в темно-синем костюме в полоску (я успела отметить, что он выглядит не так шикарно, как серый). Ты заполнил собой все кафе. Одной твоей улыбки хватило бы, чтобы занять его целиком. Зубы и глаза — вот на что я обратила внимание в тот день.

— Ну-ну, — сказал ты, отодвигая кресло и усаживаясь напротив меня. — Значит, все-таки собираешься угостить меня кофе?

Я повернулась, чтобы позвать официантку.

И тогда я в первый, но далеко не в последний раз спросила:

— Так чем же ты все-таки занимаешься?

Ты пожал плечами.

— Госслужба. Сплошная скука. Присматриваем за парламентским хозяйством, смазываем шестеренки для тех, кто наверху…

Как бы часто я ни задавала тебе этот вопрос, ты ни разу не повторился с ответом.

В том маленьком кафе мы провели часа полтора. За первой чашкой кофе последовала вторая, и этого хватило, чтобы я почувствовала необычайное возбуждение. Ты засыпал меня вопросами. Где я живу? Нравится ли мне моя работа? Давно ли я замужем? Изменяла ли я мужу? Похоже, последнее тебя особенно интересовало. Когда я ответила, что не совсем, ты обвинил меня в уклончивости. Большинство людей, завязывая отношения, вначале встречаются, знакомятся, что-то узнают друг о друге и уже потом переходят к безудержному сексу. У нас все случилось наоборот.

Я бросила выразительный взгляд на широкое золотое кольцо на твоем безымянном пальце.

— А как насчет тебя? — попыталась я сравнять счет.

Я не считала, что игра должна идти только в одни ворота. Мы уже выяснили, что у каждого из нас по двое детей, что мои уже взрослые, твои — еще нет, но мне хотелось узнать что-нибудь более определенное.

Ты улыбнулся:

— Хочешь знать, не собираюсь ли я сказать, что жена меня не понимает? — На твоем лице появилось непроницаемое выражение. — Нет, не собираюсь. Она понимает меня даже слишком хорошо.

Похоже, мы обсуждали правила игры.

— Мы с мужем, наверное, поженились слишком юными, — сказала я, — но я не жалею. Разве что чуть-чуть. Не о том, что рано вышла замуж, а о том за кого.

Разумеется, ни один из нас не намеревался совершать безрассудные поступки. При всей своей неопытности я понимала важность этих переговоров — для нас обоих.

— Как выглядит твоя жена? — спросила я и тут же поняла, что переступила черту.

Грань между легкой беседой и назойливостью порой так тонка. Твой взгляд сразу стал чуть более прохладным.

— Расскажи мне что-нибудь, о чем никогда не говорила своему мужу. Всего одну вещь. — Я колебалась, и ты добавил: — Что угодно, какой-нибудь пустяк.

— Меня бесит его стрижка, — сказала я. — Всегда бесила. Дело в том, что в нем напрочь отсутствует тщеславие, что мне вообще-то нравится. Ему не нужно, чтобы его постоянно хвалили, ему это все равно, на многие вещи он просто не обращает внимания. В некотором смысле это достойно восхищения, но иногда я мечтаю, чтобы он наконец сделал себе приличную стрижку. Волосы у него прямые, и он всегда стрижется одинаково, оставляя чересчур длинные концы, так что они у него висят. Но после тридцати лет совместной жизни как-то поздно делать ему замечание.

Твое лицо просияло, и ты провел рукой по своим жестким каштановым волосам, приоткрыв кое-где седину. Мне подумалось, что ты, по всей видимости, довольно тщеславен, а может, даже подкрашиваешь волосы. Если бы мой муж был тщеславен, мне бы это не понравилось, но, поскольку в нем эта черта отсутствует, в тебе она показалась мне милой. Именно по этой причине я и спросила тебя про жену — и от меня не укрылось, что ты ушел от ответа. Мной двигало вовсе не праздное любопытство; наоборот, я предпочла бы, чтобы мы делали вид, будто наших супругов не существует. Я интересовалась твоей женой, чтобы знать, чем вооружиться. Я хотела быть ее полной противоположностью, что бы она собой ни представляла. Если бы ты сказал, что она любит синий цвет, я больше никогда не надела бы синее.

В конце концов я узнала, как выглядит твоя жена, но при обстоятельствах, которые вряд ли назовешь счастливыми. Если в начале наших отношений я еще пыталась проявлять к ней объективность, то после всего, что случилось, ни о какой объективности уже не могло быть и речи. Собственно говоря, впервые я увидела ее, уже стоя на свидетельской трибуне в Олд-Бейли и давая показания на нашем общем процессе. Это произошло после того, как я сломалась и выложила всю правду. Я, запинаясь, отвечала на вопрос о квартире в Воксхолле, пытаясь объяснить, насколько безобидные разговоры мы вели в тот единственный раз, когда нам удалось провести там вместе несколько часов, когда меня прервали на середине фразы. Это произошло настолько неожиданно, что зал оторопел.

— Ах ты сука… Грязная гребаная сука!

Сначала показалось, что голос звучит из ниоткуда, чуть ли не с небес, но, увидев изумленные лица присяжных и негодующее лицо судьи, я обвела глазами зал. Крик раздался с высокого балкона для публики, расположенного справа чуть позади меня. Я обернулась и увидела в первом ряду, недалеко от Сюзанны, светловолосую женщину в больших очках. Ее черты исказила ненависть. Она смотрела на меня с яростной злобой.

— Ты грязная тварь! Проклятая шлюха! — Казалось, из нее против воли рвется наружу то, что она слишком долго сдерживала в себе.

Подавшись вперед, судья коротко сказал что-то секретарю суда. Тот, уже прижимая к уху телефон, кивнул. Дверь на балкон для публики открылась, вошли два охранника, хорошенькая молодая чернокожая женщина с хвостиком и коренастый белый мужчина. Мужчина остался на верхней площадке короткой лестницы, молодая женщина спустилась, перегнулась через Сюзанну и позвала: «Мэм! Мэм!» — обращаясь к блондинке, которая без возражений подчинилась, поднялась по ступенькам и дала вывести себя из зала.

Как ты знаешь, это был первый и последний раз, когда я видела твою жену.

Мы сидели в кафе на Дьюк-оф-Йорк-стрит, увлеченно обмениваясь признаниями, когда ты вдруг выпрямился и сказал: «Мне пора».

Если перед этим ты и смотрел на часы, то украдкой. Я сразу съежилась — может быть, от неожиданности, а может, уже поняла, что так будет всегда. Ты достал из кармана телефон.

— Продиктуй мне свой номер.

Ты набирал цифры по мере того, как я их произносила, потом нажал на соединение. Телефон у меня в кармане дважды вздрогнул.

— Теперь и у тебя есть мой, — удовлетворенно произнес ты.

Опустив телефон в карман, ты посмотрел на меня. Это был долгий взгляд, в котором читался и вопрос, и устраивающий тебя ответ.

Глядя на тебя, я тихо и серьезно спросила:

— На самом деле?

— О да, — немедленно отозвался ты, вставая и глядя на меня сверху вниз. — Я позвоню.

Наклонившись, ты посмотрел за окно, стремительным и властным жестом, от которого что-то внутри меня растаяло, быстро и сладко, как малиновый шербет. Сгреб в ладонь мои волосы на затылке, заставив запрокинуть голову. Уверенно и крепко поцеловав меня в губы, ты повернулся и ушел.

Едва ступив за порог кафе, ты вытащил телефон. Я все еще смотрела в окно, когда неслышно подошла официантка и положила передо мной счет. Оглядевшись, я обнаружила, что кафе заполнилось посетителями — наступил час обеда; одна пара даже стояла у дверей, ожидая, когда освободится столик. Похоже, я злоупотребила местным гостеприимством.

Пока я вставала, оставляла на столе деньги за кофе, машинально засовывала в карман счет, снимала со спинки стула пальто, застегивала пуговицы, завязывала пояс и встряхивала волосами, мысленно я уже писала тебе следующее письмо.

На этот раз я писала не ночью, а средь бела дня, если быть точной, в понедельник. Кофе мы пили в пятницу, но только в понедельник у меня появилась возможность записать свои мысли. Мы встречались только дважды, но, судя по всему, у нас завязался роман. В тот день я работала дома, в институт собиралась в среду и в четверг. Меня ждала тысяча дел, но вместо этого я села писать тебе письмо. Мы только что поговорили по телефону — ты спросил, что на мне надето. Я поднялась наверх, открыла файл НАЛОГ_запрос_3 и начала новое письмо. Но письма получаются длинными, пишем мы медленнее, чем говорим, а говорим медленнее, чем думаем, поэтому я почти сразу остановилась. Я сидела в кресле. За окном стремительно неслись по бледному небу тяжелые облака. Послышался шум, на подоконник уселся скворец, увидел меня и на мгновение замер, повернув голову в мою сторону. Он рассматривал меня своим круглым глазом с выражением, напоминавшим скептическое. Потом он взмахнул крыльями и улетел. У меня появилось чувство, что всем моим письмам к тебе суждено остаться незаконченными, но мне не терпится привести мысли в порядок, поэтому я стала сочинять письмо в уме, хоть и знала, что потом запутаюсь: писала я это, говорила или просто подумала? Какая разница! Все перемешалось в моей бедной голове, но что это меняет?

До встречи с тобой я не относилась к числу ветренных женщин, готовых, отбросив сомнения, пуститься во все тяжкие. Опыт показывает, с ветром шутки плохи. Лично я убедилась в этом в возрасте восьми лет, когда попыталась развеять родительский прах с вершины утеса (но это уже совсем другая история). Так вот. Нет, до встречи с тобой я не изменяла мужу, хотя месяца три назад произошел один инцидент. Почему я об этом рассказываю? Потому что хочу, чтобы ты знал: когда я ответила на твой вопрос: «Ну, не совсем…» — я не намеревалась, как ты подумал, уйти от ответа. Самолюбие не позволяло. Мне не давала покоя одна мысль: почему ты так легко смог склонить меня к сексу. Я чуть было не сказала «соблазнить», но соблазн все-таки подразумевает некоторый процесс, а ты попер напролом. И я с удовольствием тебе подчинилась. Я хочу, чтобы ты знал: случившееся не было для меня в порядке вещей. Более того, предприми ты эту попытку годом раньше или годом позже, ничего бы у тебя не вышло. Или будь у меня в тот день другое настроение. Ты подловил меня в подходящий момент. В любом другом случае я не просто ответила бы отказом — я даже не поняла бы, к чему ты клонишь.

И еще я хочу, чтобы ты знал, с чего началась другая история и почему мисс Боннард удалось выставить меня в суде в таком неприглядном виде. Но в самом ли деле все началось в тот день? Не знаю… Я все время рассматриваю прошлое под микроскопом, задаю себе бесконечные вопросы, в том числе главный: насколько то, что со мной случилось, было неизбежным? И существует ли для разумного человека, наделенного свободой воли и действий, такая вещь, как точка невозврата?

Мне пятьдесят два года. Я респектабельная дама, достигшая определенного положения — хотя в это трудно поверить, когда я хромаю по уединенной часовне под зданием парламента в одном сапоге и спущенных колготках. Мое профессиональное мнение ценится и неплохо оплачивается. Вышло так, что в один дождливый декабрьский день, примерно за три месяца до нашей с тобой встречи, я бежала по скользкой улице, застроенной большими квадратными зданиями, торопясь на семинар в Городской университет Лондона. Вот уже второй год в конце зимнего семестра меня приглашают принимать экзамены у студентов магистратуры, а это означает, что я должна в течение трех часов выслушивать будущих перспективных ученых, излагающих тезисы своих диссертаций. В тот понедельник я впервые шла в новое здание факультета на встречу с новой группой. Правда, я хорошо знала двух преподавателей, Джорджа Крэддока и Сандру Дойл, с которыми познакомилась в прошлом году; на этот раз они ждали меня в холле главного здания. Я немного опаздывала, хотя отказалась от идеи по пути забежать за стаканчиком кофе — в прошлом году, насколько я помнила, мне так его и не предложили. Когда участвуешь в утренних мероприятиях, всегда возникает этот скользкий момент: угостят тебя кофе или нет? Потому что можно выкинуть почти три фунта на пластиковый стакан кофе, а потом наткнуться на разочарованный взгляд организаторов мероприятия и увидеть полный кофейник и тарелку печенья. В тот день я, слегка промокшая и запыхавшаяся, взбежала по ступенькам, толкнула дверь и сразу поняла, что зря не запаслась собственным кофе. Прямо напротив входа стоял кофейный автомат. Кофейный автомат в холле — плохой знак. Джордж и Сандра сидели на скамье и тихо разговаривали. При виде меня оба встали.

— Не бегите, — сказала Сандра. — Эта публика по вечерам расслабляется, так что наверняка сами опоздают.

— Здравствуйте! Извините! Рада снова вас видеть… — Мы обменялись рукопожатиями.

— Рискнете? — извиняющимся тоном спросил Джордж, указывая на кофейный автомат.

Я состроила гримасу, обозначавшую «нет», но Джордж принял ее за «да» и полез в карман брюк за мелочью.

— Я сама, — сказала Сандра и направилась к автомату. Про молоко и сахар она меня не спросила.

Джордж нажал кнопку вызова лифта. Сандра принесла кофе в стаканчике из такого хлипкого пластика, что я удивилась, как он не расплавился от горячей жидкости. Отпила глоток и невольно поморщилась.

— Извините за кофе, — заявил Джордж и ухмыльнулся, будто отпустил удачную шутку. — Вы, небось, поклонница латте?

— Все нормально, — ответила я, глядя в стаканчик. — Я только прикидываюсь капризной стервой, а на самом деле я сама сговорчивость. — Сандра и Джордж улыбнулись, как обычно улыбаются люди в ответ на шутку начальства. — Дешево и сердито — вот мой идеал, — добавила я.

Двери лифта разъехались, мы вошли в тесную кабину с зеркалами в полстены. Она плохо монтировалась с образом галдящих студентов, но, как знать, может, студенты у них ходят по лестнице.

Я была в деловом костюме и плаще и сразу покрылась испариной. О том, чтобы отпить кофе, не приходилось и мечтать. Джордж и Сандра стояли ко мне так близко, что я видела порез у Джорджа на шее, под искусно подстриженной короткой бородкой — наверное, поранился, когда брился. Через полтора года я узнаю, что у него первая группа крови, резус положительный.

Я попыталась было расспросить, каков уровень студентов этой группы, но Джордж и Сандра не стали рассказывать под тем предлогом, что не хотят влиять на мое мнение. Кстати, заявив, что все опоздают, Сандра ошиблась. Когда мы вошли в аудиторию, к нам повернулись двадцать пять выжидающих лиц. Под их внимательными взглядами мы прошагали к приготовленным для нас местам — стол, три стула, три бутылки с водой. Джордж сел слева и жестом предложил мне центральный стул, что служило подтверждением моего высокого статуса. Общее напряжение сняла Сандра.

— Хвала небесам! — произнесла она, обращаясь к студентам. — В кои-то веки все пришли вовремя! Не иначе потому, что сегодня у нас в гостях рок-звезда.

По залу прокатился смешок, и я послала Сандре улыбку. Я не стала сразу садиться, давая аудитории как следует меня разглядеть. Поставила кофейный стаканчик рядом со своей бутылкой воды, неторопливо сняла плащ. Джордж вскочил, взял его у меня и повесил на крюк на двери. Я посмотрела на студентов.

Девушек было меньше, чем в другой группе магистрантов, с которой я работала. Те учились по программе «Генетика человеческих болезней». Думаю, она потому и привлекла женщин, что целью заявляла спасение человеческой расы. В сегодняшней группе, специализировавшейся по биоинформатике, наблюдалось обратное соотношение полов. Молодые люди, которым сегодня предстояло выступать, заняли первый ряд. Двое уткнулись в бумажки с текстом выступления. Остальные трое — я интуитивно поняла, что они друзья, — уставились на меня. Позади них расслабленно развалилась на стульях компания парней. Счастливчики, сегодня не их очередь. Они пришли посмотреть на мучения товарищей, чтобы потом устроить в коридоре издевательский разбор полетов. Семь девушек сбились тесной кучкой на задних скамьях.

Ближе всех ко мне, в первом ряду с краю, сидел, небрежно свесив руку со стола, юноша, перед которым не лежало никаких бумаг. Он откинулся на спинку стула и расставил ноги, столь нарочито выставляя напоказ выпуклость между ними, что мне стало смешно. Я встретилась с ним взглядом, чтобы показать, что он меня не смутил, и он не отвел глаз. У него были густые темные волосы и большие сильные руки с широкими запястьями. Мне и раньше пару раз приходилось сталкиваться с чем-то подобным, но в тот день, разглаживая юбку и доставая из сумки папку, я чувствовала, что задета. Эти парни, переполненные тестостероном, все равно что щенки. Они ничего не могут с собой поделать. Я положила на стол блокнот. Пока я ставила наверху страницы сегодняшнее число и время, мне пришла в голову забавная мысль: если бы кто-нибудь, необязательно я, сказал бы этим юнцам, что они, глядя на меня, испытывают сексуальное возбуждение, они ужаснулись бы: по их мнению, я старуха, да по возрасту я и в самом деле годилась им в матери. Но они не могли не принять вызов. Перед ними появилась незнакомая самка. Не исключаю, что кое-кто из них предавался тайным фантазиям об этакой миссис Робинсон из «Выпускника» или просто побаивался своих ровесниц. Но даже если ни один из этих факторов не имел никакого значения, что-то в них реагировало на меня на самом примитивном уровне, пусть даже целью было только похвастаться потом перед дружками: эта преподша думала, что затрахает меня своим дурацким маркером, так я ее сам трахну. С их стороны это была чистой воды агрессия — поведение шимпанзе. Меня это забавляло; я чувствовала себя в безопасности — в конце концов, командовала здесь я.

Парень настолько откровенно пялился на меня, что я не удивилась бы, если бы Сандра или Джордж попросили его выйти в коридор и сделали внушение. Время от времени он наклонялся в сторону и шептал что-то соседу, субтильному юноше с волосами песочного цвета и живыми серыми глазами. Меня так и подмывало сказать ему: слушай, сопляк, я слишком стара, чтобы меня задевала подобная чепуха. Ты даже не представляешь себе, насколько прочная с годами вырабатывается привычка не обращать внимания на пустяки. Мальчишки! Они думали смутить меня видом своих крепких молодых тел — но рано или поздно настанет час расплаты: я буду читать их работы, разбираться, понимают ли они, что такое секвенирование белков, и ставить им оценки. Ребятки, ребятки, хотелось мне сказать им, знание важнее силы.

Начались выступления. Первым вышел низенький молодой человек, который всю дорогу до кафедры не переставая кашлял. Он нервно отпил воды из бутылки и долго пытался совладать с сенсорной мышью ноутбука. Наконец на экране за его спиной появилось название презентации «Совместное использование рестрикционных ферментов для изоляции космид и плазмид: новый подход?»

После третьего доклада сделали перерыв. Большинство студентов остались на своих местах. Две девушки вышли и вернулись с банками диетической колы. Я извинилась и направилась в дамскую комнату, дабы избежать необходимости вести с Сандрой и Джорджем светскую беседу. Еще успею до конца недели с ними наговориться. В унылом выстуженном туалете я помыла руки и перед забрызганным зеркалом провела под обоими глазами кончиком пальца, убирая следы растекшейся под дождем подводки. Заново накрасила губы. Ерунда какая-то. Даже смеясь над собой, я не смогла удержаться от этого лишенного смысла поступка. Мы, люди, откровенно глупы, сказала я себе. Даже я. Особенно я.

Я вернулась в зал и направилась к нашему столу. Джордж улыбнулся и похлопал по сиденью стула, приглашая меня садиться.

— Ну что, день прошел, и слава богу? — сказала Сандра.

— Еще не прошел, — пробормотал Джордж.

Мы закруглились примерно к часу. Джордж и Сандра пригласили меня на обед в пятницу, поэтому сегодня я могла сбежать, никого не обидев. Так сложилось, что неделя выдалась у меня предельно насыщенной. Предстояло сдать налоговые документы. Я занималась бухгалтерией всего год, и заполнение бессмысленных форм доводило меня до того, что я едва не вцеплялась зубами в подлокотник офисного кресла. К тому же по дороге домой я планировала забрать вещи из химчистки.

В холле я простилась с Сандрой и Джорджем и, спускаясь по ступенькам, увидела юношу с песочными волосами. Он стоял с правой стороны лестницы, прислонившись к перилам и скрестив руки, на одной из которых висел мотоциклетный шлем. Я поймала на себе взгляд его серых глаз и замедлила шаги. Не пытаясь притвориться, будто оказался здесь случайно, он улыбнулся мне — как знакомой — и легко, в одно движение оттолкнулся от перил. Несмотря на декабрь, надо лбом у него красовались темные очки — возможно, он нацепил их под тем предлогом, что на улице светило солнце, пусть по-зимнему неяркое. Я еще подумала: интересно, он не забудет их снять, перед тем как надеть шлем. Кивнув ему в ответ, я вышла на улицу. Несколькими быстрыми шагами он догнал меня.

— Так как вам наши презентации?

Я бросила на него строгий, как мне показалось, взгляд, хотя не смогла скрыть иронии.

— Вы же не ждете, что я вам отвечу?

— А по-моему, все неплохо справились, — сказал юноша. — Правда, Сандип так и не объяснил, почему высокопропускные методы анализа данных изменили подход к секвенированию. Дело же не только в скорости, верно?

Я дипломатично промолчала.

— Само собой, мы вас прогуглили, — будничным тоном заметил он. — Когда Сандра с Джорджем сказали, что работы будете принимать не кто-нибудь, а вы… Честно, мы думали, к нам сама королева явится. Так что мы вам тоже устроили небольшой экзамен. Должен признаться: ваше резюме впечатляет.

— Спасибо, — ответила я.

Если собеседник и уловил в моем голосе сарказм, то виду не подал.

— Вообще-то я мечтаю о такой работе, как у вас, — продолжил он. — И хотел узнать, нельзя ли мне хоть иногда воспользоваться… э-э… вашими мозгами… В смысле, получить помощь вашего института? — Мы проходили мимо группы его приятелей, и он поднял руку в приветствии. Две девушки захихикали. Компания осталась позади, он тихо проговорил, почти прошептал: — Я был бы вам чрезвычайно признателен…

Мы дошли до шоссе. Сразу стал слышен гул машин и автобусов. Я повернулась и твердо сказала: «Мне сюда», жестом показав направление. Это означало недвусмысленный отказ.

В научном мире, как почти во всех остальных сферах деятельности, многое держится на протекции: даст вам профессор в нужный момент блестящую рекомендацию для известного фонда или не даст; выделит завлаб экспериментальное оборудование, в котором вы остро нуждаетесь, или нет. Но при всей сомнительной моральной стороне протекции у нас в науке по-прежнему действует негласное правило, согласно которому ее еще нужно заслужить.

Парень выдержал мой взгляд.

— Очень, очень признателен, — повторил он. — И обещаю больше не спрашивать, как вы оцениваете наши работы, включая мою. Вы убедитесь, что я… — Он оборвал себя на полуслове, но по его тону нетрудно было догадаться, что он имеет в виду.

Он замолчал, глядя на меня ясными серыми голодными глазами, и наконец добавил:

— Я умею молчать.

Ох уж эта мне самонадеянность молодости! Ладно, даже если на миг предположить, что я готова к роману — нет, не к роману, а к быстрому перепиху — с мальчишкой вдвое моложе, что дает ему основания рассчитывать, что я выберу его? При желании я легко могла бы заполучить того, второго — мускулистого с темными волосами; по фактуре он гораздо ближе, чем его наглый приятель, к образу молодого любовника, о котором способна грезить дама в возрасте. Я собиралась высказать все это стоящему передо мной русоволосому мальчишке, считающему себя взрослым, но что-то меня остановило — какое-то простодушие в его напряженном, неприкрыто вожделеющем взгляде, скорее трогательном, чем оскорбительном. Не лестном, нет. Я все-таки в достаточной степени реалистка, чтобы столь дешевым способом тешить свое самолюбие.

— У меня есть визитка, — вдруг сказал он, как будто только что вспомнил.

В следующее мгновение он уже протягивал мне белый картонный прямоугольник: Джейми-как-его-там, адрес электронной почты и номер мобильного телефона; на случай, если я до сих пор не поняла, что к чему, он снова уставился на меня голодным взглядом. Я взяла карточку. Все, что нам, людям, нужно — это привлечь внимание. Павлины распускают хвосты. Орангутаны издают крики. Но гомо сапиенс достиг такой ступени развития, что мы подаем сигнал к размножению одним долгим призывным взглядом. Я в ответ коротко посмотрела ему в глаза, мельком покосилась на карточку, сунула ее в карман и повернулась уходить. Он улыбнулся мне краешком губ. Откровенная ухмылка в сочетании с выражением глаз выглядела бы наглостью, поэтому он ограничился полуулыбкой. Уходя, я, не удержавшись, оглянулась. Он бесстыдно пялился мне вслед все с той же тенью улыбки на губах, и я, слабое существо, так же улыбнулась в ответ.

Я знаю, что ты подумал. И это все? И это она называет «почти изменой»? По твоим меркам, сущие пустяки, не так ли? Можно совершить полноценный половой акт в здании парламента, и это ровно ничего не будет значить, хотя в твоих глазах это и есть измена. Один долгий взгляд мальчишки на улице — и это все? Вообще-то не совсем все. Я не стала звонить Джейми-как-его-там, но я хочу, чтобы ты знал: я очень серьезно об этом думала, воображала в лицах и даже прокручивала в уме. Для него я в тот вечер принимала душ, для него одевалась на следующее утро. Я не уверена, что хуже говорит обо мне — те причины, по которым я собиралась позвонить, или те, по которым так и не позвонила. Аргументы «за»: приятная и адекватная месть мужу (подробнее об этом в другой раз). Простой, ничем не осложненный перепих — или краткая серия перепихов, потому что Джейми, я уверена, быстро потерял бы ко мне интерес. В конце концов, я не привлекала его как личность, просто в его коллекции еще не было старушек. И я могла бы узнать то, что давно меня занимало. В молодости важной частью возбуждения для меня являлось созерцание собственного тела. Я любила долгие ванны, лежание на солнце, мне нравилось заботиться о своей коже. Не красавица, я все-таки страдала некоторой степенью нарциссизма, которому современных женщин обучают дамские журналы и телевизор. С тех пор как я родила детей и прибавила в весе, я занималась сексом только с мужем и могла смотреть на свое тело только его глазами, помнившими, каким оно было. Секс с юношей отнял бы у меня эту иллюзию. Хотя не факт, что я позволила бы ему на себя смотреть. Наверное, я предпочла бы заниматься этим в темноте или полностью одетой. А может, и то и другое.

Обо всем этом я думала, возвращаясь домой на метро. Должна тебе признаться, к тому моменту, когда поезд затормозил на моей станции, я мысленно уже многократно изменила мужу и даже прикидывала, что надену завтра, чтобы подхлестнуть миссисробинсоновские фантазии Джейми. Все это выставляет меня не в лучшем свете, но, боюсь, причины, по которым я не стала звонить Джейми, но держала его карточку у себя на столе, произведут еще худшее впечатление. В числе главных назову обыкновенную трусость. Что, если я неправильно истолковала посланные мне сигналы? Стареющая тетка, клюнувшая на знаки внимания со стороны нетерпеливого юнца… Кроме того, я рисковала статусом приглашенного экзаменатора — не хватало еще дождаться фельетона в бульварной газетке и обвинения в злоупотреблении доверием. Но по-настоящему меня остановила мысль, что именно я должна сделать первый шаг. Это у меня лежала его визитка, а не у него — моя. Я никогда в жизни не делала первый шаг. Это выше моих сил.

На следующий день я снова пришла к студентам. Свой доклад — солидный, но без блеска — представил Джейми. Мускулистый брюнет продолжал есть меня глазами, шушукались подогреваемые его бравадой приятели. Неделя подходила к концу, и я порядочно устала от этих игр. Оставьте меня в покое, мысленно обращалась я к ним, дайте спокойно работать. Даже упорный, подчеркнуто дружеский взгляд Джейми стал меня раздражать. В пятницу за обедом мы с Джорджем и Сандрой прошлись по списку студентов, и выяснилось, что наши мнения совпадают. У нас обозначились два несомненных фаворита: юноша по имени Прадеш и одна из девушек, Эммануэлла. Оба выбрали оригинальную тему, но не стали полагаться на то, что она сама по себе принесет им лишние очки, — ошибка, которую часто допускают магистранты. Их работы отличались глубиной и последовательностью, доклады звучали уверенно и профессионально. На кону стояла завидная вакансия, и Прадеш с Эммануэллой могли в конце года на нее претендовать — при условии, что их не переманят на докторскую программу, что обычно случается с наиболее талантливыми выпускниками. Я задумалась: не из-за этой ли вакансии так взбудоражились молодые люди с первого ряда. Понимая в глубине души, что звезд из них не выйдет, что при всем уме и честолюбии их потолок — должность преподавателя, а то и ассистента в колледже или второсортном университете, они решили пойти ва-банк. Я сильно сомневалась, что такой престижный научно-исследовательский институт, как Бофортовский, заинтересуется Джейми. Вот он и возмечтал меня трахнуть, потому что я, просто в силу своей должности, в каком-то смысле сама его уже оттрахала.

Когда я писала тебе второе письмо, я еще понятия не имела, что в суде установят связь между тобой и тем утром — тонкую, как паутина. Волокно, которое прядет паук, состоит из белка, точнее говоря, из белкового паучьего шелка. Степень его липкости зависит от количества мельчайших капелек, покрывающих каждую нить. Самое интересное, что капля реагирует на движение прикоснувшегося к ней объекта. Если объект неживой, капля к нему просто прилипает. Но если он пытается оторваться, капля проявляет свойства резины, тянется за ним, можно сказать, его преследует.

Все, что когда-либо случилось в моей жизни, включая самые пустяковые события, в некий момент обрело смысл, сплелось в один тугой клубок и склеило нас, как мух в паутине.

В следующий раз, как ты помнишь (или не помнишь), мы занимались любовью в неработающем туалете в одном из коридоров служебных помещений позади столовой для сотрудников Палаты общин. Сначала мы выпили чаю с кексом. Столовая находится на первом этаже, из нее открывается вид на реку, но пахнет там, как в любой столовой, — перепревшими овощами. День клонился к вечеру, снаружи смеркалось, небо было серым, маслянисто поблескивала Темза. В дальнем углу вокруг стола расположилась группа официантов в белых куртках и темно-синих фартуках, присев отдохнуть после напряженного обеденного часа. Мы устроились возле окна, и ты пластиковой вилкой тщательно разделил пополам кусок морковного кекса. Я оставила на тарелке половину своей порции, и ты разделался с ней без лишних слов. Под столом ты нашел своим коленом мои, скромно прижатые друг к другу, и раздвинул их. Для прелюдии неплохо: просто, но эффективно.

Через полчаса мы встали и направились в глубину зала мимо отгороженного сектора для членов парламента и вышли в дверь, на которой висела позолоченная табличка «Нет выхода». За ней оказался роскошно отделанный коридор. Увидев, что одна из выходящих в него дверей приоткрыта, ты заглянул внутрь. Комната, в прошлом, возможно, служившая кабинетом, использовалась в качестве временного склада. Целую стену занимали полки, на которых громоздились картонные коробки. На столе выстроились настольные лампы, штук двадцать — латунные, с плафонами зеленого стекла. Ты шагнул обратно в коридор. По какой-то причине комната тебе не понравилась. За углом, в глухом конце коридора, обнаружился неработающий туалет — вполне приличного вида, с деревянными панелями и ковром. Несколько разной высоты перил оказались, как я вскоре выяснила, очень кстати как точки опоры. В самый разгар, посреди безмолвного взаимопоглощения, ты взял в ладонь мой подбородок и нежно повернул мое лицо к огромному зеркалу. «Посмотри», — сказал ты. Я попыталась отвернуться, но ты не пустил и повторил: «Посмотри». Я посмотрела. Двое полураздетых, растрепанных и возбужденных людей. Твое твердое мускулистое бедро, моя поднятая белая нога. Широко раскрытые ошеломленные глаза. Ты прижался ко мне щекой, все еще держа меня за подбородок, и прошептал мне в ухо: «Разве это не прекрасно? Ты прекрасна…»

Назавтра я поехала в Харроу-он-де-Хилл встретиться с Сюзанной за обедом, но забыла дома телефон. Когда вернулась, обнаружила шесть пропущенных звонков и четыре текстовых сообщения одного и того же содержания. Они начинались со слов «Доброе утро», а заканчивались вопросом «За что мне бойкот? Что я такого сделал? Сжалься!» Обрадованная, я позвонила тебе, чтобы объяснить, в чем дело, и ты захотел узнать, кто такая Сюзанна (моя самая близкая подруга), где мы обедали (в новом малазийском ресторане), симпатичная она или нет (категорически — да) и как она относится к сексу втроем, (как ни странно, я ни разу не догадалась ее об этом спросить). Весь остаток дня мы продолжали обмениваться сообщениями. У меня когда-нибудь был секс втроем? (Нет, не было.) Но если будет, кого я хотела бы третьим — мужчину или женщину? (Понятия не имею.) В каком самом необычном месте я когда-нибудь занималась сексом? (Какой, оказывается, скучной и правильной была моя жизнь!)

На следующий день, стоя на платформе в ожидании поезда, я послала тебе эсэмэску. Я ехала в Фонд по борьбе с раком, на лекцию об изменениях финансового законодательства. После нашей вчерашней переписки мной владела эйфория. Мой текст был коротким и бодрым: «Привет! Я сегодня в городе. Чаринг-Кросс. Обед?» Сразу ты не ответил, а вскоре мой поезд нырнул в тоннель. У меня было время, чтобы пешком дойти до штаб-квартиры Фонда на Стрэнде, поэтому я не стала делать пересадку на Северную линию и вышла на Лестер-сквер, не сомневаясь, что вот-вот получу от тебя ответ. Но телефон молчал. Я то и дело его проверяла. Ничего. Шагая по улице, я внушала себе, что меня это не задевает. Ты занятой человек. Прекрасно. Я тоже. Правда, я до сих пор в точности не знаю, чем ты так сильно занят, но что с того? Ты тоже ничего не знаешь о том, что я делаю. Тем не менее эти мысли не давали мне покоя. Почему ты так уклончив во всем, что касается твоей работы? Госслужащий? Ты не похож ни на одного госслужащего, каких я встречала, а повидала я их немало.

Когда началось заседание, я положила телефон на стол перед собой, переведя его в режим вибрации, и время от времени бросала взгляд на экран. Ничего. Докладчица, молодая женщина из Министерства здравоохранения, стоя наблюдала, как мы заходим в зал и рассаживаемся. Решив, что пора, она кашлянула, посмотрела на нас, постучала ручкой о стакан с водой и радостно объявила: «Очень хорошо, начинаем».

Стоя у доски, она рассказывала нам о предстоящих изменениях в финансовой политике министерства в связи с принятием нового закона, обсуждение которого шло в парламенте. После этого нам предложили задавать вопросы. Я подозревала, что в их числе будут и враждебные, потому что ученые любят подобные изменения точно так же, как представители всех прочих разновидностей рода человеческого. В зале нас собралось человек тридцать пять — научные сотрудники исследовательских институтов и университетов, чьи интересы затрагивало новое законодательство. Примерно половину присутствующих я знала, но в то утро предпочла сидеть в одиночестве. Вести светскую беседу не было настроения.

Во время короткого перерыва я послала тебе еще одно сообщение: «Привет, занятой человек, в любом случае объявись. Позже у меня самой дела». После презентации я не планировала ничего особенного, но ты об этом не знал. Я уже была на взводе. Может, зря предложила тебе встретиться за обедом. Может, следовало написать: «Хочу наскоро перепихнуться»? На это ты бы отреагировал. После перерыва докладчица отвечала на вопросы аудитории, но твое молчание настолько выбило меня из колеи, что я не могла заставить себя сосредоточиться на происходящем. Меня охватило чувство неуверенности, и, чтобы избавиться от него, я стала рассматривать докладчицу — эффектную молодую женщину. В качестве эксперимента попробовала представить себе, какой ее увидел бы ты. До того, что между нами произошло, я просто отметила бы, что она симпатичная, и забыла об этом. Когда у тебя есть взрослая дочь, особенно такая хорошенькая, как у меня, ты свободна от предубеждения против молодых красивых женщин. В конце концов, ты же знаешь, каково им. Как они чувствительны и ранимы, как вечно сомневаются в своей привлекательности. Тебе хочется их опекать, даже если они приходят в ужас при мысли, что нуждаются в опеке. Но в то утро я смотрела на молодую женщину твоими глазами — глазами мужчины с неукротимым сексуальным аппетитом. (Расскажи мне, дорогой, трудно ли быть таким мужчиной? Мир полон хорошеньких молодых женщин — куда ни повернись, везде картинки с призывно улыбающимися красотками. Не жизнь, а непрерывная пытка.) Я смотрела на нее, как мог бы смотреть ты и как, наверное, смотрели некоторые из присутствующих мужчин. Она была одета, как обычно одеваются молодые энергичные сотрудницы государственных учреждений (это такая особая новая порода): черные брюки, облегающий пиджак, блузка пастельных тонов с глубоким вырезом — экипировка женщины, которая уже добилась всего, чего хотела, и думает, что успех будет сопутствовать ей всегда. Волосы цвета темного меда, модная стрижка. Поворачивая голову, она красиво ими встряхивала. Раскованная, уверенная в своем уме и добросовестности, она не побоялась выступать перед учеными, многие из которых были как минимум в два раза ее старше, давая тем самым понять, что в интеллектуальном отношении считает себя ровней нам. Такая не станет смущаться, рассказывая о своих достижениях, к чему, стыдно признаться, обычно склонны мои ровесницы; такая убеждена, и не без оснований, что ей никому ничего не нужно доказывать. Когда она закончила выступление и предложила задавать вопросы, половина меня была готова аплодировать, другая половина — плакать.

Я глядела на нее и воображала, будто я — это ты. Тебе глубоко плевать на все ее интеллектуальные потуги, ты смотришь на нее через призму сексуального влечения. (Мужчины действительно воспринимают женщин именно так? Мне правда интересно.) Я представляла, как яростно — еще яростнее, чем меня, — ты хочешь ее. Пожалуй, ты никогда не зазвал бы хорошенькую молодую женщину в неработающий туалет, не повел бы за руку в Подземную часовню, не затащил в тесную подсобку. Что она подумала бы о мужчине средних лет, попытайся он проделать нечто подобное? От этой мысли мне стало не по себе, но тут мой сосед поднял руку и сказал:

— Я не уверен, что согласен с последним пунктом. Полагаю, не все из присутствующих готовы принять решение без дополнительной информации. Думаю, мы должны проголосовать.

Докладчица, подняв брови, вопросительно смотрела на нас, приглашая поднимать руки. Мои коллеги начали переглядываться; я нахмурилась, изображая сомнение. Неимоверным усилием воли мне все-таки удалось на некоторое время выкинуть тебя из головы.

Я медленно шла пешком к станции «Лестер-сквер», сжимая в руке телефон. В последний раз я проверила его перед тем, как спуститься в метро. Я могла бы позвонить или послать еще одну эсэмэску, но вместо этого поехала домой. Надо тебя наказать. Ты пришлешь сообщение, когда я буду под землей, захочешь пойти со мной пообедать, но ответа не получишь. Наберешь мой номер, но попадешь на автоответчик. Будешь проклинать себя за то, что упустил такой случай. Возможно, станешь гадать, где я и с кем.

Вагон оказался не таким переполненным, как обычно, и я заняла свободное место. Напротив меня сидели три девочки-подростка — сплошные зубы, жевательная резинка, неряшливые конские хвосты, серьги-обручи в ушах. Они галдели и толкали друг друга. Я смотрела, какие они шумные и красивые, и вспоминала, какими в их возрасте были моя дочь и ее друзья — полными темперамента, света и взаимной преданности. Я думала о сегодняшней молодой чиновнице и о том, что да, мир действительно населен юными женщинами, и мужчины вроде тебя, сознавая, что вам никогда их не заполучить, по всей вероятности, тихо сходят с ума.

Я напомнила себе, что ты назвал меня красивой. В неработающем туалете ты велел мне посмотреть в зеркало; я улыбалась тому, какие мы растрепанные и как сексуально и в то же время смешно выглядим: полураздетые, слившиеся воедино… Потом я попыталась смущенно отвернуться, но ты не позволил и, мягко повернув мою голову назад, прошептал: «Разве это не прекрасно? Ты прекрасна…»

Сидя в подземке, я мысленно повторяла эти твои слова, чтобы не впасть в отчаяние. Я старалась оставаться спокойной и думать о своих преимуществах — у меня по-прежнему густые волосы и нет морщин на шее. Прекрасна? Мне пятьдесят два года. Дура, тут же подумала я. В его глазах у тебя два положительных качества: доступность и готовность.

От станции метро до дома я не шла, а плелась: от тебя по-прежнему не было ни звука. Слава богу, дома никого. Избегая смотреть в зеркало, я повесила пальто и швырнула в угол ботинки. Дура. У тебя толстый мягкий живот и дряблая грудь — фигура мармеладного пупса. Неужели ты думаешь, что мужчина в здравом уме, независимо от возраста, может на тебя клюнуть? Не будь идиоткой. Он кое-что увидел в твоих глазах, вот и все: только не красоту, а молчаливое согласие.

Переместившись на кухню, я прошлась по буфету и холодильнику: рисовое печенье, остатки хумуса с истекшим сроком годности, немного винограду и йогурт. Я ела стоя, прислонившись к гранитной столешнице. Телефон положила на кухонный стол, чтобы перестать проверять его каждые пятнадцать секунд. В конце концов я открыла шкаф, который мы называем кладовкой, и нашла пыльную банку теплого пива. Вылила пиво в высокий стакан, бросила пару кубиков льда — жидкость вспенилась, как при лабораторном эксперименте. Все лучше, чем средь бела дня открывать бутылку вина, решила я. Под аккомпанемент звенящих в стакане ледяных кубиков я, так и не переодевшись в домашнее, перебралась в гостиную и рухнула на диван. Попрыгала по телевизионным каналам с одной дурацкой дневной программы на другую, чего никогда не делаю.

Наконец поднялась наверх и начала писать тебе новое письмо, но не продвинулась дальше второй строчки.

Ты позвонил на следующий день, и я была с тобой холодна. Ты не стал объяснять свое вчерашнее молчание, а я твердо решила не спрашивать. По твоему веселому и беззаботному тону я заключила, что для тебя вчера уже в прошлом: ты был занят и не видишь необходимости извиняться. А что насчет сегодня, поинтересовался ты. Я призналась, что собираюсь в город, и ты сказал, отлично, давай встретимся часа в три и выпьем кофе в кондитерской на углу Пикадилли, сразу за гастрономом «Фортнум». Если я буду хорошо себя вести, добавил ты, то, так и быть, позволишь мне угостить тебя пирожным.

Ты опоздал. Вошел с рассеянным видом, явно продолжая что-то прокручивать в голове, потом вздохнул, улыбнулся и, усаживаясь, сказал: «Еще минута, и я твой». После этого вытащил три телефона, проверил по очереди каждый и начал рассовывать по карманам. Никогда не встречала человека, у которого было бы столько же гаджетов. Так чем же ты все-таки занимаешься, подумала я, и почему так скрытен?

Ты вдруг поднял на меня глаза. Эта твоя манера меня и восхищала, и пугала. Мне казалось, что ты чем-то занят и я могу исподтишка наблюдать за тобой, но ты неожиданно прерывал свое занятие и ловил на себе мой взгляд, застигая меня врасплох и разворачивая ситуацию в противоположную сторону. Уже не я следила за тобой, а ты за мной, следящей за тобой: это совсем другое дело.

— Я просто подумала, — сказала я, прежде чем ты успел что-нибудь спросить, — что еще не встречала человека с таким количеством гаджетов. Зачем тебе столько? И чем ты все-таки занимаешься?

— Знаешь, странно, что ты спросила меня об этом именно сейчас.

— Почему?

— Потому что, — ответил ты, — у меня для тебя кое-что есть.

Ты поднял палец, как бы говоря: «Минутку!» — и наклонился к своему портфелю. Надавил на замки большими пальцами. Несмотря на твердое решение оставаться холодной, я почувствовала дрожь возбуждения: где еще недавно были эти пальцы и чего они касались? Ты распахнул портфель, что-то достал из него и быстро, пока я не увидела, что там внутри, снова закрыл.

В следующую секунду ты положил на стол между нами дешевый мобильный телефон и подтолкнул его ко мне.

— Я взял ту же марку, что у тебя, так что тебе не понадобится новый зарядник.

Я в недоумении смотрела на телефон.

— Это тебе, — пояснил ты. — Подарок. Я понимаю, это не жемчужные серьги и не диск с романтическими хитами восьмидесятых, но я его тебе дарю.

Я взяла телефон и тупо спросила:

— Зачем?

— Насколько мне известно, обычно его используют для звонков или текстовых сообщений, но при желании ты можешь им жонглировать, или подложить под короткую ножку стола, или…

— Хорошо-хорошо, тоже мне, умник, — сказала я, страшно довольная, что мы уже достигли стадии, когда друг друга поддразнивают.

— А если серьезно, — проговорил ты, глядя на меня, — ты можешь держать его в безопасном месте?

Я удивленно подняла брови.

— Похоже, ты сегодня медленно соображаешь, — заметил ты. — Смотри, это телефон с предоплаченной сим-картой. Он работает, как любой другой, за исключением того, что предназначен для единственной цели.

Я крутила телефон в пальцах, словно ждала, что он вдруг превратится в пистолет.

— Он для того, чтобы звонить мне, — тихо сказал ты, подавшись вперед, и оглянулся по сторонам. У меня уже не осталось сомнений, что ты говоришь серьезно. — В списке контактов есть номер. Всего один. Это мой. Я купил себе такой же телефон. С сегодняшнего дня ты будешь звонить мне только по этому номеру, договорились?

Я посмотрела на тебя и мягко сказала:

— Договорились.

— На счету есть деньги, но немного, поэтому рано или поздно тебе придется его пополнять. Делай это обязательно в городе, не возле дома или работы. И никогда не вноси деньги на счет дважды в одном и том же месте.

Я хотела отшутиться, но по выражению твоего лица поняла, что лучше этого не делать. Ты всячески давал мне понять, что тебе не до шуток. Обвинение эти телефоны так и не обнаружило. В тот день, когда все произошло, ты забрал мой в машине и избавился от обоих. Я так никогда и не узнала, куда ты их дел: спустил в канализацию, выбросил в мусорный бак или закопал. Может, эти телефоны до сих пор лежат рядышком под землей в каком-нибудь саду или парке.

Во всяком случае, если бы мне пришлось решать эту задачу, я поступила бы именно так.

— Какой у тебя электронный адрес? — спросила я.

Вопрос мог показаться странным, учитывая, что ты только что дал мне предоплаченный телефон, но я вспомнила о письмах, которые писала тебе, и подумала, что все сейчас общаются по электронной почте; почему бы и нам не делать так же? В крайнем случае, уж рабочая-то почта у тебя должна быть. Ты покачал головой.

— Интернет помнит все.

— Да кому мы нужны? — спросила я с некоторой долей скепсиса.

Я наслаждалась игрой в таинственность, но в глубине души хмыкала: не слишком ли мы много о себе понимаем? Конечно, конспирация льстит, поднимая самооценку, и добавляет в наши отношения азарта, но вряд ли по-настоящему необходима.

Ты откинулся на спинку стула, посмотрел по сторонам и снова наклонился ко мне. Некоторое время внимательно меня изучал, потом спросил:

— Твой муж склонен к подозрениям?

Я тут же представила себе мужа. В прошлое воскресенье поздно вечером я заглянула к нему в кабинет. Он сидел за письменным столом. На дальнем конце стола стояла тарелка салата, которую я принесла два часа назад. Я пришла забрать тарелку. Муж взмахнул рукой: дескать, забирай, и поднял вверх большой палец: очень вкусно! Он уже забыл, что не притронулся к еде. Мой муж? Склонен к подозрениям? Когда он работает над статьей, то не заметит, если я приведу в дом команду регбистов для группового секса.

— Ни в малейшей степени, — ответила я.

— А если он найдет у тебя в сумке этот телефон? Что ты ему скажешь?

Я фыркнула:

— Да он никогда не полезет ко мне в сумку! Никогда в жизни!

— И все-таки — что ты ему скажешь? — настаивал ты.

— Видишь ли, — с улыбкой начала я, — у нас в семье, слава богу, не такие отношения. Мы не роемся в вещах друг у друга. Мы не проверяем счета друг друга. Мы никогда этого не делали. Даже когда… словом, в любых обстоятельствах. Просто я никогда не стану этого делать, и он тоже. Это… это… — Я искала подходящее слово. — Это недостойно. Если бы он вдруг обнаружил у меня в сумке незнакомый телефон, то вопросы задавала бы я. И первым был бы такой: «Какого черта ты полез ко мне в сумку?»

— Послушай, — произнес ты с легким вздохом нетерпения. — Речь не о том, насколько вероятно, что телефон обнаружат. Вопрос в том, что ты скажешь, если он будет обнаружен. Твоя легенда должна слететь с языка немедленно. Если ты начнешь выдумывать на ходу, то возникнет пауза, пусть короткая, и твой голос будет звучать неуверенно. По этой паузе и неуверенности твой муж поймет, что ты лжешь.

— Ты просто не знаешь моего мужа.

Ты устало посмотрел на меня, как учитель математики смотрит на умного, но упрямого ученика, упорно не желающего вникнуть в суть доказательства теоремы.

— Ну, хорошо, хорошо, — сдалась я. — Я скажу, что кто-то из коллег оставил этот телефон у меня на столе и я уже давно таскаю его в сумке и все время забываю отдать.

— Неплохо, — одобрил ты. — Это объясняет, почему аппарат уже какое-то время находится у тебя в сумке. Возможно даже, несколько месяцев. Держи его в отдельном закрытом кармашке. Твой коллега решил, что потерял телефон, и аннулировал номер, поэтому не обращался к тебе с просьбой его вернуть. А ты продолжаешь носить его в сумке и думать о нем забыла. В этом случае, даже если муж регулярно проверяет твою сумку и повторно найдет телефон, ты прикрыта.

Я не могла не улыбнуться идиотизму предположения, что муж сунет нос в мою сумку, да еще больше одного раза, но меня бесконечно согрела мысль о нескольких месяцах. Он сказал: несколько месяцев. Он считает, что это будет продолжаться еще много месяцев. Тут весьма кстати зазвонил мой телефон, мой обычный телефон. Дожидаясь тебя, я проверяла электронную почту, а телефон все еще лежал на столе перед нами. Засветился экран, и поверх фотографии моих детей, снятой на выпускном дочери, появились слова «Номер не определен».

Не отвечая на звонок, я отпила кофе. Ты посмотрел на меня с натянутой улыбкой и поинтересовался:

— Почему ты не отвечаешь?

Я пожала плечами:

— Номер не определен; это или по работе, или спам.

Телефон умолк. Я бросила взгляд на экран. Пропущенный вызов с неизвестного номера. Через секунду или две экран погас. Ты снова откинулся на спинку и испытующе поглядел на меня.

— Разве тебе не интересно, кто это был?

Я усмехнулась:

— Нет, я же говорю с тобой. Если это что-то важное, мне оставят сообщение.

Ты взял мой телефон и проверил:

— Пока никаких сообщений.

— Ну, может, еще появится. Если нет, значит, это не так важно. У меня часто бывают такие звонки. А у тебя разве нет?

— Какие?

— С неопределенного номера.

Это правда. В последние пару месяцев такие звонки почему-то участились. Если я брала трубку, на другом конце царила тишина, как при сорвавшемся соединении. Я решила, что мой номер каким-то образом попал в список рассылки спама, как это время от времени случается с электронной почтой.

Ты слегка нахмурился.

— Как часто ты их получаешь?

Я снова пожала плечами.

— Раза два-три в неделю. Иногда сообщение с работы приходит тут же, иногда — на следующий день. Иногда ничего не приходит. Пару дней звонили пять или шесть раз подряд, потом две недели вообще не звонили. А в чем дело? Разве это так уж необычно?

Ты слушал меня внимательно и напряженно, на мой взгляд, даже чересчур напряженно, потому что сама я не придавала этим звонкам особого значения. Как и ко всем, ко мне то и дело приходят письма от страховых компаний с предложением помощи в получении компенсации за несчастный случай, которого со мной не происходило; мне без конца звонят люди, горящие желанием проапгрейдить мой новый компьютер, а электронный ящик лопается от посланий генералов армии США, мечтающих перевести на мой счет сотни тысяч долларов, и от медицинских центров, готовых увеличить мой пенис. Мне под дверь просовывают каталоги модной одежды и каждый день приносят по три рекламных листка из пиццерий. Сколько пиццерий может быть в Западном Лондоне? Нас всех преследуют, осаждают, засыпают спамом, обстреливают градом сообщений и предложений. Один неопознанный вызов не представлялся мне достойным поводом для волнения.

Но ты слушал меня с крайне серьезным видом.

— Когда был первый звонок? — спросил ты.

— Первый, после которого не было сообщения? Ты хочешь знать, когда я заподозрила, что это спам? — Я в очередной раз пожала плечами. — Ну, наверное, после Рождества… или Нового года… Послушай, это не…

— Значит, это не мог быть я, — с кривой улыбкой сказал ты. — Значит, другой тайный любовник, мой предшественник.

О-о, вот оно что, подумала я, сразу поняв, в чем дело. Я тепло улыбнулась тебе и покачала головой. Ты не улыбнулся в ответ, но я была счастлива, потому что счет стал два-ноль в мою пользу. Я ощутила тот же прилив неожиданной радости, как тот, что затопил меня, когда ты упомянул месяцы. Ты ревнуешь. Люблю мужчин, подумала я. Я не биологический детерминист — но мужчин люблю. Ты смотрел на меня слегка нахмурившись, и при виде твоей нескрываемой досады я почувствовала, что моя вчерашняя неуверенность испаряется. Неужели, чтобы твой интерес ко мне не угас, я должна принять твою игру? Вообще-то это не мой стиль. Но, строго говоря, вся эта история была не в моем стиле.

Я взяла в руку подаренный телефон. Он был гораздо легче моего. Без труда поместится в кармашке сумки.

Следующие шесть недель прошли как в тумане. Ты и я. Мы встречались для секса. Встречались выпить кофе. Мы никогда не встречались за обедом — днем ты был слишком занят — и тем более за ужином — о свиданиях по вечерам не могло идти и речи. Я понятия не имела, что ты любишь из еды. Может, ты вообще не ел? Я не знала, какие фильмы ты смотришь, какие книги читаешь, играешь ли когда-нибудь на музыкальном инструменте. Мы занимались сексом, пили кофе и разговаривали. Мы практически не говорили о своей семейной жизни; никогда не называли по именам моего мужа и твою жену. Иногда мы рассуждали о человеческих отношениях в целом, вспоминали своих прошлых любовников и любовниц, но главной темой наших бесед оставались мы сами: то, чем мы занимаемся, что чувствуем и что думаем друг о друге.

В промежутках между свиданиями я с ума сходила от желания и писала тебе на компьютере письмо за письмом. Хорошо, что ты запретил нам общаться по электронной почте, потому что, не успев закончить очередное письмо, я уже сгорала от стыда: мое первоначальное намерение хранить здравомыслие и трезвость ума позорно провалилось.

Как-то раз мы договорились встретиться у входа в Дом с решетками. С некоторых пор вид этого здания внушал мне симпатию. Рабочий день давно закончился, но ты по неизвестным причинам опаздывал. Появился через полчаса и, как всегда, не извинился. Я не знала, что вынудило тебя задержаться, но сразу поняла, что мыслями ты все еще где-то там — ты молчал и улыбался своей полуулыбкой. Хорошо, решила я. Тогда и я не буду разговаривать. Мне тоже есть о чем подумать.

Спустившись по лестнице, мы повернули направо, в сторону станции метро «Вестминстер». Рядом с ней была маленькая кофейня со столиком и двумя стульями в эркере. Вечерело, и на улице заметно похолодало; туристы, одетые чересчур легкомысленно, сбивались на тротуаре в кучки. Нам приходилось лавировать между ними. Серебряный куб подземки глотал и выплевывал все новые порции мужчин и женщин в деловых костюмах. Мы уже почти дошли до входа в метро, когда ты взял меня за руку и развернул в обратную сторону. «Давай пройдемся по набережной», — сказал ты. Это были первые слова, которые я услышала от тебя в тот день. Мы свернули за угол и снова миновали Дом с решетками. Напротив нас, на том берегу реки, через равные промежутки времени вспыхивал яркими синими огнями «Лондонский глаз» — знаменитое колесо обозрения, медленно описывающее в темном синевато-сером небе свой волшебный круг. Все так же молча мы неторопливо шагали мимо пустых туристических автобусов. Дальше толпы туристов поредели, и путь расчистился. Мы прошли мимо заднего фасада приземистого здания из красного кирпича, где располагалось местное отделение полиции. Сохранившийся здесь старинный фонарный столб всегда вызывал у меня улыбку, навевая воспоминания о «Диксоне из Док-Грин» и «Патрульных». В те годы детективные сериалы не окупались: никому не хотелось мучиться с настройкой пузатого телевизора в корпусе красного дерева ради того, чтобы любоваться черно-белыми физиономиями бандитов. Сейчас телевизоры плоские, цвета на экране невероятно яркие, а изображение безжалостно четкое — видны даже поры на носу у загримированных дикторов новостей. Зато в жизни неопределенности стало куда больше. И сегодня преступления приносят телевизионным компаниям немалый доход. Во всяком случае, в ту минуту, шагая рядом с мужчиной, которого в моей жизни в принципе не должно было существовать, я склонялась к мысли, что преступление и правда выгодное дело.

Оставив позади задний подъезд отеля «Савой», из туристического района мы попали в квартал правительственных зданий. Через несколько минут все так же молча дошли до Садов на Набережной Виктории — тонкой полоски парка, протянувшейся между дорогой и рекой, с единственной извилистой аллеей, уставленной скамейками. Складывалось впечатление, что в сгустившейся темноте эта аллея в полном нашем распоряжении. Сквозь кустарник, несмотря на весну еще голый, виднелись летящие вдоль набережной черные такси, грузовики и легковушки, а за ними — река, которая, казалось, тщетно пытается за ними угнаться. Обогнув справа прямоугольный декоративный пруд, мы обнаружили знак: «ОСТОРОЖНО! Пруд глубокий». Поздновато предупреждают, подумала я.

Еще через несколько ярдов нам попалась статуя плачущей женщины, которую я уже замечала здесь раньше. В основании — обычный камень, на нем бронзовый бюст с надписью «Артур Салливан, 1842–1900». Такие памятники разбросаны по всему Лондону: забытые филантропы, композиторы и писатели, генералы, путешественники и просветители — представители породившей нас викторианской эпохи. Но этот отличался от остальных. К нему прислонилась отлитая из бронзы женская фигура. Она стояла, отвернувшись от прохожих, простирая одну руку вверх, а в другой пряча плачущее лицо. Прекрасное гибкое тело застыло в позе бесконечного отчаяния.

Я замедлила шаги. Ты тоже остановился. По-прежнему не говоря ни слова, мы рассматривали бронзовую фигуру — изящный изгиб талии, высокую грудь; она была изваяна, как сказали бы сейчас, топлес, но, разумеется, на классический манер — с бедер складками спускалось одеяние, распущенные волосы локонами разметались по спине.

Ее отчаяние — это отчаяние юности, подумала я. Она напоминает современную первокурсницу, которая, проснувшись в воскресенье, вспоминает, что вчера ее парень ушел с вечеринки с другой. Она уверена, что отныне стала постоянной обитательницей страны отчаяния, в которой умрет от тоски, как в пустыне умирают от жажды. Я не забыла, как болит в этом возрасте разбитое сердце. Интересно, а сегодня мое сердце еще способно разбиться? Мне пятьдесят два. Каждый, кто дожил до этих лет, знает, что все проходит. Природа наших чувств изменчива, а это означает, что разбитое сердце со временем оживает. Но что в таком случае мы называем счастьем?

Почему-то мы все стояли и стояли возле статуи. Обойдя постамент, ты нашел на нем надпись. Я приблизилась и, пока ты читал ее вслух, следила за строчками.

Рассекая эпитафию, по постаменту ползла сверху вниз длинная дорожка зеленой плесени.

— Оказывается, она сокрушается о смерти, — пробормотала я. — А я всегда думала, что о любви.

— Судя по стихам, это игра, в которой нельзя выиграть, — сказал ты. — Если жизнь — благо, то мы должны печалиться потому, что скоро придет смерть и все испортит. Если жизнь, напротив, никакое не благо, а нечто вроде сурового испытания, то радоваться и вовсе нечему.

Я посмотрела на тебя.

— А ты как считаешь?

Мне не хотелось, чтобы вопрос прозвучал слишком серьезно. Но мой шутливый тон тебя не обманул. Ты протянул руку и захватил пальцами тяжелую прядь моих волос.

— Я? — переспросил ты. — Я считаю, что жизнь — это благо.

Мы шагнули навстречу друг другу. Ты взял в руки мое лицо, и холодные щеки ощутили прикосновение теплых ладоней. Я закрыла глаза.

Вскоре мы покинули парк. Ярко светилась станция метро «Темпл», в кафе и цветочных лавках было не особенно людно: час пик миновал, на улице почти стемнело. Сразу за входом в подземку мы свернули влево, на узкую улочку под названием «Темпл-плейс», уходящую в сторону от реки. Постепенно сужаясь, Темпл-плейс превращается в Милфорд-лейн. Она и привела нас к крошечному скверику с обозначенным кирпичными столбиками входом, за которым открывались сбегающие вниз каменные ступени.

— Отсюда можно выйти на Стрэнд? — спросила я. Раньше я никогда здесь не была.

— Можно, — ответил ты. — Чуть ниже Королевского суда.

Но на уме у тебя были не Королевский суд и не яркие огни Стрэнда. Ты повернулся ко мне. Одна рука легла на мой затылок, пропуская волосы между пальцами, вторая нащупала плечо. Ты прижался ко мне губами, одновременно притиснув меня к стене справа от входа. Я невольно вздохнула. Ты остановился и осмотрелся кругом уже знакомым мне внимательным цепким взглядом, который ты называл «оценкой риска». Справа от тебя — и, соответственно слева от меня — возвышалось здание, но ни одно из окон не смотрело на нас. С другой стороны висела камера видеонаблюдения, но она была направлена не на нас, а на другую дорожку. Ты поцеловал меня, коротко и уверенно, затем немного отодвинул голову назад, чтобы иметь возможность смотреть по сторонам, в то время как твоя рука скользнула мне под пальто, раздвигая бедра. «О-ох…» — вырвалось у меня, и на этот раз это был скорее стон, а не вздох, глубокий и сильный, исторгнувшийся откуда-то из самого нутра.

В этот момент мы услышали быстро приближающееся шарканье подошв по камню. Мы отпрянули друг от друга, и полы моего пальто вернулись на место. Я испуганно ахнула, мимо нас по ступенькам пробежал молодой человек в деловом костюме, нырнул в садик и исчез в направлении метро, даже не взглянув на нас. Ты смотрел в другую сторону. В сквере совсем стемнело, и лишь когда ты снова повернулся ко мне, я заметила у тебя в руке сигарету.

— Я не знала, что ты куришь! — Мой голос еще дрожал от сознания пережитой опасности.

— Я не курю. — Ты пожал плечами и убрал сигарету в карман. — Я всегда держу в левом кармане одну сигарету. Очень удобно, чтобы объяснить, что ты не бесцельно слоняешься, а вышел покурить. Всегда можно подойти к кому-нибудь и спросить огоньку. Газеты тоже подходят. Никто никогда не обращает внимания на человека, читающего «Ивнинг стандард». Никто не спрашивает, что он делает на улице. Просто читает газету.

Опять послышались шаги. Две девушки в коротких юбках и куртках спускались по лестнице, стуча каблуками и оживленно болтая. Одна из них на ходу окинула меня презрительным взглядом, как будто подумала обо мне что-то нехорошее — если обо мне вообще стоило думать.

Ты взял меня за руку.

— Пойдем. Я хотел тебе вставить, но тут слишком людно.

Мы вернулись к станции подземки. Ты остановился и сказал: «Ну что, давай?» — и я поняла, что ты собираешься проститься. Я спущусь в метро, а ты отправишься по своим делам. Я пришла в замешательство — с чего это ты вдруг так заторопился. Если бы нам удалось уединиться в скверике, ты не думал бы о срочных делах. Ты занимался бы мной.

— Да, конечно, — сказала я, — поеду. Пока, завтра созвонимся, — и быстро развернулась. Мне хотелось уйти первой. Я отошла не больше чем на два шага, когда ты догнал меня и взял за руку.

— Эй… — сказал ты.

Мы стояли лицом друг к другу. Я опустила взгляд на твои ботинки. В конце концов, в какие игры мы тут играем? Мы взрослые люди. Это смешно.

— Ты ведь уже бывал там раньше, правда? — тихо спросила я и только тогда сама поняла, что меня беспокоило. Я думала, мы просто гуляем по набережной королевы Виктории, но ты точно знал, куда мы направляемся. У тебя был план. Может даже, ты специально опоздал: чем темнее будет, тем больше у нас шансов воспользоваться уединением в аллее.

Ты вздохнул. Этот вздох заставил меня почувствовать себя ребенком.

— Послушай… — начал ты.

Я ждала, не собираясь тебе помогать. Мне надоело делать вид, что я отношусь к нашей связи так же легко, как ты.

— Ты меня уже знаешь, — снова вздохнул ты и прошелся рукой по волосам. На лице мелькнуло выражение мольбы. Вокруг сновали люди — обычные люди, которые торопились домой. Они пробегали мимо, не обращая на нас внимания.

— Значит, ты специально выбираешь такие места? — спросила я нарочито небрежным тоном — не хотела, чтобы ты испугался и начал лгать.

— Ну да, — сказал ты. — Специально. Я всегда…

— То есть это у тебя вроде пунктика?

— Что-то в этом роде. Просто меня это заводит. Автомобильные стоянки, туалеты, улицы, ну, не знаю. Мне кажется… — Ты беспомощно взмахнул руками.

В моей голове пронеслось множество вопросов, в том числе такой: знает ли об этом твоя жена? А ей ты предлагал что-нибудь подобное? И еще один: так сколько женщин было у тебя до меня?

Ты по-мальчишески передернул плечами, посмотрел на меня и состроил гримасу.

— Мне кажется, ну, не знаю, наверное, это какое-то извращение, плюс фактор риска… Понимаешь, я думаю, это своего рода зависимость. Многие люди занимаются чем-то похожим. Всем иногда хочется острых ощущений, правда же? Взять хоть моих коллег… Разница только в том, какую форму принимает стремление к риску. Один, например, по выходным летает на параплане. Каждый раз по приземлении ломает ключицу. А у него четверо детей. Я, по крайней мере, не прыгаю со скал.

Нет, подумала я с горечью, ты просто уговариваешь других прыгнуть.

В сгустившейся темноте вечера мы стояли у входа на станцию «Темпл». Было гораздо холоднее, чем обычно в это время года. Мне пришло в голову, что меня вовсе не возбуждает перспектива быть захваченной врасплох. Скорее наоборот. Меня возбуждает мысль о гостиничном номере, накрахмаленных белых простынях, мягких диванах, приглушенном свете, зеркалах, в которые мы можем смотреться, об анонимности и уединенности, о том, чтобы укрыться где-нибудь, где никто не может меня найти… Но вслух я сказала:

— Ладно, поговорим об этом в другой раз.

— Нет, давай поговорим об этом сейчас, — возразил ты, и я про себя усмехнулась: нет лучшего способа удержать тебя рядом, чем намекнуть, что я что-то скрываю.

Я вспомнила, как Сюзанна однажды сказала мне: «Есть определенный тип мужчин. Их очарование заключается в их предсказуемости». Я процитировала бы тебе это замечание, но подозревала, что ты оскорбишься.

— Давай, — наклонился ты ко мне.

Я слегка покачала головой, но улыбнулась.

Ты нежно, но ощутимо ткнул меня пальцем в лоб:

— Что творится у тебя в голове? Вот прямо сейчас что там творится?

Я огляделась по сторонам и сказала:

— Мы тут довольно близко…

Я имела в виду, что мы довольно близко от твоей работы и есть шанс, что мимо пройдет кто-то из твоих знакомых. На самом деле я просто пыталась увильнуть от ответа: когда мы целовались в парке на набережной, близость твоей работы меня не волновала.

Ты скрестил руки и сердито уставился на меня, играя роль злого следователя:

— Лучше честно признайся, что у тебя на уме, не то мы еще долго здесь простоим.

— Ну хорошо… Скажи тогда… Что для тебя значит рискованный секс? — спросила я, понимая, как беспомощно звучит вопрос.

Надо отдать тебе справедливость: ты выслушал его не моргнув глазом.

— Да ничего не значит. — Ты пожал плечами. — Просто мне это нравится. Кому-то нравится секс по утрам, кому-то — в ванной, кто-то любит наряжаться… Некоторые любят, ну, я не знаю, анальный секс. Это ничего не значит.

Мимо нас, цокая высокими каблуками, пронеслась компания девушек, едва не сбив меня с ног. Пришлось тебе взять меня за локоть и увлечь в сторону. На нас по-прежнему никто не обращал внимания. Мы были просто парой, мужчиной и женщиной, которые о чем-то разговаривали, прежде чем разойтись.

Я в каком-то смысле оказалась в тупике. Мне хотелось знать, водил ли ты в тот узкий переулок другую женщину, и я подозревала, что, спроси тебя об этом, ты ответил бы положительно; мало того, в прошлый раз приключение наверняка увенчалось успехом, потому что происходило в более позднее время. Но спросить об этом я не могла, чтобы не выдать свою слабость. Так или иначе, я подозревала, что ты вот-вот и сам догадаешься, как неуверенно я себя чувствую, и эта мысль казалась мне невыносимо унизительной. Я решила отвлечь твое внимание и сказала:

— А хочешь знать, о чем я мечтаю?

— Конечно.

— Чтобы меня похитили пришельцы.

Ты вытаращил глаза.

Я улыбнулась и кивнула.

— Да! Я представляю себе, будто меня похитили инопланетяне я лежу на круглом белом ложе, разумеется, обнаженная, а вокруг стоят пришельцы и смотрят на меня, на мое голое тело — маленькие человечки с вытянутыми головами.

— Ты все выдумываешь.

Я засмеялась:

— Ну конечно, это же мои фантазии.

— Нет, я имею в виду, выдумываешь сейчас, на ходу. Ты меня дразнишь.

Я покачала головой.

— Нет, честное слово, нет. Именно эту картину я часто вижу во время, ну, сам знаешь чего. Я на круглой белой кровати, и мне тепло.

— С вытянутыми головами?

— Я понимаю, очень банально, да?

Ты озадаченно поскреб затылок.

— Не знаю, почему-то мне казалось, что у одного из ведущих ученых страны должны быть более изощренные сексуальные фантазии.

— Изощренные — вроде темных аллей в час пик? Последовала короткая пауза.

— Один-ноль в твою пользу.

Мы уже улыбались друг другу, напряжение спало. Я доказала тебе, что в такого рода поддразнивании мы равны. Мне удалось избежать унижения. Гордость — ужасная штука. Она заставила меня отвернуться от тебя в тот момент, когда мне больше всего хотелось пройтись с тобой, держась за руки, вдоль реки, дойти до Саут-Бэнк и посидеть там в баре Королевского фестивального зала, послушать, если получится, джаз, потом поужинать в каком-нибудь ресторанчике, где мы могли бы соприкасаться коленями под столом. Гордость заставила меня уйти, даже не спросив, согласен ли ты на такой сценарий. Мне так безумно хотелось всего этого, что нестерпимо было думать, что ты можешь мне отказать. Муж пошел на концерт. Ничто не мешало мне уйти из дома на весь вечер. Может, и тебе тоже? А что, если ты привел меня к метро только потому, что считал, что мне пора домой? Что, если мы упускаем редкую возможность провести вместе целый вечер просто потому, что ни один из нас не решается предложить это первым?

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, поворачиваясь.

Даже не попытавшись обнять меня на прощание — невинно, как добрую знакомую, ты помахал рукой и отпустил. В вестибюле метро я задержалась под тем предлогом, что мне надо обновить транспортную карту, а на самом деле надеясь, что ты последуешь за мной, но, конечно, ты не появился. Мне едва хватило сил, чтобы не побежать за тобой. Впрочем, я даже не знала, в какую сторону и куда ты направился: домой, в офис, на заранее назначенную позднюю встречу, на вечеринку с друзьями или… или на свидание с другой женщиной. Почему бы и нет, ведь совсем стемнело и аллеи опустели. Я ничего не знала и не имела права задавать вопросы.

Когда я проходила через турникет, загудел телефон, который ты мне дал. Ты прислал сообщение: «Когда вернешься домой, пришли фото, что ты делаешь, когда думаешь о человечках с вытянутыми головами. Пожалуйста!»

Я против воли улыбнулась, потому что поняла, что нужно принимать все как есть и не забывать, что жизнь — это благо. Пусть полное путаницы, огорчений, разочарований, но все равно — благо.

Вечером мы легли спать, но примерно через час я проснулась. Муж лежал, повернувшись ко мне спиной, и тихонько похрапывал. Я смотрела на его тень на стене в зеленом отсвете висящих на потолке электронных часов. Мы оба любим, чтобы в спальне горел слабый свет, — наследие тех лет, когда мы оставляли ночник включенным, а дверь полуоткрытой: вдруг кто-то из детей ночью проснется. Одеяло сползло вниз, открыв его широкую рябую спину. Вид поредевших волос на затылке мужа вызывал желание его защитить. Я улыбнулась, подумав о том, как трудно его разбудить, особенно в первый час сна. Мой муж погружается в сон легко и быстро, как аквалангист ныряет в море.

Я трахаюсь с агентом спецслужб.

Это объясняет все: легкость, с какой ты попадаешь во все уголки Вестминстерского дворца; свободу распоряжаться своим временем, пока тебя не вызовут по неотложному делу; твое молчание. Это объясняет твою адреналиновую зависимость и твое нетерпение. Когда ты меня хочешь, то осыпаешь градом звонков и сообщений, чтобы получить свое сию минуту, сейчас, а в остальное время кажешься почти равнодушным. Это объясняет твою скрытность и таинственность, явно неадекватную в условиях обычного адюльтера, — все эти трюки с предоплаченными телефонами, запрет на электронную почту, мелодраматический антураж наших отношений. Возможно, так ведет себя в личной жизни человек, который тесно связан с делами национальной безопасности.

Теперь я понимала, почему ты хочешь так много знать обо мне, но так мало рассказываешь о себе; почему ты так категорически, самонадеянно, уверен, что можешь убедить меня сделать все что угодно, разумеется, самым приятным для меня образом; почему ты так много знаешь о камерах видеонаблюдения и уличной маскировке. От всех этих мыслей меня охватила нервная дрожь — то ли восторг, то ли страх, но скорее причудливое сочетание того и другого. Если ты агент, то что произойдет, если ты подумаешь, что я от тебя прячусь? Можешь ли ты отследить местонахождение телефона, который мне дал? Почему ты запретил письменные контакты между нами? Не хочешь подвергать меня риску? Что произойдет, если — мелькнула новая мысль, — что произойдет, если я захочу с тобой порвать?

Муж что-то сонно пробормотал, перевернулся лицом ко мне, пролепетал еще что-то и снова отвернулся. Я вспомнила, каким серьезным было твое лицо, когда ты отдавал мне предоплаченный телефон. А что, если я в тебе ошибаюсь? Существует ли вероятность, что ты способен стать мстительным или опасным, что под угрозой может оказаться мой муж или, не дай бог, дети? От этой мысли у меня участился пульс, я попыталась глубоко дышать, внушая себе: «Не будь идиоткой… Никакой опасности нет… Сейчас ночь, ночью многое кажется не таким, как есть. Это хорошо известный факт».

Подойди к этому рационально, продолжала я рассуждать. Это просто секс. Он сам собой прекратится, как только этот мужчина потеряет к тебе интерес, что почти наверняка произойдет, когда вы побываете во всех его излюбленных местечках. Такой уж он человек. Все продлится максимум месяца три. Твоя гордость будет уязвлена, сердце — слегка разбито, ты будешь считать, что сама это заслужила, какое-то время попереживаешь, но потом встряхнешься и вернешься к нормальной жизни. Вот и все.

Если ты из спецслужб, должно ли это как-то повлиять на мое чувство вины? Усилить его или, наоборот, смягчить? Но я быстро сообразила, что ни о какой вине нет и речи: я же не считала себя виноватой. На самом деле я — и гордиться тут нечем — чувствую, что имею право так поступать. Что жизнь мне задолжала. Задолжала тебя. Двадцать восемь лет я делала все, чего от меня ждали: пахала как вол, заботилась о семье, любила мужа, воспитывала детей. Я до сих пор плачу долг обществу. Каждую неделю сдаю газеты в макулатуру. Неужели все это ничего не значит? Ты рассуждаешь, как мужик, сказала я себе. Они говорят себе то же самое, соблазнив секретаршу. Никто никогда не узнает; никто не пострадает. Но я не соблазняла секретаршу. Я, сама того не сознавая, перебирала варианты и делала расчетливый выбор. Я изменяла мужу с мужчиной, у которого есть как причины, так и возможности позаботиться о том, чтобы нас никогда не разоблачили. Но я не добивалась любви молодой беззащитной женщины, которая зависит от меня. Не пользовалась преимуществами своего положения. И не поддерживала отношения, подразумевающие каждодневный обман человека, с которым живу, на протяжении двух лет. Что ж, я сделала свой выбор. Я трахаюсь с агентом. Он авантюрист. Он любит риск, охоту и новизну. Это звучит ужасно, но на самом деле это самый безопасный вариант.

Из сада донесся короткий резкий лай одной из окрестных лисиц, потом наступила тишина.

Любовь моя, мне трудно говорить о том, что произошло дальше. Я знаю, тебя это не удивляет. И ум, и сердце твердят мне, что я должна прервать свой рассказ и сделать паузу: я чувствую оцепенение, дрожь и напряжение, как человек, который панически боится пауков и медлит на пороге комнаты, где хоть раз их видел.

Есть воспоминания, к которым я не хочу возвращаться — точнее, одно такое воспоминание — но я постараюсь быть честной, какой бы болью они во мне ни отзывались. Если я сумею взглянуть им в лицо и рассказать, как все было, — я ведь когда-то рассказывала об автокатастрофе, в которую однажды попала, — то все будет хорошо. Да, именно так. Я буду рассказывать о том, что со мной случилось, как об автомобильной аварии. Помню, я ехала по средней полосе и смотрела в правое зеркало заднего вида, а сзади по полосе обгона ко мне стремительно приближалась, предвещая опасность, серебристая машина. Я испугалась, что при обгоне она отклонится на мою полосу и зацепит меня. Но пока я не спускала глаз с серебристой машины, ожидая от нее неприятностей, слева, со стороны низкоскоростной полосы, в меня врезался совершенно безобидный на вид семейный фургончик. Автомобильные аварии случаются каждый день, это известно всем и каждому, они происходят так часто, что мы принимаем их как должное. Но никто не верит, что когда-нибудь сам может попасть в аварию. Если вы водите машину много лет, у вас возникает иллюзия, что трагические происшествия — удел других, всяких неумех, вчера впервые севших за руль, если не полных дебилов. Но с вами ничего подобного не случится. Вы не в состоянии вообразить себя жертвой аварии.

Меня подбросило вверх. Я беспомощно трепыхалась в металлической ловушке и даже не успела осознать, что, когда мой перевернувшийся автомобиль наконец упадет на землю, скорее всего, и он, и я, и все вокруг будет охвачено пламенем.

В тот вечер, когда все случилось, я поняла, что ты в мрачном настроении, едва ты вошел в кафе. Свет в зале был приглушенным, но я угадала это по твоему лицу еще до того, как ты меня увидел. Твое настроение всегда до смешного очевидно, думала я, глядя, как ты подходишь к моему столику. Как обычно, ты опоздал. Дойдя до середины зала, осмотрелся по сторонам. Заметил меня, но даже не улыбнулся: был чем-то — или кем-то — раздражен. Явно не мной, но за последствия предстояло расплачиваться мне. Такое уже бывало. Я знала, что наше общение сведется к нападению с твоей стороны и шутливой обороне — с моей. В подобных ситуациях я всегда старалась не сдавать позиции. Иногда ты позволял себе лаконичные пренебрежительные замечания по адресу жены — единственные проявления твоей нелояльности. «Мне лучше не задерживаться, — говорил ты, — не то опять меня будут пилить». Я в таких случаях разрывалась пополам. С одной стороны, я понимала, что ты получаешь по заслугам. Ты мало распространялся о жене, но я не сомневалась, что она вполне здравомыслящая женщина. Несмотря на то что я никогда ее не видела, а по тебе сходила с ума, во мне просыпалась женская солидарность. С другой стороны, внутренний голос нашептывал мне: давай, обругай ее, это вас сплотит. Новичок в играх супружеской неверности, я все же инстинктом чуяла, что это недальновидная стратегия. Поощрение твоей нелояльности давало мне незначительное временное преимущество, но рано или поздно бумерангом ударило бы по мне самой. Учитывая наши отношения, претендовать на безупречность морального облика мне не приходилось, но я чувствовала, что по крайней мере не должна скатиться в твоих глазах до уровня… как бы это выразиться? Доступной женщины? Дешевки? Интересно, к какой категории ты, милый, мысленно меня причисляешь? Или ты приверженец общепринятых норм? Считаешь, что женщины делятся на жен и любовниц? Но имей в виду: тут легко запутаться. Дело в том, что невозможно представить себе женщину, более верную традиции, чем я. Я в первую очередь — жена. Если бы мы познакомились молодыми и поженились, то сейчас я сидела бы дома, ждала тебя и, явись ты на два часа позже, чем обещал, не сомневаюсь, тоже стала бы тебя пилить.

Мы встретились в кафе за церковью Святого Иакова в одном из тех заведений, что притворяются клубами. Ты опустился в кресло напротив меня, вытащил из кармана просторного шерстяного пальто телефон, проверил его и снова убрал. Взглянув на меня, улыбнулся, но я видела, что ты все еще не со мной. Значит, сегодня это связано с работой, а не с женой, подумала я. Ты ушел с работы, чтобы встретиться со мной, оставив нерешенными какие-то важные вопросы.

После нашего свидания я собиралась на университетскую вечеринку. Декан факультета естественных наук выходил на пенсию и устраивал по этому поводу грандиозное мероприятие. Приглашения удостоились все сотрудники: и штатные, и приглашенные вроде меня, и представители научного мира, от частных институтов до фондов. Жена декана занималась торговлей французскими винами, поэтому градус ожиданий университетской публики от предстоящего события зашкаливал. Я уже давно не ходила ни на какие вечеринки и находилась в состоянии радостного предвкушения. Свидание я назначила тебе сама, надеясь поразить своим блеском — до сих пор ты ни разу не видел меня в вечернем наряде, только в повседневной одежде. Я предупредила тебя, что буду в парадной амуниции, но пока что ты, судя по всему, не обратил на мою волшебную красу никакого внимания.

— Заказать тебе кофе? — поинтересовалась я, стараясь быть заботливой, хотя голос мой звучал скорее покровительственно.

Мой тон нисколько тебя не задел, а если и задел, то ты был слишком погружен в свои мысли, чтобы на него реагировать.

— Американо с молоком, — бросил ты без «пожалуйста» и «спасибо», достал еще один телефон и начал проверять почту. В такие минуты не сразу сообразишь, как себя вести. Нормальная реакция на такое — досада и недовольство, но из всех ролей, какие я могла бы играть твоей жизни, роль раздражительной любовницы привлекала меня меньше всего, поэтому я молча встала и направилась к стойке. Сделав заказ, я посмотрела на тебя — ты набирал текст на телефоне. Я заплатила за кофе и снова взглянула на тебя. Ты как раз убирал телефон во внутренний карман. Поискал меня глазами, понял, что я за тобой наблюдаю, и вот оно, наконец-то расплылся в улыбке. Значит, на следующие несколько минут — или сколько там у нас есть — ты мой. Я взяла чашку кофе, которую бармен поставил передо мной, и, лавируя между столиками, пошла к тебе. Я чувствовала на себе твой взгляд. Наконец-то все твое внимание принадлежит мне. Поигрывая бедрами, и протискивалась между тесно стоящими столиками и стульями. Я знала, что платье мне идет, тонкая черная ткань идеально облегала фигуру и ложилась складками там, где надо. В нем я выглядела изящной, соблазнительной и совсем не толстой. Не так-то просто было добиться, чтобы ты меня заметил. Когда ты пошел в кафе, твои мысли блуждали где-то далеко и никакое платье не могло мне помочь. Теперь ты всецело сосредоточился на мне, и чем пристальнее ты смотрел, тем развязней я крутила бедрами и тем напряженнее становился твой взгляд. К тому моменту, когда я наконец добралась до нашего столика, я была уже готова — от одного твоего взгляда. Я поставила перед тобой кофе — ты сидел с полуоткрытым ртом.

— Знаешь, на самом деле выглядит довольно скромно, — кивнул ты на платье, так и не сказав спасибо.

— Думаешь? — улыбнулась я.

— Ну, ты же написала — «вечернее платье». Оно длиннее, чем я ожидал, да еще с длинными рукавами. Но вот здесь…

Ты покосился на мое декольте. По неведомой причине на этой части моего тела возраст не отразился. У меня не появилось ни пигментных пятен, ни морщин — неизбежных примет женского старения, хотя, уверена, они не за горами. Я поднесла к губам свой кофе и сделала глоток. Ты внимательно наблюдал за мной. Я поставила чашку и стала ждать, что ты скажешь.

Ты подался вперед.

— Пойди в туалет и сними трусы.

Я уставилась на тебя. Ты слегка мотнул головой: давай, иди. Сама себе не веря, я поднялась с кресла с той же странной смесью раздражения и подчинения, какую испытывала, когда шла тебе за кофе. Что это? Кто я, по-твоему?

В туалете я помочилась и сделала то, что ты велел.

Кто же я такая? Я мыла руки и смотрела в зеркало. Скомканные трусы лежали в сумочке. Когда я снова появилась в зале, ты не отрываясь смотрел на меня, пока я пробиралась между столами. Прошелся по мне взглядом снизу доверху и поднял брови. Я села и приоткрыла сумочку. Ты заглянул в нее, затем, даже не проверив, не наблюдают ли за нами, протянул руку и зажал комок ткани в кулаке. Перед тем как сунуть трусы в карман, кинул на них короткий взгляд.

— Стринги. Легкий доступ, а? Скромное платье, а под ним стринги. Интересно.

Я изобразила возмущение.

— Отдай, — прошипела я, оглядываясь по сторонам. Другие столы стояли близко к нашему, но мы сидели в глубоких креслах, с высокими и широкими спинками. По этой же причине, хотя мы говорили достаточно громко, окружающие не могли слышать наш разговор.

— Нет, — усмехнулся ты, глядя мне в глаза.

— Отдай сейчас же, — повторила я насмешливо и в то же время настойчиво.

— На тебе, конечно же, чулки с резинками?

— Сегодня тепло, — довольно неестественно рассмеялась я, потому что, по правде сказать, именно в расчете на такой сценарий надела чулки с резинками.

— Пойдешь на вечеринку без трусов. Только мы с тобой будем об этом знать. Но все мужики почуют, как кобели. Они будут ходить за тобой как привязанные, не понимая, почему их к тебе тянет.

— Тебя же там даже не будет.

— Все равно я буду знать.

— Отдай.

— Ладно, чуть позже. Пока что подержу их в заложниках, о’кей?

Ты полез в карман за телефоном. Я решила, что ты опять начнешь проверять почту, но ты нажал несколько кнопок и протянул мне телефон:

— Посмотри, чем я занимался во время перерыва, думая о тебе.

Дорогой мой, я не хотела тебя разочаровывать и никогда не признавалась тебе, что видео на меня не действуют. Говорят, что мужчин возбуждают картинки, а женщин — слова. Не знаю, правда ли это. Некоторые картинки мне нравились. Например, фотография, которую ты мне прислал, когда застрял в транспортной пробке. Ты установил телефон на приборной доске и снял себя, недовольного и насупленного. Не знаю почему, но именно эта фотография нравилась мне ужасно. Может, потому, что на ней ты выглядел одновременно сексуальным и сердитым? Или потому, что тебе захотелось поделиться со мной: смотри-ка, я застрял в пробке и зол как черт. Удивительно, какие странные вещи способны нас возбуждать. Твое простодушие — вот что подействовало на меня в тот вечер в кафе. Не видео, а твоя искренняя вера в то, что раз оно разожгло тебя, то разожжет и меня; твое откровенное и неприкрытое возбуждение; твоя властность, помноженная на желание. Иногда ты вел себя как ребенок. Ты хотел меня, несмотря ни на что, здесь и сейчас. Но почему и я в тот день хотела тебя так же страстно? Наслаждалась своей распущенностью или с готовностью подчинялась твоим желаниям? Воистину есть многое, что психологам еще только предстоит нам объяснить.

Примерно через полчаса я сказала:

— Мне пора. Надо появиться там до того, как начнут произносить речи.

— Надеешься хорошо провести время? — спросил ты, вдруг становясь угрюмым.

— А как же, — ответила я.

У меня было превосходное настроение, радость рвалась из меня наружу; не выпив ни капли, я опьянела от твоего желания. Правда, мне еще предстояло придумать, как получить назад свои трусы.

— Пойдем, — сказал ты, вставая. — Прогуляемся.

Мы вышли из кафе. Я повернула было на Пикадилли, но ты пошел в другую сторону — на юг, вниз по Дьюк-оф-Йорк-стрит. Я догнала тебя, заглянула в лицо — ты снова казался отстраненным. Через полквартала ты остановился возле кафе, где мы в первый раз пили кофе, и я решила, что ты собираешься отпустить по этому поводу какое-то замечание. Но ты двинулся дальше, шагая широко и нимало не заботясь, поспеваю ли я за тобой. Стараясь не отстать, я уже слегка запыхалась. На переходе ты оглянулся. Из-за угла вынырнуло такси; ты выбросил руку, не пуская меня на проезжую часть. Такси проехало, ты шагнул на мостовую, я — за тобой.

На другой стороне ты свернул в боковую улочку, которая заканчивалась тупиком. Вообще-то место было оживленное: совсем рядом, на углу, располагался бар с затемненными окнами, уже наполнившийся ранними посетителями; наша сторона улицы оставалась пустынной: ни пешеходов, ни даже машин, потому что висел знак, запрещающий стоянку. Ни одного подъезда. Здания выходили в переулок задними фасадами, глядя на нас служебными дверями без ручек. Они открывались изнутри, чтобы впустить грузчиков с крупногабаритным заказом, но для других целей не использовались.

Я знала, что ты ищешь — это стало очевидно, как только мы свернули в переулок. Примерно на середине слева обнаружился дверной проем. Ты втолкнул меня в него, спиной к двери, прижав собой, чтобы нас не было видно прохожим с улицы. На нас смотрела только задняя стена дома напротив. Бросив на нее оценивающий взгляд, ты, видимо, решил, что она не представляет опасности, повернулся ко мне и прижался губами к моим губам. Одновременно ты залез мне под платье, твоя рука была твердой и теплой… Ты всегда знал, на какие кнопки нажимать.

В следующее мгновение ты уже был во мне, и я не могла поверить, что это происходит на самом деле — в двух шагах от Пикадилли, в час пик, когда в нескольких метрах от нас тысячи прохожих торопятся по своим делам.

Потом ты снова коротко поцеловал меня, вернул мне стринги и отступил на шаг, в своей обычной манере цепко сканируя обстановку, пока я торопливо, не снимая сапог, натягивала трусы. За все это время — правда, прошло всего несколько минут — в переулке так никто и не появился. Перед тем как покинуть наше укрытие, ты взглянул на меня, улыбнулся, потом легонько провел пальцем мне по носу. «Все о'кей?» — мягко спросил ты. Я кивнула.

Мы шли по тротуару в сторону ярких огней и городской суеты. В сапогах на высоких каблуках я чувствовала себя немного неуверенно. Дойдя до выхода из переулка, я подняла голову и увидела высоко над собой табличку с названием «Яблоневый дворик».

Сидя на скамье подсудимых, человек должен ощущать себя не то членом королевской фамилии, не то президентом, не то папой римским. Здесь, в окружении охраны, за загородкой из пуленепробиваемого стекла, простому смертному предоставляется возможность на своем опыте узнать, каково тем, кто всю жизнь живет под надежной защитой.

Люди очень неплохо относятся к обвиняемым в уголовном процессе: обращаются с ними по-доброму, хотя до некоторой степени как с малыми детьми. Обвиняемый в центре всеобщего внимания. Все вертится вокруг него.

Место подсудимых в конце зала, но сам зал такой короткий и широкий, что тебе все видно и слышно. Единственный человек, которому видно так же хорошо, — судья, сидящий прямо напротив. Ты и судья — северный и южный полюса судебного процесса. Тебя сопровождают в зал и из зала, его тоже. Тебе приносят еду, ему — тоже. И у тебя, и у него есть право прерывать процесс, отводить присяжных, возражать свидетелям — правда, ты должен делать это через своего адвоката. Разница между вами только в одном. Он — север, ты — юг, вы — обратные друг другу величины, но нет никаких сомнений, какая величина больше. Он может на всю оставшуюся жизнь отправить тебя в тюрьму. Ты должен стараться не думать об этом, потому что иначе сойдешь с ума.

Лучший способ не думать об этом — думать о своих правах. Твои права здесь имеют значение, и часть работы судьи уследить, чтобы они должным образом соблюдались. Роберт, мой судебный адвокат, сказал мне, что единственное, чего боятся королевские судьи, — это успешная апелляция. Неуспешных апелляций они тоже не любят. В этих случаях их приговор ставится под сомнение. По одной этой причине судья, в остальном всемогущий, должен все время быть начеку. Твои права никоим образом не должны нарушаться или игнорироваться. Это дает тебе ощущение власти — хрупкой, возможно, иллюзорной, но все-таки власти. В течение всего процесса вы с судьей чувствуете себя не столько оппонентами, сколько партнерами, вынужденными вступить в своего рода брак по расчету. Ты подолгу изучаешь его, гадая, кого же, черт возьми, тебе навязали. Он точно так же смотрит на тебя, наверняка задавая себе тот же вопрос.

Разумеется, в первые дни судебного разбирательства я напряженно следила за каждой мелочью: улики, показания, свидетельства; реплики прокурора, нюансы поведения каждого свидетеля. Бросалось в глаза резкое отличие между профессионалами — судебно-медицинскими экспертами, полицейскими, свидетелем Г. — и случайными очевидцами: парнем из продуктового магазина, который видел, как ты садился ко мне в машину, хозяйкой квартиры, водителем такси. Профессионалы на свидетельской трибуне, как правило, оставались стоять, обращались к судье с подчеркнутым уважением, четко и громко произносили клятву. Любители благодарно кивали, слыша от судьи: «Позади вас есть откидное сиденье, не стесняйтесь им воспользоваться», — и тут же усаживались, не столько стремясь дать отдых ногам, сколько демонстрируя готовность выполнить все, что порекомендует судья. Они выглядели испуганными, но храбрились, полные решимости исполнить свой долг.

Сначала, когда свидетели давали показания, я пристально всматривалась в каждого, словно надеялась прочитать на их лицах свою возможную судьбу, как будто каждое их высказывание, даже самое пустяковое, могло сыграть в ней решающую роль. Если я не соглашалась с тем, что кто-то из них говорил, то делала у себя в блокноте пометку и в конце дня обсуждала это с Робертом.

Но потом я поняла, что ни один из свидетелей не может повернуть ход процесса. Это было под силу только мне. Пока свою версию представляло обвинение, меня для дачи показаний не вызывали. Подсудимого не имеют права принудить свидетельствовать со стороны обвинения.

Все это время я пыталась сосредоточиться, понимая, что позже настанет и моя очередь, но по ходу процесса возникало такое множество юридических споров — присяжных в эти минуты выводили из зала, — что мое внимание рассеивалось, и я переводила взгляд на балкон для посетителей. Его несколько раз освобождали от публики: когда я давала часть показаний и, само собой, когда выступал свидетель Г. Иногда утром или после перерыва охранник не торопился впускать людей, открывая двери, когда разбирательство уже шло полным ходом. Позднее Сюзанна рассказывала, что им приходилось подолгу ждать на бетонном пятачке лестничной клетки. В первый день она, как и многие другие, погорела на том, что в зал суда нельзя проносить мобильник, а шкафчика, где его можно оставить, в здании не предусмотрено. Охранник посоветовал ей обратиться к хозяину кафе по соседству: за один фунт он присматривал за телефонами таких, как она, зрителей на процессе.

Я видела Сюзанну на балконе почти каждый день — она потратила больше половины отпуска, чтобы меня поддержать. Она всегда приходила с блокнотом. Должно быть, присяжные ее заметили и решили, что это моя сестра или кузина. Поскольку она мне ближе, чем сестра, я ничего не имела против. Моя мать умерла много лет назад, а с отцом с тех пор, как он со своей новой женой переехал в Шотландию, я виделась очень редко — от силы раз в несколько лет. За все время, что длился суд, мы говорили с ним по телефону ровно три раза. Мой брат живет в Новой Зеландии. Поэтому там, наверху, среди студентов, пенсионеров и случайных зевак неопределенного рода занятий, за меня была только Сюзанна.

Насколько мне известно, любовь моя, поддержать тебя не приходил никто, за исключением того дня, когда заявилась твоя жена и устроила скандал, после чего ей запретили появляться на заседаниях. Это заставило меня еще серьезнее задуматься о твоей жизни. Пока шел процесс, я получила ответы на многие мучившие меня вопросы, включая самые интригующие. Ты обрел имя и превратился в персонаж реальности, и это один из многочисленных парадоксов нашей истории.

Иногда, поднимая глаза на Сюзанну, я видела рядом с ней пустые места и представляла на них свою семью: мужа, сына, дочь — Гая, Адама, Керри. Мне так их не хватало; тоска по ним опустошала меня. Я сама упросила их не показываться в суде. Но как же мне хотелось, чтобы они были со мной! Мне удалось не впутывать их в эту историю, но они продолжали занимать мои мысли и чувства. Когда все закончится, у меня останутся они, потому что ничего важнее в моей жизни нет.

Однажды ты спросил меня, как мы познакомились с Гаем. Я пожала плечами и ответила: «В университете», — как будто это все объясняло. Потом я долго не могла простить себе этого пожатия плеч, которым словно бы упростила нашу историю. Далеко не всем студенческим парам удается построить семью — многим для этого не хватает смелости и воображения.

Я успела проучиться на первом курсе всего две недели, когда в кафетерии научно-исследовательского центра впервые увидела Гая. Наша компания, человек десять, с пластиковыми стаканчиками растворимого кофе в руках расположилась вокруг одного небольшого стола. В те времена женщины еще нечасто выбирали для учебы естественно-научное направление, поэтому в тот день за нашим столом было всего три девушки, включая меня. Две другие уже успели подружиться и вместе наслаждались принадлежностью к меньшинству.

— А тебя как зовут? — уверенным тоном обратилась ко мне через стол одна из них. Мы с ней уже знакомились, но, видимо, мое имя не отложилось у нее в памяти.

Парни сидели развалившись, некоторые, широко расставив локти, раскачивались на стульях. Место напротив меня занимал высокий широкоплечий и поджарый юноша с прямыми волосами; нахмурив лоб, он листал конспекты. Я обратила на него внимание сразу, как только мы расселись за столом, и почему-то мне показалось, что другие девушки тоже его заметили. Частично я объясняла это его ростом, но больше — его индифферентностью. Остальные парни так или иначе старались покрасоваться перед нами: разговаривали нарочито громко, целиком запихивали в рот печенье и демонстративно сморкались.

— Ивонн, — ответила я самоуверенным девицам. Они сидели рядом, справа от высокого молчуна. — Ивонн Кармайкл.

— Ивонн, — повторила девушка, свешивая голову набок. Левой рукой она перебросила через плечо прядь блестящих темных волос, накрутила ее на палец, потом отбросила назад. — У меня есть тетя, которую зовут Ивонн.

Двое мальчишек глупо хихикнули.

— Ивонн Кармайкл? — оторвался от своих записей высокий парень.

Я кивнула.

— Это ты получила премию Дженнифер Тайрел?

Я еще раз кивнула.

— А что это за премия? — громко спросила вторая девушка, в упор глядя на высокого парня.

Тот поднял брови, передавая право ответа мне.

— Это премия для выпускников школ за научные рефераты. Ее основали родители Дженнифер.

Дженнифер Тайрел была блестяще одаренной студенткой-первокурсницей университета Глазго, погибшей под колесами автомобиля. Родители Дженнифер учредили национальную премию ее имени, чтобы поощрять девушек к поступлению на факультеты физики, химии и биологии. Это довольно скромная награда, которой распоряжалась какая-то образовательная ассоциация в Лондоне и о существовании которой знали только школьные преподаватели естественных наук. Я получила ее за работу, озаглавленную «О мышах и молекулах», и удостоилась двух абзацев в газете «Суррей-энд-Саттон эдвертайзер».

— Сотни заявок, — пояснил высокий парень. — Дают только девчонкам. Ивонн Кармайкл.

— Фи, сексизм, — фыркнула одна из девушек.

Остальные парни энергично закивали, но мне было на них наплевать. Я смотрела на высокого парня и радовалась тому, с какой интонацией он произнес мое имя.

К концу первого семестра мое положение в группе упрочилось: как ни удивительно, я стала Подругой Альфа-самца. Гая вряд ли можно было отнести к альфа-самцам в общепринятом смысле слова — несмотря на свои крупные габариты, он абсолютно безразлично относился почти ко всем видам спорта, — однако его азарт к учебе и искреннее равнодушие ко всему остальному действовали на других так же, как подействовали на меня. Все мы находились под его влиянием. Иногда я бывала единственной девушкой, приглашенной на выходные в дом, который ребята снимали целой компанией, и кто-нибудь из них делился со мной сердечными тайнами и спрашивал совета.

На втором курсе мы с Гаем расстались и не поддерживали отношений на протяжении двух семестров. Тогда же как минимум трое из одногруппников предложили мне себя в качестве замены Гаю. Но я не обманывалась: их привлекала не я, они завидовали Гаю. Они хотели трахать не меня, а его. Это одна из тех вещей, которые женщинам трудно понять, — влияние мужской конкуренции на степень увлеченности женщиной. Нам неприятно думать о себе как о награде и почти так же неприятно представлять себя добычей.

Мы с Гаем поженились летом, сразу после окончания университета, и уже осенью я забеременела. Большинство знакомых считали, что беременность эта случайная или даже что именно из-за нее мы и поженились, но на самом деле Адам был желанным ребенком, как и Керри, родившаяся вскоре после него. Мы все очень подробно обсудили. Самое правильное, решили мы, родить двух детей подряд, пока мы оба работаем над диссертациями. Так мы сможем уделять больше времени воспитанию детей, а когда они дорастут до школы, мы перейдем в докторантуру. Гай закончил свою диссертацию за три года, я — за семь. Смешно.

Я помню день, когда он позвонил мне, чтобы поделиться радостной новостью. От волнения он не мог дотерпеть до дома: его только что назначили заведующим лабораторией. Адаму и Керри к тому моменту исполнилось соответственно девять и восемь лет. Часа два назад я забрала их из школы, мы прошлись по магазинам и только что вернулись. Керри ревела в три ручья, потому что ее лучшая подруга только что объявила, что больше не хочет с ней дружить. Казалось, важнее этого для нее сейчас ничего не существовало: «Я больше не…» — рыдала она. Адам сидел на полу кухни над кастрюлей и шлепал по желткам деревянной ложкой — я велела ему взбить яйца, пока я говорю с папой по телефону. Мы собирались приготовить тосты с омлетом. Когда Гай задерживался на работе, на ужин мы частенько ели то, что другие едят на завтрак.

Я посмотрела на пол. Что ж, немного омлета у нас все-таки будет; в кастрюле, после того как Адам размазал добрую половину по линолеуму, кое-что еще оставалось. Мы жили на втором этаже в трехкомнатной квартире без ковра в прихожей. Квартиру над нами занимали молодожены, которые без умолку орали друг на друга, словно взаимная ненависть составляла сущность их жизни. Иногда, когда я лежала по ночам без сна и слушала, как они собачатся, мне казалось, что их ядовитая аура сыростью просачивается к нам через потолок.

Керри все еще рыдала, взвывая, как кот во время драки, и, хотя острая стадия уже миновала, дочери требовалось мое внимание. Адам соскребал деревянной ложкой желток с пола, намереваясь отправить его обратно в кастрюлю. Как маленький, ей-богу! Я подозревала, что еще чуть-чуть — и он швырнет ложку через всю кухню, и она полетит, кувыркаясь в воздухе, пока не шмякнется об стенку над головой младшей сестры. Я наблюдала за детьми, прижав к уху трубку, пока Гай рассказывал, что ему предложили работу его мечты и должность руководителя исследовательского проекта — грант утвердили сегодня утром. Выделенных средств хватит, чтобы пригласить одного докторанта и двух аспирантов, которые работают по его теме. Теперь он капитан собственного корабля. Лаборатория — его. Тихонько вздохнув, я сказала, что это великолепные, изумительные новости и что он всячески заслуживает подобного успеха.

В следующие выходные я закатила истерику не хуже наших визгливых верхних соседей и заявила Гаю, что не допишу заявку на проект, если в воскресенье он не поведет куда-нибудь детей; что он и сделал без всяких возражений. Вот этого он никогда не мог понять: да, он давал мне возможность поработать, когда я требовала, но считалось, что мое время, за исключением кратких передышек, принадлежит семье, тогда как его время — ему и его работе. Даже лучшие из лучших мужей ждут, когда жена попросит их о помощи. «А в чем проблема?» — обиженно говорят они, демонстрируя полнейшую готовность подставить плечо: «Ты только скажи…»

Радостное настроение Гая — вот что я помню о том дне. Еще помню, каких усилий мне стоило скрыть свою горечь. У него было все, о чем он когда-либо мечтал. Своя лаборатория, доступ к библиотеке образцов и базе данных по мышам самого престижного научно-исследовательского института онкологии в стране. «Ты не поверишь, но у них есть абсолютно все, — восклицал он. — Любые штаммы, любые комбинации. Видела бы ты их каталог!» Заведующий мышиным хозяйством с гордостью провел Гая по своим владениям — исследования в области онкологии всегда были и по сей день остаются наиболее щедро финансируемым разделом биоинформатики. «Мыши на любой вкус».

А еще у него была я и двое прелестных детей. Он слишком мало времени проводил дома, чтобы вслед за мной придавать значение поведению Адама. Гай — оптимист, и его энтузиазм окрашивал нашу повседневную жизнь. Однажды он выписал в строчку начальные буквы наших имен и провозгласил: «Нуклеотиды воссоединились!» (Тимину соответствовало мое домашнее прозвище, Тимми, — в честь кошки, что жила у Гая в детстве.) Когда он произнес это в первый раз, я нашла шутку остроумной.

Но есть кое-что, чего нельзя понять, пока не придет срок. Ты настолько поглощена детьми, что в твоей усталой голове просто не укладывается мысль о том, что дети вырастают. Они перестают швыряться грязными ложками и плакать из-за предательства лучших подруг. Они начинают скрытничать и готовятся улизнуть из дома. Улизнуть навсегда, когда решат, что пора. Настает день, когда ты, взбивая яйца, плачешь от жалости к себе и говоришь детям, будто что-то попало тебе в глаз. А потом стоишь в спальне сына и держишь в руках извлеченное из недр комода купальное полотенце, которое он обожал в четыре года. Ты утыкаешься в него лицом и рыдаешь, потому что и он, и его сестра выросли и покинули дом, и ты коришь себя, что была с ними недостаточно терпелива и добра. Ты просто не знала, как быстро придет это время.

Мы с Гаем остались вдвоем гораздо раньше, чем наши ровесники. Пенсионеры обычно пользуются этим, чтобы заново открыть друг друга, но, разумеется, нам с Гаем было еще очень далеко до пенсии. Мы достигли вершин карьеры.

Возможно, именно поэтому я узнала о том, что у мужа есть любовница, только тогда, когда она посреди ночи пришла к нашему дому и разбила мою машину. Вероятно, она хотела разбить машину Гая, но та стояла в гараже, тогда как моя — на посыпанной гравием подъездной дорожке прямо под окном гостиной. Девушка вошла через чугунную кованую калитку, сорвала с машины антенну и «дворники» и разбила два боковых окна — трогать лобовое стекло она, несмотря на ярость, побоялась или просто испугалась шума. Как бы там ни было, мы ничего не слышали — наша спальня выходит в сад, — хотя она наверняка разбудила кого-то из соседей; вышло бы удачно, если бы кто-то из них вызвал полицию. О том, что случилось, я узнала только перед завтраком. Я тогда работала в Бофортовском институте на полную ставку и на тот день назначила собеседование с претендентами на должность научного сотрудника. Для солидности я решила надеть строгий костюм и утром гладила блузку к нему. Гай, уже одетый, спустился вниз заварить нам чай. Он вернулся с пустыми руками и серым лицом и молча встал в дверях спальни. Я подняла голову. Наши взгляды встретились, и я сразу поняла: что-то случилось. Адам, мелькнуло в мозгу.

При виде моих расширившихся от страха глаз он быстро затряс головой: нет-нет. Потом выставил вперед обе руки, как бы защищаясь от нападения, хотя я стояла по ту сторону разделявшей нас гладильной доски — в лифчике, юбке и колготках.

— Послушай, — осторожно начал он. — Я тебя прошу: не спускайся пока вниз, хорошо?

Я недоуменно вскинула брови.

— Пожалуйста. — Его голос звучал настойчиво. — Прошу тебя, побудь немного здесь, наверху.

Он повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я все еще держала в руках утюг. Посмотрела на часы рядом с кроватью, как будто они могли подсказать мне ответ на вопрос о странном поведении мужа. Часы показывали 7:10. Через двадцать минут мне бежать. Не придумав ничего лучшего, я догладила блузку и выключила утюг.

Снизу доносились голоса. Я чуть приоткрыла дверь и прислушалась. Один голос, негромкий и увещевающий, принадлежал Гаю, второй, высокий и злой, — какой-то женщине. Хлопнула входная дверь.

Я бесшумно шагнула из спальни на площадку — просьбу мужа выполнила и спускаться не стала. Там есть небольшое квадратное окно, выходящее на гаражную дорожку. Гай стоял возле моей машины и бурно жестикулировал. Он был не один. Рядом с ним я увидела молодую женщину в красной куртке и джинсах — небольшого роста, с копной темных волос, падающих налицо. Мне показалось, что она плачет.

Гай направился к дому и исчез из поля моего зрения. Скрипнула входная дверь, звякнули ключи, дверь со стуком закрылась. Гай снова появился на улице, распахнул ворота и махнул рукой, показывая на тротуар за ними. Женщина покорно вышла и остановилась возле ворот, наблюдая, как Гай садится в мою машину. Он громко хлопнул водительской дверцей и выехал на улицу. Припарковал машину у обочины, прошагал обратно по гравиевой дорожке и отпер дверь гаража.

Уже полностью рассвело, но на траве блестела обильная роса. Помню, я подумала, что не успею не то что позавтракать, но даже выпить чашку чаю. Все это время молодая женщина стояла на тротуаре, опустив голову. Я не видела ее лица. Сумочки у нее вроде бы не было. Руки она держала в карманах и вся как-то сгорбилась, будто ей холодно. Я решила, что она примерно одного возраста с моими детьми.

Муж вывел свою машину из гаража задним ходом. На улице открыл пассажирскую дверцу. Женщина, так и не подняв головы, наклонилась, вроде бы собираясь сесть, но так и не села. Она выпрямилась и покачала головой. Потом показала на наш дом и что-то сказала — слишком тихо, чтобы я разобрала слова. Гай распахнул дверцу и выпрыгнул из автомобиля, не выключив двигатель. Когда он огибал машину, я, к своему изумлению, увидела, что его лицо искажено яростью. Схватив женщину за плечо, он бесцеремонно втолкнул ее на пассажирское сиденье, стукнул дверцей и ринулся обратно на водительское место. Эта пантомима потрясла меня больше всего. Я никогда не видела Гая таким взбешенным.

Женщина осталась сидеть на пассажирском сиденье. По-моему, она все еще плакала. Гай газанул, быстро развернулся и выехал на дорогу, оставив мою машину брошенной на улице, а гаражную дверь и ворота широко распахнутыми, и укатил с незнакомкой в неизвестном направлении.

Выгляди сцена менее театрально, я бы сразу сложила два и два, но из-за этой странности мои мыслительные процессы застопорились. Больше всего я беспокоилась о молодой женщине, которая вдруг появилась в нашем доме в такой ранний час, причем явно в расстроенном состоянии. Потом мой взгляд упал на машину, и я заметила разбитое боковое окно — левое переднее. На пассажирском сиденье валялись осколки. В том, что разбито и второе окно — со стороны водителя, я убедилась, когда спустилась вниз. Кто это сделал? В голове роились гипотезы одна невероятней другой.

Тому, кто не так предан своей работе, как я, покажется странным, что перед тем как спуститься на первый этаж, я надела свежевыглаженную блузку и пиджак и не забыла взять портфель.

Внизу, насколько я могла судить, все обстояло как обычно, за исключением того, что на крючке за зеркалом отсутствовали мои ключи. Я надела черные туфли, достала из плетеной коробки в шкафу зонтик. Заперла входную дверь на оба замка. Закрыла гаражную дверь, как обычно, сунув ключ в щель в нижней доске, и железные ворота. Посмотрела на мою многострадальную машину. Гай уехал на своем автомобиле, но с моими ключами. Я понятия не имела, есть ли у нас запасной комплект, да и ждать, пока приедет механик и вставит новые стекла, не могла. До станции я шла пешком, понимая, что времени в обрез, а опоздать ни в коем случае нельзя.

Стоя на платформе в ожидании поезда, я держала в руке мобильник, словно надеялась, что Гай вот-вот позвонит и объяснит, что произошло. Перед глазами возникла картина: разъяренный муж молча крутит руль. Молчание — его всегдашнее состояние, когда он сердится; вот почему я так удивилась, когда он, ни слова не говоря, буквально толкнул незнакомку на пассажирское сиденье. Потом я стала думать об этой изящной девушке в красной куртке, которая плакала, сидя в машине Гая. Тут подошел мой поезд. Пока я вместе с другими пассажирами садилась в вагон, то на основании ограниченных данных успела сформулировать гипотезу, подвергнуть ее критическому осмыслению и прийти к выводу, что она верна. Я обо всем догадалась.

Вечером, когда мы оба вернулись домой, Гай рассказал мне эту историю. Мои предположения полностью подтвердились — приятное утешение. Весь день я проводила собеседования, и у нас не было возможности поговорить, хоть мы и обменялись парой сообщений. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это уберегло меня от истерики и, пожалуй, спасло наш брак. Я успела разработать стратегию поведения.

Я многое понимала и была способна простить мужу измену. Я считала, что мстить ему или устраивать скандал ниже моего достоинства и интеллекта. Но вот чего я не простила бы ему никогда, так это лжи. Я никому не позволила бы обращаться со мной как с дурой.

Он написал в эсэмэске, что вернется домой к шести и мы «поговорим». Собеседования закончились к половине четвертого. Мы с коллегами собирались обсудить их результаты, но я сказала, что у меня срочное дело, и ушла. Поскольку возглавляла комиссию я, вопросов ни у кого не возникло.

Я не сомневалась, что попаду домой первой. И не удивилась бы, если бы мою машину успел забрать эвакуатор или полиция прилепила на стекло штрафную квитанцию, но машина стояла на месте точно в том виде, в каком была утром. Первым делом я переоделась, а затем, как ни странно, занялась домашними делами. Мне не хотелось бы вникать в собственные побудительные мотивы. Возможно, я подсознательно считала угрозу более значительной, чем готова была признать, и стремилась создать дома уют. Или меня просто распирало желание навести порядок: вымести на кухне пол, убрать на место обувь, до блеска начистить плиту из нержавейки. Как бы там ни было, когда в дверях повернулся ключ, я уже ждала мужа за кухонным столом. Я надела леггинсы и длинную полосатую майку, волосы собрала в пучок и слегка прошлась блеском по губам. На столе стояло блюдо маслин, открытая бутылка красного вина и два бокала. Еду я специально не готовила, решив, что это уже слишком.

Вошел Гай. Видок у него был еще тот. Небритый, осунувшийся, в расстегнутой куртке. Он встал в дверях и окинул взглядом сцену. Увидел вино и меня, сидящую в домашней одежде. Уронив на стол две связки ключей, он тяжело вздохнул. Я чувствовала, что стратегию выбрала правильно.

— Сними куртку, — сказала я и начала разливать вино.

Он вышел в прихожую и разделся. Вернувшись, сел и взял в руки бокал, как мне показалось, старательно скрывая благодарность.

— Мне кажется, — мягко предложила я, — будет лучше, если ты расскажешь мне все с самого начала.

— Пожалуйста, не командуй, — отозвался он и опустил бокал.

Я позволила себе добавить в голос металла:

— Учитывая, что моя машина стоит с разбитыми окнами, вряд ли с твоей стороны разумно огрызаться.

Несколько мгновений он смотрел на меня, потом произнес:

— Это аспирантка из соседней лаборатории.

В остальном почти все мои догадки оказались правильными, за исключением одной, как выяснилось, их связь продолжалась уже два года. Должна признать, мне было больно. Два года, на протяжении которых у меня не возникло ни тени подозрения. Однако в последнее время их отношения осложнились. Она стала навязчивой, начала ревновать его к другим аспирантам и сотрудникам. Еще бы, подумала я. Только свяжись с блудодеем — всех начнешь подозревать. Потому что будешь точно знать, что твой любовник способен на измену. Так с какой стати ему верить?

Она взяла за правило звонить ему по ночам, когда он отключал мобильник, и отправлять по два-три десятка эсэмэсок. Иногда наговаривала сообщение на автоответчик, иногда просто включала музыку. Порой звонила из ночных клубов, и тогда в трубке слышались голоса и смех. Гай рассказывал об этом, не скрывая изумления, но я ее прекрасно понимала: она пыталась вызвать в нем ревность. Наконец прошлой ночью, в три часа, она оставила голосовое сообщение: «Я еду к тебе. Больше не могу. Еду». Часть пути — она жила в Страуд-Грин — она проделала на ночном автобусе, а потом несколько миль шла пешком по пригородным районам.

— Наверное, шла не один час… — заметила я.

Утром Гай, направляясь забрать молоко — да, как ни фантастически звучит, но в нашей глуши еще доставляют к порогу молоко, и мы заказываем по пинте в день, — проверял мобильник. Он обнаружил ее на крыльце — свернувшийся комок отчаяния с мокрыми глазами. Она прошла много миль и разбила мою машину, но у нее не хватило храбрости позвонить в звонок.

После этого Гай поднялся наверх и велел мне не выходить. Когда он снова спустился, она уже вошла в прихожую. Они поругались. Он выставил ее на улицу, потом вывел из гаража свою машину и в полном молчании отвез ее домой. У входа в квартиру она опять разрыдалась, потому что он сказал ей — я хорошо представляю себе, каким ледяным тоном, — что если она когда-нибудь еще позволит себе подобную выходку, он до конца жизни перестанет с ней разговаривать.

После того как мы открыли вторую бутылку, он посмотрел на меня и спросил:

— Есть ли смысл говорить, что мне очень жаль?

— Я и так знаю, что тебе очень жаль, — ответила я, и это была правда. Я знала.

В тот вечер мы достигли определенной близости, даже испытали нечто вроде эйфории от того, что сумели справиться с этим драматическим событием, но последующие недели и месяцы складывались далеко не столь радужно.

Я не сомневалась, что он положит конец этой связи, но понимала, что это займет некоторое время. Слишком мягкий по характеру, он не станет проявлять жестокость к несчастной молодой женщине, которой он, несмотря на ее юность и незащищенность, позволил в себя влюбиться. Он дружил с ее научным руководителем, и, пожелай его любовница, она могла бы изрядно навредить Гаю. Но она его любила. Ей не нужна была его голова на блюде, ей нужно было его сердце. Уверена, что поначалу и он к ней привязался, но чем требовательней она становилась, тем быстрее иссякала его влюбленность. В конце концов страсть выдохлась, сменившись тягостным сознанием вины. Гай пообещал мне порвать с этой женщиной, и я ему поверила, но знала, что сделать это быстро не получится. Многие романы длятся дольше, чем следовало бы, что приносит бывшим влюбленным только лишние мучения. Я догадывалась, что всем нам будет непросто, а мне — особенно, потому что мне досталась пассивная роль. Молча и смиренно ждать.

В это трудное время я допустила одну большую ошибку. Я все рассказала Керри. Я не собиралась посвящать дочь в сложности наших отношений, но вышло так, что она, позвонив, застала меня в совершенно упадническом настроении. Гая не было, он якобы задержался на работе, чтобы дописать статью, — но я знала, что он встречается с ней. После происшествия с машиной прошло уже три месяца, но эта история пока так и не завершилась.

Керри сказала, что собирается к нам на выходные.

— Замечательно… — ответила я, но мой голос дрогнул.

— Мама, что случилось? — тут же всполошилась Керри.

Мне пришлось сделать паузу, чтобы сглотнуть ком в горле. Керри насторожилась.

— А папа дома?

— Нет… — сказала я и неизвестно зачем добавила: — Его дома нет.

— Вы что, опять ссоритесь?

— Опять? — переспросила я и через силу улыбнулась, хотя по щекам у меня катились слезы. Моя Керри, такая юная и уже такая чуткая. Она была помолвлена с молодым ученым по имени Сэтнам, который очень нам нравился. Мы мечтали, чтобы они поженились, но они отговаривались тем, что это невозможно, пока жива бабушка Сэта — чрезвычайно набожная старушка. Мы с Гаем хотели, чтобы они поскорее подарили нам внуков. Мы надеялись, что тогда Керри к нам вернется.

— Ну да, опять, — сказала она. — Помнишь, мы с Сэтом приезжали к вам на праздники? Так вы с вечера пятницы до середины понедельника только и делали, что препирались.

— Неужели? Вы из-за этого так надолго пропали?

— Нет, конечно, — сказала Керри. — Просто работы полно. Но я все равно беспокоюсь.

— А с Адамом ты это не обсуждала?

— Мам, ну я же не идиотка.

Мы — Гай, Керри и я — давно заключили негласный договор: что бы ни случилось, ограждать Адама от неприятностей. Любой ценой.

Подозрение дочери, что мы с ее отцом не ладим, меня удивило. Сама я ничего такого не замечала. Неужели мы с Гаем докатились до того, что не в состоянии скрывать подспудную неприязнь друг к другу?

В то время мы редко виделись с детьми: Адам жил в Манчестере, Керри — в Лидсе. Им обоим за двадцать, успокаивали мы себя; и мы в их годы не слишком баловали родителей вниманием. Они к нам вернутся, твердили мы себе. Вот заведут свои семьи — сразу поймут, как нужны дед с бабкой. Или им захочется перебраться южнее… Или мы выйдем на пенсию… Но мы очень без них скучали. Нам приходилось сдерживаться, чтобы не звонить им слишком часто и не выпытывать в каждом разговоре, когда же они наконец приедут.

Одним словом, я призналась Керри, что у ее отца есть другая женщина. Гай страшно на меня разозлился, и поделом. Но разве моя вина — тот факт, что я посвятила дочь в наши раздоры, — была больше, чем его, завязавшего роман на стороне?

Когда Керри навестила нас в следующий раз, мы откровенно рассказали ей все. Она приехала одна, без Сэтнама. Мы с Гаем сидели за кухонным столом, держались за руки и объясняли, что переживаем трудный период, но хотим, чтобы она знала: не надо нас оберегать.

Мы, как всегда, поинтересовались у Керри, не общалась ли она в последнее время с Адамом.

— Только в «Фейсбуке», — ответила она. И неожиданно добавила: — Помните, что он обычно делал в детстве, если вы ссорились?

— Все пары ссорятся, — заметил Гай. — Мы живые люди.

Я положила руку ему на плечо, чтобы он не заводился.

Керри перевела взгляд с отца на меня:

— Адам забивался под диван, закрывал уши руками и кричал…

— Я знаю, — кивнула я. — Я помню.

— Он ведь проделывал это и когда подрос, правда? Я хочу сказать, что ему было уже не три и не пять, а лет десять-двенадцать…

Мы с Гаем посмотрели друг на друга.

— Даже больше, — наконец признала я. — Намного больше.

Нам потребовалось немало времени, чтобы осознать, что с Адамом что-то не так. Подростки. Везде пишут одно и то же: что бы они ни вытворяли, оставьте их в покое, пусть делают что хотят, это нормально. Конечно, нарастание проблем шло постепенно: он отказывался вставать по утрам, не желал делать уроки, прогуливал школу… Однажды выбрил себе голову странными диагоналями, а потом заперся в ванной и, глядя в зеркало, кричал и бился изнутри о дверь. В другой раз вернулся домой из города, с порога швырнул через всю комнату наушники и заявил, что люди, которые шли мимо него по улице, смеялись над тем, какую дурацкую музыку он слушает. Я не могу вспомнить, в какой точно момент мы признались себе, что у нас есть повод для беспокойства. Все начиналось с пустяков, с ерунды; мы каждый раз убеждали себя, что ничего страшного не происходит. Потом он взял манеру целый день валяться в постели, отказывался выходить из комнаты и не разрешал отдернуть шторы. Нашей первой мыслью было: наркотики. Однажды летним вечером, когда Адам неожиданно согласился выйти прогуляться с приятелями, мы с Гаем обыскали его спальню. Бесшумно, чуть ли не на цыпочках, смущенно переглядываясь, мы вошли в его комнату. Обычная комната обычного подростка: разбросанные по полу футболки, чистые вперемешку с грязными; два ящика комода выдвинуты, оттуда выглядывают трусы и непарные носки, источающие хорошо знакомый всем родителям запах. Стена над его кроватью обклеена снимками друзей и вырезанными из молодежных журналов фотографиями красоток — у некоторых картинок уголки успели отклеиться. К стене прислонена старая гитара Адама с лопнувшей струной. Я подумала, что она стоит слишком близко к батарее, и переставила ее подальше, но потом вспомнила, что мы здесь нелегально и вернула ее на место.

В тот вечер он взял другую гитару. Мы, конечно, знали о том, что он смолит самокрутки; по-видимому, жестянку с табаком и бумагу он унес с собой. С крючка на двери ванной свисал купальный халат. Мы позволили Адаму изукрасить дверь граффити из баллончика с соблазнительно пахнувшей краской и сами себя похвалили за мудрое решение; вряд ли он теперь пойдет разрисовывать железнодорожный мост, вися вверх ногами, пока подсевший на кетамин дружок будет держать его за щиколотки. Не у нас единственных дети-школьники возвращались домой в перепачканных джинсах, провонявших аэрозольной краской. Вывернув карманы халата, мы обнаружили пачку сигаретной бумаги и несколько крупинок табака: вот, пожалуй, и все. Я исследовала карман: наклонившись, поднесла ткань к носу и принюхалась. Ничего. Вернув карманы на место, я повернулась к Гаю, пожала плечами и улыбнулась.

Наша попытка отыскать в комнате Адама какой бы то ни было «криминал» полностью провалилась. Оказалось, что самое страшное «преступление», совершенное нашим сыном, сводилось к брошенным на пол джинсам. Посмеиваясь, мы рассуждали, что надо бы навести здесь порядок, а когда Адам вернется домой, устроить ему скандал. Сколько можно терпеть подобное свинство? Мы спустились вниз, открыли бутылку вина и с удовольствием ее выпили. Все-таки хорошо, что наш сын не наркоман. Горькая ирония того вечера заключалась в том, что, знай мы, что нас ждет впереди, мы бы плясали от радости, обнаружив в кармане его любимых старых джинсов или вылинявшего синего халата, болтающегося на раскрашенной граффити двери, спичечный коробок с темными крошками марихуаны.

Сидя на скамье подсудимых в зале суда номер восемь в Олд- Бейли, я смотрела на пустые места на балконе для публики, одновременно радуясь и огорчаясь, что не вижу там близких. Я уговорила Керри и Гая увезти Адама на две недели в Марокко — на случай, если за ними начнут гоняться журналисты. Я подала эту идею как способ защитить Адама, хотя на самом деле пыталась уберечь их всех. Гай не останется там на две недели, я слишком хорошо его знаю. А, Т, С и G: азотистые основания двойной спирали. Никто никогда не называл меня Тимми, кроме Гая, да и тот недолго.

Каждое утро я, как и ты, любовь моя, сажусь на эту скамью задолго до того, как на балкон пускают публику. Нас приводят раньше, чем присяжных, раньше, чем явится судья. Мы должны быть на месте до начала заседания, без нас оно не состоится, поэтому мы сидим и смотрим, как подтягиваются адвокаты, как они листают свои бумаги, подходят друг к другу и, облокотившись на папку с документами оппонента, томно вздыхают и говорят: «Все-таки решил ехать кататься на лыжах в Валь-д'Изер». Мы сидим и смотрим, как заходят клерки, проверяют, все ли на месте, и докладывают судье, что все готово. Еще мы можем смотреть вверх на пустой балкон для публики и гадать, кто на нем сегодня появится, потому что прийти может любой — при условии, конечно, что оставит дома мобильный телефон.

Любимый, почему же никто не приходит ради тебя? Ни брат, ни сестра, ни верный друг? Может быть, как и я, ты велел им оставаться дома? Есть еще целая куча вопросов, которые я никогда не смогу тебе задать.

Примерно через год после того, как мы с мужем пережили его измену, однажды вечером мы поссорились. Я считала, что все уже наладилось и мы миновали стадию взаимных обвинений. Мы приблизились к краю пропасти, заглянули в нее, взялись за руки и отступили. Мы сомкнули ряды, разобрали баррикады, опустили мосты, засыпали рвы и так далее. А может, все случилось из-за того, что мы опять почувствовали себя в безопасности и больше не боялись слегка подкалывать друг друга.

Я уже не помню, что послужило поводом для стычки — наверняка какая-то мелочь, но в разгар довольно безобидной перепалки — мы убирали со стола после ужина — я повернулась к Гаю, мои руки сами собой сжались в кулаки, и, стуча костяшками пальцев по столу, я вдруг выпалила: «Ты даже не сказал мне, как ее зовут!»

Гай замер на месте с теркой для сыра в руках и уставился на меня. Изумление на его лице быстро сменилось выражением обреченности. Он со вздохом опустился на стул.

— Послушай… — вздохнул он, ставя на стол терку.

Мой голос, когда я снова заговорила, дрожал и больше походил на шепот.

— Ты даже не сказал мне, как ее зовут… — повторила я.

— Роза, — ответил он, и красота этого имени осколком вонзилась в мое сердце.

После этого мы надолго замолчали. Гай продолжал сидеть, а я рассеянно бродила по кухне. Но мысленно мы продолжали спорить, что проявилось со всей очевидностью, стоило нам открыть рты.

— Послушай, Ивонн…

— Давай-давай! Я слушаю!

— Я не…

— Что «ты не…»?

Он сжал губы, показывая, что если я не хочу вести себя разумно, то и он не станет. Потом ткнул пальцем в терку, и она с грохотом опрокинулась.

— Хорошо! Можешь до скончания времен бередить эту рану! Или уже простить меня и жить дальше.

— Да перестань! Тебе и так все слишком легко сошло с рук!

— Святая Ивонна, — вздохнул он, закатывая глаза.

— А ты бы на моем месте простил? — усмехнулась я.

— Конечно! — воскликнул он. — Конечно простил бы!

— Как бы не так! — обиженно фыркнула я, откидывая крышку посудомоечной машины, которую включила несколько минут назад. Не ожидавшая подвоха машина выпустила клуб пара и выплюнула порцию горячей воды. — Если бы это была я, ты никогда не успокоился бы. Грыз бы меня годами.

— Ничего подобного, — сказал муж неожиданно спокойным и примирительным голосом.

И правда, он бы так не поступил. Сама не знаю, зачем я это сказала.

— Я простил бы тебя. Мы бы все обсудили. Я люблю тебя, ты любишь меня, на первом месте у нас Адам и Керри. Мне было бы…

— Все равно? — пробормотала я, понимая, что вот это уже ближе к правде. Гай явно старался избежать полномасштабной ссоры и сдавал назад, но мой запал еще не иссяк.

— Нет, конечно, мне не все равно, но я нашел бы в себе силы преодолеть обиду ради того, чтобы мы оставались вместе. Я в этом смысле не собственник, ты же знаешь. И никогда им не был.

Позиция, достойная восхищения. Только мне от этого легче не становилось. Я перестала метаться по кухне, прислонилась спиной к рабочему столу, скрестила руки и уставилась на Гая прищуренными глазами.

— То есть, другими словами, тебе было бы наплевать. — Я сама себя ненавидела, произнося эти слова.

— Я не стал бы так убиваться из-за банальной измены. Не стал бы рисковать тем, что нас с тобой связывает.

— А если бы я влюбилась? Если бы я влюбилась в другого, как это сделал ты?

— Я жалею, что так вышло, и тебе это известно. Прости…

Мой голос немного смягчился.

— Я не требую, чтобы ты без конца просил прощения…

Я подошла к столу, села напротив Гая и взяла его за руку.

— Мне действительно интересно. Ты правда думаешь, что простил бы меня? Если бы я влюбилась в другого?

Мною двигало не только любопытство. Я подумала, что Гаю будет не вредно подумать о такой возможности. Он взглянул на меня.

— Да не собираюсь я ни в кого влюбляться, — рассмеялась я. — Просто интересно.

Я всегда знала: чтобы разжечь интерес моего мужа, надо затронуть в нем аналитическую струнку.

Некоторое время он серьезно обдумывал вопрос.

— Если бы у тебя был секс с другим мужчиной, — начал он, — то мне это не понравилось бы. Совсем не понравилось. Более того, я не хочу, чтобы это произошло. Но я бы справился с этим испытанием, запретив себе о нем думать.

— А что насчет любви?

Он снова задумался в поисках честного ответа. Мне всегда нравилась в муже эта черта: он никогда не пытался унизить меня тем, чтобы вслух произносить только то, что, по его мнению, мне хотелось слышать.

— Да, если бы ты полюбила другого, я простил бы тебя, — ровным голосом сказал он. — Конечно, мне было бы очень больно, потому что я привык думать, что ты любишь меня, но… — Он на секунду запнулся. — Теперь я знаю, что можно искренне любить сразу двоих. Даже когда я… делал то, что делал, я никогда, ни на один миг не переставал любить тебя; в каком-то смысле я любил тебя даже сильнее, чем раньше, потому что понимал, что ставлю под удар все, что мы имеем. Знаю: звучит как попытка оправдаться, но так оно и есть.

После этой длинной речи мы некоторое время сидели молча. Как и для большинства мужчин, умение рассуждать о чувствах никогда не было сильной стороной моего мужа несмотря на все его способности к анализу. На меня его речь произвела впечатление как продолжительностью, так и откровенностью. Меня тронуло его желание оставаться честным и с собой, и со мной. Мне уже не хотелось сводить с ним счеты или заставлять его вновь и вновь переживать свою вину. И вот, когда у меня чуть потеплело на сердце, он сказал нечто такое, что моментально напомнило мне, что он всего лишь мужчина, как и я — всего лишь женщина, и оба мы не лишены недостатков.

— Есть только одна вещь, которую мне было бы трудно простить.

Я взглянула на него, но он смотрел вниз, на наши соединенные руки и осторожно поглаживал мои пальцы.

— Что за вещь? — спросила я.

— Публичное унижение.

Он посмотрел на меня, и взгляд его был холодным.

Выйдя из переулка с уютным названием «Яблоневый дворик», мы зашагали по Дьюк-оф-Йорк-стрит. Мы еще не простились, но ты меня уже не видел — так случалось не раз, — однако в тот вечер меня это не задело, я была слишком поглощена собой: я начала входить во вкус. Как будто в пятьдесят два года я вдруг обнаружила, что умею играть на флейте, или отбивать чечетку, или демонстрировать еще какой-нибудь скрытый до поры талант. Я шла на шаг-другой позади тебя. Просунув руку под пальто, расправила платье. Затем, стараясь не отставать, застегнула его на все пуговицы и рукой пригладила волосы — скромная попытка привести себя в порядок, прежде чем предстану публике.

Мы расстались у метро на площади Пикадилли, ты, как я и ожидала, грубовато меня приобнял, сжав сильной рукой мою спину; как только наши тела соприкоснулись, ты ослабил хватку. Так можно обниматься даже на глазах твоих родственников, случись им пройти мимо. Развернувшись, я пошла по Пикадилли, пересекла ее по пешеходному переходу и свернула на Эйр-стрит. До факультета было не меньше двадцати минут ходьбы — не слишком приятная прогулка, особенно на высоких каблуках и под начавшим накрапывать апрельским дождиком. Но я ничего не имела против — в тот момент я вообще ничего не боялась.

Я гордо вышагивала в сапогах на шпильках — не в тех практичных на низком каблуке, что были на мне в день нашего знакомства, а в стильных и броских. Поднимаясь по Риджент-стрит, я рассматривала прохожих. Многие ли по-настоящему торопятся? Кто из них идет домой? Кто спешит куда-то еще или от чего-то убегает? Я так хорошо успела изучить этот людской поток в час пик, что чувствовала его кожей. Лихорадочный темп окружающих действовал заразительно: неторопливо прогуливаться в это время дня казалось невозможным, как нельзя избежать толчков и давки в переполненном автобусе или вагоне метро. Многие ли из этих людей счастливы? Я, например, счастлива. Я веду двойную жизнь? Да. И она мне вполне удается. Может, это мне следовало стать шпионкой?

За Оксфорд-стрит начался лабиринт переулков. Я продолжала двигаться на северо-восток, когда у меня на глазах разыгралась необычная сцена. Навстречу шла женщина — маленькая, ниже меня, японка в дорогом шелковом зеленом платье и короткой кожаной куртке, с закинутыми на плечо пакетами из магазина. У нее зазвонил телефон, она ответила. Выглядела она вполне счастливой. Но после нескольких реплик вдруг замерла на месте. Ее лицо окаменело. Пакеты с покупками соскользнули с плеча. Колени подогнулись, и она с криком, все еще прижимая к уху телефон, упала на тротуар.

Я остановилась, потом подошла к ней. Всхлипывая, она что-то по-японски кричала в телефон. Без сомнения, ей сообщили какие-то ужасные новости. Только что она шла по улице из магазина, потом раздался телефонный звонок, и вот уже она стоит на коленях под дождем, кричит и рыдает.

Я некоторое время колебалась, но потом все же спросила:

— Извините, я могу вам чем-то помочь?

Она посмотрела на меня с выражением недоумения и недовольства, как будто в тумане слез, растерянности и горя не могла разобрать моих слов. Потом снова заплакала. Не желая быть навязчивой, я отступила на шаг, обогнула женщину и пошла дальше. Оглянувшись, я увидела, что она все еще стоит на коленях и плачет.

Когда я добралась до Доусон-комплекса — группы зданий, в которых размещаются административные службы и лекционные залы университета, праздник был в полном разгаре. В приглашении декана ясно говорилось, что университет предоставляет помещение, а угощение и выпивку он берет на себя. В качестве обслуживающего персонала привлекли студентов. Когда я, торопливо цокая каблуками, вошла в холл, меня приветствовали выстроившиеся в шеренгу старшекурсники со списком гостей в руках, готовые поставить в нем галочку, — довольно необычная для университетской вечеринки процедура. Как правило, на таких мероприятиях все ограничивается пластиковыми стаканчиками и тепловатым белым вином… Но только не сегодня. Декан факультета естественных наук, отдавший университету три десятка лет, покидал сферу образования и уходил работать в коммерческую компанию. Высокий, в огромных очках, он с невеселой улыбкой встречал гостей в холле.

— Ивонн! — приветствовал он меня и расцеловал в обе щеки.

Мы обменялись положенными любезностями, и я по коридору прошла в актовый зал, центр Доусон-комплекса. Слева заранее поставили стойки для верхней одежды. Почти все они уже были заняты, только в конце оставалось несколько прижатых друг к другу свободных металлических вешалок с приклеенными клейкой лентой номерками. Я с группой других гостей ждала своей очереди повесить пальто, когда ко мне подошла высокая студентка в черной блузке и черных джинсах с подносом, уставленным бокалами с вином.

— Доктор Кармайкл, — сказала она, предлагая мне бокал.

Я ее не узнала — наверное, принимала у нее экзамен, — но улыбнулась, взяла бокал и сказала:

— О-о, спасибо, как у вас дела?

— Отлично, осенью приступаю к работе в Виченци-центре.

Теперь я ее вспомнила — умненькая американка, писала диссертацию на тему влияния ограниченной восприимчивости, обусловленной вариациями гена-транспортера серотонина, на личностные характеристики.

— Это просто здорово, удачи вам.

— Спасибо. Не могу дождаться.

Позади нее я заметила двух лысых мужчин — высокого и низенького.

Рочестер из Глазго. В моей области это бог. Я перевела взгляд на девушку: — И Рочестер здесь…

Студентка обернулась, приподняв безукоризненно выщипанную бровь. Я забыла ее имя, но помнила, что она мне понравилась своим язвительным умом.

— Все здесь, доктор Кармайкл, — бросила она, уходя.

Я подошла к вешалке, одной рукой расстегивая пальто, но тут стоявший передо мной мужчина обернулся и знакомым голосом произнес:

— Позвольте мне.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом сообразила, что он смотрит на мой бокал.

— Спасибо, — согласилась я.

— Ивонн, я редактировал вашу монографию, — слегка обиженно напомнил он, забирая у меня бокал и дожидаясь, пока я найду свободную вешалку.

Ах да, вспомнила я, это же научный редактор. Мы с ним много работали, но в основном общались по электронной почте.

— Гарри! — воскликнула я. — Как поживаете?

— Хорошо, хорошо…

Мы с Гарри пошли по коридору, и я убедилась, что ты был прав: я словно бы светилась изнутри. Удивительно, насколько притягательно действует на окружающих самовлюбленность. Не исключено, что виной тому было обилие отличной выпивки, но все вокруг, включая самых именитых коллег, приветствовали меня чуть ли не восторженно. Совсем недавно я вытворяла такое, что большинству из присутствующих, в том числе и мне, не могло и во сне присниться, не повстречайся я с тобой. Я сделала это, меня не поймали, я победила! Потом я поеду в свой уютный дом к мужу, а сейчас веселюсь в компании самых успешных в своей области людей, и знаете что? Я одна из них! Это моя жизнь. Казалось, каких-нибудь пять минут назад я ничем не отличалась от студенток с подносами и мечтала обменяться хоть парой слов с известным профессором. А сегодня — пожалуйста, вот она я, сияющая от счастья, и люди подходят ко мне здороваться, и мне нужна минута-другая, чтобы вспомнить, как их зовут.

Добравшись до конца коридора, я прикончила свой первый бокал вина. На пороге уже почти полного актового зала мы с Гарри расстались. Несмотря на то что вечер только начался, атмосфера была раскрепощенной, гости успели выпить не по одному бокалу, отовсюду доносились смех и болтовня. Мероприятие напоминало корпоративную рождественскую вечеринку, когда все напиваются и сбрасывают привычные оковы стеснительности. Ученые расслабляются нечасто, это правда, но если уж дают себе волю, то делают это в энной степени.

Я заметила группу знакомых сотрудников из института, где когда-то работал Гай, но не стала к ним подходить, а остановилась, осматриваясь. Они начали бы расспрашивать меня, почему я без Гая — он делал доклад в Ньюкасле, — как продвигается моя работа и так далее. Мне не хотелось застревать возле них.

Я неторопливо обошла зал, по дороге избавившись от пустого бокала и обзаведясь полным, оказалась рядом со знаменитым профессором Рочестером, но его со всех сторон окружали поклонники, с одним из которых он вел глубокомысленную беседу. Я отошла, для безопасности подняв бокал повыше и боком пробираясь через толпу.

— Ивонн!

Это оказалась Фрэнсис, сотрудница лаборатории в Бофортовском институте. Она мне очень нравилась. Ей за шестьдесят, и ее уже ничем не удивишь.

Мы коротко обнялись. Наклонившись, она громко прошипела мне на ухо:

— Как ты думаешь, во сколько ему это обошлось?

Таким же громким шепотом я ответила:

— Не в одну тысячу… — В нынешних условиях декан не посмел бы использовать ни пенни университетских денег.

— Да ладно, — сказала она. — Давай пройдемся по залу, может, удастся ухватить парочку канапе.

Пока мы охотились за канапе, я прикончила еще два бокала вина. Должны же где-то быть студенты с закусками! Но ни один из них упорно не попадал в поле зрения, хотя, к нашей зависти, мы видели, как люди подносят ко рту что-то похожее на еду. После бутерброда в обеденный перерыв я ничего не ела, голова уже кружилась, но, черт возьми, похоже, что и все остальные поставили себе целью наклюкаться. Вот так вечеринка! В крайнем случае вернусь домой на такси, выброшу сорок фунтов, решила я. На завтрашнее утро не намечалось ничего срочного, так что я без сожаления приготовилась расстаться с внушительной суммой денег ради возможности как следует повеселиться.

— Ты слышала? Потом будут танцы… — перекрикивая толпу, сказала Фрэнсис.

Мы обходили группу шведских бактериологов, на повышенных тонах обсуждавших эксперимент Мезельсона-Сталя. Эксперимент был поставлен в 1958 году, но споры вокруг него до сих пор не утихают. Возможно, мелькнуло у меня, среди них тот самый тип, с которым я пару лет назад вела короткую, но острую дискуссию на страницах журнала «Нейчур».

— Шутишь?.. — изумилась я, но Фрэнсис меня не услышала. Мои слова потонули в визге усилителей.

Скривившись, мы отошли подальше. Раздалось громкое «тук-тук»: кто-то на возвышении постучал по микрофону. Боже мой, речи, подумала я, осушая бокал и спеша, пока не началась торжественная часть, раздобыть следующий. Декан редко обходится одним словом там, где можно использовать двадцать восемь.

После десяти вечера все заволокло туманом. Надо позвонить Гаю, бросив взгляд на часы, подумала я, сказать, что задерживаюсь, но потом вспомнила, что он в Ньюкасле. В приглашении было сказано «до полуночи», и вначале я не собиралась оставаться до конца, однако теперь дело шло к тому, что я уйду последней. Я чувствовала себя пьяной — слишком пьяной, чтобы пить дальше, и слишком пьяной, чтобы остановиться. Сто лет я так не напивалась. Вечность. Братаясь с коллегами-учеными, я где-то по пути потеряла Фрэнсис, умудрилась перекинуться несколькими словами с Эли Рочестером, который, к моему удивлению, вспомнил нашу шестилетней давности встречу в Чикаго на симпозиуме по биоинформатике. Тут мне втемяшилось в голову, что каблуки у меня гораздо выше, чем я привыкла, и мне надо немедленно выйти на воздух. С бокалом вина. Прямо сейчас.

Через высокие окна в конце зала я выглянула во внутренний двор. Он был полон курильщиков. Я стояла и думала о том, чтобы к ним присоединиться, как вдруг кто-то взял меня сзади за локоть. Обернувшись, я увидела улыбающегося Джорджа Крэддока.

— О, привет, — обрадовалась я, увидев знакомое лицо. — А Сандра здесь? — Почему-то я решила, что они должны быть вдвоем, может, просто потому, что вместе работают.

— Она уже ушла, — ответил Джордж. Рукой с бокалом он сделал движение в сторону окна. — Я уже давно вас заметил, но не мог добраться. Выйдем подышать?

Больше всего на свете мне хотелось сесть.

— Отличная идея, — сказала я и пошла впереди.

Выйдя во двор, мы присели на невысокий кирпичный забор. Джордж был в дизайнерской рубашке с длинными рукавами из ткани в мелкий цветочек. Рубашка ему шла. В руке он держал пачку сигарет. Достав одну, он протянул ее мне, и я, пьяная идиотка, тупо поднесла ее к губам и наклонилась к зажигалке, которую он поднес к моему лицу. Вспыхнуло пламя. Я затянулась и отпрянула, пока огонь не опалил брови. И, разумеется, зашлась в приступе кашля.

— Я знал, что вы тайная курильщица! — заявил Джордж.

Усмехнувшись, я покачала головой.

— Нет, честное слово!

— Не «нет», а «да», — продолжал он. Вы одна из тех, кто думает, что раком заболевают не от курения, а от чтения газет, где об этом пишут.

Безусловно, Джордж становится гораздо остроумнее, когда немного выпьет, подумала я.

— Господи, до чего ужасны все эти речи… — вздохнул он.

Мы дружно осудили администрацию университета и тех, кто ее субсидирует, начиная с декана и заканчивая нынешним министром образования.

Мне всегда казалось, что Джордж придерживается скорее консервативных взглядов, поэтому меня удивило, что он разделяет мою точку зрения на проблемы финансирования образования.

Но сколько бы преподаватели ни стонали, следует признать, что наука все-таки финансируется гораздо лучше искусства. Взять хоть моих детей. Насколько легче дочери строить карьеру, чем сыну. Мы обсудили декана и пришли к единому мнению, что, меняя сферу деятельности, он, по-видимому, находится в плену романтических иллюзий. Да, денег в мире бизнеса вращается намного больше, но он намного жестче. Денежные воротилы требуют конкретного результата.

Мы долго там просидели. Я была без пальто, но холода не чувствовала. В какой-то момент к нам прибилась еще одна компания, мы немного поболтали, потом они исчезли. На улице вино не разносили. Джордж несколько раз уходил и возвращался с полными бокалами.

Внутри здания приглушили свет, послышалась музыка. Но даже в полумраке было видно, как отрываются шведские бактериологи. Когда Джордж в очередной раз отправился за вином, ко мне подошла Фрэнсис:

— Дорогая, я отчаливаю. До чего же я нализалась…

— Я тоже скоро пойду, — сказала я.

— Увидимся на будущей неделе, — сказала она. — Не останешься потанцевать?

— Ни в коем случае.

Вернулся Джордж и протянул мне бокал. Я, немного пошатываясь, встала и сказала:

— По-моему, мне уже хватит.

— Вероятно, вы правы, — согласился он. — Пойдемте? Провожу вас до метро.

— Да, конечно… — согласилась я, открывая сумочку и понимая, что шансы найти номерок на пальто равны нулю.

Дальше в моей памяти сплошные белые пятна. Помню, как мы шли по коридору. Помню, как боролась с вешалкой, снимая с нее пальто. Помню, как Джордж держал мою сумку, как я надела пальто, но застегивать его не стала. Помню, как стучали мои каблуки, когда мы пересекали холл, и как Джордж сказал:

— Мне надо забежать в кабинет за портфелем.

Помню, как я стояла в лифте, прислонившись к стене и закрыв глаза.

Потом мы с Джорджем шли по темному коридору. «Доусон-комплекс» выстроили в шестидесятых. Над его высоким первым этажом располагается муравейник небольших и плохо освещенных кабинетов. В какой-то момент я споткнулась, и Джордж поддержал меня за руку.

— Пойдемте-ка, — с дружеским участием произнес он, — вам надо немного посидеть.

Впустив меня в кабинет, Джордж ногой захлопнул за нами дверь и прошел к своему столу. Напротив стола у стены стоял маленький двухместный диван, на который я и рухнула, сбросив пальто. Какая гадость, подумала я, не помню, когда еще я так напивалась. Мне определенно следовало что-нибудь съесть, когда мы с тобой сидели в кафе… Эта мысль привела за собой другую — о тебе и о том, чем мы сегодня занимались. Улыбаясь про себя, я думала про всех этих прославленных ученых, и как я со всеми своими степенями и званиями разгуливала среди них, и «если бы они только знали…».

Джордж, включив настольную лампу, перебирал и складывал в потертый коричневый портфель бумаги. Потом он включил стоявший на краю стола электрический чайник и обернулся ко мне. Я понимала, что он на меня смотрит, но сил поднять голову со спинки дивана не было. Когда я все же с трудом села, он прошел к двери и выключил верхний свет, оставив только тусклую настольную лампу. Забулькал чайник.

— Чему ты улыбаешься? — спросил он.

Что-то в его тоне меня насторожило, но прежде, чем я успела понять, что к чему, он уже стоял передо мной на коленях и прижимал свой рот к моему.

О черт, мелькнуло у меня, о-о боже… Я уперлась обеими руками ему в грудь и попыталась его оттолкнуть — очень мягко, потому что не хотела его унизить.

— Послушайте, извините, но — нет, — сказала я с кривой улыбкой. Как глупо с моей стороны было так себя вести… Вот идиотка! — Мне правда жаль — но в моей жизни и без того хватает сложностей.

Он отодвинулся, присев на пятки. Я уже сидела выпрямившись, а его лицо все еще находилось на уровне моего. Он склонил голову набок.

— Как поживает Гай? — поинтересовался он.

Он знает имя моего мужа, мелькнуло у меня, что ж, ничего удивительного, мы все варимся в одном котле, но, насколько мне известно, они никогда не встречались.

— Хорошо… — ответила я.

— А он знает, что ты трахаешься с другим?

Я смотрела на него, на его аккуратную бородку, очки в тонкой оправе, похожие на твои, на его дружелюбную усмешку. Я была ошеломлена, слишком ошеломлена и слишком пьяна, чтобы сразу рассмеяться ему в лицо и убедительно опровергнуть его предположение.

Улыбка Джорджа стала еще шире.

— А иначе с чего бы тебе называть свою жизнь сложной?

Я покачала головой: никак не могла прийти в себя от того, какой оборот приняла наша беседа. Так я и молчала, просто качая головой.

— Я всегда знал, что ты жадная сучка, — проговорил он низким, тягучим голосом, продолжая улыбаться.

Я все еще ничего не понимала, и тут он меня ударил.

В голове у меня что-то взорвалось, как будто удар был нанесен изнутри, потом меня охватило мгновенное чувство нереальности происходящего, после чего я на доли секунды потеряла сознание. Закричав от боли и ужаса, я съехала с дивана. В левом ухе звенело. Следующее, что я помню, — я лежу на полу, упершись головой в край дивана, а Джордж Крэддок, пыхтя от напряжения, насилует меня. Лодыжку пронзила острая боль — это оттого, что она прижата к металлической ножке стола, поняла я. Мне все еще не верилось, что все это происходит со мной.

Продолжая свое дело, он смотрел на меня сверху вниз. Он так и остался в очках.

— Поднимешь голову — еще раз ударю, — сказал он.

Я непроизвольно дернула головой, и он всей ладонью влепил мне полновесную оплеуху, от которой голова откинулась назад. Все, я поняла. Я прижала голову, зажмурилась и закрыла лицо руками.

…Мне казалось, что это никогда не кончится, хотя на самом деле прошло, наверное, всего несколько минут. Через некоторое время, все так же пыхтя, он спросил:

— Почему ты закрыла лицо?

Я не ответила. Не отнимая рук от лица, я напрягалась всем телом, стараясь не сделать ни одного движения. Я старалась защитить лицо.

— Убери руки, — приказал он. Я не послушалась, и он повторил, угрожающе понизив голос: — Открой лицо, я сказал.

Я не шелохнулась. Я стала черепахой, спрятавшейся под панцирем, свернувшимся в шар ежом. Он силой отвел мои руки за голову. Одной рукой держал их за запястья, а второй снова наотмашь ударил меня.

И тут я взмолилась.

— Пожалуйста… — сказала я. Он не останавливался, и я попробовала обратиться к нему по имени: — Джордж, пожалуйста… пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — спросил он.

Уже не закрывая глаз, я смотрела ему в лицо. Он улыбался.

— «Пожалуйста» что?

Я не отвечала, его лицо потемнело, и он вновь занес руку. Дернувшись, я насколько возможно подалась назад.

— Пожалуйста, не бей меня! — прошептала я.

Это был правильный ответ. Он снова улыбнулся и опустил руку.

Его движения ускорились. Он все ниже нависал надо мной лицом, пока не уткнулся носом в пол рядом со мной. Я видела над столом белый овал света от лампы. Видела вращающееся кресло и старый кожаный портфель, который так и стоял открытым, — обычные предметы в обычной комнате. Вонзаясь в меня отчаянными толчками, Джордж сквозь зубы бормотал похабные ругательства. Через некоторое время он замер. На его рубашке все еще висел бейджик, и металлическая клипса больно давила мне на грудь.

— Дерьмо, — произнес он, выползая из меня, сморщившийся и жалкий. Чувствуя, как он скользит по моим бедрам, я вздрогнула. Джордж начал вставать, и мне удалось немного приподняться на локтях. Некоторое время он стоял на коленях между моих ног — со спущенными брюками, в расстегнутых рубашке и пиджаке, с блестящим от пота лицом. Он упивался собой. Смотрел на меня и улыбался. Потом по-приятельски бросил:

— Немного перебрал сегодня… пардон…

— Ты бил меня… — сказала я.

Все так же усмехаясь, он поднялся на ноги. Снял с кресла портфель и бросил на пол. Портфель упал на бок.

— Я думал, тебе понравится, — самодовольно ответил он, потом добавил: — А мне понравилось, как ты просила.

Подтащив себя к дивану, я села. Меня трясло с головы до ног, зубы стучали. Он все еще смотрел на меня.

— Лучше пока не спускаться, а? — хмыкнул он. — Народ еще не рассосался.

Не отрывая от меня взгляда, он принялся возбуждать себя большим и указательным пальцами. — Вот капризный, — бормотал он. Его усилия давали результаты. Господи, помилуй, взмолилась я про себя, неужели опять все сначала? Он встал с кресла и подошел ко мне.

— Ну-ка, давай сюда рот.

Было около часа ночи, когда он ненадолго уснул, обхватив меня рукой за шею. Я долго лежала неподвижно, потом попыталась высвободиться, но он тут же проснулся. Наученная горьким опытом, я выдавила улыбку.

— Я, наверное, пойду, — небрежно сказала я, предполагая, что раз он уснул, значит, адреналин в нем иссяк. Он устал и выдохся.

Мой расчет оказался правильным.

— Да, пожалуй, — сонно пробормотал он. — Что, придется дома объясняться, а?

Теперь его тон звучал уже откровенно издевательски, но это было не так страшно, как улыбка, с какой он меня насиловал. Все будет нормально, говорила я себе, веди себя осторожно, и он больше не будет тебя бить.

Джордж встал и начал приводить в порядок одежду, потом поднял портфель, поставил его на стол и заглянул внутрь.

Я почти не сомневалась, что все кончилось, но на всякий случай старалась говорить спокойным и даже обыденным голосом:

— Ну что, тогда до свидания. — С этими словами я встала, чувствуя, как дрожат колени, расправила платье, надела пальто и пригладила волосы.

— Спустимся вместе, — сказал он.

Я вышла в коридор и подождала, пока он запрет кабинет. Все казалось нереальным. Мне хотелось одного — попасть домой. Чтобы попасть домой, нужно вести себя так, будто ничего не произошло.

Я стояла рядом с ним, пока мы ждали лифт. В лифте я прислонилась к стене и закрыла глаза. Когда я снова открыла их, насильник смотрел на меня и улыбался. Лифт остановился, и мы быстро вышли в опустевший холл. В коридоре еще стояли, беседуя, немногочисленные задержавшиеся гости, но в распахнутые двойные двери актового зала было видно, что там никого нет, кроме студентов с черными пластиковыми мешками для мусора. Я молилась о том, чтобы не наткнуться на знакомых. Когда мы шли через вестибюль, Джордж Крэддок взял меня под локоть:

— Метро уже не работает, так что возьмем такси пополам.

Я провела на кухне еще два часа. Я сидела в пушистом теплом халате, положив ноги на соседний стул: одну я выпрямила, как будто она сломана, а другую согнула. Я пила кофе и смотрела в стену. Меня все еще била дрожь. Встать не было сил. Время от времени я шевелилась, чтобы не одеревенеть.

В 9:30 зазвонил телефон. Я вытащила аппарат из сумки. Звонил Гай. Я перевела звонок на автоответчик. Муж прислал радостное сообщение, повторяющее ночные новости. Доклад прошел просто великолепно. Он надеется, что вечеринка удалась. Он с удовольствием выслушает мой рассказ. Возможно, по возвращении в город ему придется заехать в офис по срочным делам, если я не против. Плюс он совсем забыл, что в восемь часов у него встреча с Полом.

Выждав двадцать минут, я ответила: «Извини, была в душе. Нет проблем. Кажется, подхватила вирус, сегодня посижу дома, не беспокойся насчет вечера, лягу спать пораньше».

Отослав сообщение, я вспомнила, что сегодня во второй половине дня мы договаривались увидеться с Сюзанной. Она обязательно станет расспрашивать о вечеринке. Сюзанна знает меня лучше, чем кто бы то ни было. Я ничего не смогу от нее утаить. Значит, встречи не будет. Я отправила ей эсэмэску.

Разослав сообщения, я несколько минут посидела с телефоном в руке, не сводя с него глаз, словно под моим долгим взглядом он мог превратиться в жемчужину — или, скажем, в мышь, готовую спрыгнуть у меня с ладони. Если я никому не расскажу о том, что случилось, сегодня, то не расскажу уже никогда. Все очень просто. Поразительно, до чего просто наполнить свою жизнь ложью.

Я медленно, как инвалид, поднялась наверх, с трудом переставляя ноги со ступеньки на ступеньку и вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев, а на руке проступили вены. Сумку, прихваченную снизу, я бросила на кровать. На полу мятой кучкой лежала одежда, в которой я была вчера, — мое лучшее платье, чулки с резинками, стринги — «легкий доступ» — и такой же сексуальный лифчик. Я нашла в шкафу пластиковый пакет, затолкала в него все эти вещи и туго завязала ручки. Пакет я спрятала в глубине шкафа. Через пару недель я вложу этот пакет в другой и по дороге в Харроу, куда я езжу за продуктами, опущу в мусорный бак. Прощай, любимое платье. Прощай, мое лучшее, практически ненадеванное белье. Прощай, мой гламурный облик. Навсегда прощай.

Я легла на кровать поверх одеяла, свернулась клубком и лежала так очень долго, глядя на лампу на прикроватной тумбочке с полоской пыли по периметру, новый коврик на полу и массивный комод, в котором Гай держит свое белье и футболки, — комод, оказавшийся чуть шире, чем промежуток между окнами. Эти вещи — часть моей жизни, ее материя. Я дрожала, будто и вправду заболела гриппом. Это не навсегда, думала я, несколько дней — и все пройдет. Я не имела в виду дрожь. Мне хотелось уснуть, но сон не шел.

Ближе к полудню я поднялась и села в постели, подложив под спину подушки. Пустой желудок ныл, от голода подташнивало, но я знала, что не смогу проглотить ни крошки. Подтянув к себе сумку, я проверила оба мобильника. Предоплаченный телефон по-прежнему лежал во внутреннем кармашке, закрытом на молнию. На личный телефон пришло четыре эсэмэски. На предоплаченный — один пропущенный звонок от тебя и одно текстовое сообщение: «Страдаешь похмельем? Хорошо повеселилась? Скучаешь?»

Я была так измучена, так нуждалась в поддержке, что от этих слов у меня к глазам подступили слезы — ты думаешь обо мне, тебе интересно, как прошла вечеринка, кажется, ты даже немного ревнуешь, потому что утром я не позвонила.

Я послала тебе ответ: «Страдаю похмельем. Вечеринка прошла отвратительно. Скучаю безумно».

Нажала «Отправить» и немного посидела с телефоном в руке, надеясь, что он вот-вот зазвонит. Стоит тебе заподозрить, что случилось что-то не то, ты тут же позвонишь и начнешь меня допрашивать. Я молила тебя об этом звонке пылко, как дитя. «Что значит отвратительно?» — спросишь ты.

Ты не звонил. Ты понял слово «отвратительно» как антоним слову «отлично»: было скучно, я устала и слишком много выпила… Я ждала от тебя большей проницательности. В конце концов, ты профессиональный аналитик и знаешь, что не в моих правилах жаловаться по пустякам. Или тебя все-таки точит, отвлекая от дел, предчувствие, что со мной не все в порядке? Я пыталась представить себе, где ты сейчас и чем занят. Возможно, сидишь на совещании по стратегическому планированию и обсуждаешь перспективы развертывания агентурной сети. (Как мало мне известно о твоей работе!) На квадратном столе стоят кружки с растворимым кофе и тарелки с остатками печенья. Нет, ты еще не догадался, что со мной стряслась беда. Я достаточно хорошо тебя изучила, чтобы быть уверенной: малейший намек на то, что я что-то скрываю, заставит тебя тут же броситься к телефону. Напрасно я составила эсэмэску в таком ироническом тоне. Это сбило тебя с толку. Я допустила стратегическую ошибку.

Спрятав оба телефона в сумку, я снова свернулась клубком.

Началось с сухого рыдания, с серии крошечных бомбочек, рвавшихся где-то в желудке. Через несколько секунд из глаз хлынули слезы.

Мне удалось немного вздремнуть. Потом я спустилась вниз и бесцельно бродила по комнатам. Проверила дверную цепочку. «…Если по прямой, то совсем недалеко от тебя». Думать о еде я не могла, но выпила чашку чаю.

Ты позвонил во второй половине дня. Я смотрела на тренькающий телефон и чувствовала, как разрывается сердце. Я так отчаянно нуждалась в тебе, что мне казалось: я умру, в прямом смысле слова лягу и умру, если немедленно с тобой не поговорю. Но я знала и другое. Если наш разговор, как обычно, пойдет в тональности беспечного кокетства, мы мгновенно отдалимся друг от друга, как отдалились друг от друга мы с Гаем и ты с женой. Но мне было слишком плохо, и вместо того чтобы пропустить звонок и послать шутливую эсэмэску, я ответила. Сейчас разгар рабочего дня, решила я, и ты занят. Если я сумею притвориться, что тоже занята, ты никогда ни о чем не узнаешь. А за выходные я приду в себя и соберусь с силами.

Ты помнишь этот разговор, любовь моя? Он впечатался мне в память, словно выжженное каленым железом клеймо.

— Эй, пьянчужка, — весело сказал ты. — Как поживаешь?

— Хорошо. — Это было все, что я сказала. Одно-единственное слово, произнесенное без всякой интонации.

Последовала секундная пауза, после которой ты спросил совсем другим — негромким и серьезным — голосом:

— Что случилось?

Я все тебе рассказала. Ты чуть помолчал, а потом спросил:

— Следы на лице остались?

— Нет, — сказала я. — Он бил меня открытой ладонью.

— В других местах?

— Синяки на бедрах, следы от пальцев. — Я помедлила. — Мне кажется, есть повреждения… внутри… И еще… травмы анального отверстия.

Ты не запнулся и не задержал дыхания.

— Синяки на бедрах — это хорошо. Но повреждения анального отверстия часто появляются при анальном сексе по взаимному согласию. Нужны следы того, что он удерживал тебя силой. Синяки на запястьях остались?

Я удивилась тому, какие конкретные вопросы ты задаешь.

— Нет. Он меня не держал. Ему это не понадобилось. Он меня просто бил. А я даже не сопротивлялась… Я не пыталась ударить его, я не… — Я не смогла договорить.

— Ивонн… — произнес ты так мягко и проникновенно, как никогда еще со мной не говорил. — Ивонн… Ты очень хорошо справляешься… Ты правда молодчина, а теперь послушай меня. Хочешь, чтобы я прислал людей принять у тебя заявление? Я могу сделать так, что они будут у тебя в течение часа.

— Людей?

— Сотрудников полиции. Их будет двое — либо мужчина и женщина, либо две женщины. Теперь для таких дел есть специальные подразделения. Не то что раньше.

— Нет, — сказала я.

Ты помолчал.

— Ты уверена?

Впервые с тех пор, как все случилось, ко мне вернулась способность здраво рассуждать.

— Ты не хуже меня знаешь, что это не должно дойти до суда.

Мы надолго замолчали, без слов признавая, что я права. Молчание было долгим, но уютным, как теплая ванна. Я чувствовала к тебе такую близость!

Наконец ты сказал просто и искренне:

— О боже, ну и дела…

— Все нормально, — храбро всхлипнула я. — Я в порядке.

— Нет, — возразил ты. — Все плохо, и ты не в порядке.

— Скоро буду.

— Где твой муж?

— Едет из Ньюкасла. Будет дома поздно вечером. Встречается со старым приятелем. Я уже сказала ему, что заболела. Скорее всего, уйду спать в комнату для гостей. Мы всегда так делаем, когда болеем.

— Завтра утром сможешь вести себя с ним как обычно?

— Смогу. Как обычно, когда болею.

На самом деле нам предстояли насыщенные выходные: в субботу поход в театр с друзьями, в воскресенье обед с сестрой Гая, живущей в Пиннере. Я не представляла, как все это выдержу, но поездка меня по крайней мере отвлечет. Или я сумею отговориться плохим самочувствием и останусь дома.

— Ты знаешь, если бы я мог сейчас прийти к тебе, я бы пришел, — сказал ты.

— Знаю.

По твоему тону я поняла, что ты собираешься завершить разговор, и судорожно соображала, как бы тебя задержать. Ты переступил незримую границу, нарушив одно из наших неписаных правил — не расспрашивать друг друга о доме и супругах. Собственно говоря, соблюдение этого правила и делало наши отношения приемлемыми, как будто умение провести черту между двумя сторонами жизни служило нам оправданием.

— Сегодня вечером мы ждем кое-кого к ужину. — Впервые на моей памяти ты употребил множественное число «мы», подразумевая «мы с женой». — В субботу утром у детей занятия в театральной студии, потом, может, свожу их в кино. Боюсь, нам не удастся поговорить.

Снова повисла пауза, после которой я хмыкнула по возможности иронически, давая тебе понять, что улыбаюсь.

— Ты ведь на это не подписывался? — сказала я.

Я имела в виду, что события неожиданно приобрели серьезный оборот, на что ты совершенно не рассчитывал. В тот момент я и помыслить не могла о сексе с тобой. Вряд ли я вообще когда-нибудь захочу заниматься сексом, думала я. Меня занимало одно: какие последствия будет иметь для нас случившееся?

— Я подписался на тебя.

В понедельник мы встретились возле Кингс-Кросс и решили прогуляться. Мы выбрали это место, потому что у тебя в этом районе были дела — где и какие именно, ты, как всегда, не стал уточнять. Зато предупредил, что у тебя всего полчаса. Я стояла возле газетного киоска, когда ты вынырнул из толпы у вестибюля вокзала. Прямо передо мной крутился, извиваясь в странном танце и медленно, словно изображал самолет, вращая руками, какой-то подросток. Наши глаза встретились поверх его рук и не отрывались друг от друга, пока ты шагал ко мне. Ты нежно взял меня за предплечье, привлек к себе и поцеловал в макушку.

Мы не обсуждали, куда идти, а просто развернулись, прошли мимо вокзала, пересекли на перекрестке улицу и неторопливо побрели по Каледониан-роуд. Несколько минут мы наслаждались уютным молчанием. Мне хотелось, чтобы ты держал меня за руку; не успела я об этом подумать, как ты и в самом деле взял мою руку и привлек меня к себе. Так мы прошли метров сто или даже больше. Хоть мы и отдалились от вокзала, но атмосфера Кингс-Кросс, которую не спутаешь ни с чем, продолжала витать над нами; по обеим сторонам улицы тянулись сплошные кафе, бары и секс-шопы. Мы миновали Бангладеш-центр. Возле общежития курили молодые парни, в окнах здания виднелись двухъярусные кровати с прижатыми к стеклу комками одеял, похожими на проплывающие в комнате облака. В нескольких метрах впереди на ступеньках террасы облупленного розового дома сидел молодой темнокожий мужчина в сером худи с сигаретой в руке. У него на коленях пристроилась девочка с копной черных волос и золотыми сережками в ушках. Когда мы проходили мимо, она подарила мне очаровательную беззубую улыбку и я улыбнулась ей в ответ. Молодой отец взглянул на меня, сияя гордостью.

Мы прогуливались, как пара из театральной постановки. Джен Эйр с Рочестером или Элизабет Беннет с мистером Дарси. Интересно, они часто ссорились? Мы с тобой — ни разу. Нам просто не выпало случая. Мне стало даже немного обидно. Наверное, рано или поздно любой продолжительный роман приводит к ссорам. Любовники проходят точку, удерживающую от того, чтобы выплескивать друг на друга раздражение, после чего их отношения перестают быть адюльтером и превращаются по сути во второй брак. Но мы этой точки не достигнем никогда.

Мы свернули налево, все так же молча прошли по Уорфдейл-роуд и дальше по Йорк-уэй вышли к каналу. Постояли немного, глядя на черную воду. Под порывами ветра на ее поверхности появлялась, вспыхивая синими неоновыми искрами, мелкая рябь. В прибрежных зарослях камыша старательно клевала что-то одинокая тощая утка. Сразу за камышами пришвартовались три прогулочных катера. У одного из них сверху было прикручено кресло, смотревшее на бледное солнце.

У пешеходной дорожки вдоль канала ты заметил пустую скамейку, и мы медленно, все так же держась за руки, спустились по ступенькам. Когда мы сели, я высвободила руку, и ты не потребовал ее вернуть, впрочем, мы сидели так близко, что я даже через пальто чувствовала твое бедро.

— Когда у тебя встреча? — задала я наивный вопрос.

Казалось странным, что мы не заводим разговор — нам надо было много сказать друг другу, а времени почти не оставалось.

— Скоро, — ответил ты.

По дорожке, тренькая звонком, проехал велосипедист и скрылся в темноте под мостом.

Мы коротко обсудили, что будем делать в эти выходные и на будущей неделе. О том, что случилось со мной, не было сказано ни слова. Мне хотелось, чтобы ты задал мне хоть один вопрос — с кем еще я могла об этом говорить? — но, с другой стороны, я боялась, что разговор окончится чем-нибудь ужасным, и сама его не заводила. Полчаса — это слишком мало для решения серьезных вопросов. Тридцать минут. Половину из них мы потратили на то, чтобы встретиться, пройтись и найти спокойное место. В тот полдень я боялась времени. По Йорк-уэй, взревев, прогрохотал грузовик, и я вздрогнула. Меня пугало все.

Я так радовалась нашей встрече — пока не поняла, что она не оправдает моих ожиданий. Ты казался растерянным. У тебя есть одна интересная особенность, порой вызывавшая у меня улыбку. Когда ты о чем-то глубоко задумаешься, взгляд у тебя становится сосредоточенным, но в то же время пустым. В такие минуты я почти видела, как крутятся у тебя в голове всякие винтики. Мои дети, когда им было года по три-четыре, часто, задумавшись, шепотом разговаривали сами с собой, выдавая свои мысли. Я не утверждаю, что читала в тебе как в открытой книге, совсем наоборот: эта пустота в глазах делала тебя непостижимым. Но даже если я понятия не имела, что творится у тебя в голове, я точно знала: что-то там происходит. Что-то, имеющее непосредственное отношение ко мне.

Но это было не сочувствие и не сострадание. Наклонившись вперед, ты уперся локтями в колени и задумчиво посмотрел вдаль, потом повернулся и спросил:

— Ты кому-нибудь о нас рассказывала?

— Нет! — возмущенно воскликнула я.

Так вот что занимало твои мысли! Ты все так же пытливо смотрел на меня:

— Никому? Ты уверена? Подруге Сюзанне в ночной задушевной беседе за бутылкой вина?

— Ни единой живой душе.

Разве что своему компьютеру… В его памяти хранится все, но тщательно замаскированное и глубоко запрятанное. И этим компьютером не пользуется никто, кроме меня. Тут я вдруг поняла, почему стала вести эти записи — чтобы не рассказывать Сюзанне. Наша связь была настолько невероятной, что, не будь этих записей, я бы обязательно проболталась.

Мне не нравились твои вопросы, и я перешла в нападение.

— А ты? — спросила я.

— Нет, я никому не рассказывал.

— А кому бы ты рассказал, если бы вдруг захотел поделиться? Ну вот если бы?

Наигранная веселость тона не могла скрыть моего отчаяния. Я знаю, ты мало кому доверяешь, и задала этот вопрос только потому, что хотела выяснить: у тебя вообще есть друзья? Вам позволено заводить друзей? Или у вас только соратники? Если ты ведешь двойную жизнь, это означает, что я всегда буду в тени. Меня никогда не будет в твоей реальной жизни.

Ты проигнорировал мой дурацкий вопрос — еще одна твоя черта, которая меня раздражала: отмахиваться от того, что ты считал несущественным или глупым.

Но винтики у тебя в голове продолжали крутиться.

— Нам надо договориться, — сказал ты, сжал в ладонях мою руку и положил ее себе на колени. На противоположном берегу канала светились окна офисного здания. Ветер гнал по поверхности воды белые полиэтиленовые пакеты. — Если кто-нибудь когда-нибудь спросит тебя обо мне, ты скажешь следующее. Мы познакомились в Палате общин. Несколько раз разговаривали. Подружились. Я советовался с тобой насчет своего племянника, который хорошо учится и мечтает о научной карьере. Мы просто знакомые, если угодно, приятели, но не более того. Если начнут интересоваться деталями, говори правду: где и когда мы встречались, какой кофе пили и так далее, но выведи за скобки секс. Наши встречи носили исключительно невинный характер. Можешь ты мне это пообещать?

— Конечно, — негромко ответила я, не сумев скрыть огорчения.

Мне хотелось, чтобы ты меня жалел и утешал, а ты — что вполне логично — смотрел вперед и заранее прикидывал, что будет, если я передумаю и заявлю в полицию об изнасиловании. Начни кто-то копаться в моей жизни, и наткнется на тебя. Ты думал о своем браке и карьере. Я не винила тебя — мне даже нравилась твоя осторожность, твое желание защитить семью, совпадавшее с моим желанием. Поведи ты себя иначе, я бы удивилась. Но все же ты меня разочаровал. Я хотела быть для тебя на первом месте. Хотела, чтобы ты прямо сейчас, не сходя с этого места, пообещал мне, что выследишь Джорджа Крэддока и изобьешь его до полусмерти. И плевать на последствия. Его лицо не отпускало меня. Оно мерещилось мне постоянно, каждую секунду. Перед моими глазами возникала картина: студенты с черными пластиковыми мешками бродят по актовому залу. Почему именно она? Я не знала. Но начала сознавать, что сгораю от желания причинить Джорджу Крэддоку физический вред. Это было что-то новое. Никогда и никому я не желала ничего подобного. Но ему я желала боли и страха.

Я мечтала, чтобы кто-нибудь сделал с ним то же, что он сделал со мной, — втерся к нему в доверие, провел с ним вечер где-нибудь в пабе за болтовней и выпивкой, а затем в темноте избил на автомобильной стоянке, да еще и оттрахал, а потом сделал вид, что ничего особенного не произошло и все довольны. Меня не волновало, арестуют Крэддока или нет. Я мечтала не о том, чтобы он испытал унижение в суде, а потом выносил в тюрьме помои. Нет, в своем воображении я видела, как он в спущенных штанах стоит на четвереньках на асфальте, всхлипывает от страха и боли и безуспешно пытается нашарить разбитые очки.

Мало ли чего нам хочется, мрачно говорила моя тетушка Джерри. Для столь пессимистичного взгляда на жизнь у нее были все основания: ей пришлось взять на себя наше с братом воспитание, что вовсе не входило в ее планы. Я всегда знала, что ты умеешь смотреть вперед, но даже не догадывалась, насколько далеко. Я тебя недооценивала.

Разумеется, ты, торопясь на свою встречу, ушел первым, а я еще немного посидела на скамейке, сначала глупо радуясь тому, что не провожаю тебя взглядом, но потом все же не выдержала. Ты шагал по Йорк-уэй и уже разговаривал по телефону. Я дала себе еще пятнадцать минут, не больше. Что мне делать дальше, я не знала. Может, броситься в черную воду канала? Испугаю одинокую утку и опущусь на дно между зелеными водорослями и полиэтиленовыми пакетами.

Я никогда не рассказывала Сюзанне о тебе. Мы с Гаем познакомились с ней еще студентами. Она подружилась сначала с ним, а уже потом со мной, была свидетельницей на нашей свадьбе (называть ее подружкой невесты я отказалась наотрез).

Она надела атласный брючный костюм с приталенным пиджаком, подчеркивавший ее высокий рост и стройную фигуру. Я завидовала ее внешности — красиво очерченные скулы, темные, коротко остриженные волосы, смуглая кожа. Когда я говорила, что мечтаю сравниться с ней элегантностью, она только смеялась. «Легко быть элегантной при таком росте! Стой себе на месте, и больше от тебя ничего не требуется!» Как-то раз мы, помню, прилично набрались и она призналась мне, что всегда хотела быть «маленькой и хорошенькой». Как я. Ну ничего себе!

На протяжении нескольких лет после нашей свадьбы Сюзанна вопреки (или, наоборот, благодаря) своей неотразимости оставалась одна и по пятницам частенько навещала нас. Я просила Гая уложить детей, а мы с Сюзанной сидели и, пока готовился ужин, попивали винцо с солеными крендельками. Иногда она, вздыхая, рассказывала о каком-нибудь мужчине. Мы с Гаем обожали слушать эти истории, хотя нам было немного совестно: мы воспринимали ее романы, как зрители — мыльную оперу. А романов у Сюзанны было бессчетное число. Каждый длился год или два. Особенно мне запомнился один ее воздыхатель: он называл ее «женушкой» и щипал за щечку, а она в ответ, к моему ужасу, жеманно улыбалась. Еще был один еврей, существенно ее старше, этот играл на рояле и сходил по Сюзанне с ума. Она бросила его — на мой взгляд, совершенно напрасно, — когда я уже прикидывала, какую шляпку куплю на их свадьбу. За пианистом последовал угрюмый голландец, из которого было не вытянуть ни слова. Сюзанна уверяла, что он неподражаемый любовник — сплошные мускулы. Нам стукнуло по двадцать восемь, когда на одной конференции она познакомилась с коллегой, очаровательным доктором Николасом Колманом, моложе ее на два года. Бывая у нас, он мгновенно находил общий язык с нашими детьми.

Казалось, все решено. Если они поторопятся и быстро заведут детей, мы сможем все вместе ездить в отпуск, мечтала я. Сюзанна с Николасом действительно поженились и произвели на свет сына Фредди, моего крестника, ставшего моим детям почти братом. Когда Фредди исполнилось три года, а Сюзанна получила должность врача-консультанта, Николас Колман разбил ей левую скулу. Даже сегодня, если посмотреть под определенным углом, можно заметить в ее лице некоторую асимметрию. Когда она улыбается, его пересекает едва уловимая тень.

После эпизода со скулой прошло еще три года, прежде чем она рассталась с Николасом Колманом. Нам чуть ли не с детства внушают, что мы способны их переделать, однажды сказала она мне. Можем превратить чудовище в принца, если полюбим его по-настоящему. С другой стороны, ты понимаешь, говорила Сюзанна, что если уйдешь от него, тебе станет совсем хреново, поэтому все откладываешь и откладываешь. Пока он рядом, думаешь ты, все в твоих руках…

Кончилось тем, что в полицию звонили мы с Гаем. Это случилось после того, как Николас Колман полтора часа колотил в дверь нашего дома. Все трое детей сидели в это время наверху. Гая дома не было. Мы с Сюзанной притаились на кухне и успокаивали друг друга, повторяя: «Он скоро угомонится». Угомонился он, только когда вернулся Гай. Потом мой муж рассказал нам, что, когда он подходил к дому, Николас Колман обернулся к нему и с улыбкой протянул руку: «Все путем, приятель?»

Несколько лет после этого мы проводили отпуск вшестером: Сюзанна, Фредди и мы. Благодарение богу, Николас Колман после процесса и судебного запрета видеться с бывшей женой и сыном исчез со сцены. Фредди вырос красавцем. Он окончил юридический факультет в Бристоле, а сейчас посещал какие-то бухгалтерские курсы, изучал управление корпоративными финансами. И хотя свое разностороннее образование он получает в кредит, уже сегодня очевидно, что вскоре он не только расплатится с огромными долгами, но и сможет всех нас купить с потрохами. Иногда мне бывает трудно побороть в себе сожаление: почему мой сын не такой, как Фредди. Я никогда и никому в этом не признавалась.

Сюзанна всегда питала слабость к Гаю. Они самым возмутительным образом флиртовали у меня на глазах, что служило неиссякаемым поводом для шуток. Сюзанна считает, что мне повезло с мужем. Я, конечно, тоже так считаю, но меня раздражает то, как просто выглядеть отличным мужем в чужих глазах. Не пьет, не бьет, заботится о детях, твердят тебе все вокруг, в том числе женщины, значит, тебе крупно повезло. В этом смысле счет в пользу Гая: он действительно никогда и пальцем меня не тронул. Но хотелось бы мне, чтобы и ему кто-нибудь сказал: «Давай смотреть правде в глаза! Она тебя не бьет, не алкоголичка, занимается детьми. Ты должен благодарить судьбу».

Вот почему я ни словом не обмолвилась о тебе Сюзанне. Я защищала не себя и даже не Гая. Я защищала ее.

Я поднялась со скамьи и медленно — каждый шаг все еще отдавался болью — направилась к вокзалу Кингс-Кросс. Где-то там поблизости должен быть магазин, а мне надо купить воды, какой-нибудь еды и вазелин.

Шок длился не меньше десяти дней. Лишь к концу второй недели меня начало потихоньку отпускать. Все это время я не ела, не спала и без конца принимала душ. В мозгу засели две картины: его лицо, когда он смотрел на меня, и студенты, бесшумными призраками снующие по актовому залу. Гай был по горло занят делами, что меня устраивало. Сюзанна несколько раз интересовалась, когда мы увидимся, но я под разными предлогами откладывала встречу. Работала я на автопилоте. К счастью, служебное положение позволяло мне ни перед кем не отчитываться и никому ничего не объяснять. Достаточно было говорить с сотрудниками чуть более резким, чем обычно, тоном, и меня оставляли в покое. В те дни, когда я появлялась в Бофортовском институте, я просила секретаршу, которую делю с двумя коллегами, не переключать на меня звонки. Она не задавала лишних вопросов и стала моим защитным барьером. Я слышала, как она говорит по телефону: «Вы же понимаете, доктор Кармайкл очень занята…». Она из тех секретарей, которым нравится ощущать себя на передовой. Будь она другого пола и килограммов на двадцать тяжелее, из нее вышел бы превосходный вышибала ночного клуба.

Я сидела у себя за столом в Бофортовском институте, когда по электронной почте пришло это письмо. После изнасилования минуло десять дней. Хорошо, что я на работе, подумала я. У меня свой кабинет, но стены в верхней части стеклянные, меня видно со всех сторон, поэтому волей-неволей приходится за собой следить.

Я как раз просматривала почту, когда раздался звуковой сигнал и в верхней строке появился желтый конвертик, а рядом имя: Джордж Крэддок. В строке «Тема» значилось: «Лекция в следующем месяце».

Я примерзла к креслу, не в силах шевельнуться, и с колотящимся сердцем прочитала:

В последний раз, когда мы с ним и Сандрой принимали экзамен, мы действительно говорили о возможности прочитать лекцию в Суонси. Он предлагал себя в качестве модератора последующего обсуждения. Но о конкретной дате речи не шло, он просто спросил, интересна ли мне эта идея.

У меня дрожали руки. Кожа на лице натянулась так, что, казалось, вот-вот лопнет. Будь я дома, наверное, вскочила бы и убежала подальше от компьютера, спустилась на кухню, или вообще бросилась прочь из дома, или заперлась в ванной и села на крышку унитаза, как делала в школе на переменах, спасаясь от грубости одноклассников. Но я была на работе — в институте, где меня считали авторитетным специалистом. Я понимала, что должна действовать быстро и решительно. Надо дать ему недвусмысленно понять, что хоть я и не натравила на него полицейских с наручниками, я не собираюсь делать вид, будто ничего не произошло. Иначе мне никогда от него не избавиться. Я нажала «Ответить» и быстро напечатала:

«Я не поеду в Суонси. Пожалуйста, больше не пытайтесь вступить со мной в контакт».

Прежде чем отослать письмо, я долго всматривалась в эти два предложения. «Пожалуйста» здесь явно лишнее. Я должна не просить его, а поставить перед фактом. Когда он меня мучил, я много раз повторяла «пожалуйста». Сильно мне это помогло? Но если я вычеркну это слово, фраза будет звучать как приказ; это может его разозлить. До меня вдруг дошло — и эта простая и трезвая мысль ошеломила меня, — что я его боюсь. Боюсь панически, иррационально, как в детстве боялась собак. Помню, что, возвращаясь из школы, я делала огромный крюк, обходя соседский дом, где жила собака.

Он знает о тебе, поняла я. И у него есть кое-что на меня. Поэтому мы не можем чувствовать себя в безопасности.

Страх вступил в борьбу с моими знаниями, достижениями, убеждениями. И страх победил. «Пожалуйста» осталось.

Я отправила письмо и заблокировала адрес его электронной почты. Сразу же позвонила тебе. Ты ответил, и я тихо проговорила:

— Это я. Мне пришло письмо по электронной почте.

После короткой паузы ты сказал:

— Я перезвоню. Где ты?

— На работе.

— Хорошо. Перезвоню чуть позже.

«Чуть позже» растянулось до двух часов. Я удалила письмо, но дословно пересказала тебе его содержание и свой ответ.

— Я понял, — сказал ты.

— Где ты? — спросила я, надеясь встретиться после работы и что-нибудь выпить. Например, большой бокал холодного сухого вина.

После того вечера я капли в рот не брала, при одной мысли о спиртном меня начинало мутить, но в ту минуту мне вдруг захотелось выпить — с тобой. Я бы даже попробовала с тобой пофлиртовать. У меня появилось чувство, что это важно. Надо постараться вернуться к прежней жизни, стать такой, как прежде.

После чуть заметной паузы ты ответил:

— В Лейтонстоуне.

Я тебе не поверила. Я решила, что ты назвал отдаленный район, чтобы я не предложила встретиться после работы.

— Ты все сделала правильно, — добавил ты. — Если он снова попытается с тобой связаться, дай мне знать.

— Хорошо, — упавшим голосом сказала я.

— Я тебе позвоню, — пообещал ты и отключился.

Два дня от тебя не было никаких вестей. Потом пришла эсэм-эска: «Больше не было писем?» Выждав час, я ответила. Сначала написала: «Не было», потом немного подумала и изменила на просто «Нет». Ты ответил: «Вот и хорошо. X». Этого недостаточно, подумала я. Так дело не пойдет.

Ты позвонил на следующий день, но я не ответила на звонок. Я сидела на однодневной конференции под названием «Метаболические пути и современные коммерческие требования». Научные конференции редко носят яркие названия, хотя однажды один из лекционных курсов Бофортовского института благодаря мне ненадолго прославился. Никто из студентов не хотел записываться на курс «Женщины в науке», и по моему настоянию название поменяли на «Пол в науке». Студенты повалили толпами.

Первое, что я сделала, прибыв на «Метаболические пути», — проверила конференц-зал на наличие Джорджа Крэддока, хотя коммерческая медицина — не его область и вероятность его появления здесь приближалась к нулю. Я осматривала зал так же тщательно, как инспектируют запасные выходы при опасности взрыва или пожара. Лишь убедившись, что его нет, я села на боковую скамью и открыла папку, которую мне вручили организаторы.

В перерыве участников конференции пригласили в буфет. На столах стояли блюда с треугольными сэндвичами из белого и черного хлеба с разными наполнителями, обильно сдобренными майонезом, и покрытыми слоем липкой красновато-оранжевой пасты куриными ножками. Декан из Халла, пока мы разговаривали, выложил у себя на тарелке пирамиду из шести ножек. Заметив, что я кошусь на его тарелку, извиняющимся тоном сказал:

— Избегаю углеводов…

— Привет, Ивонн.

Обернувшись, я увидела рядом с собой Фрэнсис. Она смотрела на декана.

— Мы с Ивонн коллеги, — пояснила она. — Вместе работаем в Бофортовском институте. Фрэнсис Ризон.

— М-м, — промычал он с полным ртом, в знак приветствия взмахнул недоеденной ножкой и отвернулся.

— Я все пыталась до тебя дозвониться. Твоя Рупа хуже ротвейлера (Фрэнсис имела в виду мою секретаршу). Как прошла заключительная часть этой кошмарной вечеринки? Устроили черт знает что, ты согласна? Редкостная скукотища. Оставалось только напиться. Наутро я чувствовала себя просто кошмарно. А ты?

В этот момент кто-то, пытаясь протиснуться сквозь плотную толпу, очень кстати толкнул меня сзади, чем я и воспользовалась, опрокинув на себя стакан апельсинового сока.

— Черт. Извини, пожалуйста, — сказала я Фрэнсис, поставила стакан и пустую тарелку на стол и пошла к лестнице.

Дамский туалет располагался одним пролетом выше, но перед дверью уже выстроилась небольшая очередь. Не останавливаясь, я продолжала подниматься. Я шла все выше, и выше, и выше, почти бежала по ступенькам, пока, задыхаясь, не добралась до последнего, пятого, этажа, где не было ни души. Толкнув деревянную дверь с круглым, как иллюминатор, окошком, я оказалась в коротком широком коридоре. Возле лифта обнаружился неработающий туалет. Зайдя в холодное, выложенное плиткой помещение, я закрылась на защелку, согнулась пополам и громко вслух произнесла:

— Одна я с этим не справлюсь.

Когда мне удалось более или менее успокоиться, возобновившееся после перерыва заседание давно началось. Я покинула свое убежище; дверь за моей спиной громко хлопнула. Пустынный коридор упирался в высокое, от пола до потолка, матовое окно. Ступая по ковру шоколадного цвета, я подошла к нему и уткнулась лбом в стекло. Твердая холодная поверхность действовала как обезболивающее. Достав предоплаченный телефон, я нажала на кнопку. Я нестерпимо нуждалась в тебе, но не надеялась, что ты ответишь. Однако ты снял трубку.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответил ты. — Все в порядке?

— Нет, — ровно, без надрыва, сказала я.

Бывают минуты, когда понимаешь, что полностью бессилен перед обстоятельствами. Эта мысль накрывает тебя с головой, словно мягким толстым одеялом: ты ничего не можешь сделать.

— Господи, — вздохнул ты. — О господи…

Твой звонок застал меня в мини-маркете неподалеку от дома. После инцидента с электронным письмом и моим срывом на конференции прошла неделя. Я отменяла все встречи и мероприятия, какие могла, и по большей части сидела дома. Сейчас я стояла с сумкой на плече и проволочной корзинкой в руке возле стойки с прессой, уставившись на обложку бульварного журнальчика. На ней красовалась фотография знаменитого футболиста, образцового семьянина и кумира современной молодежи. Его только что арестовали. Под фотографией огромными буквами было напечатано это проклятое слово из тринадцати букв — ИЗНАСИЛОВАНИЕ. Конечно, ведь оно помогает продавать газеты.

Оно везде, это слово. В каждом телесериале, в каждой новости, в повседневных разговорах. Оно подстерегает меня, когда я захожу в местный магазинчик за бутылкой молока и пучком салата. В тот момент, когда раздался твой звонок, я приросла к полу: я думала о том, что больше не могу. Сейчас скину на пол все эти газеты, растопчу их и оттолкну несчастную продавщицу, которая попытается меня остановить.

— Привет, — сказала я тебе.

Я вдруг поняла смысл выражения «Сердце вот-вот выпрыгнет из груди». Мне казалось, из моей груди сейчас выпрыгнет не только сердце, но и все внутренние органы. Я не могла дышать.

— Послушай, — бодро начал ты. — Я хочу, чтобы ты кое с кем поговорила.

— Ладно… — медленно сказала я.

— Этот человек — офицер полиции, — пояснил ты. — Прошел специальную подготовку. Я тебе про него уже рассказывал…

Я тебя перебила:

— Я же тебе говорила, что не могу… — Я стояла в магазине и шипела в телефон на своего любовника. — Ты прекрасно знаешь почему. Это невозможно. И точка.

— Тебе надо просто встретиться с этим человеком, — продолжал ты. — Он с удовольствием нас проконсультирует. Неформально. В общих чертах я его уже просветил. Он объяснит, какие есть варианты.

Прижимая аппарат к уху, я думала о том, что устала от телефонных разговоров с тобой — даже не столько от разговоров, сколько от всех этих недосказанностей. Телефонные разговоры и кафе — вот и все, что у нас есть, но мне этого недостаточно. Какая-то женщина с коляской попыталась меня объехать. Вместо того чтобы извиниться и попросить посторониться, она наехала колесом мне на ногу. Я бросила на нее уничтожающий взгляд. Она мне его вернула. Мир полон агрессии и недоброжелательства. Кажется, я внесу в него свою лепту, устроив скандал в магазине эконом-класса.

— А если она узнает? — спросила я. — Твоя жена. Что произойдет, если тебя вызовут свидетелем в суд и правда о нас выйдет наружу? Что будет, если она узнает не просто о том, что у нас был секс, а какой, где и когда?

— Она выгонит меня из дома, — просто ответил ты.

— Ты все потеряешь.

И тогда ты спокойно сказал:

— Если ты захочешь обратиться в суд, я встану на свидетельскую трибуну и сообщу им все, что ты мне рассказала. Это называется «предуведомление». Тебе не обязательно заявлять в полицию, ты имеешь право сообщить о преступлении любому человеку. Ты сообщила мне. Я выйду и заявлю об этом.

— Вся наша история всплывет на поверхность.

— Не обязательно. В конце концов, никто о нас не знает.

Нет, знают, подумала я. Джордж Крэддок знает. Он не знает, как тебя зовут, но знает о твоем существовании. Можешь не сомневаться, это будет первое, о чем он скажет, как только его начнут допрашивать. Я не рассказала тебе о том, как проговорилась. Мне было слишком стыдно. Я предала тебя глупо, по пьянке, с такими ужасными последствиями — разве могла я в этом признаться? Это было единственное, что я от тебя утаила.

— Ты потеряешь все, — сказала я вслух. — Семью, дом, работу… — Я люблю тебя, думала я. Но вместо этого сказала: — Пойми, я защищаю не только тебя. Я пытаюсь защитить и себя. Свою семью, дом и работу.

— Ты говоришь так, чтобы я не чувствовал себя виноватым. Ведь это из-за меня ты не можешь обратиться в суд.

Несмотря ни на что, я улыбнулась, отошла от газетной стойки и направилась в отдел овощей и фруктов. Зажав телефон между ухом и плечом, я освободила руку, сняла с полки пучок салата и бросила в корзинку.

— Давай просто поговорим с моим знакомым, выпьем кофе. Никакого вреда от этого не будет.

Как выяснилось позже, встреча с ним нам все-таки навредила.

Мы договорились встретиться в обычной кофейне в Вест-Энде. В кои-то веки ты пришел раньше меня и уже сидел за небольшим круглым столом на троих. Перед тобой стояли два пластиковых стакана с кофе и тарелка с морковным кексом. Я посмотрела на тебя, и ты ответил мне мягким теплым взглядом.

— Морковный кекс, — сказала я.

Ты улыбнулся.

О предстоящей беседе мы не говорили. Я предполагала, что мы заранее уточним детали, обсудим, во что нам следует посвятить постороннего, а во что не стоит, — мы по-прежнему считали жизненно важным сохранить свою связь в тайне. Но оказалось, что мы оба нуждаемся хотя бы в иллюзии обычной жизни. Мы болтали о том, что накануне вечером смотрели по телевизору.

Когда появился твой приятель, я немного удивилась, хотя нельзя сказать, что у меня по отношению к нему сформировались какие-то особые ожидания. Он представился Кевином. Жилистый, небольшого роста, с усами, в темно-синем костюме. Довольно молод, но уже с проплешинами. Он производил впечатление человека мягкого, но способного, если потребуется, показать зубы. Вы с ним обменялись кивками — скорее как добрые знакомые, чем близкие друзья. Возможно, в прошлом ты оказал ему какую-то услугу и он теперь отдавал свой долг.

— Заказать вам кофе? — спросила я, пока он усаживался.

Он покачал головой:

— Спасибо, не нужно. К сожалению, у меня не так много времени.

— Спасибо, что пришел, Кев, — серьезно произнес ты.

Никакой светской болтовни, благодарно подумала я, сразу переходим к делу.

— Будьте добры, обрисуйте мне ситуацию, — предложил Кевин.

Я оценила деликатность, с какой он использовал эвфемизм вместо грубой правды. Неужели он понимает, что наш разговор имеет шансы на успех только в том случае, если я буду убеждена, что он пойдет мне во благо? Я начала рассказывать, разумеется, опустив ту часть, что касалась нашего свидания в Яблоневом дворике. Ты сказал Кевину, что познакомился со мной в здании парламента, а потом я обратилась к тебе за советом, вот и все. Тем не менее я опасалась, что Кевин догадывается о наших истинных отношениях: в конце концов, он же детектив. Но если и так, виду он не подал.

Эвфемизмы. Они кажутся такими безобидными. «Он меня опрокинул», — сказала я, и Кевин тактично опустил глаза. Я говорила нейтральным тоном, без умолчаний и жалобных интонаций. Подобное самообладание и отсутствие слез, мелькнуло у меня, сослужат мне плохую службу, если я решусь подать официальную жалобу. Ладно, пока не время об этом думать. Я ловила себя на том, что излагаю информацию как на научной конференции. Ну вот, кажется, все. Я замолчала. Вы оба немного подождали, видимо, желая убедиться, что я закончила. Глубоко вздохнув, я посмотрела на Кевина.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне все без утайки. Что меня ожидает, если я обращусь в суд? Мне нужно владеть всей информацией, прежде чем я смогу принять решение. — Я сама удивилась своим словам: до этой минуты я не сомневалась, что решение уже принято. — Не надо меня беречь, скажите все как есть.

— Она серьезно пострадала, — добавил ты.

Кевин нахмурился и склонил голову набок.

— Следы насилия? Синяки на запястьях? — Те же вопросы, что задавал мне ты.

— Он меня не связывал, — ответила я. — Ему это не требовалось. Я была пьяна. Он ударил меня по лицу. Все произошло слишком быстро.

— Ладно, телесные повреждения все равно не имеют значения, раз они нигде не зафиксированы, — сказал Кевин. — Другое дело, если бы вас осмотрел специалист и дал заключение. Даже когда повреждения есть, мужчина может заявить, что это было садо-мазо по взаимному согласию. Доказать обратное очень трудно.

— Вот если бы он избил меня до полусмерти, тогда у нас появился бы шанс, не так ли?

Похоже, Кевин серьезно воспринял мой вопрос.

— Да, но тот факт, что вы были пьяны, все равно работал бы против вас. Состояние опьянения — подарок для защиты.

Я не ответила, ожидая продолжения — я хотела выслушать все до конца.

Кевин подался вперед.

— Первое, что сделает его адвокат, как только подпишет контракт, — наймет частного детектива. Вы ничего не скрываете?

Я избегала смотреть на тебя и не сводила глаз с Кевина. Он продолжал:

— Они начнут искать информацию о вас в интернете, расспрашивать друзей, родственников, коллег. Если ничего не найдут в вашей нынешней жизни, полезут в прошлое. В первую очередь их будет интересовать ваша сексуальная жизнь. Они раскопают всех ваших бойфрендов. Будут искать кого-то, кто подтвердит, что вам нравится, когда вас бьют, или что вы предпочитаете грубый секс. Плюс любые сомнительные видео, фотографии топлес и прочее в том же роде.

— Я не думала, что они до сих пор делают такие вещи.

— Они на все способны, — мрачно усмехнулся Кевин. — Им достаточно лишь намекнуть судье. Поэтому любой экс-партнер, который скажет, что вы любите грубый…

— Не найдут. Я не люблю грубый секс.

— Ваш муж… — Кевин покосился на мое обручальное кольцо.

— Они будут преследовать моего мужа?

— Не исключено. Могут и к нему приставить частного детектива. Допустим, вы зафиксировали травмы у врача. Они заявят, что их нанес не ответчик, а ваш муж — в припадке ярости или ревности.

Передо мной мелькнула картина: Гай на свидетельской трибуне.

— В вашей семье есть психические заболевания?

Я молча уставилась на него.

Вы оба смотрели на меня.

— Нет.

Кевин покосился на тебя и снова обратился ко мне:

— Значит, никаких психических заболеваний?

— У родственников было. Но не у меня.

Вы молчали, ожидая подробностей.

— Моя мать покончила с собой, когда мне было восемь лет. Она долго страдала от депрессии. По-видимому, после рождения детей ее состояние ухудшилось. — Я не смотрела на тебя, но чувствовала, что ты внимательно меня слушаешь. — Кроме того, когда моему сыну было шестнадцать, ему поставили диагноз «биполярное расстройство». Было несколько серьезных эпизодов. Он трижды лежал в клинике. Сейчас живет в Манчестере, в общежитии, регулярно принимает лекарства и, по-моему, неплохо себя чувствует. Правда, мы не так часто общаемся, и это меня, конечно, тревожит…

Когда я начинаю говорить об Адаме, меня трудно остановить. Вот почему я стараюсь не упоминать о нем в повседневной жизни — не могу заставить себя рассуждать о сыне в общих словах. Тот, с кем я о нем общаюсь, должен знать предысторию. Наша семья стояла тогда на грани распада. Я готова была бросить работу, продать дом и жить под мостом, если бы это помогло Адаму. Но тебе и молодому детективу это было неинтересно, и я оборвала себя на полуслове.

Кевин вопросительно посмотрел на тебя, словно пытаясь понять, насколько далеко он может зайти, и мягко сказал:

— Маниакальная депрессия передается по наследству, не так ли? Ваша мать, потом ваш сын…

— На самом деле, — возразила я, — генетическая связь не доказана, это не более чем гипотеза. Экологические факторы часто играют… играют свою роль… В общем, по-настоящему науке еще ничего не известно.

— А сами вы никогда ничем таким не страдали?

Я криво улыбнулась.

— Ну, в двадцать с небольшим я несколько месяцев посещала психотерапевта. Разве не все через это проходят? — Я переводила взгляд с тебя на Кевина и обратно, но ни один из вас не улыбнулся мне в ответ. — Я была молодая мать с двумя детьми, докторская диссертация продвигалась с большим трудом, абсолютно нормально, что мне… — Вы оба молчали. — После рождения дочери я пережила краткий период послеродовой депрессии. Примерно через полгода все прошло, я даже не…

Кевин поджал губы.

— Следствие обязано сообщить адвокату все данные, которые могут помочь подзащитному. Это называется «обязательное раскрытие информации».

Это самое раскрытие информации впоследствии сыграет в нашей судьбе решающую роль, хотя тогда мы даже не подозревали, каким образом.

— А что насчет него?

Кевин пожал плечами.

— К сожалению, в обратном направлении это не работает. Защита не обязана раскрывать информацию о клиенте. Единственная обязанность защиты — добиться его оправдания.

Я помолчала.

— Мой муж не должен ничего узнать. Как и мои дети. Мой сын очень раним, у него неустойчивая психика. Я не допущу, чтобы нашу жизнь вывернули наизнанку.

— Ну да, — сказал Кевин.

В этот момент возле нашего столика остановилась женщина, толкавшая перед собой коляску с ребенком. Она что-то искала в полиэтиленовом пакете, перекинутом через ручку коляски. «Вот, держи!» — сказала она в пространство, а затем положила ребенку на колени синего пластмассового зайца. Мы подождали, пока они уйдут, потом продолжили.

— Вы попадаете в категорию, которую у нас в отделе называют «жертвы, которым есть что терять», — просто, без осуждения сказал Кевин. — Молодых девочек часто легче уговорить обратиться в суд. Честно говоря, они плохо представляют, что их ждет, и не задают вопросов. Но женщины постарше, особенно с образованием, их задают. Мы постоянно спорим между собой — что мы должны говорить жертвам, а чего не должны. Некоторые считают, что женщин должны вызывать в суд повесткой, иначе нам никогда не повысить процент обвинительных приговоров.

Он заметил на моем лице тревогу.

— С человеком вроде вас мы никогда так не поступим; мы иногда идем на это в случаях домашнего насилия, когда знаем, что в следующий раз жертву точно убьют.

— Они спустят на меня всех собак. — Я произнесла это без жалости к себе. — На меня и мою семью.

До сих пор ты хранил молчание, но тут подался вперед и тихо и серьезно сказал:

— Ты имеешь право на анонимность.

— Ну, широкая публика не сможет прочитать ваше имя в газете, это правда, — подтвердил Кевин. — Но защита может вызвать в качестве свидетеля любого члена семьи, если сочтет, что его показания помогут их клиенту. Не говоря уже о ваших коллегах, которые присутствовали на той вечеринке.

В тот вечер собрались почти все, кем я восхищаюсь в своей профессии, начиная от Фрэнсис из Бофортовского института и заканчивая профессором Рочестером, не говоря уже о знакомых Гая. Если дело дойдет до суда, никто из них не вспомнит, что я была первой, кто повторил эксперимент Ведекинда. Мое поколение начинало с ручного секвенирования ДНК, с многочасового сидения в лабораториях и перешло к прямому анализу образцов в компьютерных комплексах стоимостью в миллион долларов и размером со стиральную машину. Мы — пионеры секвенирования белка. Я работала в команде, которая открывала гены и сразу же давала им имена, зная, что этими именами будут пользоваться до тех пор, пока существует наука. Но если я обращусь в суд, все это будет забыто. Независимо от того, какие гипотезы я выдвинула и сколько открытий сделала, независимо от моих научных заслуг всю оставшуюся жизнь меня будут оценивать не по тому, что сделала я, а по тому, что сделали со мной. Я буду женщиной, которую изнасиловал Джордж Крэддок. И не более того.

— Почему им до сих пор это позволяют? — В моем голосе прозвучало отчаяние — непозволительная для меня роскошь.

— Ключевой момент — взаимное согласие. И защита всегда его использует. Хорошо, что вы человек с положением и репутацией. Не то что девчонки из рабочих пригородов… — Он покачал головой. — Напьются в компании, и…

Меня замутило.

— Но адвокаты, которые защищают насильников… — тихо проговорила я.

Кевин пожал плечами:

— Их сколько угодно.

Последовало долгое молчание. Вы с Кевином ждали, внимательно наблюдая за мной. Я почувствовала, как меня снова накрывает волна отчаяния. В последней попытке не захлебнуться в нем я спросила:

— И каковы, вы считаете, наши шансы?

Кевин снова поджал губы.

— В суде? — Он посмотрел на тебя, потом снова на меня, как будто прикидывая, насколько откровенным должен быть его ответ. — Проблема в том, что эти дела очень трудно доказать…

Эти дела, с горечью подумала я. Я — одно из них.

— В вашем случае — невероятно трудно. Вы были в состоянии опьянения. Вы провели с ним вечер. Большинство людей назвали бы это изнасилованием на свидании.

Услышав эти слова, я заметно вздрогнула. Кевин сделал паузу, затем продолжил:

— Сыграли бы роль травмы, но они не зафиксированы, а значит, бесполезны. И если в вашем прошлом что-то было — бесчестные поступки, супружеская измена, — то ваши шансы равны нулю.

Я с благодарностью подумала, что это, наверное, ты попросил Кевина быть со мной предельно откровенным.

Повисла еще одна долгая пауза. Потом я сказала:

— Спасибо за прямоту. — Мне хотелось немного разрядить атмосферу. — К вам часто обращаются с такими просьбами? Я имею в виду, за неофициальной консультацией?

Кевин состроил гримасу:

— Чаще, чем вы думаете.

Собираясь уходить, он поднял с пола свой портфель и положил его на колени. Взглянул на тебя и, поколебавшись долю секунды, спокойно спросил:

— Мне запротоколировать этот разговор?

Ты чуть заметно мотнул головой.

Я была благодарна Кевину, и мне не хотелось, чтобы он так скоро уходил. Кроме того, мне вдруг остро захотелось показать ему, что я не просто жертва, а человек, способный рассуждать. Я присмотрелась к нему. Возраст за тридцать. Наверное, живет с подругой. Медсестрой или учительницей. Возможно, старая школьная любовь. Детей пока нет. В пятницу вечером они заказывают еду на дом и смотрят фильмы на DVD. По субботам устраивают барбекю. По воскресеньям ходят в мебельный, присматривают новые книжные полки и обсуждают, не махнуть ли летом на Кипр. Им кажется, что они очень любят друг друга.

— Как вы этим занимаетесь? — спросила я. Это был искренний вопрос. — Я хочу сказать, такой работой?

Мне казалось, что существуют гораздо более привлекательные области полицейской деятельности: расследование убийств, борьба с наркотиками, тайная агентура, — а он вместо этого тратит свое время на таких, как я.

Кевин искренне удивился. Похоже, этот вопрос раньше не приходил ему в голову.

— Я пошел в полицию, чтобы ловить преступников, — просто ответил он.

— И вас это не угнетает?

Он отнесся к вопросу вполне серьезно.

— Нет — когда занимаюсь расследованием, собираю улики, провожу допросы. В суде иногда напрягает. Проделаешь огромную работу, думаешь, что все в порядке, а в суде… В общем, сами понимаете.

— Знаете, — сказала я, — мне трудно поверить, что кто-то станет меня преследовать. Ведь все очень просто. Я знаю, что случилось, знаю, что говорю правду. Я пережила кошмар, и кто-то еще будет меня в чем-то обвинять? Я просто представить себе не могу, что кто-то будет стараться выставить меня в дурном свете. Мне и так досталось…

Наверняка Кевину мои слова показались верхом наивности.

— В прошлом году, — сказал он, — я вел дело одной девочки. Четырнадцать лет, муниципальный микрорайон. Хорошая девочка, но кое-какие неприятности в школе. Групповое изнасилование в парке. Их было пятеро — парни из того же микрорайона. Летним вечером она пила с ними пиво. Они ее напоили. Конечно, она тоже не святая — мелкие магазинные кражи и так далее. Их было пятеро, и каждый по очереди навестил ее в кустах. В нескольких метрах от них в это время ходили по дорожке люди, но она была слишком напугана, чтобы позвать на помощь. Боялась, что ее сочтут шлюхой. Итак, насильников было пятеро, а значит, в суде выступили пять адвокатов защиты. Ей к началу процесса исполнилось пятнадцать лет. Она пять дней подряд выходила на свидетельское место, а эти пять защитников один за другим обвиняли ее во лжи. И так пять дней подряд. — Он замолчал и окинул меня быстрым взглядом: дорогая замшевая куртка, шарф. — Вот что мы делаем с детьми.

Я беспомощно посмотрела на тебя. Ты мягко сказал:

— Спасибо, Кев. Спасибо, что нашел время.

Кевин встал и протянул руку. Мне это показалось нелепым, но я вслед за тобой пожала ее.

— Удачи вам, — сказал Кевин и кивнул сначала мне, потом тебе. Повернулся и вышел. Я смотрела, как он идет по улице — невысокий мужчина в аккуратном темно-синем костюме, с виду — обычный агент по продаже недвижимости или сотрудник интернет-компании.

Ты смотрел на меня испытующе, словно пытался угадать, заплачу я или нет. Я не заплакала. Я положила руку на стол. Ты понял намек, накрыл мою руку своей и легонько пожал. Какое-то время мы сидели молча, потом ты сказал:

— Ты не говорила, что твоя мать покончила с собой.

Я пожала плечами.

— Она болела с моего рождения. Ей становилось то лучше, то хуже. Меня воспитывали отец и тетя, которая жила по соседству. Мама часто лежала в больнице. Я всегда думала о ней как о больной.

— Тяжело тебе пришлось, — сказал ты.

— Это было давно.

Это было давно. Я вспомнила свою тетю, добродушную и энергичную. Она каждый день встречала нас с братом из школы, жарила нам картошку и запекала бобы, сидела с нами, пока отец не вернется с работы. Она заменила мне мать. Хорошо, что она успела увидеть моих детей. Единственным способом обратить на себя внимание отца была пятерка за сочинение. Он проявлял свою привязанность, когда я уже спала, — поздно вечером тихонько входил в мою комнату и в темноте гладил меня по голове, а я изо всех сил старалась не уснуть и дождаться его прихода. Он женился во второй раз, когда мне исполнилось семнадцать, и, как только я поступила в университет, переехал в Шотландию; брат, он на пять лет старше меня, уже работал на овцеводческой ферме в Новой Зеландии. Я всегда знала, что он покинет Англию при первой же возможности. В Кроули ему не хватало простора, а аэропорт Гатвик находился в соблазнительной близости. Я не считаю, что у меня было какое-то особенно тяжелое детство и что оно определило мой характер. Я росла в любви и заботе. Потом вышла замуж за хорошего человека, воспитала двоих детей. Я сумела выстроить свою жизнь так, как хотела. Я — не жертва.

Твоя рука лежала поверх моей, и я наслаждалась ощущением ее тяжести. Я перевернула ладонь вверх, и наши пальцы переплелись. Как мало мы знаем друг о друге, думала я, фактически ничего: только то, что происходит здесь и сейчас. Жизнь, которую каждый из нас вел до того, как мы встретились, — рождение детей, работа, беды, разочарования, радости, родственники, друзья, знакомые, — выпадала из поля нашего зрения. Я даже не знаю, живы твои родители или умерли. Мы с тобой — полная противоположность моему браку с Гаем. С ним нас объединяют тонны научного знания, но у нас нет близости, а наши с тобой глубокие отношения существуют в безвоздушном пространстве.

Я поглаживала твой большой палец своим; это успокаивало. У тебя, как всегда, были ухоженные, аккуратно подпиленные ногти — еще одно маленькое проявление тщеславия. Как просты и понятны наши желания, думала я, и насколько превратно могут судить о них другие! Наконец я тихонько шепнула:

— Яблоневый дворик.

Придвинувшись чуть ближе, ты крепче сжал мою руку.

— Там не было камер видеонаблюдения, я проверил. Если ты не проговоришься полиции, они не расскажут об этом его защите. Не говори им о Яблоневом дворике. Не говори о нас. Никто не узнает. Нет никаких записей. Нет никаких следов. От телефонов я могу избавиться. Никто не докажет, что мы больше чем просто знакомые.

— Мне придется лгать в суде, — сказала я. — Они будут подробно изучать мой день. Мне придется рассказать, где и когда я была. Но если я скажу правду о том, чем мы занимались, никто никогда не поверит, что я говорю правду об изнасиловании. А даже если поверят, будут считать, что я шлюха и получила по заслугам.

Напротив нашего столика висело большое зеркало в деревянной раме — вероятно, его повесили, чтобы помещение казалось больше. В зеркале отражался кусок прилавка с рядами тортов и пирожных. На переднем плане сидели мы — средних лет мужчина и женщина, которые не смотрели друг на друга, но держались за руки. Зеркало идеально обрамляло нас: позади — аппетитные сладости, сверху — приглушенное освещение, прекрасно сочетающееся с нежной музыкой и негромкими голосами других посетителей. Несмотря на то что мы сидели, прижавшись друг к другу, наши позы выражали уныние. Мы выглядели парой, которая только что приняла решение развестись. Если бы попасть в Зазеркалье, подумала я, и посмотреть на перевернутый мир, он вряд ли показался бы мне более странным, чем тот реальный, в котором мы находились.

Всю оставшуюся часть недели я пребывала в угнетенном состоянии, хотя по идее должна была почувствовать некоторое облегчение. Все кончено, никто не собирается никуда обращаться, так что надо найти в себе силы и жить дальше. Собственно говоря, Кевин не сообщил мне почти ничего нового. И тем не менее я часто просыпалась по ночам и по несколько часов лежала без сна, уставившись в потолок. По утрам просыпалась с чугунной головой, с трудом заставляла себя оторваться от подушки и, прежде чем встать, подолгу сидела на краю кровати. Приходилось соблюдать осторожность, чтобы Гай ничего не заметил.

Он пропадал на работе. Ты тоже. Время от времени ты звонил, стараясь меня поддержать, но по твоему голосу мне иногда казалось, что ты просто выполняешь взятое на себя обязательство. Я тоже изменилась, стала другой. Если чувствовала, что у меня нет сил притворяться, не снимала трубку. А когда снимала, старалась первой закончить разговор и, отключившись, плакала. На работе отменила все встречи, какие могла. Взяла на несколько дней отпуск, пообещав оставаться на связи по телефону и электронной почте. Но даже телефонные звонки требовали огромных усилий. Мне ни с кем не хотелось говорить.

В выходной нас с Гаем пригласили в гости. Мы в общем-то не очень компанейские люди: он ненавидит светскую болтовню и сидит обычно со скучающим видом, пока не услышит что-то интересное, — тогда он встряхивается, как лабрадор, которого позвали на прогулку. Ужин в гостях — последнее, чего бы мне хотелось, но я старалась жить в обычном режиме.

Мы собирались, когда Гай вдруг спросил:

— Ты не идешь в душ?

Я в это время натягивала узкое синее платье, которое энергично на мне потрескивало.

— Ты на что-то намекаешь? — пробормотала я, закончив борьбу с платьем и направляясь к туалетному столику. Я выбрала дорогие духи, подарок Гая. Пшик-пшик, нажала я на золотую головку и очертила вокруг запястий туманные облачка.

— Нет, просто в последнее время ты то и дело принимаешь душ.

Мы приехали в Харроу-он-зе-Хилл. У Гарри и Марсии огромный дом: один из них из очень богатой семьи. На ужин были приглашены гости, которых мы не знали, и я очень надеялась, что среди них не окажется представителей юридической профессии. После встречи с Кевином я иногда смотрела в метро на хорошо одетых мужчин, видом соответствующих моему представлению о юристах, и гадала: если кому-то из них пришлось бы защищать Джорджа Крэддока, испытал бы он удовлетворение, добившись для негодяя оправдательного приговора?

Это был настоящий званый ужин: двенадцать человек за овальным столом в желтой кухне-столовой, расположенной на веранде под стеклянной крышей. Мы мирно добрались до пудинга. Позже Гай сказал, что до этого я весь вечер просидела молча. Вот тут-то все и началось. В те дни самой большой новостью был сексуальный скандал: крупного политика обвинили в нападении на горничную отеля в Нью-Йорке.

— Кого мне жалко, так это его жену, — сказал наш друг Гарри, хозяин дома.

Его дети-подростки то и дело появлялись на кухне, чтобы достать из невероятных размеров холодильника очередную бутылку газировки. Они принимали своих друзей наверху. Где-то спала младшая дочь — поздний ребенок. Рядом с Гарри сидел мужчина с седой козлиной бородкой, похожей на направленную вверх стрелку.

— Знаете, видел я эту горничную по телевизору… — презрительно хмыкнул он, как будто этим все было сказано. Заметив, что все смотрят на него, он добавил: — Она лгала перед Большим жюри.

Я тебя не знаю, подумала я, глядя на него.

Жена человека с козлиной бородкой — ее я тоже не знала — вдруг ощетинилась. Она сидела прямо напротив мужа.

— Она лгала о своем иммиграционном статусе. Тебе не кажется, что так поступил бы каждый, если бы отчаянно нуждался в работе?

«Козлиная бородка» был уже сильно навеселе. Дотянувшись до середины стола, он взял бутылку вина и наполнил свой бокал.

— Моя жена знает, что говорит, — произнес он, обращаясь к бокалу. — Она — иммиграционный адвокат. Если мы поедем домой на такси, к концу поездки у нее будет новый клиент.

— В то время как мой муж… — начала жена, с улыбкой оглядывая нас.

Но тут вмешалась хозяйка дома, Марсия. Она боялась, что вечер будет испорчен, и я ее понимала. Нет ничего хуже супружеской пары, которая весь вечер обменивается через стол колкостями, сводя на нет усилия хозяев. Гарри и Марсия были мне симпатичны. Они собирали гостей, даже когда их дети были совсем маленькими, то есть на этапе, когда у большинства родителей нет времени сварить для себя яйцо. У них всегда подавали хорошую еду и хорошее вино, они любили приглашать незнакомых между собой людей; словом, по-настоящему гостеприимный, щедрый дом.

— Мне пришла в голову дурацкая мысль, — сказала Марсия, пытаясь разрядить атмосферу. — Разве можно принудить кого-то к оральному сексу? Вы же можете его просто укусить!

Она легонько шлепнула ладонью по столу и обвела нас взглядом, приглашая посмеяться вместе с ней. Концы ее светлых волос загибались вверх, бросая вызов гравитации. На ней было простое черное платье с ниткой серебряных бус. Гарри обожал свою жену.

Мне вдруг стало трудно дышать. Почему здесь такая жара? Дальше началось что-то странное. Глядя на Марсию, я мысленно произносила речь о том, как глупо судить о том, в чем ничего не понимаешь; о том, как парализует страх; о том, как невыносимо слушать, когда женщины вслед за мужчинами несут всякую высокомерную чепуху. Прокрутив в голове эту красноречивую тираду, я сама не заметила, как выпалила вслух ее завершающую часть, причем мои слова звучали не гневно и яростно, а жестко и холодно:

— Не сомневаюсь, Марсия, что ты именно так и сделала бы. Тебе это нетрудно — с твоим идеальным домом, идеальным мужем и идеальными, черт бы вас всех побрал, детьми. Да еще получила бы кайф!

Воцарилась неловкая тишина. Все смотрели на меня.

Я вертела в руках десертную ложку. Марсия подала мой любимый лимонный пудинг. Вечер в желтых тонах, мелькнуло у меня: стены цвета подсолнуха, светлые волосы хозяйки, лимонный пудинг.

— Ну… — проговорила Марсия, все еще улыбаясь, и беспомощно огляделась. — Ну, я же не…

Я, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, откинулась на спинку стула и уронила ложку на стол. Она упала с металлическим лязгом.

— Знаешь, что, на мой взгляд, действительно страшно? То, что ты — очень умная женщина, с которой никогда не случалось ничего по-настоящему ужасного. По этой причине ты просто не в состоянии понять, что переживают люди, с которыми это происходит. Но страшнее всего… — Я повернулась к ней и, уже не скрывая яда, закончила: Страшнее всего, что из таких, как ты, набирают присяжных.

Марсия опустила глаза. Ее идеальное лицо порозовело. В желтой комнате стояла плотная густая тишина. Все смотрели на Марсию, пока ее не выручил кто-то из детей, закричавший с лестничной площадки: «Мам! Эй, ма-а-ам!»

В машине по дороге домой мы долго молчали. Потом Гай сказал:

— Обязательно было на нее набрасываться?

— О-о, ради всего святого, — пробурчала я, думая о том, не напомнить ли ему, сколько раз он сам обижал других, будучи в гостях.

— Она хорошая женщина, — мягко проговорил Гай. — Она же нам нравится, ты не забыла? Она не дура, просто один раз сказала глупость. Марсия — милая, славная женщина.

— От этого все еще хуже.

У него хватило ума замолчать.

Мы добрались до дома. Ворота были открыты. Гай аккуратно развернулся и въехал на дорожку; раздался знакомый хруст гравия. Некоторое время двигатель продолжал тарахтеть на холостом ходу, потом Гай его выключил. Мы сидели в темноте и молчали. Ни один из нас не шевелился.

Гай смотрел прямо перед собой. Пожалуйста, пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем, мысленно взмолилась я.

— Ивонн… — произнес он.

Я поспешно выскочила из машины и захлопнула за собой дверцу. Добежав до двери, вспомнила, что ключи от дома у Гая. Мне пришлось стоять и ждать, пока он медленно вылезал из машины, тщательно ее запирал и проверял замки.

Следующие две недели ушли на то, чтобы принять решение, что мне делать. На этом пути меня поджидали некоторые неприятные моменты. Я не могла с тобой связаться и начала подозревать, что ты сознательно не отвечаешь на мои звонки. Я тебя не винила. Раз ты не отвечаешь, значит, у тебя нет возможности вести со мной долгие беседы, а короткие уже потеряли всякий смысл. Я пряталась от людей. Избегала всех, кроме тебя. Ты — это все, что у меня было. Извини.

Однажды утром на канале «Радио-4» в дискуссии о сексуальном насилии выступал представитель Министерства внутренних дел. Он сказал, что, по его мнению, наказание за серьезные преступления должно быть ужесточено. Я слушала его, и перед глазами у меня все плыло. По собственной кухне я передвигалась, натыкаясь на углы.

Потом случилось неизбежное. Мы с тобой не виделись целую неделю и всего один раз разговаривали по телефону, и то недолго. Я поняла, что ты испуган, и не удивилась. Я тоже была испугана. Однажды днем, когда Гая не было дома, я поднялась к себе в кабинет, для храбрости прихватив бокал вина.

С тяжелым сердцем открыла знакомый документ. Посылать тебе письма я по-прежнему не могла, тем более сейчас, разве что коротенькую эсэмэску. Но, чтобы объяснить тебе все в двух словах, мне надо самой во всем разобраться.

Поставив точку, я долго смотрела на экран. Перечитала написанное, закрыла документ, с удовлетворением подумала, что кроме меня его никто никогда не прочтет, и отправила тебе эсэмэску.

Такого неба, как в мае, в другое время года не бывает. Как будто наступающее лето щедро отдает нам всю глубокую небесную синеву. Всю сразу. У июня тяжелый характер — хмурое небо, бесконечные дожди; он напоминает нам: да, это и есть британское лето. Что за чушь, в самом деле? Почему мы живем на этом туманном острове? Июль непредсказуем и капризен, он вытворяет что хочет, в зависимости от настроения. По большей части мы стоически терпим его, но время от времени он вдруг дарит нам по-настоящему жаркий денек, вселяя в нас напрасные надежды. Приходит август, и мы снова убеждаемся, что они не оправдались. Снова хлещет дождь, но нам, британцам, он нипочем. Мы ничего другого и не ждали. Обманное июльское тепло, июньское ненастье, даже незамутненная майская синева — им нас не одурачить даже на минуту.

Это лето, любовь моя, тянулось долго, очень долго.

Я старалась чаще выбираться из дому. Ездила в Бофортовский институт даже без особой необходимости — дополнительная нагрузка ложилась на меня только с сентября. Коллега, которую я должна была замещать, Клер, ожидала двойню. Когда она шла по коридору, встречные расступались, словно опасались ее задеть: только тронь, и она лопнет.

В Лондоне восемь миллионов жителей; летом он всегда переполнен, но без тебя стал пуст. Мы с Гаем сбежали от городской суеты в предместье, но дела неумолимо влекли нас обратно, как магнит — железные опилки. Обитатели окраин видят город иначе, чем жители центра. Им приходится каждый день пересекать его насквозь, добираясь до нужного места.

Наша станция — конечная. «Если живешь на конечной станции, у тебя всего одна проблема — тебе ехать аж до конечной», — сказала Сюзанна, когда мы сюда перебрались. Я езжу в город на метро и в течение получаса озираю разрастающиеся пригородные новостройки: дома, обращенные к железной дороге задними фасадами, вывешенное на балконах белье, маленькие пятачки зелени во дворах, где играют дети и бегают собаки. Что проку мне от миллионов этих людей, если ни один из них не ты? В Финчли-роуд поезд ныряет под землю, и мне становится легче. Население города сокращается до числа пассажиров в моем вагоне, и я точно знаю, что среди них тебя нет.

Откуда во мне взялась эта тоска? Мы ведь провели вместе совсем немного времени. Скучать по сексу после полученных травм мне не приходилось. Я тосковала по твоему вниманию. По пристальному вниманию, которым ты, как защитным барьером, огораживал меня от окружающей жизни. Я тосковала по себе — такой, какой становилась только наедине с тобой.

А может, все еще проще. Каждый наш поступок имеет свою цену. Наверное, бесконечное лето — это расплата за нашу пьянящую весну — за тайну, смятение, возбуждение и… счастье. Счастье подчиняться не логике и рассудку, а желанию. Значит, с меня причитается. Если идешь в магазин за мороженым, то отдаешь продавцу энную сумму денег. Ничего сложного.

На работе я запрещала себе думать о том, что ты находишься в нескольких кварталах от меня, — мысль об этом причиняла боль. Вместо этого внушала себе, что ты исчез, будто испарился. Начались школьные каникулы, и я почувствовала небольшое облегчение. Я знала, что твои дети еще не вышли из школьного возраста, так что вы, вероятно, уехали во Францию, или Испанию, или Италию — словом, куда-то далеко. Я представляла себе, как на продуваемом ветром пляже ты играешь с детьми в крикет, подавая им мяч красивыми плавными движениями; дети прыгают и кричат, а неподалеку лежит на полотенце твоя жена и читает книгу. Я опасалась, что к сентябрю мое душевное состояние ухудшится, но тогда у меня появятся дополнительные служебные обязанности, а значит, в ближайшие полгода я буду страшно занята.

Все лето я воздвигала перед собой какие-то выдуманные рубежи. Я дала себе установку, что к концу мая мне станет лучше. К июню, когда мы с Гаем поедем в Рим — в крайнем случае, когда оттуда вернемся, — я начну тебя забывать. В Риме было хорошо. Там я ходила по улицам, не рискуя столкнуться с тем, кого боялась или о ком мечтала, но, едва я спустилась в Хитроу из самолета, вновь оказавшись на одном с тобой острове, тоска охватила меня с новой силой. Я всматривалась в лица людей, стоявших за ограждением в зале ожидания — таксистов с табличками, озабоченных отцов семейства… Ну не глупость? Неужели я всерьез рассчитывала, что ты каким-то образом узнал о моем приезде и замаскировался под водителя такси, только чтобы меня увидеть? В такие минуты я начинала опасаться за собственный рассудок.

В конце августа приехал Адам. Мы не видели его почти два года. За все это время разговаривали с ним семь раз, из них только два — больше чем по три минуты. О том, что он приезжает, мы узнали из эсэмэски, присланной на телефон Гая вечером четверга. Можно завтра нагрянуть на пару дней, вы как?

Сын отправил сообщение не мне. Знал, что я тут же засыплю его ответными посланиями: в какое время ждать, что приготовить, сколько пробудет…

Ему ответил Гай «Отлично. Ждем». Потом усадил меня и продиктовал длинный список вопросов, которые я не должна задавать нашему сыну.

В пятницу я осталась дома, посвятив день уборке и приготовлению запеканки. В десять вечера, когда сын так и не появился, Гай настоял, чтобы мы съели запеканку и легли спать. В субботу около трех часов дня раздался звонок в дверь. Я осталась наверху, предоставив открывать дверь Гаю — он справится лучше меня.

Сын. Я слышала внизу, в моем доме, голос сына, так хорошо мне знакомый, со всеми его низкими и скрипучими обертонами, с бесконечными «ага» и «само собой». Спускаясь вниз, я заставила себя не прыгать через ступеньки.

— Привет! — поздоровалась я.

Мой мальчик унаследовал от отца высокий рост и массивные, чуть сгорбленные плечи. Он заполнил собой всю комнату. Я смотрела на него — джинсы, кроссовки, зеленая куртка с какой-то псевдоармейской символикой, — и мое сердце переполняла любовь. Я с горечью думала, что какая-нибудь молодая женщина тоже могла бы его полюбить, будь он открыт для любви. «Ничего ты не понимаешь, — сказал он мне как-то несколько лет назад, когда гостил у нас и я выразилась в том духе, что в мире очень много любви. — Ничего». Позже Гай по секрету признался мне, что у Адама была девушка и эта девушка, по ее словам, сделала аборт, но Адам не знал, правду она говорила или лгала.

Он отрастил бородку — она ему идет. Густая, каштанового цвета, немного растрепанная, но сейчас так модно. Он терпеть не мог, когда на него пялились, поэтому, спускаясь по лестнице, я позволила себе коротко «сфотографировать» его, вобрала в себя увиденное и сразу опустила глаза. Похудел он или нет? Не перехвачу ли я у него тот затуманенный рассеянный взгляд, каким он смотрел на мир, когда принимал карбатрол? Мне было трудно удержаться от попытки поставить сыну диагноз. Я ужасно, отчаянно по нему скучала. Но, спускаясь по лестнице, старалась не подать виду, что взволнована.

— Привет, мам, — сказал он.

По звуку голоса я поняла, что он пошел на кухню.

Адам провел дома четыре дня. Он много спал. Ночью в спальне Гай свистящим шепотом требовал, чтобы я не задавала Адаму никаких вопросов, то есть ни единого. Мне казалось, он перегибает палку. По моему мнению, у Адама все обстояло относительно неплохо, особенно по сравнению с тем, что бывало раньше. Я считала, что он вполне в состоянии выдержать разговор, но уступала настояниям Гая.

В доме поселился запах сына, по комнатам двигался его силуэт — этого мне было достаточно. Я не работала, только делала вид, что работаю, подолгу просиживая у компьютера. Старалась, пока он тут, не выходить из дому, но на четвертый день решила съездить в супермаркет. Гай с Адамом сидели на заднем крыльце под лучами слабого солнца и пили чай; Адам курил самокрутку. В машине я подумала, что это хорошая идея — дать им время побыть вдвоем. Может, Гай сумеет вытянуть из Адама что-нибудь важное, чем сын не хочет делиться со мной.

Я катила тележку вдоль рядов и наполняла ее продуктами, думая, чем бы побаловать Адама. Выбирала я не то, что он любил в детстве, а то, что, по моим наблюдениям, любит сейчас: вегетарианские гамбургеры, чоризо, пасту, чипсы — весьма эклектичный набор. Все это — в огромных количествах, хотя после моего предыдущего похода по магазинам у нас оставались изрядные запасы еды. Уже перед самой кассой я бросила сверху большую упаковку лакричных леденцов.

Я отсутствовала всего час, но, едва переступив порог, уже поняла, что Адама нет. Я сразу почувствовала это по атмосфере неспокойной тишины, которую нарушил шорох шагов Гая, вышедшего меня встретить и принять сумки. Адам ждал, когда я уйду из дома, чтобы исчезнуть. Он хотел избежать разговора, неизбежного в момент прощания.

Я осуждающе смотрела на Гая. Ручки тяжелых полиэтиленовых пакетов больно врезались в ладони. Гай с трудом разжал мои пальцы.

— Я пытался, — мягко проговорил он.

После внезапного отъезда сына все стало намного хуже. Я старалась чем-то себя занять и как спасения ждала начала следующей недели, когда выйду на работу с полной нагрузкой. Я не подумала, что до работы еще надо доехать… По пути меня одолевали одни и те же мысли, и деваться от них было некуда. О сыне, которого, возможно, не увижу еще два года, и о том, что так и не сумела наладить с ним отношения, хотя никого дороже у меня не было на свете. О Гае и нашей растущей отчужденности — растущей в том числе и по моей вине, ведь по большому счету она меня устраивала. О тебе.

Почему ты так легко от меня отказался? Почему так послушно выполнил мою просьбу? Или я ошибаюсь? Может быть, ты тоже тоскуешь по мне, а не звонишь только потому, что веришь: так будет лучше для меня. А сам постоянно обо мне думаешь… Или ты успел вычеркнуть меня из своей жизни? Не исключено, что ты уже поглощен новой любовью. Я представляла себе женщин разных типов, которыми ты мог увлечься. Мысленно рисовала себе их портреты.

В конце концов это случилось. Случилось потому, что было неизбежным. Я знала, что это случится, — не знала только где и когда.

В десяти минутах ходьбы от нашего дома, неподалеку от торгового центра, есть парикмахерская, которой владеет маленький и очень красивый итальянец. Конечно, это не салон класса люкс, какой следовало бы посещать даме моего возраста, а обычная парикмахерская, но я хранила ей верность. Каждые два-три месяца делала стрижку, мелирование-шмелирование и все прочее, что там еще полагается. Массируя мне голову, хозяин, Бернардо, рассказывал мне об Италии. Все итальянки, утверждал он, хотят выглядеть одинаково. Потому-то он и перебрался в Лондон — здесь все женщины разные. У него работали японские, польские и корейские мастера, а также еще один итальянец, который заигрывал с любым клиентом, будь то мужчина или женщина, в чьем взгляде он угадывал тоску по любви. Я подозревала, что он встречается с одной из кореянок, но не была уверена. Мне нравилась атмосфера этого заведения, от которой явственно веяло мыльной оперой; я с интересом следила за тонкостями взаимоотношений персонала с посетителями и друг с другом и прислушивалась к их разговорам. Сидя перед зеркалом с обмотанными фольгой прядями, я ловила в нем отражения других клиентов. Не знаю уж, понимали они, что я за ними наблюдаю, или нет…

Я сидела в кресле, а Бернардо наносил последние штрихи: уложив волосы феном, неторопливо подправлял выбившийся на миллиметр локон, всем своим видом давая мне понять, что я для него — особенная клиентка. Он спросил, следует ли поставить в салоне кофеварку, и я ответила, что не стоит. Бернардо чуть отступил, любуясь на свою работу, а я повернула голову, слегка встряхнув волосами, чтобы посмотреть, как они лежат. Мой взгляд упал на окно, и я увидела, что на улице стоит Джордж Крэддок. Он смотрел на меня. И улыбался.

Почти пятнадцать минут я пряталась в туалете парикмахерской. Вероятно, Бернардо недоумевал. Неужели я недовольна стрижкой? Или мне стало плохо? Я могла позвонить Гаю и попросить его прийти, но тогда пришлось бы симулировать болезнь и как минимум до вечера играть эту роль, а я и без того в последнее время вела себя странно. Если Гай придет, пока Джордж Крэддок еще здесь, то негодяй узнает, как выглядит мой муж. С него станется подойти и сказать что-нибудь вроде «Здравствуйте, меня зовут Джордж Крэддок, мы с Ивонн вместе работаем. Кажется, мы с вами еще не знакомы».

Звонить тебе я не могла. Была суббота. Я не могла тебе звонить в любом случае.

В конце концов я поняла, что мне остается одно: выйти из салона с гордо поднятой головой, какой бы ужас ни творился у меня в душе.

На улице я посмотрела в обе стороны, но Крэддока не обнаружила. Конечно, он мог где-то притаиться, но что-то мне подсказывало: ошивайся он поблизости, сразу бы подошел. Ладно, сказала я себе, будем считать, что это неприятная случайность. По соседству много магазинов: он мог идти в один из них. А мне придется сменить салон. Бернардо удивится, куда я пропала.

Повернув налево, я быстро, не оглядываясь по сторонам, зашагала в сторону, противоположную дому, к магазинам. Мне нужно было убедиться, что он за мной не следит. Возле входа в «Маркс и Спенсер» резко свернула и нырнула внутрь. Не оборачиваясь, прошла к ведущему на второй этаж эскалатору — одному из тех, что ускоряют ход, стоит на них ступить. Обычно это застает меня врасплох, но в тот момент пришлось как нельзя более кстати. На втором этаже я потолкалась среди субботних покупателей и направилась в отдел дамского белья. Сюда он не мог проникнуть незамеченным. Укрывшись за стойкой спортивного белья и утягивающих бюстгальтеров, я с колотящимся сердцем следила за сходом с эскалатора, ожидая, что снизу вот-вот покажется его макушка, а потом лицо, с некоторых пор неотступно маячившее у меня перед глазами.

Но этого не произошло. Прождав минут десять или около того, я отвернулась и принялась медленно бродить по отделу. Брала с полок вещи, рассматривала их и клала обратно. Еще немного тут побуду, просто на всякий случай, решила я, и пойду домой. В этот момент у меня во внутреннем кармане пиджака звякнул мобильник. Чуть поколебавшись, я его достала. Сообщение с незнакомого номера: «Отличная стрижка». Я нажала «Удалить».

После этого инциденты посыпались один за другим. Чуть ли не каждый день на мой телефон поступали заблокированные пропущенные вызовы — иногда по десять двенадцать подряд, иногда с перерывом в несколько часов, Потом целую неделю стояла тишина — и все началось сначала.

На мой рабочий адрес от него пришло еще одно письмо — деловое, адресованное кроме меня пяти другим корреспондентам, включая Сандру. Он предлагал встретиться вечером в пабе и обсудить перспективы развития магистерской программы. Вначале я удивилась, потому что давно заблокировала электронный адрес Крэддока, но потом поняла, что сообщение отправлено не с рабочей почты. Остальные адресаты уже воспользовались опцией «Ответить всем». Двое сочли идею превосходной, другие двое сказали, что придут, если смогут. Сандра напомнила Джорджу, что я больше не сотрудничаю с программой, но выражала надежду, что я все-таки приду дать им мудрый совет. Я не стала отвечать и отправила этот его адрес в черный список.

Через неделю по дороге со станции домой я получила сообщение от кузины Марион из Боримута. Мы с ней довольно редко общаемся. Вот что она написала: «Проверь свою электронную почту. Ты всем рассылаешь спам! Надеюсь, у тебя все хорошо. Люблю, целую, Марион». Дома я обнаружила, что мой ящик на hotmail, который я завела, когда начала работать внештатно, заблокирован из-за взлома. Оказалось, всем адресатам моего списка контактов стали приходить ссылки на порнографические сайты. В созданном позже почтовом ящике на Google нашла несколько писем от тех, кто знал оба адреса, — они сообщали, что с моей почтой творится неладное. Одни проявили понимание, другие возмущались, словно допускали, что я сознательно рассылаю идиотские ссылки. Я потратила три дня, чтобы привести все в порядок.

После этого нападки прекратились. Полная занятость держала меня в тонусе — не столько даже сама работа, сколько необходимость заново привыкать к длинному рабочему дню, другому ритму, другой усталости. Примерно через месяц Сандра прислала сообщение, подтверждающее дату и время встречи в пабе. Я представила, как Джордж Крэддок заглядывает к ней в кабинет и говорит: «Кстати, почему бы не напомнить Ивонн про паб? Она у нас больше не работает, но было бы здорово узнать ее мнение».

Я ответила очень коротко: «Извини, дел по горло! Пока, И.» В обычных обстоятельствах я бы добавила: «Привет всем». Воображение тут же нарисовало новую картинку. Джордж Крэддок с простодушным видом говорит Сандре: «Это безобразие! Надо ее вытащить выпить с нами», У него сотни внешне невинных способов вступить со мной в контакт. Я должна заранее разработать стратегию для каждого случая.

В тот период настроение у меня скакало от дикого параноидального страха до относительного спокойствия. Иногда мне казалось, что я в опасности. Он знает, что я по каким-то причинам не обратилась в полицию, а раз я не заявила о первом нападении, логично предположить, что не стану заявлять и о следующем. В другие дни я говорила себе: он ведет жизнь респектабельного джентльмена, и ему есть что терять — дом, семью. Я его не интересую. Он просто пытается доказать самому себе, что не совершил ничего ужасного. Он хочет общаться со мной как ни в чем не бывало, потому что это укрепит его в убеждении, что подобное поведение вполне допустимо. Как знать, может, назавтра он говорил себе: «Кажется, я вчера перестарался. Но она сама была не прочь!» Может, отправляя мне очередное письмо или эсэмэску, он был уверен, что я восприму его послание как удачную шутку.

Он преподавал в университете. Держался за свою должность, каждый день ходил на работу, по-видимому, не имел судимости. Он никогда не мечтал о том, чтобы ночью в темном переулке напасть на женщину и утащить ее в кусты, — то есть, может, и мечтал, но никогда бы на это не решился. Я подумала о его студентках. Не угрожает ли опасность им? Да нет, вряд ли. В наши дни скрыть сексуальное домогательство трудно, а наказывают за него сурово. Он не дурак. И вообще, скорее всего, главное для него — унизить женщину, которая считает, что превосходит его в профессиональном отношении. Эта мысль осенила меня, когда я сидела за рабочим столом. Действительно, как ученый он мне в подметки не годился и не мог этого не понимать. Ладно, если я еще немного потерплю, он сдастся и потеряет ко мне интерес. Для него это игра. Если я не стану реагировать, а буду жить обычной жизнью, он махнет рукой. Его выходки не отличались изобретательностью, а насчет некоторых (в частности, взлома моего почтового ящика) я даже сомневалась в его причастности.

Потом наступило то воскресенье. Гай был на конференции в Нортгемптоне, откуда позвонил и сказал, что приедет рано. Я решила сходить в магазин деликатесов, который по воскресеньям работал до четырех, и купить чего-нибудь вкусненького, например маслин, анчоусов в масле и неоправданно дорогой фокаччи. Мне хотелось порадовать мужа. За выходные я по нему соскучилась. В тот день я не испытывала особой тревоги или нервозности. Мне казалось, что я в норме.

Все могло сложиться иначе, если бы Гай не позвонил, а я не пошла бы в магазин. Именно на обратном пути я увидела его, хотя он меня не заметил. Я уже сворачивала на нашу улицу. Начал накрапывать мелкий сентябрьский дождик. С утра светило солнце, но в воздухе уже ощущалось дыхание осени. Метеорологи на следующей неделе сулили бабье лето; по их прогнозам, октябрь обещал быть теплым и ясным, но в то воскресенье в это слабо верилось. Я поставила сумку на землю и подняла капюшон плаща. И, едва подняв голову, примерно в ста метрах впереди увидела Джорджа Крэддока. Он приближался к нашему дому. Желудок у меня перевернулся от страха, потом еще раз и еще — только так я и могу описать, что почувствовала. Тем временем он дошел до нашего дома и замедлил шаг, хотя не остановился.

Немедленно развернувшись, я быстро пошла в обратную сторону. Что он собирается делать, когда достигнет конца переулка? Обойдет квартал по кругу или вернется той же дорогой? Если первое, то я успею выйти на главную улицу. Если же он развернется прямо сейчас, то увидит, как я поспешно удаляюсь.

Я шла очень быстро, но не бежала. Выбравшись на главную улицу, направилась прямиком к станции, миновала широкий и высокий вестибюль, провела транспортной картой по сканеру, проскочила через турникет и вышла на платформу. Сумка колотила меня по бедру, в руке раскачивался пакет с покупками, но я не обращала на это внимания. Поезд на линии Пикадилли стоял с открытыми дверями. Поездка до центра по синей Пикадилли-лайн занимает больше времени, чем по малиновой Метрополитен-лайн, поэтому обычно я предпочитаю последнюю с пересадкой на Кингс-Кросс, но сейчас меня устраивала и синяя ветка. Не успела я зайти в вагон, как прогудел сигнал и двери закрылись. Поезд тронулся, я огляделась по сторонам: не проследил ли он меня до метро. Но его нигде не было видно. Я доехала до Грин-парка. Вышла на улицу и, уже не думая о том, что делаю, расстегнула карман, где все это время носила, как талисман, тот телефон, что когда-то дал мне ты. Я включила его и набрала единственный хранившийся в его памяти номер.

К моему удивлению, раздались длинные гудки. Честно говоря, я думала, что в лучшем случае попаду на голосовую почту. Но ты по-прежнему держал аппарат включенным, и при мысли об этом у меня подпрыгнуло сердце. Я стояла в Грин-парке под высоким раскидистым деревом с тронутой первой желтизной листвой и ждала. Вскоре твой номер переключился на автоответчик. Я выслушала звуковой сигнал, глупо сказала: «Это я» — и отключилась.

С дерева на меня упало несколько капель, как минимум одна — на голую шею за воротником. Не выпуская из рук телефона я села на скамейку. Ты позвонил через двадцать минут. Как ни в чем не бывало.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответил ты. — Что-то случилось?

Я была рада, что ты пропустил обязательную часть, всякие «Что новенького» и «Как прошло лето». Этого я уже не вынесла бы.

— Не знаю, — сказала я. — Кажется, да. Кажется, у меня проблема. Извини. Где ты?

— Вышел за сигаретами для брата жены, — пояснил ты. — По официальной версии. Я сочинял благовидный предлог отлучиться из дому, но тут, к счастью, выяснилось, что у шурина кончились сигареты. Плюс понадобилось молоко. Так что считай, что нам повезло — иначе пришлось бы ждать час, а то и два. А ты где?

— В Грин-парке.

— Работаешь сегодня?

— Нет, ходила в магазин. Уже шла домой, но кое-кого увидела. Я не могу вернуться.

Я рассказала тебе обо всем, что произошло в последнее время, строго придерживаясь фактов. Объяснять, какими для меня выдались эти месяцы, не потребовалось: ты и так все понимал. В былые времена меня взбесило бы твое молчание, но сейчас оно казалось несущественным. Сейчас я нуждалась в тебе, и ты был со мной. Я договорила, но ты по-прежнему молчал. После долгой паузы я услышала твой негромкий теплый голос:

— Как ты?

— Я справлюсь, — ответила я. — Чуть погодя позвоню Гаю. Сочиню что-нибудь, зачем я в городе, и встречу его на вокзале Сент-Панкрас. Домой поедем с ним вместе. — Я хмыкнула. — Собственно, что он такого сделал? Прошел мимо моего дома. Законом это не запрещается…

Ты не стал спрашивать, уверена ли я, что видела именно его, и за это я была тебе благодарна.

— И с парикмахерской то же самое. Она же на центральной улице… Там много народу ходит.

— Ну конечно, — пробурчал ты. — Где ты будешь завтра в первой половине дня?

— Не знаю, скорее всего, на работе. Не хочу идти, но и дома оставаться боюсь. Но буду на связи.

— О’кей, — сказал ты. — А теперь слушай. Вот что тебе надо сделать. Сейчас домой не возвращайся. Прогуляйся по магазинам или сходи в кино. Позвони, как собиралась мужу, встреться с ним на вокзале, только будь такой, как всегда, чтобы у него не возникло подозрений. Веди себя естественно. Сумеешь?

— О боже… — вздохнула я, глядя на небо. Вести себя естественно? А чем еще я занималась все последнее время?

— Ты сможешь. Ты сильнее, чем тебе кажется.

— Я знаю, знаю.

— Теперь дальше. Сможешь завтра отпроситься с работы? Сказать, что заболела? Я хочу, чтобы к двенадцати ты приехала в Воксхолл.

— Конечно, смогу. Приду с утра, потом сделаю вид, что мне нехорошо, и уйду.

— Хорошо. Доедешь на метро до Воксхолла. Когда выйдешь, проверь телефон. Я позвоню или пришлю эсэмэс с инструкциями.

— Я тебя увижу?

— Ну конечно, Ивонн! Конечно, ты меня увидишь.

— Еще раз произнеси мое имя.

— Ивонн. Завтра ты меня увидишь. Завтра днем мы будем вместе.

Я очень медленно выдохнула, как будто целых три месяца мне не хватало воздуха. Мы помолчали, слушая дыхание друг друга. Потом ты мягко сказал:

— Мне пора. Будь осторожна. Завтра увидимся. Договорились?

— Как я рада слышать твой голос, — сказала я.

— Я тоже, — сказал ты и отключился.

Я сидела на скамейке, все еще сжимая в руке телефон. Потом подняла голову и посмотрела на небо.

Я приехала в Воксхолл задолго до полудня. Вышла из метро возле шумной автострады, что ведет к Воксхоллскому мосту. Вдоль улицы здесь тянутся офисные здания, а ближе к метро полно магазинов и кафе, где можно посидеть, наблюдая за огромным перекрестком. Я устроилась на террасе одного из них. Кофе заказывать не стала — и без того была достаточно взвинчена. Передо мной неслись в четыре стороны потоки легковушек, автобусов, грузовиков. Когда вокруг одновременно ревет столько машин, трудно не почувствовать себя беспомощной пылинкой. В 12:10 от тебя пришло сообщение: «Где ты?» Я написала: «Воксхолл, перед мостом». Ты ответил: «Не там. Пройди под аркой на Кеннингтон-роуд».

За перекрестком виднелось кирпичное здание вокзала с пристройкой — необычной стальной конструкцией, в свое время удостоенной какой-то архитектурной премии; сейчас там размещались кассы. Чтобы добраться до арки, мне пришлось трижды перебегать с одного островка безопасности на другой, дожидаясь сигнала светофора.

После арки я пересекла еще два оживленных перекрестка и наконец вышла на Кеннингтон-роуд. Только собралась написать тебе, спрашивая, что делать дальше, как получила твое сообщение. «Новая куртка? Воротник тебе идет». Я завертела головой, невольно улыбаясь, хотя мне было совсем не до веселья. Посмотрела направо, налево, на другую сторону улицы, поднесла палец к телефону, чтобы набрать: «Где ты?» — но тут всего в нескольких футах дальше увидела тебя в дверном проеме. Как ни странно, я почувствовала легкое разочарование: оказывается, ты самый обыкновенный мужчина — среднего роста, среднего телосложения, с жесткими темными волосами, в костюме и в очках, — стоящий в дверях магазина. Наше воссоединение происходило так буднично, что я уже не понимала, кто мы теперь друг другу и как мне себя вести.

На мгновение на твоем лице мелькнуло отражение моей неуверенности, но тут ты шагнул ко мне и заговорщически произнес:

— Пойдем.

Мы прошли по Кеннингтон-роуд и свернули налево. Через дорогу располагался парк, внутри которого я с удивлением увидела небольшой огороженный участок, по которому разъезжала молодая женщина верхом на лошади — и это в каких-то пяти минутах ходьбы от грохочущего Воксхолла. На заборе, заросшем крапивой, висела табличка: «ЛОШАДЕЙ НЕ КОРМИТЬ! КУСАЮТСЯ». Я остановилась.

— У меня есть для тебя кое-что получше, — сказал ты. — Смотри.

Действительно, чуть дальше обнаружились ворота городской фермы, а за ними — загон для животных, в котором на посыпанном опилками полу спиной к нам сидела белая лама. Рядом, ничуть не смущенные ее соседством, с важным видом расхаживали индюки, а козел задумчиво жевал сено.

— Ламы в Воксхолле, — сказала я. — Кто бы мог подумать.

— Я бы сказал, всего одна лама.

— Я и не знала, что здесь есть ферма.

— Люблю преподносить сюрпризы, — сказал ты с таким видом, будто и ферма и лама принадлежали лично тебе.

Мы прошли чуть дальше, свернули за угол и очутились на развилке двух дорог, между которыми теснились викторианские домики, очертаниями напоминавшие треугольные ломти сыра; какие же крохотные комнатки должны быть у них на втором этаже, подумала я. В самом конце квартала ты остановился и извлек из кармана ключ. Я бросила на тебя вопросительный взгляд: я-то думала, что мы просто посидим в кафе или в парке. На двери было три звонка. Краска на кирпичной кладке сильно облупилась. В окне первого этажа вместо занавески висел пододеяльник.

Ты толкнул дверь, отодвигая в сторону скопившуюся на пороге горку конвертов и рекламных буклетов. Я вошла следом. Ты наклонился, подобрал почту, быстро просмотрел и бросил на полочку за дверью. Я молча наблюдала за тобой, словно мне все еще не верилось, что это ты, хотя твое присутствие рядом со мной казалось абсолютно естественным.

Прихожая была выкрашена в традиционный для викторианских домов Лондона, поделенных на съемные квартиры, цвет — Гай когда-то назвал его «цветом хозяйской магнолии». Мне вспомнилась квартира, в которой мы жили в первые годы после женитьбы — та самая, с буйной парочкой наверху. Там родились наши дети, там мы в муках писали диссертации. Сегодня, став обладательницей просторного пригородного дома с палисадником и двумя яблонями, между которыми летом мы вешаем гамак, я частенько ловила себя на том, что скучаю по тем безвозвратным временам.

Ты поднимался по лестнице, я — за тобой. Как будто мы пара.

Перед дверью квартиры на втором этаже ты остановился и осмотрел поцарапанный фанерный косяк. Я догадывалась, что эта квартира каким-то образом связана с твоей работой, но у тебя нет к ней постоянного доступа. Впрочем, это были всего лишь догадки.

Мы ступили в маленькую квадратную прихожую. Минуту ты постоял, прислушиваясь. Ни звука. Потом прошел в гостиную. Сделав несколько шагов, я огляделась: низкий диванчик, у стены откидной стол, тюлевые занавески, за которыми улица виднелась как в тумане. Небогато, пусто, безлико. Мне захотелось остаться здесь навсегда.

Я обернулась. Ты стоял поодаль, глядя на меня. В твоих глазах читалось извинение.

— Ничего лучше не придумал, — негромко сказал ты. — Раньше не мог…

— Все нормально, — сказала я. — Я знаю, что тебе нельзя об этом говорить, поэтому не расспрашиваю. Полагаю, это то, что у вас называется конспиративной квартирой.

Ты подошел, очень осторожно расстегнул на мне куртку и стянул с плеч. Я опустила руки, чтобы дать ей упасть. Ты поднял ее и бросил на диван. Потом снова приблизился и так же осторожно и ласково провел руками сверху вниз по моим рукам, от плеч до локтей, одновременно с двух сторон, легкими, нежными движениями.

— Здесь безопасно, — сказал ты. — И ты со мной.

И я сделала то, о чем мечтала долгие три месяца. Я растворилась в тебе.

Потом мы лежали рядом на небольшой кровати. В спальне, выходившей на другую сторону улицы, висели такие же тюлевые занавески. Из окна открывался вид на задние фасады соседних домов с водосточными желобами. Кровать была скорее полуторной, чем двуспальной, но занимала почти всю комнату. С одной стороны от нее стояла тумбочка под дерево, с другой — шкаф с раздвижными дверцами: распашные в такой тесноте не открылись бы. Стены, как и в прихожей, были выкрашены в «цвет хозяйской магнолии». С потолка свисала одинокая лампочка в нитях паутины, лившая какой-то грубый, серый свет. Мы лежали полураздетые, обнявшись, сдвинув в ноги одеяло без пододеяльника — и без него было жарко. Мы занимались любовью, а потом разговаривали — ты вспоминал, как наблюдал за мной через окно кафе в тот день, когда начался наш роман и мы обменялись телефонными номерами. Хотя секс у нас был еще до этого.

Оказывается, то кафе располагалось почти напротив Яблоневого дворика, но мы не могли предвидеть, что там произойдет спустя несколько недель. Вскоре наш разговор стал бессвязным и ты задремал. Я лежала в твоих объятиях с открытыми глазами, чувствуя, как немеет рука, которую ты придавил своим телом.

Через несколько минут я, приподняв голову, увидела, что ты не спишь и смотришь на меня. У меня появилось чувство, что это продолжается уже некоторое время. Я высвободила онемевшую руку и немного отодвинулась, чтобы мы могли видеть друг друга. Ты убрал волосы с моего лица. Я рефлекторно дернула головой. Серо-белый свет в комнате был беспощадно жесток к моему немолодому лицу. Я улыбнулась, но твой взгляд оставался серьезным.

— Ты понимаешь, что мы должны сделать? — спросил ты.

Я молчала. Тогда ты спокойно и без пафоса произнес:

— Мы должны нейтрализовать Крэддока.

— Каким образом? — спросила я.

Ты притянул меня и прижал к груди:

— Предоставь это мне.

Через некоторое время ты снова заснул, ровно дыша мне в волосы. Когда ты проснешься, мы еще поговорим, но я не спешила приближать этот момент. По правде говоря, мне нужно было в туалет, но я длила эти мгновения, растягивала их, чтобы они стали тонкими и полупрозрачными, как тюль на окнах этой серой комнаты, как ниточка паутины, свисающая с одинокой лампочки на потолке.

Позже, когда мы, уже одетые, сидели в гостиной на продавленном диване и пили растворимый кофе — черный ввиду отсутствия молока, — ты изложил мне свой план. Мы будем действовать сообща, сказал ты. Если события приобретут нежелательный оборот, у нас должна быть единая версия. Я обратилась к тебе за помощью, потому что знала, что ты работаешь в службе охраны парламента; нуждаясь в совете, я не хотела втягивать в свои неприятности никого из близких. В случае необходимости это подтвердит и полицейский, Кевин. Ты сказал, что я должна узнать адрес Крэддока. («Каким образом?» — спросила я и получила в ответ твой насмешливый взгляд: «Тоже мне, проблема».) В один из выходных дней я подберу тебя возле ближайшей станции метро и довезу до дома Крэддока. Ты пойдешь к нему, а я останусь в машине.

Я смотрела на тебя поверх дешевой, в трещинах, кружки. В моем взгляде ты прочитал сомнение, но истолковал его неверно. Ты подумал, что я не верю в успех переговоров с Крэддоком, тогда как меня пугала сама перспектива поездки к его логову, даже вместе с тобой. Типично женский страх: вряд ли мне стоило рассчитывать, что ты его разделишь. Конечно, и ты чего-то боялся, но ужас, пережитый мной, усиливало отвращение к надругавшемуся надо мной мерзавцу. От этого чувства просто так не избавишься.

Я и не ждала, что ты меня поймешь.

— Я мог бы позвонить ему, не называя себя, но вряд ли это сработает. Зато я могу найти кое-кого, кто с ним разберется, — предложил ты. — Есть у меня парочка подходящих ребят.

Я покачала головой.

— Еще можно обратиться в полицию, к Кевину. Подать официальную жалобу, в том числе на преследование. Скорее всего, его задержат, но выпустят под залог на условии запрета вступать с тобой в контакт в любой форме.

Я затрясла головой еще энергичнее, подумав об Адаме, Керри, Гае и своей карьере — именно в такой последовательности. И только тут осознала, до чего же мне хочется, чтобы ты встретился с ним лицом к лицу, в то время как я наслаждалась бы его замешательством и испугом. Чтобы этот ублюдок наделал в штаны, сказала я себе, и эта грубая мысль не имела с правосудием ничего общего.

— Вообще-то, — осторожно начал ты, — мы могли бы пойти к нему вместе. — Увидев, как расширились мои глаза, ты поставил кофейную чашку и придвинулся ближе. — Рано или поздно тебе придется столкнуться с ним по работе, это неизбежно. Разве тебе не хочется посмотреть на его физиономию, когда я буду вытрясать из него душу?

— Нет… — помотала я головой. — Нет, не хочется.

Скажи я тогда «да», все пошло бы совсем по-другому.

— Ладно.

Ты придвинулся ко мне, взял у меня из рук чашку и поставил ее на ковер. Твои губы прижались к моим. Наши языки сплелись, и я ощутила вкус пережаренного кофе. Ты поцеловал меня в лоб. Взяв мое лицо в ладони, сказал:

— Решено. В эти выходные. После того как я с ним разберусь, он к тебе на пушечный выстрел не подойдет.

В конце недели наступил тот самый обещанный синоптиками теплый октябрь. Проснувшись в субботу, мы отдернули занавески — а он тут как тут. Мы с Гаем пили кофе на выложенной кирпичом террасе позади дома — я в шортах, майке и темных очках, он без рубашки. Время от времени мы улыбались друг другу поверх газетных листов, обмениваясь репликами по поводу прочитанных статей — образцовая супружеская чета среднего возраста. Когда мы вернулись в дом, в лучах света играли пылинки. В то утро я старалась вести себя с Гаем просто и естественно, чтобы ничем себя не выдать.

Пора было одеваться, что я и проделала с особой тщательностью. Гаю сказала, что собираюсь отвезти в утиль старую одежду, давно лежавшую в мешках в багажнике. Я надела хлопчатобумажную юбку до колена эффектной лиловой расцветки, белую майку с коротким рукавом, джинсовую куртку и босоножки без каблуков. В таком наряде ты меня еще не видел. Я совершенно преобразилась, что расценила как добрый знак: значит, выздоравливаю. Начав действовать, я перестала воспринимать себя как пассивную жертву. Правда, я жутко нервничала, меня аж лихорадило, но все-таки мне стало гораздо лучше, чем во все последние недели.

Когда ближе к вечеру я садилась в машину, Гай вышел на крыльцо и помахал мне рукой. Я ответила ему веселой улыбкой.

Ты ждал меня у выхода из метро «Южный Харроу». Как и я, ты оделся очень просто: свободные спортивные брюки, облегающая серая футболка, солнцезащитные очки, через руку перекинута куртка с капюшоном, в другой — большая спортивная сумка «Найк». Ты казался спокойным, но собранным, держался без напряжения, но уверенно. Стоял, расправив плечи, и смотрел по сторонам. Я почувствовала желание.

— Ты опоздала, — бросил ты, открывая пассажирскую дверь моей машины.

— Всего на пять минут, — ответила я.

Поездка не заняла много времени. Сделав два-три поворота, мы попали в квартал, застроенный приземистыми домишками, в которых расположились дешевые магазины, бары, торгующие спиртным навынос, полупустые кафе. Нормальные люди, как правило, стараются пореже бывать в таких районах, как этот. Мы ехали в молчании, изредка прерываемом твоими указаниями относительно маршрута, и я чувствовала себя слегка обиженной. Я догадывалась, что ты обдумываешь предстоящий разговор, но все-таки это было наше совместное мероприятие. Через несколько минут ты сказал: «Направо», и мы въехали в тупик.

— Проезжай до конца, развернись и припаркуйся, — показал ты.

Неуклюже, в три приема, развернувшись, я остановилась там, где ты велел. Я надеялась, что мы хоть немного посидим в машине, но ты сразу полез за сумкой.

— Может, его нет дома, — сказала я.

— Он дома, — ответил ты и добавил: — Жди здесь.

Можно подумать, у меня был выбор. Я повернулась к тебе в надежде на поцелуй, но ты уже выбирался из машины. В зеркало заднего вида я видела, как ты идешь в конец тупика. Примерно на полпути ты миновал продуктовый магазинчик, за которым я разглядела несколько низких квадратных домов. Ты остановился напротив черной двери, шагнул к ней и наклонился вперед. Как ты звонил в звонок, я с такого расстояния разглядеть не могла, но дверь открылась, и ты исчез внутри. Через лобовое стекло я заметила дорожный знак, разрешающий парковку по воскресеньям после часа дня. Не хватало еще попасться на нарушении правил парковки! Я оглядела улицу — нет ли камер видеонаблюдения, — но не увидела ни одной. Меня охватило возбуждение — похоже, мне передался твой адреналин.

Тебя не было долго. Господи, почему я не догадалась, что что-то пошло не так? Почему ничего не предприняла? В суде у меня будут допытываться, почему я так и сидела в машине. Обвинение засыплет меня вопросами: почему я не позвонила тебе на мобильник, почему не постучала в дверь, за которой ты скрылся? Знала ли я, что там происходит? Они будут настаивать, что прекрасно знала. Потому и сидела как приклеенная. Не знаю, сколько это продолжалось. Я включила радио. Начинались и заканчивались выпуски новостей. По «Радио-4» шла передача о свободе слова в Юго-Восточной Азии. Через некоторое время я нажала на кнопку и переключилась на музыку — первый классический канал, потом поискала джаз, но все время натыкалась на рекламу. Выключила приемник. Послала Гаю сообщение, что застряла в пробке. Солнце спряталось, небо стало сначала мутно-голубым, потом серо-голубым, потом просто серым, потом загорелся оранжевым уличный фонарь в конце переулка, хотя еще не стемнело. Мимо шли люди: мать с коляской и мальчиком постарше; два подростка. В какой-то момент в переулок свернула пожилая женщина в сари. Очень маленькая, ростом с ребенка, с очень темной кожей, глубокими морщинами и узловатыми руками, она медленно ковыляла тяжелой артритной походкой, чему-то улыбаясь, словно блуждала в каких-то давних, но бесконечно приятных воспоминаниях. Потом я наконец увидела тебя. В тот момент я не следила за черной дверью, потому что в зеркало заднего вида с любопытством наблюдала за рабочим продуктового магазина, который перетаскивал с улицы коричневые пластиковые ящики. Интересно, думала я, сколько он может перенести за один раз? И не грозит ли подобный способ транспортировки порчей товара? Ты вышел из черной двери, аккуратно прикрыв ее за собой. Посмотрел в одну сторону, в другую, провел рукой по волосам и снова огляделся. Ты был уже в куртке, в руках по-прежнему держал сумку. Быстро, но без суетливой спешки прошел к машине, открыл пассажирскую дверь и забрался внутрь. Захлопнул дверь и, застегивая ремень безопасности, произнес одно слово: «Поехали».

Когда мы подъезжали к метро, ты сказал:

— Сверни за угол и остановись.

Я так и сделала. С минуту мы молчали. Ты смотрел на улицу. Еще через минуту я не выдержала и спросила:

— Что случилось?

Ты не ответил. Ты сидел, глядя прямо перед собой, с тем уже знакомым мне выражением, которое означало, что ты сейчас где-то далеко, а твои мысли заняты предметами более важными, чем я.

Все так же глядя перед собой, ты протянул руку и крепко сжал мое колено жестом, в котором не было ни ласки, ни стремления успокоить.

— Мне надо, чтобы ты твердо усвоила, — начал ты, по-прежнему не поворачивая ко мне глаз. — Мы познакомились в Палате общин. Нас связывают чисто дружеские отношения.

Что мне оставалось, кроме как довериться тебе, любовь моя?

Наконец-то ты посмотрел на меня:

— Дай телефон.

Я достала с заднего сиденья сумку. Расстегнула на внутреннем кармашке молнию и протянула тебе мобильник. Ты взял его, опустил в сумку, стоявшую у твоих ног, и снова положил руку мне на колено.

— Как я могу с тобой связаться? — вяло спросила я, потому что теперь узнала достаточно, чтобы понимать: знать больше мне не положено.

— Некоторое время — никак.

Я вздохнула.

— Все будет нормально, — проговорил ты, но я не была уверена, что ты обращаешься ко мне, а не к себе. — Поезжай домой и веди себя, как обычно, о’кей? Если кто-то будет о чем-то спрашивать, помни, что я сказал.

В этот момент я заметила, что на тебе другие спортивные брюки — почти такие же, темно-синие, но уже без белой полоски по бокам. Я опустила глаза и увидела, что и кроссовки другие. Ты повернулся ко мне, коротко меня поцеловал, отстранился, снова поцеловал, еще раз, как заклинание, повторил: «Помни, о’кей?» — и вышел из машины. Я смотрела тебе вслед: ты шел быстро, не оглядываясь, слегка опустив голову и немного сгорбившись, будто прятался от сгущавшихся сумерек.

Они пришли ночью. Потом мы узнали, что все выплыло наружу так скоро благодаря неожиданно нагрянувшей хозяйке квартиры, грузчику из магазина, видевшему, как ты садился в белую «Хонду Сивик», и камерам видеонаблюдения на главной дороге, которые зафиксировали номерной знак моей машины на обратном пути к метро. В ту ночь я наконец-то крепко спала, провалившись, как на океанское дно, в глубокий и черный сон. Мне ничего не снилось.

Меня разбудил стук в дверь. У нас на двери висит старинный медный молоток, старше самого дома. Он издает громкий металлический лязг, эхом разносящийся по всему дому. Есть у нас и электрический звонок, установленный предыдущими владельцами, которые, видимо, очень боялись прозевать приход гостей. Но разбудил меня все-таки молоток тремя подряд уверенными и громкими ударами: бум-бум-бум-м-м. После короткой паузы последовали еще три удара, а потом кто-то нажал кнопку звонка и не отпускал несколько секунд. Выдернутая из сна, я приподнялась на локтях. Мысли бешено метались во мраке. Одно мгновение — и я уже все знала. Мало того, я поняла, что знала все с той минуты, когда ты вышел из его квартиры; я знала, что произошло; знала, кто стучит в дверь в середине ночи; знала зачем.

Электрические часы на потолке показывали 3:40. В их тусклом свете я разглядела, как Гай, встрепенувшись, повернулся включить лампу на своей тумбочке. Он взглянул на меня с вопросительным и испуганным выражением. Снова раздалось громкое «бум-бум-бум», как мне показалось, настолько сильное, что зашаталась дверь. Гай вскочил и схватил с плетеного кресла свой халат.

Снова «бум-бум-бум» — и снова звонок. Гай обошел кровать и направился к двери. Когда он взялся за ручку, я сказала:

— Это полиция.

Мой бедный Гай. Он взглянул на меня дикими глазами, выскочил из комнаты и помчался вниз. Только тут я поняла, что мои слова о полиции навели его на мысли об Адаме, о том, что с ним случилось несчастье, по-тому-то он бегом бежал по ступенькам. Я села на кровати, обхватив голову руками. Я никуда не побежала, потому что знала, что Адам тут ни при чем: они пришли за мной.

Адам, Керри, мои дети… Что скажет им Гай? Это попадет в газеты, он не сумеет скрыть.

Снизу доносились топот и голоса людей, наполнявших дом, возмущенные, требовательные возгласы Гая.

Мой дом. Я привела их в свой дом, в свое убежище. Сейчас все выйдет наружу. По лестнице застучали мужские шаги. Я неподвижно сидела на краю кровати, не попытавшись даже накинуть халат. Я представляла себе, как утром Гай по телефону скажет Керри: «Дорогая, ты не поверишь, но мама арестована».

«За что?!»

Этот же вопрос будут задавать все остальные.

ДНК меня создала. ДНК меня уничтожила. ДНК — это Бог.

Когда люди говорят о ДНК, они, как правило, имеют в виду наследственность. Человеку интересно, почему у него, к примеру, карие, как у отца, глаза. Мы, генетики, отдаем себе отчет, насколько скромны наши познания. Почему под влиянием окружающей среды существенный генетический признак проявляется всего лишь в виде тенденции, а на одну доказуемую гипотезу приходится десять необъяснимых? Геном похож на огромное мутное озеро, а мы, так называемые ученые, — на слепых водолазов, которые медленно плывут под водой, выковыривают из донного ила то одно, то другое, крутят в руках, пытаясь очистить от грязи неуклюжими пальцами в резиновых перчатках и не понимая, что же именно нашли: бесполезный камешек, жемчужину или старую пуговицу. Но есть несколько областей, в которых значение ДНК не подвергается сомнению, например судебно-медицинская экспертиза. ДНК — одно из немногих открытий человечества, делающее ложь бессмысленной.

Первой, но далеко не последней ошибкой, которую я совершила, была попытка лгать полицейским, которые приехали меня арестовать. Чтобы решиться на ложь, надо либо не иметь мозгов, либо обладать крайней степенью самоуверенности: ни то, ни другое ко мне не относилось, но я просто запаниковала. Когда меня, ошеломленную, с подступившей к горлу тошнотой — следствие мгновенно упавшего уровня сахара в крови — привезли в участок, мне сразу задали вопрос:

— Миссис Кармайкл, где вы были вчера во второй половине дня?

— Отвозила в приемный пункт старые вещи.

С этого момента мои отношения со следователями покатились под откос. Они показали мне видео с камер наблюдения: моя машина едет по Нортхолт-роуд. Я сказала: «Мне захотелось покататься». Автомобиль изъяли. Позже в нем найдут твою ДНК и засохшую каплю крови Джорджа Крэддока, упавшую на коврик у пассажирского сиденья с твоего носка.

Потом я начну говорить правду, точнее — часть правды. Тебя арестовали, но я придерживалась версии, о которой мы договорились: ты — просто знакомый, и я доверилась тебе потому, что была в отчаянии. Раз ты велел мне так говорить, значит, на то были причины. Ты знал, что делаешь. Ты — агент спецслужб. В конце концов, ты тоже знаешь про ДНК — мозги у тебя есть. Ты кто угодно, только не самоуверенный болван.

Не знаю уж, что обо мне подумают, но даже после того как меня посвятили в подробности смерти Крэддока, я не испугалась. Все это казалось настолько нелепым… Нет, не то, что человек умер, — как раз это я понимала, — и не то, что в его смерти обвиняли тебя; нет, абсурд ситуации заключался в том, что меня сочли причастной к убийству. Конечно, когда станут известны все факты, обвинения будут сняты — в этом я не сомневалась. Возможно, именно убежденность в собственной невиновности и заставила меня сосредоточиться на твоей защите.

Во время допросов мной владела единственная мысль: как я могу тебе помочь? Даже если докажут, что ты виновен в смерти этого человека, я ни за что не поверю, что ты убил его намеренно. Значит, я должна тебе помочь.

Я придерживалась нашей версии. Вела себя так, как ты велел мне тогда в машине. Рассказала о нападении Крэддока. О том, что обратилась за советом к тебе, потому что не знала, что мне делать. Что мы консультировались у Кевина. Что в тот роковой день я встретила тебя возле метро и отвезла к дому Крэддока — ты собирался серьезно с ним поговорить. Женщина-детектив в сером костюме посмотрела на меня и спросила:

— Как бы вы охарактеризовали ваши отношения?

— Как дружеские, — сказала я.

— Просто дружеские?

Мне даже удалось пожать плечами.

— Я очень хорошо к нему отношусь. Он помог мне в трудную минуту. Дал совет, — произнесла я, глядя в стол.

Она ушла, но вскоре вернулась. Сказала, что ты дал показания, что мы с тобой любовники, познакомились, когда я выступала перед постоянным комитетом в Палате общин. Это был удачный ход, но она не упомянула ни одной подробности. Она ничего не сказала о сексе в часовне или в неработающем туалете. Так я поняла, что это просто выстрел наугад. Она не упомянула Яблоневый дворик.

У них на нас ничего не было: ни биллинга телефонных разговоров, ни переписки по электронной почте. Правда, на моем компьютере, который они изъяли на следующий день после ареста, хранились мои неотправленные письма к тебе, но если бы они их нашли, то уже предъявили бы мне. Только один человек, кроме нас, знал о нашем романе, и этот человек был мертв.

Я посмотрела женщине-детективу в лицо.

— Не представляю, зачем ему такое говорить. Потому что это неправда.

Чтобы меня сломать, привлекли инспектора Кливленда — здоровяка с фигурой регбиста, с прямыми каштановыми волосами и светлыми глазами, вполне симпатичного, если бы не кривоватые зубы, — за такими, как он, еще в школе устанавливается репутация парня простого, но справедливого. С коллегами-мужчинами он пьет пиво, а о подчиненных заботится как родной отец. Несмотря на габариты, кажется добряком. Кливленд — из тех детективов, перед которыми слабые испуганные женщины пытаются заискивать в надежде на помощь.

Он сидел в кресле, подавшись вперед и положив скрещенные руки на стол, отчего пиджак встопорщился на плечах. Глядя прямо на меня своими светлыми глазами, спросил, как я себя чувствую.

Затем сказал, что ему очень жаль, что все так произошло, и ознакомил меня с заявлением Кевина. Тот рассказал о нашей встрече, подчеркнув, что уже тогда предположил, что нас с тобой объединяет нечто большее, чем дружба. (Ключевое слово здесь, конечно, предположил.)

Показания Кевина отличались большой точностью. В них содержалось множество подробностей изнасилования. Инспектор Кливленд вместе со мной прошелся по всем пунктам, любезно попросив подтвердить каждый из них. Затем сам кое-что сообщил мне.

Оказывается, Крэддок был разведен. У него был ребенок. Его жена подавала жалобу на домашнее насилие, которую потом отозвала. Она уехала в Америку, забрав с собой ребенка. В компьютере Крэддока обнаружились горы порнографии, включая ссылки на соответствующие сайты. Обо всем этом инспектор Кливленд рассказывал каким-то извиняющимся тоном. Ему не хотелось меня огорчать, но работа есть работа.

Он почти околдовал меня. Так и подмывало воскликнуть: да, вы правы, это я подговорила любовника пробить череп моему насильнику, мы вместе спланировали убийство. Думаю, инспектор Кливленд ждал от меня именно этого. Я немного всплакнула, когда мы добрались до того места в показаниях Кевина, где речь шла о болезни моего сына. Инспектор Кливленд сказал, что понимает, как тяжело мне пришлось. Так же прекрасно он понимает, какую ярость и страх я испытала после того, что сделал со мной Джордж Крэддок. А потом еще это преследование… Каждому захотелось бы как следует проучить негодяя. В конце концов, сказал инспектор Кливленд, если бы кто-то проделал такое с его женой, он бы за себя не поручился.

Я подняла голову, высморкалась в мокрую салфетку, которую давно уже комкала в руках, и сказала:

— Я ничего подобного не планировала. Так же, как и он. Мы просто друзья.

Инспектор Кливленд разочарованно взглянул на меня и вышел из комнаты.

Моего адвоката звали Джаспер Диллон, он представлял контору «Диллон, Джонсон и Уотерфорд». Он сменил бесплатного адвоката, предоставленного мне в полицейском участке Харроу. Нашел его Гай по наводке знакомого юриста, с которым связался сразу после моего ареста. Все утро он обзванивал друзей и знакомых, пытаясь выяснить, что ему делать. Джасперу — или Джасу, как он просил себя называть, — было за сорок, он носил очки и выглядел безупречно. Нам сказали, что он — лучший, и он действительно сразу нам понравился. Его первой победой стало мое освобождение под залог — он подключился к делу на слушаниях в суде первой инстанции, а уже через два дня ходатайство о залоге рассматривалось в Королевском суде. События разворачивались быстрее, чем я могла их осмыслить, но благодаря проворству адвоката нам удалось избежать огласки в прессе и в интернете. Как только предъявлено обвинение, дело переходит на рассмотрение суда, и его запрещается обсуждать, дабы не препятствовать правосудию. Я не видела тебя ни на одном из этих слушаний — обвинение тебе предъявили позже. В делах, связанных с убийством, под залог выпускают редко, но мне помогла хорошая репутация. Условия освобождения оказались довольно строгими. Я обязана находиться дома, по своему обычному адресу. Никто, кроме мужа, не имеет права входить в дом. Мне надели электронный браслет и обязали три раза в неделю отмечаться в местном полицейском участке. Я сдала заграничный паспорт и внесла залог в сто тысяч фунтов. Чтобы выполнить последнее условие, нам пришлось продать облигации, снять со счета все сбережения, заложить дом, а недостающую сумму одолжить у друзей. Но главное — мне запретили поддерживать связь с тобой и с кем бы то ни было из твоих представителей. Этот пункт меня слегка озадачил. Каким образом я могу поддерживать с тобой связь, если ты сидишь в Пентонвилльской тюрьме? Тебя под залог не выпустили. Ты остался за решеткой.

После заседания мы с мужем повели Джаспера в пиццерию. Ни я, ни Гай не испытывали особенного пристрастия к пицце и понятия не имели, любит ли ее Джас, но мы жаждали выразить ему свою благодарность. К тому же я чувствовала, что после нескольких дней в тюрьме просто из принципа должна поесть в ресторане. Еще мне ужасно хотелось подольше постоять под душем. Тогда я еще не знала, что в ближайшие месяцы, запертая в четырех стенах, я буду воспринимать родной дом как тюрьму.

Мы расселись вокруг тесного для троих столика и сделали заказ. Движимая больше желанием завести беседу, я спросила Джаса:

— Скажите, а на каком этапе расследования дела — мне это просто интересно — тяжесть обвинения может быть снижена до непредумышленного убийства?

Я ни секунды не верила, что ты хладнокровно убил Крэддока. Наверняка он сам спровоцировал драку, закончившуюся для него трагически. И в суде это обязательно выяснится.

Джас замер со стаканом минеральной воды в руке. Шипели и лопались пузырьки, сверху покачивался ломтик лимона.

Я перевела взгляд на Гая.

— Но ведь в любом случае дело кончится обвинением в убийстве по неосторожности и сделкой со следствием, разве нет? — спросила я. — Не станут же они тратить кучу денег налогоплательщиков, если он признает, что это случайность? Он не собирался убивать этого человека!

Джас натянуто улыбнулся.

— К сожалению, должен сказать, — начал он, опуская стакан, из которого так и не успел отпить, — что прокуратура часто отказывается принимать признание в убийстве по неосторожности и настаивает на обвинении в преднамеренном убийстве. В этом случае, конечно, совсем другое бремя доказывания. Обвинение не должно доказывать, кто именно несет ответственность за смерть. Его задача — установить, что входило в намерения обвиняемого. Убийство или… — он выдержал многозначительную паузу, — или всего лишь нанесение тяжких телесных повреждений. Но и этого достаточно, чтобы поддержать обвинение в убийстве.

Гай нахмурился:

— А как это может отразиться на Ивонн?

Подошла официантка с острым ножом в руке:

— Кто заказывал кальцоне?

— Я, благодарю вас, — сказал Джас.

Официантка положила перед ним нож и отошла. Джас сделал неглубокий вдох. Он выглядел бледнее обычного. Интересно, не астматик ли он, подумала я.

— Это отразится на Ивонн, потому что если они говорят, что это было их совместное предприятие, то, в чем бы его ни обвинили, точно такое же обвинение предъявят и ей. Если они примут от него признание в непредумышленном убийстве, то это максимальное по тяжести обвинение, которое могут предъявить Ивонн. Дело в том, что тех, чья причастность к убийству не вызывает сомнения, довольно часто вынуждают сознаться в убийстве. Обычно они пытаются отделаться малой кровью и сознаются в непредумышленном убийстве. Минимальный срок за умышленное убийство — двадцать или двадцать пять лет, если оно совершено с применением холодного оружия, и тридцать — если доказана финансовая выгода. За убийство по неосторожности могут в зависимости от обстоятельств дать пятнадцать или даже десять лет. Иначе говоря, если вас обвиняют в умышленном убийстве, вы можете попробовать смягчить себе наказание, признавшись в убийстве по неосторожности.

От этих цифр у меня начала кружиться голова. Они казались не более реальными, чем пятисотфунтовые банкноты в игре «Монополия».

— Если предположить, что его обвинят в предумышленном убийстве, а он захочет признаться в непредумышленном, какова будет его линия защиты? — негромко спросил Гай.

Он усваивает информацию гораздо быстрее, чем я.

Джас пожал плечами. В конце концов, он мой адвокат, а не твой.

— Ну, на данном этапе трудно судить. Все, что он пока должен сделать, — это заявить о своей невиновности. Потом, по ходу дела, они могут изменить стратегию защиты. Возможно, склонятся к ограниченной вменяемости.

— Ограниченной вменяемости?

— Да. Она дает основание для уменьшения тяжести обвинения. Тогда бремя доказывания переходит к защите. Ее задача — доказать, что в момент совершения преступления он находился в невменяемом состоянии. Если бы я его консультировал, то посоветовал бы использовать эту возможность. Правда, для этого нужно объяснить, что привело его к потере самоконтроля, и квалифицировать так называемые эмоциональные триггеры.

Рядом сидел муж, но я не сдержалась и возмущенно воскликнула:

— Но ведь это была самозащита! Он ни в чем не виноват. Ни в умышленном убийстве, ни в убийстве по неосторожности! Они просто подрались! Он защищался!

Гай с Джасом обменялись взглядами. Потом Джас спокойно сказал:

— Хочу предупредить вас, Ивонн. Его защита — это дело его адвокатов. Моя работа — защищать вас. — Он перевернул левую руку ладонью вверх и принялся ее рассматривать, словно надеялся прочитать в линиях руки ответы на свои вопросы. — Ивонн, вас будут обвинять в совместном преступлении, но вы должны понять: вам надо думать о себе. Ради вас, ради вашей семьи.

Гай молчал. Я тоже молчала. Этот ланч принял неожиданный оборот. Мы пришли отпраздновать мой выход под залог — нам вообще не следовало обсуждать мое дело, во всяком случае, здесь. Я вдруг поняла, что в ближайшие месяцы нам предстоит только о нем и говорить, волнуясь, как все повернется. Я слегка покачала головой. В этот момент Гай неожиданно встал, бросил салфетку на стол и сказал:

— Пока не принесли пиццу, схожу в туалет.

Обычно он не считал нужным давать подобные объяснения. Поднимаясь, он ощупал карман, проверяя, на месте ли телефон. Мы с Джасом немного помолчали. Наш столик стоял в уединении, отгороженный от остальных решеткой с искусственной зеленью. Джас взглянул на меня, его плотно сжатые губы сложились в подобие улыбки. Он снял очки, прищурился, потом снова надел их и негромко сказал:

— Я знаю, что вы занимаетесь наукой, но понятия не имею, в какой области.

— Я генетик, — ответила я. — Работала над проектом генома человека, потом перешла в частный Бофортовский институт. Мы консультируем правительство и промышленность. Мне хорошо платят, но я скучаю по свободе. И по возможности проводить собственные исследования. Последние несколько лет я работала научным сотрудником, график — два присутственных дня в неделю, но в основном занималась внештатной работой. Потом опять вернулась на полный день, замещала сотрудницу, которая родила ребенка.

Вежливая улыбка, и потом:

— У вас, наверное, огромный авторитет.

— Ну, вы действительно достигаете определенного уровня, скажем, если накопили большой опыт. И после этого получаете очки просто за то, что долго занимаетесь своей работой.

— Полагаю, Ивонн, что в своем случае вы преуменьшаете. — Джас смотрел на меня, и я поняла, что моя скромность кажется ему ложной.

Нет, хотелось мне возразить, вы ошибаетесь. Моя скромность — на сто процентов искренняя.

— Ну, раз уж вы ученый, — сказал он, — может быть, вы сможете кое-что для меня прояснить. Было проведено множество экспериментов с шимпанзе. Я прав?

— Тысячи, — подтвердила я. — Шимпанзе — наши ближайшие генетические родственники, у нас совпадает девяносто восемь процентов ДНК. — Я отпила глоток воды, то же самое сделал Джас. — Имейте в виду, — добавила я, — наша ДНК на семьдесят процентов такая же, как у плодовых мушек.

Джас не улыбнулся.

— Некоторые говорят: шимпанзе — почти человек. Наверное, поэтому люди так переживают из-за экспериментов над ними.

Я понимала, что он собирается подвести к чему-то, что имеет отношение к нашему делу, к моей защите, и это «что-то» спровоцировано уходом Гая.

— Возможно, вы слышали об одном эксперименте, — продолжал Джас. — Я читал о нем в газетах много лет назад, и с тех пор он не идет у меня из головы, возможно, из-за его особой жестокости. Меня это поразило. У нас с женой тогда только что родился первый ребенок, сын. У вас тоже есть дети, так что вам знакомо родительское чувство. Мы ведь умереть готовы за наших детей. Вы смотрите на своего ребенка и понимаете, что ради него готовы взойти на костер.

Кто бы мог ждать от моего адвоката подобной доверительности? За короткое время нашего знакомства он произвел на меня впечатление человека приятного, но скорее холодного и прагматичного — но я знала, что он к чему-то клонит. Юристы никогда не говорят просто так. Я покосилась вглубь ресторана. Гая не было видно.

— Это и есть любовь, не так ли? — задумчиво сказал он. — Чистый альтруизм. Скажите, ведь ученые так и не смогли объяснить альтруизм?

Я пожала плечами.

— Многие ученые говорят, что альтруизм легко объясняется теорией выживания вида. Вы генетически запрограммированы чувствовать, что взошли бы на костер ради защиты своего сына.

— Да, но я не совсем уверен, что это объясняет романтическую любовь между взрослыми… — сказал он.

Я перебила его:

— Продолжение рода! Это…

Он не дал мне закончить:

— Для продолжения рода достаточно полового инстинкта. А человеческая любовь зачастую подразумевает самопожертвование. Возьмите родителей, чьи дети давно выросли и покинули отчий дом. Они все равно испытывают друг к другу глубокую и самоотверженную любовь. — Он сделал многозначительную паузу. — Любовь может вспыхнуть даже между людьми, которые совсем не подходят друг другу. Между людьми, у которых нет и не может их быть общих детей — из-за возраста или потому… потому, что оба состоят в браке с другими партнерами. Но и они могут испытывать глубокую и самоотверженную любовь. Они стремятся защищать друг друга и готовы ради любимого жертвовать собой.

Теперь я понимала, почему он завел этот разговор в отсутствие Гая. Да уж, чтобы работать адвокатом по уголовным делам, надо обладать не только умом, но и тактом.

— Эксперимент, который произвел на меня такое тяжелое впечатление, — продолжил Джас, — показывает, что даже у самой альтруистической и жертвенной любви есть предел. Он доказывает, что наступает момент, когда особь на первое место ставит свои интересы.

Джас посмотрел в конец зала. Наверное, тоже недоумевал, куда подевался Гай. Когда он снова заговорил, его голос звучал негромко и мягко:

— Этот эксперимент проводился на самом деле. Ученые взяли самку шимпанзе с детенышем и поместили их в особую клетку. В клетке был металлический пол с подогревом. Они включили подогрев. Сначала шимпанзе с детенышем перепрыгивали с лапы на лапу. Потом детеныш запрыгнул матери на руки, чтобы защититься от горячего пола. Мать еще какое-то время прыгала по клетке, безуспешно пыталась подняться по решетке, но в конце концов — эксперимент повторили несколько раз, и результаты всегда были одни и те же — в конце концов, каждая мать шимпанзе поступала одинаково. — Он посмотрел на меня, и мне захотелось, чтобы он не стал договаривать. — В конце концов мать шимпанзе кладет своего детеныша на горячий металлический пол и становится на него.

— Маринара?

Возле нашего столика возникла официантка. В каждой руке она держала по блюду с пиццей, а еще одно чудом балансировало у нее на предплечье. Она по очереди поставила блюда на стол. Я опустила глаза на выбранную мной пиццу, название которой уже успела забыть. В центре красовалось яйцо, окруженное размякшими листьями шпината и белыми комочками сыра, которые, я не сомневалась, будут противно скрипеть на зубах.

Пережить арест было очень непросто, как и все, что последовало за ним: слушания в суде с их юридическим крючкотворством, бесконечные совещания и обсуждения, месяцы поднадзорной жизни. Но тяжелее всего мне далась встреча с дочерью, приехавшей навестить нас на выходные.

Керри… Как ее описать? Всегда аккуратно подстриженные каштановые волосы, каллиграфический почерк… Она была из тех детей, которые без напоминания вытряхивают стружки из точилки для карандашей — черта, унаследованная от Гая. От меня ей достались невысокий рост, коренастое телосложение и большие глаза. Она изумляла меня маленькой, изумляла и теперь. Никакого хлопанья дверями, никаких истерик, никакого подросткового упрямства. Лишь позже, кое-как вынырнув из-под накрывшей Адама волны, мы поняли — у нее просто не оставалось выбора. Ей — хочешь не хочешь — приходилось быть хорошей девочкой.

Итак, дочь приехала в выходные, после того как меня выпустили под залог. Мы мирно смотрели телевизор, обсуждая дикторш, которые кажутся изготовленными по одному шаблону. Керри сидела на диване, стоявшем под прямым углом к моему креслу, поджав под себя ноги, подтянутая и изящная, как кошка. Не думаю, что когда-нибудь видела свою дочь несобранной или расхлябанной.

Когда передавали прогноз погоды, я набралась смелости.

— Папа рассказал тебе, что происходит?

Гая не было в комнате, потому что он только тем и занимался, что отбивался от телефонных звонков и электронных писем друзей и родственников. Мне он запретил обсуждать дело с кем бы то ни было, став стеной между внешним миром и мной.

Кэрри держала в руках огромную чашку с зеленым чаем в форме традиционной американской кофейной кружки. Она купила ее мне в подарок в знаменитой закусочной в Нью-Йорке, куда они ездили с Сэтнамом. Правда, я ею не пользуюсь — для меня она слишком велика, — берегу для Керри. Дочь сделала глоток, посмотрела на меня своими глазищами и, опуская кружку, кивнула.

— Да, он мне рассказал.

Она осторожно отвела взгляд — медленно, будто отдирала пластырь от раны. Покосилась на экран телевизора и снова поднесла кружку к губам. Мать всегда чувствует критическое отношение дочери. Когда девочки вступают в подростковый возраст и начинается превращение куколки в прекрасную бабочку, матери достигают конца репродуктивного цикла. Какой девочке хочется быть похожей на свою увядающую мать? Все в ней кажется дочери отталкивающим — новое платье, новый лак для ногтей и так далее. Она видит в ней свое неотвратимое будущее. Я как мать наделала много ошибок, но в мою пользу говорит то, что я никогда не читала дочери нотаций и не восклицала: «Ты хоть понимаешь, насколько моему поколению было труднее? Вы даже не представляете себе, чего нам стоило пробиться в мир науки, как над нами издевались!» Подобных бесед со своей красивой и умной я дочерью не вела. Я не считала себя вправе лезть в ее внутреннюю жизнь и упрекать в том, что свои права и свободы она принимает как должное. Я ее очень люблю и очень ею горжусь. Я знаю, что и она меня любит, но после того, через что мы прошли с Адамом, в ней срабатывает какой-то ограничитель эмоций.

Я положила ноги на пуфик перед креслом. Одна штанина задралась, обнажив на лодыжке жесткий пластиковый ободок — электронный браслет, к которому я так и не смогла привыкнуть. Керри тут же отвела взгляд.

Позже я узнала от Гая, что Керри с Сэтнамом планировали летом пожениться, но из-за того, что случилось у нас в семье, отложили свадьбу. Почему он так решил, спросила я, но он не ответил и заговорил о другом. В ванной, заперев за собой дверь, я чистила зубы, яростно сплевывая в раковину. Не будем приглашать Керри и Сэтнама на Рождество, как в предыдущие годы, думала я. Вообще ни с кем не будем встречаться, разве что с Сюзанной, которая звонит мне по два раза в день. Но даже ей мы, возможно, скажем: «Прости, но в этом году нам не до веселья».

Перед Новым годом стало известно, что суд назначен на март. Затем последовала неизбежная отсрочка и перенос даты на июнь. За месяц до суда Гай организовал мне три встречи с адвокатом, чтобы подготовиться к процессу. Это был не Роберт, мой защитник, а другой адвокат, который специализировался в натаскивании свидетелей. Нам сказали, что он помимо всего прочего тесно сотрудничает с полицией и представителями власти.

Я ждала его, сидя в эркере в гостиной. В последние месяцы, практически не выбираясь из дому, я проводила здесь, на маленьком диванчике, долгие часы.

Под окнами проехал элегантный черный кабриолет с глянцевым кузовом и матовым верхом. Я поняла, что это автомобиль адвоката. Марку я не разглядела, я плохо разбираюсь в машинах. По-видимому, кабриолет сделал круг, потому что через несколько минут показался с той же стороны, только сбросив скорость до минимума, как будто водитель высматривал нужный дом. Он припарковался у тротуара. Из своего наблюдательного пункта я видела, как водитель наклонился к бардачку и достал небольшую темную сумку. Я на всякий случай отодвинулась к краю окна, чтобы он меня не заметил. Из сумки он вынул старомодное карманное зеркало с позолоченной крышкой (точно такое было когда-то у моей тети) и пригладил волосы.

Мы договорились, что в первый раз он приедет ко мне. Я догадывалась, что он хочет увидеть меня в домашней обстановке. На двух следующих встречах, которые пройдут у него в офисе, он станет вести себя гораздо жестче, будет проверять меня на прочность и даже запугивать.

Я вышла на звонок в прихожую. Одновременно из кухни появился Гай. Он бросил на меня красноречивый взгляд: не забудь, мы платим этому человеку большие деньги. Гаю известна моя склонность недооценивать чужой профессионализм. Порой я веду себя так, будто хочу показать: я не хуже вас способна справиться с вашей работой, просто у меня другая. Я так же молча дала ему понять: «Помню».

Адвокатом оказался молодой человек в очках, с крупными зубами и прилизанными темными волосами. Когда мы открыли дверь, у него уже была наготове улыбка.

Мы сидели за кухонным столом. Муж колдовал над кофеваркой. Я старательно гнала от себя мысль о том, что сейчас буду пить самую дорогую в своей жизни чашку кофе.

Размешивая сахар изящной чайной ложкой, адвокат продолжал улыбаться. Потом поднял глаза от чашки и непринужденно спросил:

— Ну что, Ивонн? Вы виновны?

Мне не понравилось, что он начал с такого дешевого трюка, но я обещала мужу, что буду честно сотрудничать. Глядя этому человеку в глаза, я спокойно, но в то же время твердо ответила:

— Нет, Лоренс, я невиновна.

Лоренс покосился на моего мужа и сказал:

— Что ж, неплохое начало, как по-вашему? — И, постучав по краю чашки ложечкой, положил ее на стол. — Я хочу, чтобы вы так же вели себя в суде. Твердо и уверенно, но вежливо. Начало очень хорошее.

Мы поговорили о судебной процедуре, и он привел нам удручающую статистику. В Гарварде проводили исследования в области формирования у людей впечатлений друг о друге. Результаты были представлены в виде круговой диаграммы. Выяснилось, что во время разговора с другим человеком ваше мнение о нем на 60 процентов зависит от его внешнего вида, на 30 — от манеры выражаться и только на 10 — от содержания его речи. Как ученый, я скептически отношусь к любой статистике, к тому же, стоило мне вспомнить тебя, как в голову лезла мысль: «А как насчет тактильных ощущений и запаха?»

Но я ее отогнала. Я не должна думать о тебе. Я сижу у себя на кухне за столом с мужем и симпатягой-адвокатом и пью свежесваренный кофе — мой любимый гватемальский аромат, а ты заперт в камере в Пектонвилле. На секунду я разрешила представить себе, как ты лежишь в тюремной одежде на тонком матрасе, подложив руки под голову и уставившись в потолок.

— Как ей следует одеваться? — перешел к делу муж.

Он справедливо полагал, что мы не за то платим этому головастому юнцу четыреста фунтов в час, чтобы он пил наш кофе и восхищался моим сарказмом.

— Элегантно и не слишком строго, — ответил Лоренс. — Пусть присяжные оценят ее женственность.

— О боже… — прошептала я себе под нос. Даже если Лоренс меня услышал, он этого не показал. Гай послал мне еще один предупреждающий взгляд.

— Скажем, красивая, но не вызывающая блузка? — Лоренс снова улыбнулся, продемонстрировав нам свои зубы.

Тебе, мой любимый, никто не порекомендует надеть красивую блузку. Интересно, а какие советы они в подобных случаях дают мужчинам? Наверное, никаких. Вы же мужчины.

— Пока неизвестно, кто будет представлять обвинение — мужчина или женщина, — сказал Лоренс. — Если мужчина, то вполне вероятно, что помощницей у него будет привлекательная молодая женщина. Именно она будет вас допрашивать.

— Почему это так важно? — спросил Гай.

Лоренс пожал плечами.

— По той же причине, по какой насильников всегда защищают женщины-адвокаты. Чтобы присяжные думали: ага, раз этого типа защищает приятная молодая дама, значит, он не такое уж чудовище. — Он отпил кофе. — Должен отметить, весьма успешная стратегия.

Я не смогла сдержать ледяные нотки в голосе:

— Но если это известно вам, и всем судейским, и самим приятным молодым женщинам-адвокатам, то почему им все же поручают защищать насильников? — Я тоже глотнула кофе. — И никого это не смущает?

Лоренс натянуто улыбнулся: он пришел к нам не для того, чтобы со мной ссориться.

— Даже насильники имеют право на защиту… — осторожно заметил он.

— В том числе основанную на…

Гай не дал мне договорить.

— Вы хотите сказать, если перекрестный допрос будет вести женщина, присяжные скорее решат, что Ивонн виновна?

— Да.

Я коротко выдохнула и отвела глаза в сторону. Мужчины молчали, но я знала, что оба смотрят на меня. Какого черта сюда прислали этого сопляка? Позже мне объяснят, что этот сопляк — самый блестящий в своем выпуске юрист, с острым, как бритва языком.

После короткой паузы блестящий юрист предложил: — Может, сделаем перерыв? Я понимаю, что вам нелегко.

— Нет, все в порядке, — сказала я, поднимая голову. — Вы пока продолжайте, я вернусь через пять минут.

Я вышла из-за стола. Лоренс пригладил волосы. Гай проводил меня взглядом. Поднимаясь по лестнице, я слышала, как он встает и закрывает дверь на кухню. Голоса звучали приглушенно, но я догадывалась, что муж говорит что-то вроде: «Она сейчас в таком напряжении», а Лоренс понимающе кивает.

В спальне я легла на спину и вытянулась. Подложила руки под голову и уставилась в потолок.

Я вернулась к ним минут через десять. Гай сидел с угрюмым лицом. Я перевела взгляд на Лоренса. Он смотрел в стол. Я заняла свое место. Лоренс поднял глаза на меня глаза и сказал:

— Ивонн, ваш муж… э-э… посвятил меня в некоторые детали.

— Я рассказал о том, что этот тип с тобой сделал, — тихо сказал Гай.

— Я не до конца понимал, что это было настолько жестоко, — с сочувствием произнес Лоренс. — Настолько… настолько…

— Вы думали, это была забавная шутка? — резко спросила я, но тут же сбавила тон. — Как, по-вашему, это отразится на моей ситуации?

— Я только что объяснял вашему мужу, — ответил Лоренс, — что с юридической точки зрения это усугубляет ваше положение. У вас появляется мотив. Конечно, остаются вопросы. Например, почему второй обвиняемый совершил то, что совершил? Вы говорите, вы с ним просто друзья? Вы ведь не так уж давно знакомы?

— Нет, — сказала я.

Количество противоречий в моих словах зашкаливало. В атмосфере невидимыми летучими мышами витали не заданные вслух вопросы. Даже муж не расспрашивал меня о природе наших с тобой отношений. Он предпочел мне поверить.

— Конечно, трудно сказать, как на данном этапе поведет себя обвинение, — добавил Лоренс. — Они могут сделать упор на жестокости мистера Крэддока, что автоматически усиливает ваши мотивы ему отомстить, а могут, напротив, настаивать на версии секса по взаимному согласию, — тогда они выставят вас лгуньей.

— С какой стати мне это делать? — Мой голос оставался спокойным. Лоренсу, конечно, было невдомек, чего мне стоило это спокойствие.

Он пожал плечами.

— Причин сколько угодно. Например, вы рассердились на Крэддока потому, что он не перезвонил вам, как обещал. Или еще что-нибудь в этом роде. Такое часто бывает.

Меня возмущала легкость его тона, как и его фамильярность и упорное стремление к обобщениям. Я — не общее, хотелось мне сказать. Я — частное.

На сей раз гениальный юнец при всей своей толстокожести сумел что-то прочитать на моем лице.

— Поймите: я сейчас выступаю адвокатом дьявола. Мы должны предусмотреть все варианты. Вам следует подготовиться к любым поворотам. На вас прольются потоки грязи. Главная проблема обвинения в делах о сексуальном насилии заключается в том, что женщины слишком легко отказываются от борьбы. — В его голосе звучало искреннее недоумение. — Это сильно усложняет нашу работу.

Охваченная яростью, я уставилась на Лоренса. Гай встал из-за стола. Мгновение — и он сорвал с рейлинга над плитой нож и приставил его к горлу Лоренса. Тот замер с разинутым ртом. Затем слегка приподнял руки и умоляюще взглянул на меня выпученными глазами. Я остолбенев смотрела на Гая, но не произнесла ни слова.

Абсолютно спокойным голосом Гай поинтересовался:

— Что вы думаете теперь, мистер Уолтон?

Молчание. По-видимому, Лоренс решил, что самое лучшее для него — не реагировать.

— Сказать вам, о чем вы думаете? — услужливо предложил Гай. — Хотите знать, что происходит вот в этот самый момент в вашей голове? Я имею в виду с точки зрения биологии?

Лоренс молчал и не шевелился, даже не сглатывал слюну. Гай продолжил:

— Сейчас я расскажу, как ваш мозг реагирует на угрозу — в упрощенной версии. В медиальном отделе височных долей располагается группа ядер, объединенных в так называемое миндалевидное тело, — оно в свою очередь является частью лимбической системы, но мы не будем в это вдаваться. В случае угрозы задача миндалевидного тела как можно быстрее послать организму сигнал к началу действий для достижения единственной цели — обеспечить выживание. Да, за логику отвечает кора головного мозга, но, как вы только что убедились, она реагирует не так быстро, как миндалевидное тело. Я поясню. — Гай говорил, не переводя дыхания. Точно так же он читал лекции — методично, пункт за пунктом, без пауз. — Часть вашего мозга, отвечающая за логику, не подозревает о грозящей вам опасности, а именно: что я перережу вам горло. Во-первых, вы знаете, что многим известно, где вы сейчас находитесь; во-вторых, мы у нас дома, где останутся следы крови; в-третьих, как нам с Ивонн избавиться от тела; и последнее — ей и так хватает неприятностей. Логический аппарат подсказывает вам, что я не намерен вас убивать. Однако ваше миндалевидное тело, та его часть, что отвечает за инстинкты, не просто говорит вам, а кричит: замри, не шевелись, делай то, что спасет твою шкуру. Как я уже сказал, миндалевидное тело работает быстрее, чем кора мозга, — так вышло в результате эволюции. Будучи застигнутыми врасплох и не имея времени рационально взвесить свои шансы на выживание, мы стремимся любой ценой предотвратить свою гибель. Итак, вывод. Наша единственная цель — выжить. В ситуации, когда уровень угрозы неизвестен, миндалевидное тело реагирует быстрее, чем кора головного мозга. Всегда.

Гай замолчал, но не двинулся с места. Через несколько секунд Лоренс медленно отвел руку Гая с ножом подальше от своей шеи.

— Вы были очень убедительны, — выдавил он. Гай вернул нож на прежнее место и сел за стол. Лоренс смотрел на меня.

Я тоже смотрела на него. Будь я проклята, если стану перед ним извиняться. Вместо этого я довольно мягко произнесла:

— Как видите, одно дело — обсуждать проблему с профессиональной точки зрения, и совсем другое — зависеть от ее решения. Для нас слишком многое поставлено на карту. Вся наша жизнь. — Лоренса, судя по виду, это не убедило, и я добавила: — Мы оба пережили очень тяжелое время.

Лоренс приподнял подбородок, будто проверяя, цела ли шея.

— В этом я не сомневаюсь.

Лоренс ушел, я закрыла за ним парадную дверь, задвинула засовы, накинула цепочку, хотя было еще не слишком поздно. Мы больше никуда сегодня не собирались и никого не ждали. Гай стоял у меня за спиной. Наши взгляды встретились. Он сказал: «Пойдем», и по его голосу и выражению лица я поняла, что он на грани срыва. Я кивнула. Он поднимался по лестнице первым, и, глядя на его опущенные плечи, я понимала, что ему действительно все это осточертело. Осточертело быть сильным и не задавать лишних вопросов, а больше всего осточертело меня поддерживать.

Я вошла вслед за ним в спальню. Он сел на край кровати лицом ко мне и обхватил голову руками. Я подошла и встала возле него на колени. Отняла его руки от лица и вдруг поняла, что мне нужно сделать. Вымолить у него одно единственное одолжение. Иначе нам не справиться с надвигающейся бедой. Я не знала, стоило ли подлавливать его в момент слабости, но отступать было некуда. Другого случая может и не быть. Как вскоре выяснится, предчувствие оказалось верным. Через две недели меня снова арестовали. Как мне объяснят, ты пытался передать мне из тюрьмы записку — вполне невинного содержания, но ее оказалось достаточно, чтобы меня обвинили в нарушении условий содержания под залогом, хотя его инициатором была не я. Состоится еще одно слушание, без моего участия, и мой залог будет отменен. Время до суда и в ходе процесса я проведу в тюрьме Хэллоуэй.

Я не поднимала на Гая глаза, но не сомневалась, что он смотрит на меня. За все годы, прожитые с ним, мне не случалось о чем-то его умолять. У нас, разумеется, бывали стычки. Я могла попросить его пропылесосить лестницу, потому что ненавижу это занятие. Могла одернуть: не гони машину, мы не на пожар едем. Могла огрызнуться: ты же знаешь, когда поджимают сроки с работой, я становлюсь раздражительной. Наконец, могла попросить: пожалуйста, порви со своей молодой любовницей. Но все это были просьбы, а не мольба.

— Гай… — начала я.

Мы редко называли друг друга по имени. Наверное, как все пары со стажем. Имена — это для чужих. Нам они не нужны — мы слишком хорошо знаем друг друга.

— Я хочу тебя кое о чем попросить. — Я говорила ровным голосом, чтобы он понял: для меня это серьезно.

Он молчал.

— Что бы ни случилось, пожалуйста… — Мой голос не дрожал и не срывался. Я подняла на него глаза. Он по-прежнему смотрел на меня, а я все еще держала его руки в своих ладонях. — Пожалуйста, держись в стороне. Пожалуйста. Не ходи в суд. — Он не отвечал, и я добавила: — Ты все равно ничем мне не поможешь.

Он резким движением высвободил свои руки, поднялся и зашел мне за спину. Я опустила голову, думая, что он собирается уйти, и мой голос дрогнул:

— Не уходи, Гай, поговори со мной, пожалуйста…

Он подошел к комоду и оперся на него, опустив голову.

— Я никуда не ухожу. Я не брошу тебя в беде, ты что, забыла?

Я все так же стояла на коленях возле кровати и молчала.

В конце концов он сказал:

— Джас говорит, я должен быть в зале. Это покажет всем, что я на твоей стороне. Присяжные поймут: муж на ее стороне.

— Я знаю, — сказала я. — Я знаю, что Джас так сказал, и, может быть, он прав. — Я набрала в грудь побольше воздуха. — Но я не выдержу, если ты будешь сидеть там и слушать. О том, как все было. Обо мне… — Мой голос упал почти до шепота. — Я этого не вынесу. А ты? Это убьет нас.

Я не могла допустить, чтобы Гай почувствовал себя униженным. Будь моя воля, на ближайшие недели я отослала бы его куда-нибудь в Южную Америку. Мне хотелось, чтобы все, кого я люблю, оказались как можно дальше от всего этого. Гай не ответил, и я сказала:

— Я не смогу говорить в суде, зная… Не смогу…

— Ты и дома об этом не говорила.

— Правда.

Он повернулся и, глядя мне прямо в лицо, с болью в широко раскрытых глазах, воскликнул:

— Почему ты мне не рассказала?! — Он заметался по комнате. — Вместо этого ты идешь к какому-то случайному знакомому, к постороннему человеку, только потому, что он работает в службе безопасности! К человеку, которого почти не знала! А он натворил черт знает что! И теперь ты по уши в этом замешана и тебя будут судить с ним заодно. Ты будешь сидеть с ним… — его голос сорвался, — сидеть с ним на скамье подсудимых? Ты пошла на такой риск, только чтобы не рассказывать мне?

— Я же не думала, что он его убьет. Понятия не имела.

— Это не объясняет, почему ты пошла к нему, а не ко мне.

Мне вдруг подумалось, что истина еще ужаснее, чем ложь. Я внушала себе, что не рассказываю Гаю о Крэддоке из-за измены, но только теперь поняла, что в любом случае не стала бы ему рассказывать. Мне было стыдно. Слишком многое было поставлено на карту: наш дом, наше благополучие, наши дети. И самое страшное… Моя любовь к Гаю не выдержала бы испытания равнодушием. Если бы он не проявил ко мне сочувствия, если бы сказал что-нибудь вроде: «Зачем ты вообще пошла к нему в кабинет?» — я никогда ему не простила бы. Это погубило бы наш брак — пусть не сразу, пусть через два, три, четыре года. Разъело бы его до основания, без надежды на восстановление.

Чтобы не молчать, я сказала ему правду, но не всю, а ее ничтожную часть.

— Я не хотела… — Я замялась, подбирая нужное слово. — Я не хотела тебя запачкать.

— Запачкать? — недоверчиво переспросил он.

— Я знаю, просто… — Я наполовину повернулась к нему, беспомощно всплеснула руками и уронила их на колени. — Я просто хотела, чтобы все это оставалось как можно дальше от тебя, от нашего дома, от детей…

Он презрительно хмыкнул.

— Я бы хотела, чтобы, пока не закончится суд, вы куда-нибудь уехали, например за границу. В выходные я скажу Керри, а она пусть уговорит Адама. Лучше, если это будет исходить от нее. Устройте себе каникулы…

— Я не уеду из страны.

— Ладно, тогда хотя бы они. Может, Сэт и Керри возьмут с собой Адама… Пойми, я хочу одного: чтобы вы находились как можно дальше от всей этой грязи.

Гай посмотрел на меня. Его взгляд немного смягчился:

— Даже если повышается вероятность того, что тебя осудят?

Я взглянула на него и спокойно сказала:

— Меня не осудят. Я невиновна.

Этот день настал; он начался с того, что в понедельник утром меня посадили в фургон и повезли из тюрьмы Хэллоуэй в Олд-Бейли. Пока фургон громыхал и дергался, то и дело останавливаясь в лондонских пробках, меня не покидала банальная, но оттого не менее пронзительная мысль, что для окружающих все происходящее со мной — простая обыденность. Для тех, кто занимался моим делом в силу служебных обязанностей, этот понедельник представлял собой заурядное начало очередной рабочей недели.

Меня сопровождали две охранницы из Хэллоуэя. В то утро больше никого из заключенных в Центральном уголовном суде не ждали, поэтому обе скамейки в задней части фургона были в полном моем распоряжении. В машине пахло дезинфицирующим средством, которое используют в общественных туалетах — с такой мощной ванильной отдушкой, что меня затошнило. Водитель фургона резко тормозил на каждом светофоре и так же резко срывался с места. Я обливалась потом, сидеть боком было неудобно. Примерно на полпути одна из охранниц на скамейке напротив уловила мое натужное дыхание и, ни слова не говоря, ногой подтолкнула ко мне пластмассовое ведро. Я отвернулась.

Высоко расположенные окна фургона с трудом пропускали свет, но пока мы ехали по улицам Лондона, в них изредка мелькало небо, а по стеклу стекали капли дождя. Там, снаружи, торопливо шагали офисные служащие: одни потому, что действительно опаздывали, другие просто по привычке. Кто-то ворчал, угодив ногой в лужу; кто-то останавливался купить кофе и бежал дальше, сжимая в руке пластиковый стакан; кто-то, неосторожно ступив на проезжую часть, тут же отскакивал назад, заслышав привычно сердитый гудок автомобильного клаксона. Никогда еще будничная уличная суета не казалась мне такой привлекательной. Интересно, кто-нибудь из этих людей хотя бы бросит взгляд на фургон, задумавшись о том, кто сидит внутри?

Наконец фургон остановился. На меня надели наручники, велели встать и спуститься по лесенке. Одна охранница шла впереди, другая за мной. Вокруг было темно. Когда глаза чуть привыкли к темноте, я увидела, что мы находимся на похожей на пещеру стоянке, на металлическом поворотном круге. Меня повели по коридору.

Каким бы импозантным ни выглядело здание Центрального уголовного суда Олд-Бейли, его величие не распространяется на помещения, где держат заключенных. На стойке регистрации, такой же, как в полицейском участке, мне выдали оранжевый пластиковый нагрудник с номером. Я должна была носить его постоянно, чтобы любой дежурный охранник знал, куда меня следует препроводить, и снимать только в зале суда. Натягивая нагрудник, я размышляла о том, что в последний раз надевала нечто похожее в начальной школе. За столом сидел пожилой чернокожий мужчина с седыми волосами, в очках с толстыми стеклами, сдвинутыми к кончику носа. Заполняя документы, он добродушно со мной болтал. По-видимому, привык иметь дело с бедолагами вроде меня.

— Сейчас мы тебя обыщем, дорогуша, — предупредил он, и я улыбнулась обращению «дорогуша». В последующие три недели он постоянно будет называть меня «дорогушей». — Представляешь, некоторые прячут табак! Но я тебе сразу скажу: если есть, я сразу учую. Здесь курить запрещено.

— Я не курю, — сказала я.

— Умница, — ответил он, с улыбкой глядя на меня поверх очков. Потом с притворно-строгой интонацией директора школы добавил: — Курить вредно.

— Вы здесь постоянно дежурите? — спросила я.

Он кивнул:

— Каждый день с семи утра до восьми вечера. Прихожу первый, ухожу последний.

Когда с формальностями было покончено, меня повели по коридору с низким потолком и стенами, выкрашенными в бледно-желтый цвет, напоминающий водянистый сливочный крем. Сквозь краску просвечивала грубая кирпичная кладка. На стене висела табличка: «ОСОБАЯ КРАСНАЯ ЗОНА». Слово «КРАСНАЯ» было обведено красным. На следующей табличке было написано «Охрану обеспечивает компания „Серко“». Я не успела прочитать надпись целиком, ухватила только конец фразы: «Информация обо всех противоправных действиях будет передана в полицию». Это показалось мне забавным, но моя веселость уже слегка отдавала истерикой.

— Как жарко, — обратилась я к сопровождавшей меня надзирательнице.

Действительно, от духоты я начала задыхаться. Никакого дневного света, тесный коридор, низкий потолок… Как они тут работают?

Надзирательница, белая женщина лет пятидесяти, шла, слегка покачиваясь и тяжело, с присвистом дыша. Эмфизема, подумала я.

— Ты еще не была тут, когда действительно жарко, — сказала она, дыша через рот. Остановилась возле открытой двери в камеру и добавила: — Бывает, подсудимые догола раздеваются. Кому охота появляться перед судьей мокрой от пота?

В отличие от мужчины в приемном отделении, эта дама не очень-то нас жалует, поняла я.

Я шагнула в камеру, и у меня сжалось сердце. Душная крошечная клетка без окон. Стены выкрашены в желтый цвет, пол — в синий, возможно, в стремлении хоть чуть-чуть оживить обстановку. Из всей мебели — бетонная скамья с деревянным настилом. Я в своем пластиковом нагруднике очутилась в подземелье, без солнечного света и вентиляции, в невыносимой жаре.

Дверь за моей спиной с шумом захлопнулась. Я опустилась на деревянную скамейку. Сидя в положении «носки вместе — пятки врозь» и опустив руки на колени, я пытаясь сохранять спокойствие: вдох носом — выдох ртом.

Через некоторое время меня посетил судебный адвокат Роберт. Я ждала его меньше часа, но мне казалось, что прошло несколько дней. Не распускайся, снова и снова говорила я себе. Ты будешь сидеть здесь день за днем, каждый обеденный перерыв, каждое утро и каждый вечер, каждый раз, когда случится какая-нибудь задержка. Тут гораздо хуже, чем в тюрьме. Ты должна это выдержать. Но у меня не было сил.

Совсем не было.

За мной пришла та же равнодушная надзирательница. Она проводила меня в комнату для совещаний, которая отличалась от камеры только тем, что в ней стояла привинченная к полу металлическая конструкция, объединявшая стол и два стула. Наверное, для того чтобы подсудимый не схватил стул и не шарахнул им по стене. Или по голове адвоката.

Роберт успел надеть мантию и парик. Он неуклюже устроился на металлическом сиденье, при этом мантия съехала у него с плеча. Она оставалась в том же положении на протяжении всей нашей беседы, и я с трудом удерживалась, чтобы не поправить ее материнским жестом. Позднее я заметила, что и в суде, вставая, он часто позволял мантии спуститься с одного плеча. Я пришла к выводу, что он, возможно, не вполне осознанно, играет роль взъерошенного и рассеянного доброго дядюшки. Не стоит недооценивать Роберта, сказал мне Джаспер. Он способен производить впечатление этакого растяпы, но это всего лишь уловка. У него острая реакция, и он прекрасно знает свое дело.

Роберт положил на стол между нами пухлую папку.

— Неважные новости, — начал он. — Они организовали инвалидную коляску для его отца.

Он пояснил, что отец Джорджа Крэддока будет присутствовать на всех заседаниях, ему выделен сопровождающий — сотрудник службы по делам семьи. Вообще в суде разрешают находиться не более чем четырем близким родственникам жертвы. «Нашу жертву», как выразился Роберт, будет представлять только отец, страдающий рассеянным склерозом на ранней стадии. Роберт не верил, что этот человек постоянно прикован к инвалидной коляске. Знакомый полицейский намекнул ему: обвинение надеется, что вид несчастного отца в инвалидном кресле склонит присяжных к обвинительному приговору.

— С другой стороны, — продолжил он, — можно будет включить этот пункт в апелляцию как обстоятельство, вызвавшее предвзятость присяжных. Нет худа без добра.

Роберт мне очень нравился, несмотря на краткость нашего знакомства. По правде сказать, цинизм нашей беседы слегка меня озадачивал, но я ловила себя на том, что согласно киваю. Надо же, мы едва начали, а я уже думаю теми же категориями, что и они. Мысль о том, что мы толком еще ничего не обсудили, а он уже заговорил об апелляции, я постаралась подавить в зародыше.

Роберт ознакомил меня с предполагаемым расписанием первого дня: клятва присяжных, вступительная речь обвинения. Он не думал, что в первый день начнутся какие-то юридические споры между сторонами, но сказал, что в дальнейшем они будут возникать довольно часто. В таких случаях объявляют перерыв, а присяжных выводят из зала, что, разумеется, тормозит процесс. Роберт выразил надежду, что я понимаю необходимость таких процедур. Во все время нашей встречи я старалась рассуждать логично, но унять приступ клаустрофобии не могла. Вытащите меня отсюда, хотелось крикнуть мне, очень вас прошу.

Консультация закончилась. Роберт встал и извинился: ему нужно заскочить к себе в кабинет, проверить, в порядке ли документы. Я подозревала, он просто хотел немного отдышаться. Перед уходом он пожал мне руку, успокаивающе похлопав по ней. У него были густые белые брови, нависшие над удивительно светлыми голубыми глазами. Я чувствовала, что слегка раскисла и постаралась скрыть это широкой, уверенной улыбкой. Пришла надзирательница и отвела меня в камеру.

После ожидания, которое показалось мне растянувшимся на несколько дней, дверь камеры открылась. За ней стояли два судебных конвоира — женщина и мужчина — в аккуратных белоснежных рубашках. Они мне улыбались.

Женщина сказала:

— Ну что, идем наверх?

Я подумала, а что бы было, начни я биться в истерике, отказываясь покидать камеру? Несмотря на улыбку, лицо мужчины выражало деловую сосредоточенность. Он смотрел на меня так, будто оценивал — быстро и без эмоций, — будут ли со мной проблемы. Мы ненадолго задержались у стойки регистрации, где я сняла пластиковый нагрудник. Его положили в шкаф позади стойки в гнездо с соответствующим номером; в таких гнездах раньше в отелях хранили ключи.

Конвоиры встали как положено — один впереди меня, другой сзади, и мы вернулись все в тот же кремового цвета узкий коридор, сделали несколько шагов и остановились возле двери, расположенной напротив моей камеры. За ней обнаружилась короткая бетонная лестница. Мы поднялись по ней, охранник, шагавший впереди, открыл дверь, и я с ужасом поняла, что сейчас мы войдем в зал суда. Я-то представляла себе многочисленные коридоры и думала, что бесконечные переходы дадут мне время успокоиться и собраться. Но нет, зал суда и скамья подсудимых находились непосредственно над моей камерой, на расстоянии нескольких бетонных ступенек.

Переступив порог, я увидела полный народу зал суда. Высокие потолки, деревянные панели, яркий свет. Роберт с помощницей уже были на месте; оба повернулись и кивком поприветствовали меня. Помощницу Роберта — молодую женщину по имени Клэр — я раньше не встречала, хотя слышала о ней. Ее веснушчатое лицо озаряла широкая улыбка. Защита, собравшись в кружок, что-то вполголоса обсуждала. Позади адвокатов сидели два юриста из Королевской службы уголовного преследования, в следующем за ними ряду — инспектор Кливленд. Атмосфера напоминала небольшой железнодорожный вокзал: людской гомон, суета, ожидание. Охранники завели меня в кабину, огороженную высокими панелями из пуленепробиваемого стекла, где стоял ряд откидных стульев с зеленой матерчатой обивкой. Это и была скамья подсудимых.

Впоследствии у меня накопилось много других наблюдений о географии камер и зала суда. Я так и не привыкла к тому, что камеры находятся так близко от зала номер восемь — несколько раз за время процесса я слышала доносившиеся оттуда крики заключенных. Дверь, через которую входил и выходил судья, располагалась с другой стороны зала; я прикинула, что кабинеты судей — я сразу представила себе толстые ковры, большие дубовые столы, серебряные ведерки для льда с монограммами — находятся как раз над камерами: мир париков над мрачным подземельем преступного мира. Мира, к которому я теперь принадлежала. Пока судьи обедали за большим овальным столом (в качестве официантов, по моему предположению, выступали судебные клерки), я, сидя в цементной клетке под ними, ела свой ланч — стандартный набор на подносе, какие дают в самолете.

Но все эти мысли пришли ко мне позже, когда процесс был уже в разгаре и у меня благодаря бюрократическим и юридическим паузам, которые, как я постепенно поняла, составляют его неотъемлемую часть, появилась масса времени для размышлений. Но когда я, оглушенная светом и людским гомоном, в первый раз вошла в кабину, мне не пришлось об этом думать, потому что на скамье между двумя охранниками уже сидел ты.

Начиная вступительную речь, прокурорша миссис Прайс говорила медленно и скорбно, как будто ей действительно страшно не хотелось копаться во всей этой истории, но — что поделаешь! — долг есть долг. Но постепенно ее голос крепчал и спина выпрямлялась, как будто правда делала ее выше и сильнее, и всем становилось ясно: даже такой сдержанный, как она, человек не может не возмущаться нашим отказом признавать свою вину.

— Леди и джентльмены! — обратилась она к присяжным. — Вы услышите аргументы защиты. Вы услышите, что первый обвиняемый по этому делу должен быть признан невиновным по причине ограниченной вменяемости, что он не несет ответственности за содеянное потому, что страдает… — она сделала маленькую паузу, которой вполне хватило, чтобы посеять в мыслях присутствующих крупицу недоверия к убийце, — страдает расстройством личности.

Вы услышите доводы в защиту второй обвиняемой, утверждающей, что она… — еще одна едва заметная пауза, — полностью невиновна. Что она не знала о намерениях первого обвиняемого и о содержимом его сумки с запасной одеждой, когда в своей машине везла его к человеку, который жестоко ее изнасиловал. Она якобы не имела представления о том, что происходило, пока она сидела в машине — сидела очень долго, — дожидаясь возвращения человека, которого, по ее словам, всего лишь подвезла. Вам скажут, что у нее не возникло даже тени подозрения, что случилось нечто ужасное, когда он наконец вернулся в другой одежде и обуви, правда, забыв сменить носки, кровь с которых попала на коврик под сиденьем ее машины. — Последовала новая, более продолжительная пауза, чтобы те самые крупицы недоверия успели не просто сложиться, но соединиться, как атомы, образуя некую новую сущность. Миссис Прайс немного понизила голос: — Обвинение считает, что это, леди и джентльмены… Она заговорила громче. — Что это просто ерунда. По версии обвинения, это было совместно задуманное убийство, которое оба участника обсудили и согласовали. Они заранее хладнокровно спланировали, что первый его совершит, а вторая обеспечит безопасные пути отхода. Каждый из них владел всей полнотой информации о действиях сообщника, что делает обоих виновными в равной степени.

Завершив этот шедевр красноречия, она посмотрела на свой стол, где лежала большая белая папка-регистратор, а также два альбома в пластиковых переплетах. Точно такие же были у каждого присяжного и у нас. В них содержались доказательства — приложения один, два и три. Прокурорша переложила их с места на место, как мне показалось, чтобы в очередной раз подчеркнуть серьезность момента.

— Приложение первое. Я буду ссылаться на него. Могу ли я попросить вас, леди и джентльмены, открыть папку на первой странице?

В папке лежало несколько карт. На первой, мелкомасштабной, были помечены квартира Крэддока в Южном Харроу, а также наши дома. От них шли стрелки к вынесенным на поля нашим адресам — твоему в Туикенеме и моему в Аксбридже. На другой карте, более крупного масштаба, было указано местоположение дома Крэддока. К некоторым картам прилагались снимки с камер видеонаблюдения.

Представительница прокуратуры комментировала каждую карту, подробно объясняя, сколько времени занимает путь от одной точки до другой — пешком и на машине, где расположены станции метро, автобусные остановки, магазины. «Пускала пыль в глаза, — потом скажет мне Роберт. — Обвинение должно представить как можно больше фактов. Присяжные ведь смотрят телевизор. Они хотят фактов — твердо установленных, неоспоримых. Вот обвинение и собирает все, что под руку попадет, даже если так называемые факты не имеют к делу никакого отношения».

Покончив с картами, миссис Прайс, снова понизив голос на пол-октавы, обратилась к присяжным:

— Леди и джентльмены, прошу вас перейти ко второй папке. Это Приложение два, в котором собраны рисунки.

Интересно, почему она сбавила тон, подумала я. Ничего, сейчас узнаем.

— Прошу вас не поддаваться искушению, — продолжила прокурор, — и не смотреть все рисунки сразу. Мне хотелось бы представлять вам их по очереди.

На первом рисунке была изображена розового цвета верхняя половина человеческого тела, голая и лысая, как портновский манекен. Переворачивая страницу, я краем глаза заметила, что ты не открываешь свою папку, а смотришь прямо перед собой.

— Леди и джентльмены! Я намерена довести до вашего сведения, какие травмы получил в тот субботний день мистер Крэддок, и доказать, что он получил их спустя несколько минут после своего последнего разговора с отцом-инвалидом; получил от рук мужчины, которого вы видите на скамье подсудимых, при поддержке и попустительстве сидящей рядом с ним женщины.

Я рассматривала следующую картинку: то же розовое тело с предыдущей страницы, к которому с помощью фотошопа пририсовали раны. Выглядели они поразительно реалистично. Несколько широких, какого-то сероватого оттенка порезов на торсе. Алая отметина на лбу, еще одна — на щеке. Разбитые губы. Сплющенный (по-видимому, сломанный) нос. Шею пересекала красная полоса. Дальше в папке был рисунок головы крупным планом, за ним — та же голова в профиль, с разорванным ухом и содранной со лба кожей.

Листая страницы, миссис Прайс озвучивала перечень телесных повреждений, нанесенных жертве. Судя по расположению синяков (на теле остались четкие следы от подошв кроссовок), часть ударов обрушилась на Крэддока, когда он лежал на полу. У покойного был сломан нос, разорваны губы и правое ухо, выбиты четыре передних зуба. Причиной смерти стал отек головного мозга, последовавший в результате черепно-мозговой травмы.

Она закончила описывать травмы, и в зале воцарилась тишина. Я сидела, глядя прямо перед собой, как и ты. Каким бы пафосным ни казалось начало процесса — торжественное принесение присяги, эмоциональная вступительная речь прокурора, — сейчас все эти соображения отступили перед единственным фактом: человек умер ужасной смертью.

— Вызываю первого свидетеля. Доктор Натан Уитерфилд, прошу вас!

Пристав вышел из зала.

Внешне доктор Уитерфилд мало напоминал стереотипный образ судебного патологоанатома. Высокий, носатый, с ясным голосом и энергичной жестикуляцией, он громко и уверенно произнес слова присяги и отклонил предложение присаживаться. Его задача заключалась в том, чтобы подтвердить заявления прокурора относительно характера телесных повреждений жертвы. В отличие от обычных свидетелей, он как эксперт имел право высказывать догадки и давать оценки, но вряд ли в данном случае его мнение могло выйти за пределы констатации очевидного.

— Ваше имя доктор Натан Уитерфилд?

— Да.

— И вы?..

Последовала серия вопросов, проясняющих квалификацию свидетеля. Затем ему предложили открыть большую белую папку. Миссис Прайс обратилась к присяжным:

— Прошу вас открыть такую же папку, раздел номер четыре, страница двенадцать. Убедительно прошу вас не заглядывать на следующие страницы, пока я не поясню, что вы видите на каждой фотографии. Это важно.

По залу разнеслось клацанье металлических защелок и шелест страниц, будто налетела стая чаек. На несколько секунд шум заглушил жужжание кондиционера. Прокурор ждала, пока мы разберёмся с папками и ознакомимся с фотографиями. Твоя папка, как до этого альбом с рисунками, оставалась закрытой.

— Леди и джентльмены! Заранее приношу извинения, если кому-то из вас ознакомление с этой частью доказательств причинит душевную боль. На большинстве снимков лицо жертвы затенено, чтобы скрыть вид наиболее страшных травм.

Это были уже не рисунки. Это были цветные фотографии, запечатлевшие Джорджа Крэддока лежащим на спине на полу своей гостиной, совмещенной с небольшой кухней. Действительно, на лицо убитого наложили тень, но все остальное просматривалось хорошо — футболка, задранные на одной ноге джинсы, обе ступни в серых носках и кожаных тапочках. Я рассматривала его кухню: набор белых шкафчиков с деревянными ручками, холодильник с морозильной камерой, газовую плиту. Позже на других фотографиях я увижу коричневый кожаный диван с оранжевыми подушками в африканском стиле; на стенах — фотографии дикой природы: леопард на охоте, парящий орел; оставленное на сиденье стула большое белое полотенце; на одном конце стеклянного обеденного стола — бумаги и книги, на другом — миска с хлопьями, кружка и ложка. Позади стола — книжные полки. Нормальное холостяцкое жилище, смелая попытка придать пристойный вид съемной квартире в захудалом районе. В некоторой степени удачная — очень многие в Лондоне живут в гораздо худших условиях. Но что-то в этой картине меня насторожило, и в конце концов я поняла что: миска с хлопьями. Крэддок был университетским преподавателем, уважаемым и образованным человеком, подтверждением чему служили книги на полках, но эта миска… Она так и стояла на столе во второй половине дня, что свидетельствовало о неряшливости хозяина квартиры.

Прокурор предложила нам сравнить рисунки с фотографиями, чтобы изучить полученные Крэддоком травмы. Дойдя до раны на шее, она спросила:

— Вы можете сказать, доктор Уитерфилд, каким образом можно нанести подобную рану?

— Да, — охотно ответил патологоанатом. — Это травма от сильного удара тупым предметом, нанесенного человеку, лежащему на полу лицом вверх. Например, от удара ногой.

— На каком основании вы делаете вывод, что удар был сильным?

— В первую очередь об этом говорят кровоподтеки. Также у жертвы раздроблена гортань. Чтобы причинить жертве такие повреждения, она должна неподвижно лежать на полу, а нападающий — или нападающая — наносить удары, подпрыгивая.

Тишину разорвал резкий звук, похожий на треск электрического разряда. Если попытаться передать его словами, то это было похоже на «А-а-а-арх», на высоких нотах и с каким-то бульканьем. Все головы повернулись в тот угол, где в инвалидном кресле сидел отец Крэддока. Судья бросил на него свирепый взгляд. Зрители на балконе перегнулись через перила — они слышали странный крик, но не видели, чей. Сотрудница полиции, сидевшая рядом с отцом Крэддока, положила руку ему на плечо и, наклонившись к самому уху, тихо заговорила, но он продолжал кричать. Выглядело это так, словно он помимо возможности передвигаться вдруг лишился еще и дара речи. Но вдруг он прервал свой вой и выкрикнул: «Джордж! Джордж, мальчик мой! Джорджи!» Я посмотрела на судью — тот нахмурился, но инспектор Кливленд уже проворно пробирался к месту происшествия. Он и другие полицейские окружили отца Крэддока, развернули его коляску и вывезли старика из зала. Постепенно жуткий вопль затих.

Вскоре объявили обеденный перерыв. Секретарь провозгласил: «Всем встать!» — и мы стояли, пока судья не покинул зал. Адвокаты потягивались, полицейские, толпясь возле дверей, негромко переговаривались. Сотрудница службы по делам семьи вернулась в зал одна, без отца Крэддока, и, качая головой, что-то рассказывала своим коллегам. Моего локтя коснулась рука охранника, и я, не глядя на тебя, встала, чтобы идти в камеру. Меня привели в тот же цементный сине-желтый гроб и принесли ланч. Серые мясные шарики плавали в луже безвкусного коричневого соуса. Я поклевала немного риса, откусила от треугольного бутерброда с маргарином и подавилась куском хлеба, застрявшего в гортани, — так застревает частичка кожуры, которую организм отказывается принимать. Я запила хлеб водой из пластикового стакана, поставила поднос с едой на скамью, прислонилась к бетонной стене и закрыла глаза. Сдавленный крик отца Крэддока снова зазвучал у меня в голове. Перед глазами стояла картина содеянного тобой. Она была настолько ужасна и настолько противоречила всему, что я о тебе знала, что мое сознание отказывалось ее принять. Я видела мысленным взором, как злоба искажает твое обаятельное лицо, превращая его в маску яростной ненависти.

После перерыва встала молодая мисс Боннард, твой адвокат, чтобы провести перекрестный допрос патологоанатома. Эту странность системы я до сих пор не могу понять — нам предстояло в первый раз услышать сторону защиты, причем в ходе допроса свидетеля. В отличие от обвинения защите не дали возможности произнести вступительную речь. Поэтому, когда мисс Боннард вставала, у нас еще не было ни малейшего представления, какую стратегию она избрала и какие вопросы собирается задавать. Она спросила патологоанатома, через какое время после нанесения удара могла наступить смерть. Мисс Боннард интересовали чисто технические детали. Она заявила, что, несмотря на вынесенную им оценку, на самом деле временные рамки, в пределах которых после удара наступает отек мозга, довольно расплывчаты. Более того, говорить о том, какая именно из полученных Крэддоком травм вызвала отек мозга и стала смертельной, невозможно в принципе, поскольку, падая на пол, он ударился затылком.

Если, как я думала, она пыталась доказать, что смерть Крэддока наступила в результате трагической случайности, то пока что ее попытка выглядела беспомощной: серьезность нанесенных травм ясно свидетельствовала о намеренности нападения.

Отец Крэддока в своем инвалидном кресле снова присутствовал в зале суда в сопровождении сотрудницы службы по делам семьи. Позже Роберт рассказал, что судья пригрозил удалить из зала суда отца убитого, если тот и дальше будет препятствовать правосудию. После этого старик сидел молча, но само его присутствие заметно нервировало всех остальных.

Завершая допрос свидетеля, мисс Боннард сказала:

— Спасибо, доктор Уитерфилд. Пожалуйста, оставайтесь пока на месте.

Повернувшись к судье, она слегка поклонилась:

— У меня больше нет вопросов, милорд.

Вслед за ней поднялся мой адвокат, Роберт и произнес:

— Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю.

Судья обратился к доктору Уитерфилду:

— Благодарю вас, доктор, вы свободны. С вашего позволения, разрешите напомнить, что вам не следует ни с кем обсуждать это дело.

Доктор энергично кивнул и покинул свидетельскую трибуну.

Некоторые присяжные смотрели на Роберта с недоумением. Он еще не раз удостоится столь же непонимающих взглядов: почему он не задает вопросов свидетелям? Я бы тоже удивилась, если бы Роберт заранее не обсудил со мной стратегию защиты.

Мы будем держать порох сухим, сказал он. Позволим второй команде защитников занять авансцену и, если можно так выразиться, таскать для нас каштаны из огня. Тем самым мы еще раз подчеркнем, что преступник в этом деле — мистер Костли, а не я. Поэтому мы ни о чем не будем спрашивать патологоанатома и других свидетелей обвинения. Я и сама — не более чем невинный свидетель. Какие у нас могут быть вопросы? Отказываясь от участия в перекрестных допросах, мы накрепко вобьем эту мысль в сознание присяжных.

Единственным свидетелем, которого Роберт вызовет в ходе процесса, буду я.

Второй день суда был посвящен судебно-медицинской экспертизе. Я ждала другого — думала, что обвинение в первую очередь сосредоточится на наших мотивах, на том, чтобы показать, какие мы дурные, и подвести присяжных к мысли о нашей преступной натуре. Но нет, во второй день мы слушали эксперта по брызгам крови.

Я уже немного адаптировалась к обстановке и перестала воспринимать Крэддока как личность: он превратился в вещественное доказательство. Не думаю, что причина заключалась в моей ненависти к нему: скорее это связано с относительностью понятий жизни и смерти. Когда люди умирают, они становятся просто набором неких сведений. Образ реального Крэддока лишь время от времени возникал у меня перед глазами и всегда в неожиданном контексте. На следующем развороте альбома с рисунками размещались эскизы двух фигур в полный рост. В первом из них я узнала тебя, в одежде, которую потом нашли в мусорном ящике в парке в двух милях от твоего дома. Темно-синие спортивные брюки и серая футболка — они были на тебе, когда я подобрала тебя у метро. Больше всего крови оказалось на нижней части штанин; она была не видна невооруженным глазом, но обозначена на рисунке: туда указывала стрелка, ведущая к описанию на полях. Кровь попала и на футболку, что тоже было обозначено на рисунке. Отдельно прилагалась увеличенная фотография футболки, на ткани которой отчетливо выделялись ржаво-коричневые пятна, обведенные кружком.

Второй рисунок изображал Крэддока. В светло-коричневой рубашке, залитой кровью из сломанного носа. При обсуждении этих рисунков эксперт заметил, что на рубашке не хватает одной пуговицы. Установить, когда именно ее оторвали, не представлялось возможным, однако следы крови на соответствующей петле позволяли предположить, что это произошло до нападения. На мой взгляд, эта деталь хорошо сочеталась с миской от завтрака, весь день простоявшей на столе. Крэддок был разведен и жил один. Он покупал дизайнерские рубашки, но не пришивал к ним оторванные пуговицы, хотя по вечерам, насколько я поняла, ему особо нечем было заняться, разве что проверять студенческие работы, смотреть телевизор да мастурбировать под порносайты.

Твой адвокат, изящная мисс Боннард, встала задать вопросы эксперту. На этот раз обсуждались различия между цельной и разбавленной кровью. Разбавленной считается кровь, смешанная с другими жидкостями, например водой или мочой. Даже если количество иной жидкости ничтожно мало, кровь все равно считается разбавленной. Последовал спор о том, могли Крэддок обмочиться во время нападения. Эксперт представил страницу отчета патологоанатома, где говорилось, что мочевой пузырь был опорожнен, но неизвестно, произошло это до или во время нападения. Я вновь не понимала, какую цель преследует мисс Боннард — насколько я могла судить, она хотела подчеркнуть, что окровавленную одежду Крэддока не проверяли на наличие в ней мочи, хотя, по всей вероятности, она должна была присутствовать. Следующий вопрос, который ее интересовал, касался обнаруженного на полу мазка крови. Была ли эта кровь разбавленной? Стало понятно, что никто из свидетелей обвинения не избежит дискуссии с мисс Боннард — ни одна улика, ни одно вещественное доказательство не останутся за рамками ее расследования.

И снова Роберт встал только для того, чтобы вежливо поклониться судье и сказать:

— Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю.

Присяжные в очередной раз вопросительно посмотрели на Роберта, а кое-кто покосился на меня.

После того как с профессиональными экспертами было покончено, настала очередь свидетелей, которых я окрестила «любителями». На них потратили часть второго дня и весь третий. У меня создалось впечатление, что их вызвали для того, чтобы обвинение подольше представляло дело. У обвинения имелся всего один очевидец того, чем Крэддок занимался в тот день, — продавец из продуктового магазина. Утром Крэддок купил у него «Гардиан» и «Сан», литровый пакет молока, пачку сигарет «Мальборо-лайт», тубус карамелек «Вертер» и упаковку салями. Он расплатился двадцатифунтовой банкнотой. Покупки сложили в бело-синий пластиковый пакет. Сдачу Крэддок опустил в карман, а не в кошелек. Существовала запись камеры видеонаблюдения, запечатлевшая его стоящим у прилавка. Пока ее демонстрировали на двух больших экранах, я опустила глаза. Даже после всего, что случилось, мне было противно на него смотреть. Перед глазами вновь встали картины: его склоненное надо мной лицо, бродящие по актовому залу студенты с мусорными мешками, я в такси по дороге домой, его гаденькая улыбка через окно парикмахерской.

Этот допрос тоже был очень подробным.

— Как бы вы описали выражение, с каким он это произнес? — спросила прокурор. Речь шла о словах «…и пачку сигарет „Мальборо-лайт“». Все, что удалось установить благодаря перекрестному допросу, — что в тот день Джордж Крэддок вел себя абсолютно нормально, не был ни взволнован, ни напуган, и за ним, насколько мог судить свидетель, никто не следил.

С некоторыми свидетелями разделывались, я бы сказала, с неприличной поспешностью. Соседку Крэддока, которая видела, как моя машина ехала по улице, спросили:

— Когда вы говорите, что автомобиль ехал медленно, вы имеете в виду — очень медленно?

Соседка — пожилая женщина — по такому случаю нарядилась в строгий темно-синий костюм. Когда она читала клятву, у нее так дрожали руки, что она чуть не выронила листок с текстом. На скамью подсудимых она покосилась всего пару раз, а все остальное время смотрела прямо перед собой.

— Э-э, я бы сказала, да, очень медленно, как будто они что-то искали…

Мисс Боннард тут же вскочила с места:

— Милорд, эта свидетельница здесь не для того, чтобы строить предположения о намерениях людей, находившихся в машине.

Судья наклонил голову:

— Миссис Мортон, будьте любезны отвечать на конкретно поставленный вопрос.

— Ой, да, сэр, — пробормотала миссис Мортон.

— Итак, значит, очень медленно? — повторила миссис Прайс.

— Ну да, да, я бы сказала: очень медленно.

Даже у мисс Боннард не было вопросов к этой свидетельнице, а у Роберта и подавно. Судья сказал миссис Мортон, что она может быть свободна. Та выглядела такой удрученной, будто не прошла кинопробу.

На четвертый день все утро ушло на правовые споры о допустимости показаний с чужих слов и о доказательствах дурной репутации. Обвинение намеревалось вызвать свидетелей, которые должны были рассказать о тебе и о твоей жизни. Скоро очередь дойдет и до меня, а значит, и до того, что сделал Крэддок. Все будет еще хуже.

Присяжных пригласили лишь после полудня, и тогда произошло еще одно событие, вернувшее суд к реальности. Подобное случится еще неоднократно, причем всегда неожиданно для меня. Я уже устала от процесса, хотя и не так сильно, как устану позже. В тюрьме я плохо спала — а кто хорошо спит в тюрьме, если только не дадут таблетку, позволяющую намертво вырубиться?

На балконе для посетителей на этот раз почти никого не было — инцидент с твоей женой был впереди. Ни студентов, ни Сюзанны — она не смогла прийти. В одном углу сидели двое — дальние родственники Крэддока; в другом, ближе к двери, — чета пенсионеров, которые ходили почти на все заседания.

Место на свидетельской трибуне заняла квартирная хозяйка Крэддока, обнаружившая тело. Она представилась как миссис Ассунта Джаясурия, исполнительный директор агентства недвижимости «Лепесток». В этом районе у нее семнадцать помещений, которые она сдает в аренду. То, что тело было обнаружено так быстро, — просто случайность; могло пройти семь, а то и десять дней, прежде чем из университета сообщили бы, что он не появляется на работе, и квартиру навестила бы полиция. Нам не повезло: Крэддок задолжал за аренду. Подчиненные миссис Джаясурии несколько раз посылали ему письменные напоминания, но ответа не было, поэтому она решила нагрянуть к нему в субботу вечером. Обычно она так не делает, но Крэддок уже давно снимал эту квартиру, до сих пор платил вовремя, а у нее все равно были дела в этом районе, вот она и решила заодно разобраться, в чем дело. Она вошла в дом и поднялась на второй этаж, надеясь застать его врасплох. На самом деле сюрприз ждал ее. Вместе с ней был племянник, но она велела ему оставаться внизу. Она постучала в квартиру Б. Никто не отозвался, хотя было слышно, что внутри работает радио. Это заставило ее заподозрить, что Крэдцок прячется, поэтому она постучала громче и прокричала: «Мистер Крэддок, я сейчас войду!» Не получив ответа, она воспользовалась своим ключом и вошла в квартиру. Она даже не успела еще раз окликнуть его — дверь в гостиную была открыта, и она сразу увидела тело.

По-видимому, миссис Джаясурия могла похвастать не только предпринимательским талантом, но и недюжинным самообладанием. Она не взвизгнула, не закричала и не позвала своего племянника. Оставаясь на том же месте, где стояла, она достала телефон и позвонила в службу спасения.

Она неподвижно стояла на свидетельской трибуне, пока суд заслушивал запись звонка. В ее голосе не было ни намека на истерику.

— Служба спасения.

— Пожалуйста, пришлите полицию и скорую помощь. Хотя я думаю, уже поздно. По-моему, он мертв.

— Скажите, пожалуйста, кто мертв?

— Мужчина. Мужчина, который снимает у меня квартиру. Я здесь, в квартире, он лежит на полу. Тут кровь. Он мертвый. Адрес… — Миссис Джаясурия продиктовала адрес, не забыв почтовый индекс.

— Хорошо, они уже выехали. Ваше имя, пожалуйста.

— Меня зовут миссис Ассунта Джаясурия. По буквам: Д-Ж-А…

— Почему вы решили, что он мертв?

— Это сразу видно.

В этом месте слышен негромкий шум: входит племянник и восклицает: «Тетя! Тетя!» Миссис Джаясурия рявкает на него на языке, который я не смогла распознать: видимо, велит ему не двигаться.

В общем-то, в записи не было ничего особенного. Миссис Джаясурия вела себя очень сдержанно и разумно, но в зале почему-то установилась мертвая тишина: ни шарканья ног, ни шелеста страниц, как во время выступления других свидетелей. Видимо, сработал эффект присутствия. Как будто мы перенеслись в ту квартиру и видим лежащего полу Джорджа Крэддока — ногами к нам, головой к кухне; видим кровь и слышим встревоженный голос племянника на фоне интеллигентного голоса ведущего радиостанции Би-би-си-4.

В пятницу присяжных вообще не приглашали. Продолжались профессиональные споры о допустимости показаний с чужих слов. Мы сидели за своей загородкой и все это слушали. В какой-то момент ты, наклонившись вперед, сложил руки на перилах и уперся в них подбородком, глядя прямо перед собой. Я не поняла, то ли тебе скучно, то ли ты предельно сосредоточен.

Я вообще плохо представляла, с чем тебе уже пришлось столкнуться. Зона ожидания категории А, скорее всего, похожа на ту, где содержат меня, но я подозревала, что твой тюремный опыт сильно отличается от моего. И ты сидишь в камере уже так долго. Сумел ли ты приспособиться? привыкнуть к множеству ограничений? Испытываешь ли страх? Изредка бросая на тебя короткий взгляд, я не могла не заметить, как ты изменился. Ты стал совсем другим. Я вдруг подумала, что опьяняющие первые дни нашего романа сейчас кажутся кадрами из фильма. Мне уже не верится, что мы занимались сексом в здании парламента. Что мы вообще занимались сексом. Какое это было острое, головокружительное чувство! Я будто зарывалась лицом в охапку лилий, и их аромат дарил такое блаженство, что подкашивались ноги. Что это — счастье? Или нечто большее? Или тяга к новизне, сродни наркотической? Что ж, если все это и походило на кино, то мы были в нем звездами.

В выходные посетителей у меня не было. Хотела прийти Сюзанна, но она и без того проводила столько времени в суде, что я ее отговорила. Сказала, что надеюсь хотя бы в эти дни не думать о процессе. На самом деле мне хотелось устроить перерыв ей.

У меня никакой передышки не предвиделось. В очереди за завтраком тетка по имени Летиция толкнула меня толстым плечом и, дыша мне в лицо, проговорила:

— Ну что, богатая сучка, как твой суд?

«Богатая сучка» — так они меня называли. У каждой здесь свое прозвище.

Летиция интересовалась не из вежливости. Я отвернулась, и Летиция — обладательница жиденьких серых волос, переломанного в нескольких местах носа и блестящих глаз настоящей психопатки — жирным указательным пальцем поддела мой поднос, опрокидывая его на меня. Горячий чай залил футболку, запеченные бобы прилипли к брюкам. Охранник в углу устало гаркнул:

— Летиция! Быстро сюда!

Стоящая передо мной юная и очень красивая чернокожая девушка протянула мне бумажную салфетку и будничным тоном сказала:

— У этой коблы не все дома.

Во время так называемого социального часа Летиция, сидя в углу комнаты, поедала меня глазами. Из включенного на всю мощь телевизора на стене орала реклама. Новенькая в нашем крыле, наркоманка, повернулась к стене лицом и принялась методично колотиться в нее головой.

— Эй ты, идиотка! — крикнула Летиция. — А ну прекрати! Бошку отшибешь! — После чего вернулась к своему привычному занятию — вылупилась на меня.

Я старалась не обращать внимания. Меня злило, что после утреннего эпизода ей вообще разрешили присутствовать на социальном часе. Ее агрессия меня не пугала; мало того — после недели судебных заседаний она вносила в мою жизнь хоть какое-то разнообразие.

В понедельник обвинение начало атаку на тебя, точнее, на нас. Первая свидетельница — сержант уголовной полиции Амелия Джонс, подтянутая женщина с короткими рыжими волосами, бледной кожей и невыразительным лицом, — произнесла клятву, расправила китель, одернула юбку и села на откидной стул.

Миссис Прайс уже стояла на своем месте.

— Благодарю вас, — сказала она. — Вы сержант уголовной полиции Большого Лондона; я хотела бы уточнить, как давно вы служите в полиции?

— Семнадцать лет, — ответила сержант Джонс, глядя на присяжных.

— Но вначале вы служили в районе Уолтем-Форест, не так ли?

— Да, это так.

— Потом вас перевели в Вестминстер, я не ошибаюсь?

— Да, все правильно, семь лет назад. Меня прикомандировали к службе безопасности Вестминстерского дворца и окружающей территории.

— Не могли бы вы пояснить присяжным, как работает ваша служба безопасности, поскольку это не совсем обычное учреждение.

Сержант Джонс, слегка улыбнувшись, ответила:

— Ну да, многие удивятся, как у нас все устроено. Служба безопасности парламентского комплекса фактически не подчиняется столичной полиции, нами командует управление делами дворца.

— То есть, если я правильно понимаю, ваша служба на самом деле больше похожа на частную охранную структуру?

Сержант Джонс снова улыбнулась:

— Можно сказать и так.

— Не могли бы вы проиллюстрировать свои слова?

— Ну, дежурные полицейские составляют сводки происшествий. К примеру, если в Палате общин совершается преступление, то ни один полицейский не имеет права войти в зал, пока его не пригласит либо парламентский пристав, либо один из его представителей.

Миссис Прайс изобразила удивление:

Означает ли это, что если, предположим, один член парламента начнет душить другого… — Она с лукавой усмешкой повернулась к присяжным и продолжила: — …чего, мы надеемся, никогда не случится, но предположим, что это все же произошло. Итак, по правилам, дежурные офицеры не имеют права вмешиваться, если не получат указания от управления делами парламентского комплекса?

— Совершенно верно.

— А кто работает в этом управлении?

Джонс помедлила.

— Ну, много отставных военных. Но вообще там самые разные люди.

— Бывшие полицейские?

— Да, несколько человек.

Миссис Прайс сделала паузу.

— Посмотрите на человека, который сидит на скамье подсудимых. Это мистер Костли. Он ведь тоже работал в управлении делами комплекса, не так ли?

С лицом сержанта Джонс вдруг произошло нечто странное. Оно закрылось. Исчезла легкая улыбка, которая казалась такой естественной. Лицо закаменело. Я поняла, что теперь она будет гораздо тщательнее обдумывать каждый свой ответ.

— Да, он входил в штат службы безопасности управления делами.

— Он ведь прослужил в полиции одиннадцать лет сержантом уголовного розыска, как и вы, потом уволился и поступил на работу в управление.

— Я не знаю, сколько лет Марк прослужил в полиции.

— Не могли бы вы пояснить, чем он занимался в управлении делами дворцового комплекса?

— Он был советником по безопасности.

— Что входило в его обязанности?

Я очень внимательно наблюдала за сержантом Джонс, за ее собранным, непроницаемым лицом, и пришла к выводу, что, когда вы с ней вместе работали, между вами что-то было. Она ни разу не взглянула ни на тебя, ни на меня. Ни разу.

— Мистер Костли работал консультантом. Я имею в виду, консультировал полицейских, которые отвечают за планирование мероприятий… — Она остановилась, как будто с трудом припоминала эту элементарную информацию. — В его задачи входило, ну… обеспечивать соблюдение правил техники безопасности во время мероприятий, проверять журнал дежурств, следить за сменами операторов камер видеонаблюдения… Ну и так далее.

Интересно, много ли ей известно о том, чем ты на самом деле занимался, подумала я.

— Он был кем-то вроде обычного мелкого чиновника? Или важной шишкой?

Долгая пауза.

— Знаете, это очень важно для эффективной работы управления. За всем, что видит широкая публика, стоит огромное количество канцелярской работы.

— Я поясню, что я имею в виду. Если бы что-то случилось, скажем, какой-то инцидент, в чем заключалась бы его работа? Догонять нарушителя или заполнять бланки о происшествии?

— Заполнять бланки.

Миссис Прайс замолчала. Сложив руки на груди, она как-то чересчур долго смотрела в свои записи. Во время этой паузы я боковым зрением увидела, что ты наклонился и слегка опустил голову.

Наконец миссис Прайс подняла взгляд:

— Сержант, теперь, пожалуйста, расскажите присяжным о том, что произошло между вами и мистером Костли непосредственно перед тем, как вы попросили о переводе на вашу нынешнюю должность в отдел наркотиков и огнестрельного оружия полицейского управления района Баркинг и Дагенем. — Она посмотрела на свидетельницу и мягко добавила: — Если вас не затруднит.

— Да, конечно, — сказала Джонс. — Я подала в кадровую службу управления делами рапорт о поведении некоторых мужчин, в частности мистера Костли.

— О чем вы писали в своем рапорте?

— О случаях недостойного поведения, я имею в виду, неоднократных. Мы работали в центре видеомониторинга — это служба, которая отслеживает данные со всех камер видеонаблюдения на территории дворцового комплекса, разделенной на участки. Так вот, просматривая камеры, они выставляли женщинам оценки в зависимости от их сексуальной привлекательности.

Миссис Прайс стояла ко мне спиной, но я без труда представила, какое притворно-удивленное выражение приняло ее лицо. Она довольно осторожно продолжила:

— Конечно, каким бы предосудительным ни казалось подобное поведение, вам могут возразить, что то же самое происходит во всех коллективах, где преобладают мужчины, — например, в службах охраны торговых центров.

— Мистер Костли зашел немного дальше.

— Вот как! Не могли бы вы пояснить?

— Одна из сотрудниц управления, молодая женщина, жаловалась мне, что он следил за камерами видеонаблюдения на входе в здание парламента. И если посетительница казалась ему привлекательный, он спускался вниз к входу и шел за ней.

При этих словах несколько присяжных повернули к тебе головы. Я постаралась смотреть прямо перед собой.

— Эта сотрудница сообщила вам, что он делал потом?

Мисс Боннард уже вскочила, но прежде чем она успела что-то сказать, судья, устало вздохнув, предупреждающе поднял руку.

— Мисс Боннард, предвидя ваше возражение, хочу напомнить, что на прошлой неделе мы посвятили этому целый день…

— Милорд, я считаю, что вопрос выходит за рамки…

— Миссис Прайс, я уверен, готова обосновать необходимость вопроса. Пусть продолжает. У вас будет возможность задать свидетелю свои вопросы во время перекрестного допроса.

— Милорд. — Мисс Бонард, неохотно кивнув, села.

Миссис Прайс, поклонившись судье, снова повернулась к сержанту Джонс.

— Итак, сержант Джонс, не могли бы вы рассказать, что происходило после того, как мистер Костли, заметив на мониторе камеры слежения посетительницу, которая ему нравилась, следовал за ней?

— Он возвращался в центр и рассказывал, как он за ней ходил, смотрел, чем она занималась, и делал замечания по поводу ее фигуры.

— Вы сами слышали, как он это говорил?

— Нет, мне об этом докладывали. Но один раз я застала его за тем, что он сравнивал данные журнала учета посетителей с файлами службы безопасности.

— Но ведь, наверное, в этом не было ничего удивительного? Разве не в этом заключается его работа?

— Он искал в «Гугле» фотографии женщины из списка. На экране компьютера висело уже штук двадцать или тридцать. Он выключил экран, когда я вошла в комнату, но его стол стоял напротив двери, так что я все очень хорошо разглядела. Потом он вышел из комнаты, и я увидела у него на столе папку с ее именем.

Я подумала о своих фотографиях, которые можно найти в Сети — когда вращаешься в университетской среде, их накапливается довольно много, в том числе не совсем лестных. Иногда студенты снимают преподавателя во время лекций или семинаров, а потом выкладывают в своих блогах или в социальных сетях. Порой это даже не фото, а видео. Как только вы предстаете перед другими людьми, понятие неприкосновенности частной жизни исчезает. Весь мир увидит, что вы неудачно причесаны.

— Когда произошел этот инцидент?

— Примерно за три месяца до ареста мистера Костли.

Я уставилась на сержанта Амелию Джонс.

— Вы можете, не называя имени, сказать что-нибудь о той женщине?

— Она была сотрудницей иммиграционной службы. Приходила обсудить проверку персонала.

Меня как будто током ударило. Ну да, конечно. Это не меня ты искал в тот день в «Гугле». Это была моя потенциальная преемница. Я в те дни ходила, как в воду опущенная. Ты всячески старался меня поддержать, но сам уже вышел на новую охоту.

Допрос сержанта Джонс продолжился, но мне уже все стало ясно. Тебя хотели изобразить хищником, человеком коварным и опасным.

Когда наступила очередь мисс Боннард, она поднималась с места очень медленно, с прищуром глядя перед собой. Мне показалось или по залу пронеслась волна предвкушения, будто в зоопарке наступило время кормежки?

— Сержант Джонс, — мягко начала мисс Боннард, — спасибо, что вы смогли прийти сюда, оторвавшись от своих обязанностей.

Амелия Джонс выглядела немного смущенной. Это был вопрос или нет?

— Обещаю, что задержу вас недолго, — улыбнулась ей мисс Боннард. — Надеюсь, вы сумеете кое-что мне объяснить. Насколько я понимаю, та молодая женщина, которая пожаловалась вам, что мистер Костли следит за посетительницами при помощи камер наблюдения, сегодня в суде не присутствует, потому что путешествует за границей. Вьетнам, я не ошиблась?

— По-моему, Таиланд.

— О-о, — разыграла удивление мисс Боннард. — Вот как, Таиланд. Значит, я неправильно поняла. Вы с ней общаетесь?

— Нет, нет… Мы с ней не были подругами, просто… Просто я слышала, что она собирается в Таиланд. Раньше слышала, я имею в виду, до суда.

— Хорошо, я уверена, что мы с вами во всем прекрасно разберемся. Почему эта молодая женщина обратилась к вам, когда ее начало беспокоить поведение мистера Костли? Почему она не пожаловалась напрямую в службу управления персоналом?

— Она недавно у нас работает и немного побаивалась мужчин в офисе. Она пришла ко мне потому, что…

— Но ведь это не настоящая причина, не так ли, сержант Джонс? — Задавая этот провокационный вопрос, мисс Боннард опустила глаза, и, несмотря на то что потом у меня появятся причины ее возненавидеть, сейчас я не могла не восхититься ее манерой вести допрос. Она с такой небрежностью возразила свидетельнице, будто ей ничего не стоило поставить сержанта Джонс на место.

Та колебалась какую-то долю секунды, но это не осталось незамеченным.

— Нет, то есть да. Это было настоящей причиной.

— Причина, по которой она обратилась непосредственно к вам, состоит в том, что она знала, что у вас с мистером Костли была короткая связь и что расстались вы отнюдь не по-дружески. Вот почему она не сомневалась, что вы будете рады услышать о его прегрешениях.

— Это совершенно не соответствует действительности. — Сержант Джонс посмотрела на присяжных.

— Что именно? Что у вас была связь или что она закончилась?

— Что была связь. Никаких отношений не было, это вообще нельзя так назвать. Он делал мне непристойные предложения.

— После работы вы ходили с ним в бар, если не ошибаюсь, три — или четыре — раза?

— Пару раз. Один или два.

— Так один или два?

— Ну два.

— В самом деле? А по моим данным, как минимум три раза. Желаете, чтобы я освежила вашу память конкретными датами? В последний раз, в апреле прошлого года, у вас с ним был интимный контакт в хорошо известном питейном заведении Вестминстера — в пабе «Бык и бочонок».

Бледное лицо сержанта Джонс побелело.

— Во-первых, в первый раз мы были в большой компании. Поэтому я его не считаю. Во-вторых, тот контакт, о котором вы говорите, был инициирован им, и я велела ему прекратить.

— Немедленно?

— Простите?

— Немедленно? Вы сразу же попросили мистера Костли не делать того, что он начал?

— Нет, не сразу.

Мисс Боннард смягчила тон.

— Примерно через час после этого вы, сержант Джонс, покинули паб и вместе пошли к метро, где расстались вполне дружески, обнявшись на прощание.

Джонс перевела дыхание.

— Я… Мне было неприятно. Мы немного выпили, и после третьей рюмки он некоторое время держал руку у меня на колене.

— Но этим не ограничилось, не так ли?

— Нет…

— Сержант Джонс, — устало начала мисс Боннард. — У меня нет желания ставить вас в неловкое положение в зале суда, поэтому, с вашего позволения, я сама все объясню присяжным. В тот раз вы с мистером Костли вместе пили примерно с шести часов вечера. Он незаметно, под столом, положил руку вам на колено — вы вели себя осторожно, потому что в пабе находились ваши коллеги. В какой-то момент его рука двинулась выше вам под юбку, потом он просунул пальцы через колготки, залез в трусы и начал вас — употребим разговорное слово — щупать. Вы не препятствовали ему и не возражали. Другими словами, у вас с ним был интимный сексуальный контакт, разве нет? Что в глазах многих людей равносильно любовной связи.

В эту минуту сержант Джонс буквально преобразилась. Она перестала быть профессиональным сотрудником полиции, который дает показания в суде, а стала женщиной, чью личную жизнь обсуждают посторонние. Я была уверена, что все присутствующие в суде мужчины — ее сослуживцы, сидящие в задних рядах, присяжные, может быть, даже судья — представляют ее в юбке с раздвинутыми ногами. Они думают о том, какие на ней были трусы. В свою очередь я, сопоставив даты, почувствовала легкую тошноту: ты лапал Джонс через две-три недели после нашей первой встречи. По крайней мере, двоих женщин-присяжных услышанное откровенно шокировало. Они никогда не позволили бы мужчине ничего подобного. Еще одна из них, пожилая женщина, сочувственно прищурилась. Она явно жалела Амелию Джонс, публично подвергнувшуюся унижению. Но, как бы там ни было, в глазах каждого и в соответствии с его собственными предрассудками сержант Джонс словно бы уменьшилась, превратившись в символ вполне конкретного понятия. Ее личность свелась к одному поступку — или тому, что она его не предотвратила.

— Я потом ему сказала, что мне не понравилось. На следующий день, на работе.

— Потом, но не сразу?

— Да. — Сержант Джонс медленно и тяжело дышала. — На следующий день я сказала ему на работе, что мне это не нужно. После этого он стал проявлять враждебность. Начал демонстративно меня игнорировать. На совещаниях подчеркнуто обращался к другим сотрудникам, но не ко мне. Приносил чай всем, кроме меня.

— Поэтому, когда ваша младшая коллега пожаловалась вам на мистера Костли, вы с огромным удовольствием передали ее кляузу начальству?

— Да, — твердо ответила сержант Джонс.

Мисс Боннард сделала паузу, чтобы уверенность этого ответа не осталась незамеченной, и негромко сказала:

— Милорд, у меня больше нет вопросов к этому свидетелю.

Роберт, поднявшись на ноги, отвесил свой обычный легкий поклон и, как всегда, произнес:

— Милорд, у меня нет вопросов к этому свидетелю.

Судья посмотрел на миссис Прайс, которая уже поднималась со своего места. Ее голос звучал по-матерински тепло:

— Сержант Джонс, я вас не задержу. Скажите только, после того как мистер Костли начал против вас эту кампанию, вы каким-либо образом укоряли его? Или простили ему все?

— Я пробовала с ним поговорить. Однажды, когда мы остались одни в офисе, я сказала, что мы должны забыть о том, что произошло.

— И какова была его реакция?

— Он сказал, что у меня паранойя.

Миссис Прайс помолчала, давая нам возможность оценить несправедливость обвинения.

— Благодарю вас, сержант Джонс.

Судья наклонился вперед и сообщил Амелии Джонс, что ее мучения закончились.

Все провожали ее взглядом: женщину окружала аура нашего знания о ней. Я тоже смотрела на Джонс. Она была маленькой, молодой и изящной.

Миссис Прайс не стала садиться. Бросив взгляд на балкон для посетителей, она откашлялась и сказала:

— Милорд, следующим у нас значится свидетель Г.

— Да, спасибо, я в курсе, — сказал судья. — Предлагаю сделать перерыв на обед.

Ты всего лишь мужчина, Марк Костли. На что я надеялась? Неужели я в самом деле думала, что ты выбрал меня, потому что я не такая, как все? Мне было так больно и досадно из-за предательства, которое ты совершил по отношению ко мне, приставая к Амелии Джонс, что я не заметила другого предательства, гораздо более серьезного. Ты предал и Амелию Джонс, когда в подробностях обсуждал вашу интрижку со своим блистательным адвокатом — молодой рыжеволосой мисс Боннард.

Когда после перерыва мы вернулись на скамью подсудимых, часть зала — от входа до свидетельской трибуны — уже была отгорожена тяжелым бархатным занавесом. Для этого под потолком проходил специальный тонкий рельс. Теперь свидетель Г. мог давать показания, будучи видимым присяжными и оставаясь невидимым для подсудимых и публики на балконе. Пока он произносил клятву, я по тембру голоса пыталась угадать, как он выглядит. В моем воображении он походил на самого старого из присяжных — белого мужчину с военной выправкой, только более жесткого и закаленного в боях, так сказать, много повидавшего. Высокий, больше шести футов, с аккуратно подстриженными седыми волосами. Я представила, как он причесывается перед зеркалом с расческой с частыми мелкими зубьями вроде той, какой когда-то пользовался мой отец. Сейчас такую редко встретишь. Впрочем, подумала я, возможно, что свидетель Г. маленький и юркий. Это одна из множества вещей, которых я никогда доподлинно не узнаю. Он громко и четко произнес клятву и ответил отказом на приглашение судьи присаживаться. Начиная допрос, миссис Прайс даже отвесила ему нечто вроде поклона.

— Свидетель Г., спасибо, что пришли сегодня в суд. Теперь, чтобы суду стало понятно, с чем связаны особые меры, поясните, пожалуйста, кем вы работаете.

По звучанию его голоса я заключила, что он стоит лицом к присяжным.

— Моя должность называется «начальник отдела подготовки агентуры».

— Вы работаете на МИ-5, британскую спецслужбу?

— Да, это так.

Присяжные, на которых это явно произвело впечатление, не сводили с него глаз.

— Вы можете уточнить, чем занимается начальник отдела подготовки агентуры?

— Да, конечно. Моя работа заключается в руководстве системой тестирования — как физического, так и психологического, через которую мы пропускаем всех кандидатов на оперативную работу.

— Не могли бы вы пояснить, почему так важна именно психологическая составляющая тестирования? — ломилась в открытую дверь миссис Прайс.

— Да, конечно. — Он откашлялся, чтобы как можно более эффектно донести до слушателей свое экспертное мнение. — Один из самых важных навыков тайного агента — умение скрывать свою истинную профессию от друзей и семьи. Кто-то выдает себя за государственного служащего, кто-то якобы работает в импортно-экспортной компании, или в научном учреждении, или в структуре Европейского союза. Наши оперативники должны поддерживать эту легенду на протяжении длительного времени — в противном случае они могут поставить под угрозу себя, свои семьи и нашу службу.

— Наверное, это непросто — не иметь возможности рассказать жене или мужу о том, чем на самом деле занимаешься?

— Да, совершенно верно.

Я не могла видеть свидетеля Г., поэтому смотрела на присяжных. Мне хотелось видеть выражение их лиц, когда откроется правда о том, кто ты такой. Интересно, сыграет ли на этом мисс Боннард? Может быть, она попробует обосновать версию об ограниченной вменяемости тем, что ты был психологически травмирован работой?

Любопытство присяжных достигло высшей точки. Вот на что они надеялись, когда их отбирали в присяжные, — участие в захватывающей истории.

— Итак, как же вы выясняете, способен ли тот или иной кандидат на пожизненный обман?

Свидетель Г. ответил не сразу. Я тут же представила его ироничную усмешку.

— Ну, как вы понимаете, это секретные методики…

Несмотря на то что свидетель Г. выступал со стороны обвинения, в голосе миссис Прайс зазвучали нетерпеливые нотки. Видимо, ей не нравилось, когда с ней говорили свысока.

— Да-да, я понимаю. Но не могли бы вы дать суду общее представление?

— Мы подвергаем потенциального кандидата тщательной проверке, которая продолжается несколько месяцев. В нее входит психологическое тестирование в виде анкет и собеседования. Затем мы внедряем его в компанию, где он должен работать под вымышленным именем и с вымышленной биографией. В компании обязательно работают люди, являющиеся сотрудниками нашей системы подготовки кадров, но кандидат не знает, кто именно. Их задача — проверить способность кандидата поддерживать свою легенду.

— Для меня все это звучит как… — медленно проговорила миссис Прайс, осторожно подбирая слова, — как приглашение пополнить ряды сумасшедших. Подозреваю, что вам действительно нелегко знать о себе всю правду. Вот вы и придумываете легенды.

К этому времени я уже усвоила, что хороший юрист никогда не задаст вопрос, если заранее не знает, каким будет ответ.

— Категорически нет, — твердо ответил свидетель Г. — Более того все обстоит с точностью до наоборот. Фантазер, который не в состоянии отличить правду от выдумки, может причинить вред и себе, и службе. Одна из моих главных обязанностей — отсеивать таких фантазеров. В стрессовой ситуации они становятся ненадежными.

Заинтригованные присяжные во все глаза смотрели на свидетеля Г. У меня же появились некоторые сомнения. Как можно отличить истинного фантазера от искусного притворщика? Существует ли психологический алгоритм отсеивания фантазеров? Граница между двумя этими типами наверняка размыта. И если ее трудно различить до зачисления кандидата, то после нескольких лет службы наверняка вообще невозможно.

— Спасибо, теперь нам все намного понятнее, — сказала миссис Прайс. — Давайте обратимся непосредственно к делу, в частности к вашим контактам с мистером Марком Костли. Поскольку нам придется обратиться к событиям, имевшим место несколько лет назад, вы можете пользоваться своими заметками. — Она сделала паузу. По-видимому, свидетель Г. принес в суд ноутбук или папку с документами. — После того как мистер Костли был зачислен в штат управления делами парламентского комплекса, он подал заявление о зачислении в органы госбезопасности, не так ли?

— Совершенно верно.

Я смотрела на присяжных с приятным ощущением превосходства: я уже знаю то, что вам только предстоит узнать.

— Правильно ли будет сказать, что после первого тура — психологического тестирования, анкет, собеседования и так далее — вы принимали решение по его заявлению?

— Да, правильно.

— Вы можете сообщить нам, к какому выводу пришли?

— Да. Было решено, что мистер Костли не является подходящим кандидатом и не может быть допущен к следующей ступени подготовки.

Моей первой реакцией был не столько шок, сколько недоумение. Я даже подумала, может, это какая-то сложная двойная игра? Не в силах сдержаться, я покосилась на тебя. Ты с бесстрастным лицом смотрел прямо перед собой. А как же все твои намеки? Разные телефоны? Секретная квартира? Но потом недоумение прошло и остался холод. Только холод. Ты не шпион; в шпионы тебя не взяли. Почему же ты лгал мне? Вернее, не лгал, но позволял считать тебя загадочной личностью? Неужели секс в Подземной часовне, под залом, где в это время шло заседание парламента, сам по себе не был достаточно необычным и захватывающим? Я испытала бы ничуть не меньший восторг и трепет, если бы ты оказался сотрудником банкетной службы Вестминстерского дворца. Твоя работа вообще не имела к этому никакого отношения. Почему тебе понадобилось прибегать ко лжи? Правда, надо признать: ты никогда не лгал напрямую. Ты просто вел себя таинственно, подталкивая меня к самым невероятным предположениям.

— Почему вы так решили? — пожелала уточнить миссис Прайс.

— Во время тестирования стало очевидно, что у мистера Костли есть проблемы с разграничением правды и вымысла. Если коротко, когда ему предлагали придерживаться легенды, он сам начинал в нее верить. Это именно то, что я уже говорил о фантазерах, точнее, о разнице между теми, кто способен сознательно поддерживать обман на протяжении длительного времени, и теми, кто в конце концов убеждает себя в истинности вымысла.

— То, что вы описываете, похоже на расстройство личности?

— Я бы так не сказал, — ответил свидетель Г. — Я бы сказал, что…

Туг же вскочила мисс Боннард:

— Милорд, этот свидетель — не профессиональный психолог. Ответ на данный вопрос вне его компетенции.

Судья молча поверх очков взглянул на миссис Прайс. Она с готовностью извинилась — то, что она хотела услышать, уже прозвучало.

— Прошу прощения, я перефразирую вопрос. Свидетель Г., было бы справедливо сказать, что поведение мистера Костли во время испытаний заставило вас предположить, что он испытывает трудности при установлении границ между правдой и вымыслом?

— Да.

— И соображений о его неспособности к разграничению одного и другого оказалось достаточно, чтобы вы отвергли его кандидатуру, хотя он успешно прошел тестирование и, насколько вы могли судить, горел желанием работать в спецслужбах?

— Да, все верно. Мы строго отбираем кандидатов. Энтузиазм мистера Костли не вызывал сомнений, и я уверен, что он очень хорошо работал на своей должности в службе безопасности парламента, но, на мой взгляд, для нас он не подходил.

До этого мне казалось, что миссис Прайс поддерживает идею о твоей психической неуравновешенности, но, разумеется, она развивала эту теорию только для того, чтобы тут же ее разрушить.

— Но… правильно ли я понимаю, что, несмотря на его непригодность для работы в спецслужбах, вы не сомневались в его психической устойчивости? Во всяком случае, вы не сообщили об этом его руководству в управлении делами?

— Я не считаю его психику активно неустойчивой.

— Давайте внесем полную ясность. В конце концов, мистер Костли в какой-то степени отвечал за обеспечение бесперебойной работы демократических структур нашей страны. После того как вы дали ему оценку, вы не испытывали сомнений в его пригодности для работы в его тогдашней должности?

— Нет, я уже сказал. Нет.

Миссис Прайс продолжала настаивать:

— Таким образом, несмотря на то что вы нашли, что у него проблемы с восприятием границы между фактами и вымыслом, вы сочли его психическое состояние удовлетворительным для того, чтобы позволить ему продолжать работать на канцелярской, но весьма ответственной должности, имеющей отношение к безопасности и благополучию избранных членов парламента, в здании, безопасность которого должна оставаться на высочайшем уровне?

Свидетель Г. позволил себе подпустить в голос металла:

— Да. Именно так.

Приступая к перекрестному допросу, мисс Боннард едва не подпрыгивала от нетерпения. После ее реплики во время основного допроса стало понятно, какую стратегию она выберет. Она заставила свидетеля Г. подождать — совсем недолго, — пока поправляла парик и прятала под него выбившуюся прядь. Все было тонко рассчитано. Она не могла открыто проявить неуважение к свидетелю Г., но хотела показать, что на нее, в отличие от большинства присутствующих, он не произвел особого впечатления. Наконец она тепло улыбнулась ему и для начала вернулась к теме отказа в приеме:

— Вы приняли свое решение исключительно из соображений о психологическом состоянии моего клиента?

Свидетель Г. легко с ней согласился.

— Да, исключительно из этих соображений.

Мисс Боннард еще несколько минут водила его по кругу, вытягивая из него все больше подробностей о его сомнениях, касающихся твоего психического состояния. Она всего лишь просила, чтобы он повторил то, что уже говорил, видимо, надеясь, что чем больше раз присяжные услышат его слова, тем надежнее информация отложится у них в голове. Наконец она села. Роберт отказался от допроса. Судья посмотрел на миссис Прайс. Никто не удивился, когда она снова встала.

— Свидетель Г., — неторопливо, рассудительно начала она, — мы уже знаем, что по понятным причинам я не могу называть ваше имя и что существуют узкие границы, не позволяющие вам раскрывать всю полноту информации. Но не могли бы вы немного рассказать о себе?

— Конечно, — согласился он. — В определенный период времени я служил в Вооруженных силах, участвовал в операциях, связанных с зарубежными поездками, затем меня перевели на службу внутри страны. В настоящее время моя карьера близится к завершению. На протяжении последних восьми лет я руководил службой подготовки и отбора кандидатов.

— Вы не профессиональный психиатр?

— Нет. Я, конечно, прошел серьезную подготовку в…

— Но вы не обучались психиатрии? У вас нет степени и звания доктора медицинских наук?

— Нет.

— Вы не являетесь членом Британского института психологии или любой другой из аккредитованных организаций?

— Нет.

— Надеюсь, вы извините меня, потому что это ни в коем случае не критика. Я хочу лишь сказать, что подготовка в области психологии, которую вы прошли, сводится к умению определить, может ли человек длительное время обманывать свою семью и коллег по работе, способен ли он держать их в заблуждении. Но вы не считаете себя и фактически не являетесь специалистом, компетентным принимать решение о том, страдает ли мистер Костли какой-либо формой расстройства личности в соответствии с официальными диагностическими стандартами, имеющимися в распоряжении суда.

После едва заметной паузы со свидетельской трибуны донеслось:

— Это правда. У меня нет соответствующей квалификации.

— Спасибо. — Миссис Прайс взглянула на судью. — Больше нет вопросов, милорд.

Судья обратился к свидетелю Г.:

— Благодарю вас, вы свободны. Я обязан предупредить вас, как и других свидетелей, чтобы вы ни с кем не обсуждали это дело.

В наступившей тишине мы слушали, как свидетель Г. по деревянным ступенькам спускается с трибуны — его шаги показались мне тяжелыми; да, наверное, он все-таки выше шести футов, подумала я. Я представила, как он спокойно идет по коридору Олд-Бейли, спускается по широкой каменной лестнице, выходит на улицу, и прохожие — если они вообще его замечают — принимают его за офицера полиции, адвоката или бизнесмена. Во что, если не в фантазера, такая работа превращает человека? В робота? Может, тот факт, что они тебя не захотели, говорит в твою пользу, Марк Костли? Ты никогда не вводил меня в заблуждение сознательно. А не мешать людям думать, что они более блистательны, чем есть на самом деле, — вполне в человеческой природе. Я ведь тоже позволила тебе считать меня одним из ведущих генетиков страны, в то время как на самом деле я — успешный, но отнюдь не выдающийся ученый. Уже сейчас я по инерции выезжаю на прошлых заслугах, занимаюсь то консультациями, то преподаванием. С тех пор как я стояла на передовом крае науки, прошло много лет.

В ту ночь мне впервые с начала судебного процесса приснилось это место. Мне снился не душный зал суда, не ты, не кошмар об убийстве Крэддока. Никаких окровавленных трупов, тянущих ко мне свои руки. Мне снилось место в Олд-Бейли, в котором я никогда не была.

В тот день заседание началось поздно: один из присяжных опаздывал из-за задержки поезда. Об этом сообщили, когда меня уже вели наверх. Охранники развернулись, собираясь препроводить меня обратно в камеру. Мы уже сделали несколько шагов по коридору, и тут уже знакомый мне седоволосый чернокожий мужчина за регистрационной стойкой сказал:

— Спросите, не хочет ли она выпить чего-нибудь горячего.

— Я бы с удовольствием выпила чашку чая, — крикнула я в ответ.

Не потому, что мне хотелось пить. Просто пока я буду ждать чай, а потом его пить, пройдет время.

— Посадите ее возле кухни, — сказал он конвоирам.

К моему удивлению и радости, меня не отвели в камеру, а посадили около двери в небольшом помещении, где для нас разогревали еду в микроволновке. Один из охранников ушел, но другой сел на стул напротив караулить меня. Сидеть здесь мне было не положено, но, очевидно, они решили, что я не из тех, кто ринется на кухню в поисках ножа, хотя там и ножей-то не было, только пластиковые приборы. Приветливый карибец прошел мимо нас на кухню и появился с двумя пластиковыми кружками чая. Одну он поставил передо мной, я взяла ее и сделала глоток. Чай был приятно горячим. Он опустился на стул рядом со мной, и мне показалось, что он готов сказать что-нибудь вроде: «Что такая милая леди, как вы, делает в таком месте?» Но вместо этого я услышала:

— Вот вы же образованная женщина.

Он произнес «хабразованная». Примерно так произносили это слово мои фенлендские бабушка и дедушка — родители матери, связь с которыми я потеряла после ее смерти. Они добавляли «х» перед многими словами, начинавшимися с гласных.

— Вы когда-нибудь были на экскурсии?

Сначала я не поняла, о чем он говорит, но потом сообразила, что речь идет об Олд-Бейли, но не о современной его части, в которой мы находились, а об исторической, со старинными судебными залами. Их часто показывают в телесериалах. Я покачала головой.

Он тоже покачал своей, как будто его опечалило это известие.

— Знаете, там проводят экскурсии. Сходите как-нибудь. Многие ходят.

Глотая горячий чай, я опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Вряд ли, когда суд закончится, я захочу сюда вернуться, пусть даже на экскурсию. Он еще раз покачал головой.

— Очень хинтересно, скажу я вам, столько тут истории.

Он шумно отхлебнул из своей кружки, задержав жидкость во рту, чтобы немного охладить.

— Старые залы суда такие маленькие, что сразу понятно, зачем понадобились новые.

И рассказал мне о Коридоре Мертвеца.

В ту ночь мне снился Коридор Мертвеца. Я видела его во всех деталях, хотя никогда в нем не бывала. Он находится в задней, ныне заброшенной части здания и выходит в переулок. Как мне сказали, в Олд-Бейли много древних заброшенных уголков — где-то даже сохранился кусок римской стены. Коридор Мертвеца предположительно был построен из камня столетия назад. Симпатичный охранник рассказал мне, что сейчас — невероятно, но это правда — его стены выложены обычной кафельной плиткой, как в общественном туалете. Вот стоишь у входа, говорил он…

Во сне я стояла у входа в Коридор Мертвеца. Передо мной лежал коридор с анфиладой арок, каждая следующая ниже предыдущей. Я шагнула вперед. Первая облицованная белой плиткой арка оказалась как раз такой высоты, чтобы я смогла пройти под ней не наклоняясь, и настолько широкой, чтобы не задеть ее плечами. Но следующая арка была ниже и уже, следующая — еще ниже и уже и так далее… Под конец мне пришлось скорчиться и протискиваться боком через все более тесные проемы… Мне удалось проскользнуть через очередную арку, но оказалось, что им нет конца… Симпатичный охранник рассказал мне, в чем состояла идея последовательно уменьшающихся арок. Направляясь к ожидавшей его в конце переулка виселице, осужденный впадал в панику. «А как иначе, если в конце его ждала виселица?» — подумала я. Сокращающееся пространство давало все меньше возможностей для побега. Но эта логика показалась мне дикой, даже садистской. Что может напугать идущего на казнь смертника сильнее, чем множество нависающих над ним арок, если он знает, что последняя из них означает его смерть?

В моем сне не было ни виселицы, ни беснующейся толпы. Только арки. Преодолев одну, я не верила, что смогу протиснуться через следующую, но каждый раз мне это удавалось. Это длилось бесконечно.

Вот и все, что было в моем сне. Никакой крови или насилия, только гнетущий, усиливающийся с каждым новым препятствием ужас. Я проснулась мокрая от пота, с колотящимся сердцем, с прилипшими к лицу волосами, и обнаружила, что я в тюрьме, в своей камере.

Возможно, присяжные не знали того, что знала я. Мне рассказал об этом Роберт, но и тебе, Марк Костли, это тоже должно быть известно. Выступавшие до сих пор свидетели обвинения не играли особой роли: единственным по-настоящему важным свидетелем будет эксперт-психолог, а единственным по-настоящему важным фактом — признание, что ты страдаешь расстройством личности. От этого зависит, сможешь ли ты построить защиту на тезисе об ограниченной вменяемости. Головы присяжных все еще были заняты звонком в службу 999 и дебатами о разбавленной крови, так что, по моим предположениям, они не слишком обрадовались задержке, случившейся на следующий день после моего ночного кошмара. Эксперт со стороны обвинения, психиатр доктор Сандерсон, должен был освидетельствовать тебя в тюрьме. Для присяжных это означало выходной день.

Наступила среда. Когда утром меня увозили из тюрьмы Хэллоуэй, было пасмурно. Правда, уже через десять минут пребывания внутри Олд-Бейли я переставала понимать, какая сегодня погода и что вообще представляет собой внешний мир. Снаружи, в нормальном мире, могло палить солнце или бушевать метель, но здесь все всегда было одинаково: круглосуточное электрическое освещение, духота, спертый воздух. Поднимаясь по цементным ступенькам в зал суда, я подумала, что уже не переживаю процесс, а стала его частью. Все эти ежедневные ритуалы, знакомые до мельчайших подробностей, заполнили мою жизнь, а все, что было до суда, казалось далеким прошлым. Мне с трудом верилось, что когда-то давно у меня был дом, муж, карьера и двое взрослых детей, которые общались со мной не так часто, как мне хотелось. Обычные занятия вроде приготовления кофе и тоста у себя на кухне превратились в несбыточную мечту. Шагая по цементным ступенькам, я представляла наш удобный дом, пушистый зеленый ковер на лестнице, гладкие дубовые перила под рукой. Подняться по лестнице в своем доме…

Ты уже был в зале. Офицеры полиции, не торопясь рассаживаться, о чем-то тихо переговаривались. Инспектор Кливленд стоял возле своего места и, слегка наклонившись и улыбаясь словам одного из младших коллег, подтягивал брюки. Как я заметила, у него была привычка высоко складывать руки на груди, как будто он стеснялся своих габаритов. Помощник миссис Прайс, молодой человек, имевший привычку раскачиваться на стуле, предлагал Роберту мятный леденец из большого пакета, с которым обходил всех юристов.

Как ни странно, я не увидела мисс Боннард. Обычно она всегда была на месте в полной готовности и с видом прилежной школьницы ожидала начала разбирательства. Через несколько минут она, запыхавшись, влетела в зал, прижимая к груди папку с бумагами, и, не обращая ни на кого внимания, ринулась к своему помощнику, еще одному молодому человеку. Торопливо перебросившись несколькими словами, они вышли из зала вдвоем.

Через несколько минут она вернулась. Позади нее шагали мужчина и женщина — как я потом узнала, эксперты-психологи защиты. В отличие от других свидетелей, им разрешают присутствовать на допросе психолога со стороны обвинения; потом их задачей будет опровергнуть его показания. Они заняли места за адвокатами, в том же ряду, что и сотрудники Королевской службы уголовного преследования. Пока мы ждали судью, мисс Боннард то и дело оборачивалась и о чем-то с ними шепталась.

Наконец открылась дверь, ведущая в кабинет судьи.

— Всем встать, — скомандовал пристав, и мы послушно встали.

Судья, как обычно, кивнул, все поклонились и сели. Пристав уже собрался выйти, чтобы пригласить присяжных, когда вдруг поднялась мисс Боннард.

— Милорд… — произнесла она несколько громче, чем следовало.

Пристав остановился на полпути. Судья, нахмурившись, взглянул на нее поверх очков. Все смотрели на эту молодую женщину, которая до сих пор демонстрировала деловитость и уверенность. Она стояла ко мне спиной, но по тому, как она держала локти, я поняла, что она обеими руками держится за отвороты мантии. Мисс Боннард откашлялась. Судья смотрел на нее с обычной снисходительной улыбкой, правда, несколько напряженной — видимо, происходящее ему не нравилось.

— Милорд, — проговорила она, — прежде чем приведут присяжных, я с глубоким сожалением вынуждена сообщить, что нам может понадобиться еще один перерыв, и я пока не могу сказать, как много времени он займет.

Судья с подозрением взглянул на часы, висевшие под перилами балкона для посетителей.

— Видите ли, милорд, возникла проблема с заключением доктора Сандерсона. Как выяснилось, принтер в этом здании не работает. Я получила заключение по электронной почте сегодня в семь часов утра, но в это время я была уже в дороге и в электричке смогла только просмотреть его на телефоне, а это двадцать восемь страниц текста…

Она сбилась и замолчала. Судья продолжал смотреть на нее.

— Милорд, я действительно считаю, что не смогу обеспечить своему клиенту всестороннюю и полноценную защиту, пока у меня не будет возможности самым тщательным образом ознакомиться с распечаткой заключения, подготовить свои замечания и обсудить их с подзащитным. Некоторые положения отчета представляются нам спорными, а некоторые затрагивают самую суть нашей защиты. Я бы не осмелилась просить еще об одной задержке, если бы речь шла не о таких важных вопросах.

Судья вздохнул.

— Неужели невозможно обеспечить мисс Боннард ксерокопией?

Он оглядел зал с напряженной полуулыбкой, как будто надеясь, что у кого-то, включая пристава и зрителей на балконе, может оказаться лишний экземпляр. Я даже ощутила глупый порыв поднять руку — синдром отличницы, какой я всегда была, — хотя заключением, разумеется, не располагала. Как и Роберт.

— Милорд, насколько мне известно, в другом зале есть принтер, так что документ, скорее всего, можно будет распечатать, но и в этом случае мне понадобится время для подробного ознакомления. Я отдаю себе отчет, что это весьма досадная задержка, однако, если бы я получила заключение до того, как вышла из дому, я, разумеется, успела бы его распечатать и ознакомиться с ним по дороге.

Судья подался вперед.

— Я полагал, что документ был разослан всем заинтересованным сторонам вчера до полуночи? — В его улыбке все отчетливее сквозило недовольство.

— Возможно, милорд, но у меня на ночь отключили интернет, поэтому я смогла открыть свой почтовый ящик только когда ехала в электричке.

Судья снова вздохнул и сжал губы. Я сразу представила, каким раздраженным он бывает по воскресеньям, когда жареная картошка уже готова, а баранья нога еще нет. Он вновь взглянул на часы.

— Если я объявлю перерыв до одиннадцати часов, этого будет вам достаточно, мисс Боннард?

Она кротко наклонила голову.

— Благодарю вас, милорд. Мне хватит времени, чтобы распечатать и просмотреть заключение. Но, возможно, мне понадобится дополнительное время для консультации с моим подзащитным.

Роберт отвернулся и оперся рукой о спинку стула. Я увидела, что он хмурится.

— Как много времени? — медленно, чуть ли не по слогам произнес судья.

— Милорд, я позволю себе попросить вас, чтобы присяжных отпустили до окончания обеденного перерыва — до двух часов дня.

Несколько мгновений судья ее изучал, потом произнес в пространство:

— Пожалуйста, пригласите присяжных.

Роберт, все так же хмурясь, оглянулся на меня. Пристав вышел и впустил присяжных. Пока они гуськом шли через зал, молодой человек в конце процессии начал открывать свой рюкзак, и судья с оттенком нетерпения заметил:

— Прошу вас, сэр, займите свое место. Обещаю, что это ненадолго.

Когда присяжные расселись, судья обратился к ним:

— Леди и джентльмены, возник процедурный вопрос, для решения которого понадобится некоторое время. Как я уже вам говорил, в этом суде ваша задача — оценивать доказательства, моя — обеспечивать соблюдение закона. В данном случае это значит, что у вас будет перерыв, а у меня нет.

Присяжные с облегчением заулыбались: судья вдруг решил пошутить.

— Сегодня ваше присутствие не потребуется до конца обеденного перерыва. Вы свободны до двух часов.

Дело сделано. Присяжных вывели. Я удивилась, почему судья не извинился за их напрасно потраченное утро, но видимо, это могло подорвать его авторитет. Шутить — одно дело, извиняться — совсем другое.

— Всем встать! — пролаял пристав.

Все встали и поклонились. Судья вышел.

Мисс Боннард повернулась к тебе и сказала:

— Я сейчас спущусь к вам.

Я пришла в недоумение: разве ей не надо бежать распечатывать заключение? Команда твоих защитников собрала все папки и бумаги и поспешно покинула зал. Инспектор Кливленд обернулся к своим коллегам и удивленно поднял брови, потом прошел к столу прокурора. Миссис Прайс повернулась к нему и успокаивающе подняла руки.

— Они пытаются выиграть время, — сказала она и, лишь слегка понизив голос, добавила: — Интернет у нее отключили, твою мать.

Роберт все так же сидел, закинув руку на спинку стула, и о чем-то думал. Его помощница молчала.

Едва взглянув на доктора Сандерсона, я ощутила страх. У него было тяжелое бульдожье лицо в ореоле пушистых седых волос. Судя по виду, он совершенно не горел желанием здесь находиться, хотя, я полагаю, ему за это платили. Он стоял на свидетельской трибуне, и миссис Прайс по пунктам разбирала его психологическую оценку обвиняемого, то есть тебя. В целом она сводилась к утверждению, что не может быть и речи о том, что ты страдаешь расстройством личности. Он ссылался на твое совершенно адекватное поведение во время следствия, отсутствие в твоей истории психических заболеваний и солидный послужной список. Но самым убийственным было то, что он назвал тебя «ненадежным рассказчиком» и в качестве доказательства указал на расчетливость, с какой ты удовлетворял свою потребность во внебрачном сексе. Другими словами, ты лжец. Ты не сумасшедший, не страдаешь ни посттравматическим, ни пограничным, ни асоциальным и никаким другим расстройством личности.

Ты просто лжец.

Мисс Боннард сделала все, что было в ее силах. Она решила расправиться с доктором Сандерсоном так же, как и с прежними свидетелями обвинения: ринулась в атаку. Она расспросила его об опыте судебных экспертиз и отметила, что он почти всегда выступал на стороне обвинения. Она процитировала доклад, который он написал для Министерства внутренних дел, озаглавленный «Судебная защита и симуляция». Она заставила его сказать, что «симуляция» — это формальный термин, описывающий, каким образом преступники пытаются избежать ответственности за свои преступления, притворяясь психически неуравновешенными, и что некоторые из них достаточно квалифицированно разбираются в своих расстройствах.

— Вы часто приходите к выводу, что люди симулируют, не так ли? — спросила она.

Человек-бульдог холодно посмотрел на нее и сказал:

— Я считаю людей симулянтами, когда у меня нет доказательств того, что они страдают серьезным психическим расстройством. Я делаю вывод, что они притворяются, чтобы избежать ответственности. — Проговорив это, он посмотрел на присяжных с выражением, которое не оставляло сомнений, что он с трудом сдерживается от раздраженной гримасы.

Наконец мисс Боннард прибегла к своему последнему оружию. Она попросила доктора Сандерсона прокомментировать дело, в котором он выступил не в пользу женщины, заколовшей отчима ножом после многих лет сексуальных надругательств.

— Насколько я поняла, вы утверждали, что обвиняемая не страдала от посттравматического стресса?

— Совершенно верно, — ответил он. — По моему мнению, не страдала.

— Вы вообще сомневаетесь в существовании такого вида психического расстройства, — констатировала мисс Боннард, опуская глаза, как она всегда делала перед тем, как нанести один из своих убийственных ударов.

Доктор Сандерсон был непоколебим.

— Моя работа состоит не в том, чтобы сомневаться. Моя работа — произвести медицинское освидетельствование и поставить диагноз в соответствии с законом.

Теперь я понимала, почему мисс Боннард, ознакомившись с отчетом доктора Сандерсона, тянула время. Этот отчет камня на камне не оставлял от твоей защиты. Доктор Сандерсон умело разбавлял свой цинизм долей умеренности, позволявшей ему не казаться грубым. Он производил впечатление человека злобного и неспособного на сочувствие, готового утверждать, что сексуальное насилие существует только в сознании жертвы, но я не могла не признать, что он убежден в каждом собственном слове. Он любил и знал свое дело. Совершенно искренне.

Когда в конце дня Роберт пришел ко мне, было видно, что он расстроен.

— Несмотря на то что наша защита не основана на невиновности мистера Костли, понятно, что мы бы хотели, чтобы его признали невиновным, потому что это автоматически означает и вашу невиновность.

— Как вы считаете, мисс Боннард удачно провела допрос психолога? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Роберт нахмурился. Его мантия, как всегда, свисала с одного плеча, парик тоже был скособочен; адвокат выглядел усталым.

— Давайте просто скажем, что она ведет дело не совсем так, как вел бы я на ее месте. — Он невесело усмехнулся. — В делах с несколькими обвиняемыми я обычно стараюсь более тесно сотрудничать с другими защитниками. В конце концов, работать вместе в наших общих интересах.

Несколько минут мы сидели в тишине. Назавтра наступала моя очередь.

Стратегию обвинения против меня отличала прямолинейность. Обвинение поливало грязью саму жертву. Они изобразили Джорджа Крэддока чудовищем. Они не стали подвергать сомнению историю его нападения на меня, как поступила бы защита, если бы Крэддок оказался на скамье подсудимых: они все делали наоборот. Чем хуже он будет выглядеть, тем больше у меня появляется мотивов. У них есть свидетельство полицейского компьютерного эксперта о порнографических сайтах, которые посещал Крэддок. Его бывшей жены не будет — ее не смогли разыскать в Америке, — но вместо нее даст показания ее сестра, которая расскажет об их браке и обвинениях в домашнем насилии. Я не знала, что можно доказывать дурную репутацию жертвы преступления, но, видимо, такое допускается. Я уже начала думать, что в этом процессе вообще возможно все что угодно, потому что все в нем поставлено с ног на голову. Это как большое зеркало в кафе, где мы встречались с Кевином. Я попала в Зазеркалье. Все, что должно работать в мою пользу, оборачивалось против меня.

Сам Кевин выступил свидетелем обвинения против меня и рассказал, что во время нашей встречи я вела себя взвешенно и рассудительно, но под внешним хладнокровием он уловил огромную боль и тревогу. Кевин — хороший свидетель, он так же нравится всем в суде, как понравился мне в кафе; сострадательный человек, чья работа — помогать женщинам. Для меня ничего не могло быть хуже. Все перевернуто вверх ногами: пока Кевин давал показания, я как никогда была близка к тому, чтобы закрыть лицо руками и заплакать.

Миссис Прайс не спрашивала, что он думал о характере наших с тобой отношений. Суд признал такого рода догадки недопустимыми. Есть только два человека, которым можно задавать вопросы о наших отношениях, — ты и я.

Таксист, который вез меня домой после того вечера, тоже выступал свидетелем обвинения. Следователи отыскали его по чеку, который он мне дал. Чек нашли среди моих бумаг во время обыска. Таксист тоже произвел хорошее впечатление: немного неуклюжий, но добрый, хороший человек с сильным лондонским акцентом.

— Что вы наблюдали между обвиняемой и жертвой по этому делу? — спросила его миссис Прайс.

Обвиняемая — это я. Жертва — Джордж Крэддок.

Роберт встал — впервые за все время процесса, — и несколько присяжных посмотрели на него с удивлением.

— Милорд, возражаю. Свидетеля просят высказать свое мнение…

Судья жестом прервал Роберта на середине фразы и после некоторого раздумья сказал:

— По-моему, свидетеля спрашивают о его наблюдениях. Миссис Прайс, вы гарантируете, что ваши вопросы не выйдут за эти рамки?

— Разумеется, милорд.

— В таком случае можете продолжать.

Роберт сел. Это его первый протест, и он отклонен. Я подумала, что он выглядит неубедительным, а это, безусловно, не укрепляет наши позиции.

— Ну, как я тогда сказал своей жене, что-то там было не так, — осторожно продолжал таксист, немного важничая и поглядывая то на адвокатов, то на присяжных. — В ту ночь это был мой последний заказ, живу я в западной части Лондона, так что я обрадовался, что освобожусь пораньше. Прихожу я домой, жена меня ждет, и я ей так и говорю, мол, этой женщине, которую я отвез домой, было плохо. Забилась в самый угол. Уж не знаю, что там с ней стряслось, но видок у нее был неважнецкий.

Перевернутые с ног на голову свидетельства наконец иссякли — и здесь дело против меня застопорилось. Без доказательства характера наших отношений версия, что я уговорила тебя убить Крэддока, звучала по меньшей мере неправдоподобно. Обвинение мало что может доказать, разве что гнусность его поступка по отношению ко мне.

Я пыталась понять, знают ли они о нас, догадываются ли в глубине души. Может, миссис Прайс думает: ну ладно, главное — не упустить его, остальное не так важно. Мы сделаем все возможное, чтобы и она не выкрутилась, но с ней все не так просто. Я уже не в первый раз задавались мыслью о том, насколько прокурор чувствует свою эмоциональную вовлеченность в разбирательство. Все равно ей или нет?

В пятницу после обеденного перерыва присяжные еще ерзали в своих креслах, устраиваясь поудобнее, когда встал помощник прокурора. На сей раз миссис Прайс осталась сидеть. По-видимому, младшим юристам тоже надо дать возможность показать себя.

— Милорд, мы хотели бы представить некоторые документы… — Молодой человек, который угощал всех мятными леденцами, зачитал показания фельдшера скорой помощи — тот отсутствовал в суде, поскольку угодил в больницу с аппендицитом. В таких случаях судьям достаточно письменного заявления. — Милорд, в вашем томе это страница сто двадцать третья. — Пауза, судья ищет нужную страницу. Я не совсем понимала, почему показания отсутствующего фельдшера имеют такое значение, но потом Роберт объяснил мне, что речь идет о том, что происходило непосредственно после убийства. Это важно, потому что твоя защита основана на версии об ограниченной вменяемости. Если ты действовал продуманно и расчетливо, значит, ты вменяем.

Последовавшие подробности показались мне лишними. Обвинение уже доказало, что ты знал, что делаешь. Но нам все равно пришлось выслушать, как оба фельдшера скорой помощи, перед тем как войти в квартиру, натягивали на обувь хирургические перчатки. По правилам они должны дождаться, пока им привезут защитные костюмы и обувь, дабы обеспечить сохранность следов на месте преступления. Звонивший в службу спасения уже заявил о трупе, и, чтобы не тратить время на лишнее ожидание, они приняли решение войти в помещение, тем более что в доме могли находиться люди, нуждающиеся в срочной медицинской помощи.

Это показалось мне еще одним примером перестраховки, когда информация, не имеющая непосредственного отношения к делу, предоставляется только для того, чтобы потом защитить кого-то от критики. Мистер Мятный Леденец продолжал читать отчет фельдшера.

— Войдя в квартиру, я сразу же прошел на кухню, где обнаружил неизвестного мужчину, который лежал на спине, головой в сторону холодильника. У него под головой я заметил большую лужу крови…

Мы вернулись к тому, с чего начали, — к телу. Снова мы ходим вокруг да около. Около тела — не человека, а тела. Тело всегда тут, как в фильме ужасов. Куда бы ни посмотрел главный герой, везде он видит труп: в спальне, на кухне, в гостиной, в рабочем кабинете, в автомобиле. В этом смысле тело, о котором шла речь, нас не преследовало — оно было реальное и оставалось на своем месте, — но мы никак не могли от него освободиться. Неоперившийся птенец все еще читал заявление фельдшера, в котором говорилось, что на место преступления прибыла полиция, потом полицейский врач и наконец «…в восемнадцать ноль-ноль была констатирована смерть».

Смерть. И уже ничего не вернешь. Не отсутствие — а смерть. Край, откуда не возвращаются.

Слово «смерть» еще висело в воздухе, когда юный адвокат сказал:

— И еще один документ, милорд, — и бросил в уже мутные воды того, что присяжные успели о тебе узнать, глубинную бомбу. — В две тысячи пятом году Марк Костли признал себя виновным в нападении без отягчающих обстоятельств.

Присяжные, казалось, удивились и немного растерялись. Они понимали, что это важная информация, и, конечно, хотели знать подробности. Но они не присутствовали при дебатах о допущении доказательств дурной репутации, в ходе которых и выяснилось, что ты был признан виновным в нападении, когда, выйдя из паба, подрался с другим мужчиной. Судя по всему, этот человек оскорбил твою жену. По настоянию мисс Боннард присяжным не позволили узнать подробности дела, чтобы у них не возникло предубеждения.

Я все еще наблюдала за присяжными, когда миссис Прайс встала и негромко проговорила, так что я едва ее расслышала:

— Милорд, обвинение закончило представление дела.

Это было сказано так неожиданно, без всякого драматизма, что я завертела головой: неужели только для меня это стало сюрпризом? Я ждала внушительного заключения, еще не зная, что время для него настанет позже, в прениях сторон. Тогда мы еще услышим образцы красноречия.

Присяжные тоже выглядели удивленными. Судья повернулся к ним и сказал, что поскольку уже почти три часа дня и сегодня пятница, ему не представляется целесообразным, чтобы сторона защиты начинала свою часть процесса. Он напомнил присяжным, что в предстоящие выходные они ни с кем не должны обсуждать дело, и распрощался с ними до 10:15 утра понедельника. Представление дела обвинением заняло две недели. Как выяснится позже, защита справится намного быстрее.

Один за другим присяжные покидали свои места и гуськом выходили из зала. Все наблюдали, как они спешат в свою нормальную жизнь.

После их ухода все расслабились. Юристы, представляющие обвинение и защиту, повернулись друг к другу. Дама из Королевской службы уголовного преследования с глубоким вздохом закрыла свою папку. Судья обратился к Роберту и спросил, будут ли у него заявления и ходатайства, Роберт ответил, да, будут; он пришлет их судье до полуночи.

Повернувшись ко мне, Роберт сказал:

— Я спущусь через несколько минут, хорошо?

Я встала со своего места с чувством разочарования. Не знаю, какого финального аккорда я ожидала, но явно чего-то большего. Или я думала, что показания фельдшера создадут какой-то новый поворот? Но этого не произошло. Может, все потому, что я еще не давала показания. Почему я так страстно хочу их дать? Что это — высокомерие или отчаяние?

Когда Роберт спустился ко мне в комнатку для консультаций, у него был вид человека, вырвавшегося на свободу. Действительно, был вечер пятницы. Вместе с ним пришла его помощница Клэр, они с трудом поместились за столиком напротив меня. Роберт сказал, что сегодня же вечером подаст ходатайство о прекращении дела против меня. По его словам, единственным настоящим свидетелем обвинения против меня был Кевин, но хотя из его показаний можно сделать вывод о наличии у меня мотива, это отнюдь не доказано. Решающую роль, намекнул Роберт, сыграло то, что Кевину не позволили высказать догадки о характере наших с тобой отношений. Несмотря на все, что я узнала о тебе за последнее время, мне захотелось сказать: ты был прав, когда говорил, что нужно молчать. Это меня спасет.

Роберт и Клэр встали. Я смотрела на них. Мне хотелось их задержать, хотя им явно не терпелось уйти. Сейчас мы простимся; мне останется только сидеть в своей камере и ждать, пока меня отвезут обратно в тюрьму. Им предстоят выходные, они смогут отдохнуть от процесса, вернуться в обычный мир, в обычную жизнь: погода, десятичасовые новости, ресторан — неоправданно дорогой, — бутылка вина, оказавшегося хуже, чем они надеялись. Это и многое другое наполнит жизнь Роберта, Клэр и всех остальных участников суда над нами, но только не меня, не тебя и не отца Крэддока.

Мой вопрос был все о том же.

— Как все складывается для Марка?

Они обменялись взглядами. Клэр открыла рот, чтобы ответить, но Роберт ей не позволил.

— Ну что я могу сказать? Будь я его адвокатом, я не выбрал бы защиту на основе ограниченной вменяемости. Вы сами видели, мисс Боннард не удалось сбить с толку доктора Сандерсона. Теперь она должна выставить чертовски хорошего психолога. У нее должен быть какой-то козырь в рукаве. Костли много лет работал на ответственных должностях, у него семья, никаких психических отклонений в прошлом. Я сам удивляюсь, зачем они это затеяли. Конечно, мы обязаны выполнять указания своих клиентов… Уж не знаю, о чем они там договорились… — Он сжал губы и слегка покачал головой.

Я задала ему тот же вопрос, который когда-то задавала Джасу в пиццерии:

— Почему они не остановились на самообороне?

Роберт и Клэр снова быстро переглянулись. Потом Клэр осторожно сказала:

— Данные криминалистической экспертизы делают такую защиту практически невозможной.

После их ухода мной овладело странное чувство. Может, в понедельник, после того как Роберт подаст ходатайство, с меня снимут обвинения и я выйду на свободу. Все происходит так неожиданно. Меня даже не вызывали давать показания. Никаких доказательств в мою защиту представлено не было, но и доказательства против меня выглядят довольно шаткими. Это перерыв между таймами. Тренеры общаются с игроками, проводят мобилизующие беседы, анализируют первый тайм и инструктируют, как вести себя во время второго. Для меня все выглядит скорее хорошо, для тебя — очень плохо. Конечно, я волнуюсь о тебе. Но дразнящая мысль о том, что в понедельник я могу отправиться домой, заполняет голову, как мигрень. Ни о чем другом я думать не могу. В ту минуту мне следовало бы вспомнить рассказанную Джасом историю про эксперимент над шимпанзе. Тогда, любовь моя, я не улыбалась бы такой глупой улыбкой Роберту и Клэр, когда они покидали комнату для консультаций.

В понедельник началась вторая часть процесса. Все выходные я позволила себе надеяться.

Утренняя поездка из тюрьмы воспринималась как обычная рутина. Меня уже не тошнило в фургончике. Я даже переговаривалась с сопровождающими меня надзирателями. В Олд-Бейли пожилой карибский охранник с улыбкой приветствовал меня, а когда я спросила: «Как прошли выходные, Томас?» — ответил: «Превосходно!»

Наверху в зале заранее открыли балкон для посетителей. Сюзанна уже была на месте. Усаживаясь, я оптимистически показала ей большой палец. Неуверенно улыбнувшись, она ответила мне тем же. Подошел Роберт и сказал:

— Вот что, вы только не слишком обнадеживайтесь.

Но несмотря на это, только потом, когда все, кроме присяжных, расселись и судья сказал: «Я не настроен разрешить…» — я осознала, что все время, пока шел процесс, обманывала себя. Все эти две недели я повторяла себе, что у них против меня ничего нет. И все выходные убеждала себя, что судья прекратит дело, и не потому, что ходатайства такого рода часто удовлетворяют — наоборот, очень редко, — а потому, что иначе быть не может. Почему сознание способно так раздваиваться? Для меня это всегда оставалось непостижимым. В психологии личности еще так много непознанного. Как люди умудряются существовать в параллельных реальностях, заниматься повседневными делами, пока их жизнь разваливается на части? Чтобы понять это, необязательно быть неверным супругом. Достаточно, к примеру, по заведенной привычке идти утром на работу, даже если твой ребенок болен или попал в беду.

— Как поживаете? — весело спросил меня вахтер на входе в Бофортовский институт на следующий день после того, как моему сыну поставили диагноз «биполярное расстройство».

— Хорошо! — с энтузиазмом ответила я.

Если дело против вас прекращают, вас признают невиновным. Вам даже не нужно возвращаться в камеру, пока заполнят необходимые бумаги. Вас просто выпускают. Со скамьи подсудимых есть выход прямо в зал, и вы просто идете туда, потом по коридору, спускаетесь по лестнице и попадаете на улицу.

Я пыталась угадать, о чем ты думаешь, но ты оставался таким же молчаливым и безучастным, как все последнее время. Ты бы обрадовался, если бы меня, несмотря на серьезность твоего собственного положения, выпустили? И мне в голову приходит отрезвляющая мысль: почему меня волнует этот вопрос?

Я так погрузилась в свои горькие мысли, что едва заметила, что процесс возобновился. Да, конечно. Сейчас защита будет представлять свои доказательства, начиная с тебя. Я с трудом заставила себя поднять голову и осмотреться, сказав себе: ты не должна расслабляться. Не успеешь оглянуться, как окажешься на свидетельской трибуне.

Судья закончил перекладывать бумаги, поднял голову, обвел взглядом зал, кивнул всем нам и сказал:

— Ну что, можно приглашать присяжных?

Мисс Боннард начала со свидетелей, которые могли как-то ослабить негативное впечатление, сложившееся о тебе под влиянием показаний сержанта Амелии Джонс, свидетеля Г., твоего начальника из управления делами парламента и бывшего коллеги по работе в полиции. Я вдруг поняла, что твой адвокат находится в трудном положении: она хочет обелить тебя, хочет, чтобы присяжные начали к тебе лучше относиться, но в то же время ей нужно представить тебя человеком психически неуравновешенным, чтобы можно было заявить об ограниченной вменяемости. Сложная задача.

Впрочем, единственный свидетель, который действительно имеет значение, — это психолог. «Она должна выставить чертовски хорошего психолога».

Как оказалось, мисс Боннард выставила даже двух. Я не знаю, насколько адвокаты свободны в выборе экспертов-психологов — вероятно, существует некий список, и у каждого есть «любимчики», с которыми они сотрудничают. Но мисс Боннард поставила на пару темных лошадок — юношу, явно не имевшего большого опыта, и женщину примерно своих лет. Может, она решила, что присяжные отнесутся к молодым, горящим энтузиазмом психологам с большей благосклонностью, чем к самоуверенному и малосимпатичному доктору Сандерсону. Во всяком случае, со мной это сработало: мне понравились оба. Пока доктор Сандерсон давал показания, они сидели позади мисс Боннард и делали заметки.

Несмотря на то что их было двое, на трибуну вышла только доктор Рут Сэдик — аккуратно причесанная брюнетка с бледной кожей и очень красивыми руками. Когда она читала клятву, я вспомнила замечание Лоренса о том, как человек воспринимает информацию. Рут Сэдик тоже встречалась с тобой в тюрьме, но в ее представлении ты выглядел куда симпатичнее, чем на том портрете, что нарисовал доктор Сандерсон. Да, она готова согласиться с доктором Сандерсоном в том, что ты «ненадежный рассказчик», но, с ее точки зрения, это характерно для людей с психологическими проблемами, для людей, работа и семейная жизнь которых связаны со стрессом. Такое поведение можно рассматривать как стратегию выживания.

Выяснилось, что доктор Сэдик специализируется в области высокофункциональных расстройств личности, которые нередко диагностируют у людей, ведущих беспорядочный образ жизни: наркоманов, алкоголиков, бездомных — словом, у тех, кого гораздо чаще, чем прочих, можно видеть на скамье подсудимых. Вообще для этой группы лиц характерно диссоциальное расстройство личности. Но люди с высоким уровнем интеллекта и социальной адаптации способны вырабатывать механизмы выживания, которые нейтрализуют нарушения психической деятельности. Так, если пациент с пограничным расстройством личности находится в спокойной обстановке, в окружении людей, которые ведут себя стабильно, то он способен перенять у окружающих их манеру поведения. У доктора Сэдик был тихий голос — судье пришлось дважды обратиться к ней с просьбой говорить громче — и в отличие от доктора Сандерсона ни апломба, ни сарказма. Я почувствовала, что присяжные проникаются к ней симпатией, и мои надежды вспыхнули с новой силой.

— Итак, если я не ошибаюсь, вы утверждаете, — подсказала мисс Боннард, — что нестабильное поведение, которое обычно ассоциируется с пограничным расстройством личности, иногда не проявляется у людей социально адаптированных.

— Совершенно верно. Я считаю, что у таких больных расстройства проявляются иначе.

— Не могли бы вы объяснить присяжным, как именно?

— Ну, в развитых формах пограничное расстройство личности может привести к тому, что мы называем диссоциацией — состоянием, когда человек отделяется от реальной жизни и начинает придумывать собственную, автономную. Он почти верит в нее, как будто смотрит фильм со своим участием или играет пьесу с самим собой в главной роли. В такой атмосфере он чувствует себя в безопасности. Это, на мой взгляд, соответствует также критериям нарциссического расстройства личности.

Мисс Боннард изобразила приятное удивление.

— Таким образом, — начала она, — некто, находящийся в состоянии диссоциации, вызванном пограничным или нарциссическим расстройством личности либо комбинацией того и другого, использует собственные выдуманные истории для того, чтобы справиться с проблемами повседневной жизни, и умело скрывает свое расстройство от окружающих?

Совершенно верно. Когда он сочиняет историю о себе, это позволяет ему сохранять уверенность, считать, что все под контролем, то есть, как я уже сказала, чувствовать себя в безопасности.

— Но другим людям он может казаться выдумщиком, фантазером?

Доктор Сэдик улыбнулась:

— Пожалуй, это не вполне профессиональный термин, но — да, по-моему, такого человека могут называть фантазером, в то время как на самом деле у него серьезное невыявленное расстройство психики и он пользуется изощренными стратегиями, чтобы справляться с трудностями повседневной жизни.

Все это звучало очень правдоподобно и соответствовало твоему представлению о себе, твоей потребности казаться привлекательным и значительным. Плюс тяга к рискованному сексу… Истории, которые мы сочиняем, чтобы оправдать свое поведение… Я попробовала взглянуть на это со стороны, вынеся за рамки свою заинтересованность, — все по-прежнему казалось убедительным.

Мисс Боннард с теплой улыбкой поблагодарила доктора Сэдик:

— Спасибо, доктор, пожалуйста, оставайтесь на месте.

Встала миссис Прайс. В ней не было и следа кошачьей хитрости мисс Боннард — только пугающая медлительность и скрупулезность. Когда наблюдаешь, как она ведет перекрестный допрос, нет ощущения зрелищности. Она стоит ближе к свидетельской трибуне, чем мисс Боннард, и ей не надо поворачиваться, поэтому мне редко удавалось увидеть ее лицо. Сейчас я по развороту ее плеч почувствовала, что, несмотря на усталость, она абсолютно уверена в собственной правоте и нисколько не обеспокоена.

— Доктор Сэдик, — начала она, опустив, а затем подняв голову. — Согласно вашей теории, люди с высокофункциональными расстройствами личности могут вырабатывать стратегии выживания, благодаря которым их существование не превращается в хаос. Им удается на протяжении многих лет скрывать серьезное заболевание от друзей, семьи, сослуживцев, врачей и так далее… Если не ошибаюсь, эта теория лежала в основе вашей диссертации — той, которую вы защищали в Кингстонском университете? Это так?

Доктор Сэдик все так же негромко и уверенно ответила:

— Да, это так.

Миссис Прайс подняла голову и коротко спросила:

— Это ваша любимая теория, не так ли?

И тут доктор Сэдик совершила крупный промах. Она заколебалась. Посмотрела на мисс Боннард, словно надеясь на подсказку, но та не могла помочь ей ничем, кроме ободряющего взгляда. Это была серьезная ошибка. Доктор Сэдик стала похожа на отличницу, которая не знает правильного ответа. Напрасно она переводила глаза с судьи на присяжных, а потом на скамью подсудимых. Мне хотелось крикнуть: давай, прекрати юлить, отстаивай свое мнение! Вспомни: 60 процентов судят о тебе по тому, как ты выглядишь, 30 — по тому, как ты говоришь, и только 10 — по содержанию твоих слов. Ты должна взять эти 30 процентов.

Доктор Сэдик произнесла:

— Что ж, можно сказать и так. Это теория, в которую я верю. Это хорошая теория, она многое объясняет.

— Извините, доктор Сэдик, — терпеливо настаивала миссис Прайс, — но я хочу уточнить. Это правда, что ваша точка зрения на высокофункциональные расстройства личности, которую вы развили в своей диссертации, противоречит общепризнанным диагностическим инструментам, используемым в судебно-медицинской психологии? Например «Руководству по диагностике и статистике психических расстройств»? Я не ошибаюсь?

Последовала еще одна самоубийственная заминка.

— Да, но…

— А как насчет Международной классификации болезней?

— Ну-у… — заколебалась доктор Сэдик.

Дальнейшее напоминало корриду. Миссис Прайс одно за другим перечисляла руководства, статьи, работы признанных авторов. У меня сердце ушло в пятки. Про цитирование я знаю все. Я знаю, что при отстаивании новой теории самое важное — предвидеть цитаты оппонентов и иметь в рукаве список других цитат, опровергающих первые. Об этом я многое могла бы рассказать. Им следовало спросить меня. В характере доктора Сэдик, милой молодой женщины, бесспорно, очень умной и компетентной, напрочь отсутствовала агрессия, которая позволила бы ей представить свою теорию как доказанный научный факт. Малосимпатичный доктор Сандерсон заочно, не присутствуя в зале суда, одной своей уверенностью положил ее на обе лопатки.

До обеденного перерыва оставалось совсем немного времени, когда доктора Сэдик отпустили со свидетельской трибуны. Если бы судья настоял на том, чтобы мисс Боннард продолжила представление дела — а он имел на это полное право, — то, возможно, все сложилось бы иначе. Мисс Боннард сразу заявила бы, что ты не будешь давать показания; судья в полном соответствии с законом озвучил бы предупреждение, что Короне дозволяется сделать из твоего отказа негативный вывод; Роберт начал бы свою часть защиты и вызвал единственного свидетеля — меня.

На самом деле судья выразительно посмотрел на часы под балконом. Улыбнулся мисс Боннард — похоже, он ей немного сочувствовал, — и сказал:

— Я думаю, пора сделать перерыв.

Мисс Боннард с радостью согласилась. Пока все вставали, провожая судью, я внимательно наблюдала за ней. Она снова села на место и опустила голову. Лица ее я не видела, но подумала: она чувствует, что проигрывает.

И тут я боковым зрением уловила, как ты наклонился вперед, поднял руку и громко — тук-тук-тук — постучал по пуленепробиваемому стеклу. Все головы в зале повернулись к тебе. Меня словно обдало горячей волной: все это время ты вел себя так тихо и незаметно, что я почти забыла о том, что ты рядом. Человек, неподвижно сидящий в нескольких футах от меня с одним и тем же выражением лица, был настолько непохож на тебя, что я уже почти отделила свою судьбу от твоей. Марк Костли — молчаливое изваяние на скамье подсудимых — ничем не напоминал моего любовника Икса.

Мисс Боннард подняла голову, повернулась на звук и устало тебе улыбнулась. Сидящий рядом со мной конвоир поднялся и дотронулся до моего локтя. Не глядя на тебя, я пошла к выходу.

После обеда мисс Боннард выглядела посвежевшей, что было довольно странно: при крайне незавидном положении ходов у нее больше не оставалось.

— Милорд! — сказала она после того, как все заняли свои места. — У меня больше нет свидетелей.

Роберт, вставая, повернул голову к мисс Боннард и бросил на нее прямой вопросительный взгляд. Она, уже уткнувшись в свои бумаги, его не заметила. Судья улыбнулся Роберту, словно радуясь, что наконец-то видит человека своего ранга. Слегка поклонившись, Роберт сказал:

— Милорд, мы планируем вызвать всего одного свидетеля — Ивонн Кармайкл.

Я встала.

Одновременно со мной встали мои конвоиры. Вот мы идем мимо тебя и твоих охранников. Места перед сиденьями достаточно, но, отклонись чуть в сторону, и я задену твои колени. Ты сидишь неподвижно и смотришь прямо перед собой. Охранник, шагающий впереди меня, спускается по трем низким ступенькам, ведущим со скамьи подсудимых в зал суда. Я пересекаю зал с высоко поднятой головой. Иду мимо рядов, где сидят полицейские, юрисконсульты и адвокаты. Я отдаю себе отчет, что за мной наблюдает весь зал, но внимательнее всех — присяжные. Я смотрю на них и думаю: хватит. Возможно, эта мысль отражается на моем лице. Хватит учить меня, что делать, как выглядеть и что говорить. Я ни в чем не виновата. Я никого не убивала. Мне нечего бояться. Меня не пугают ни глупые устаревшие процедуры, ни полиция, ни бюрократия, ни Летиция в очереди за завтраком. Я не боюсь даже присяжных. Пусть они меня боятся.

Присяжные не отрывают от меня глаз. Примерно такой же восторженный ужас они испытали бы в зоопарке, если бы ягуар протиснулся через прутья клетки и затрусил рядом с ними. Я страшно рада, что наконец вырвалась из клетки для подсудимых. Представьте себе: обвиняемые в убийстве — тоже люди. Я громко и уверенно зачитываю присягу, возвращаю приставу листок с текстом и оглядываю зал, будто вижу его в первый раз.

Со свидетельской трибуны зал выглядит совсем не таким, как со скамьи подсудимых. Ты стоишь на возвышении. Приятный побочный эффект состоит в том, что ты смотришь на других сверху вниз. Я уже хорошо изучила этот зал — особенности его освещения, привычный гул кондиционера. Меня не сбить. Я сажусь на откидное сиденье. Роберт смотрит на меня, улыбаясь краешком рта. Мои последние сомнения в нем рассеиваются. Он выбрал правильную линию защиты. Я могу на него положиться.

— Ваше имя Ивонн Кармайкл? — спрашивает он меня.

Инстинктивно я копирую манеру поведения профессиональных свидетелей — полицейских и патологоанатомов. Я не случайный свидетель, я тоже профессионал. И смело смотрю в глаза присяжным.

— Да.

— Миссис Кармайкл, не могли бы вы назвать род ваших занятий?

— Я генетик.

Роберт уделил моей карьере совсем немного внимания, только чтобы установить, где и с каких пор я работаю. Коротко коснулся моего стабильного брака, упомянул двух взрослых детей. Отметил, что мой муж, как и я, известный ученый. Мне не хочется говорить о Гае, Адаме и Кэрри — я чувствую, как у меня слегка меняется голос, но понимаю, что Роберту это необходимо, чтобы представить меня эдакой миссис Полное Совершенство. Сделать это нетрудно — я такая и есть. В конце концов мы добираемся до той области моих профессиональных занятий, которая обычно производит на людей наибольшее впечатление, хотя платят за нее сущие гроши, — до моих выступлений перед парламентскими комитетами. Роберту это нужно для того, чтобы показать: я заслуживаю всяческого доверия. Он не задерживается на этом вопросе, но я уже и сама верю, что неспособна совершить то, что совершила. Не говоря уже о том, в чем меня беспочвенно обвиняют.

— Когда вы выступали там в последний раз, вы познакомились с человеком, который теперь сидит на скамье подсудимых, с мистером Марком Костли?

— Да.

Роберт, слегка выпрямившись, складывает руки на груди и небрежно спрашивает:

— Можете сказать, какое он произвел на вас впечатление?

— Да, конечно, — говорю я. — Самое благоприятное. Мы разговорились в холле. Он, несомненно, прекрасно знаком со структурой здания парламента. Даже провел для меня нечто вроде экскурсии по Вестминстер-холлу. — Крошечная пауза. — Показал Подземную часовню. Он прекрасно знает историю.

Я смотрю через зал и наконец получаю то, чего ждала с начала процесса: твой взгляд. Ты смотришь на меня мягко и задумчиво. Опасаясь выдать себя, я отвожу глаза и смотрю на инспектора Кливленда — он сидит на два ряда дальше прокурора, на одной линии с тобой. Выражение лица инспектора Кливленда не оставляет сомнений в его мыслях. Ты трахалась с этим типом, думает он, и я знаю это, только не смог доказать.

— Вы подружились? — спрашивает Роберт.

— Да, мы несколько раз ходили пить кофе.

— Просто друзья, — констатирует Роберт, и я киваю. Не дожидаясь развернутого ответа, он продолжает: — Если не ошибаюсь, мистеру Костли нужен был ваш совет.

— Да, — подтверждаю я. — Его племянник подумывает о научной карьере. Мы это обсуждали.

На этом месте Роберт делает долгую паузу — многозначительную, заранее обдуманную, которую должны отметить все присутствующие.

— Миссис Кармайкл, мы должны обсудить события, которые косвенно привели к тому, что вы сейчас находитесь здесь, причем в таком качестве, в каком, полагаю, никогда не предполагали оказаться. — Он снова на миг замолкает, потом наклоняется вперед и говорит: — Если хотите, я попрошу освободить балкон от публики.

Роберт предупредил, что задаст мне этот вопрос и велел соглашаться. Странная вещь: хотя я полностью подготовлена, щеки у меня вспыхивают от унижения, а голос, когда я выдавливаю из себя несколько слов, срывается:

— Д-да… Пожалуйста, если можно.

От мягких интонаций Роберта у меня на глаза наворачиваются слезы. Своим красивым, хорошо поставленным голосом он ведет меня от вопроса к вопросу. Присяжные слушают нас, затаив дыхание.

— Некоторым людям, — деликатно начинает он, — трудно понять, почему вы не рассказали мужу об этом ужасном, жестоком нападении…

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не зареветь.

— Я знаю, это трудно понять тому, кто сам через это не прошел, — говорю я, обращаясь к присяжным. — Пока со мной это не случилось, я думала так же. На самом деле муж — последний, с кем захочешь этим делиться. Мне было невыносимо думать, что я принесу эту историю в наш дом. Я представляла себе, как позже, когда пройдет время, может, год или два, мы будем сидеть за столом у себя на кухне и вдруг он снова вспомнит весь этот кошмар. И скажет, каково ему было узнать, что его жену изнасиловали. Но изнасиловали не его! Изнасиловали меня! — Я срываюсь. Меня сотрясают рыдания. И одновременно охватывает злоба. Какого дьявола Гай потащился в Ньюкасл? Почему не пришел на ту вечеринку? А ты? Почему тебя не было рядом со мной? Все, кто говорит, что любит меня, — дети, родственники, друзья — где, черт возьми, они были в ту ночь?

Я поднимаю глаза и вижу, что по лицу одной из присяжных, китаянки, тоже текут слезы.

Мне не сразу удается успокоиться. Роберт старается задавать вопросы с максимальным тактом, но всем очевидно, что мои раны до сих пор не затянулись. Самый простой вопрос — чем я занималась в выходные после нападения — вызывает новый поток слез. Неспособность взять себя в руки неприятно удивляет меня, но в глубине души я испытываю огромное облегчение: наконец-то я могу говорить об этом вслух, наконец-то могу, не скрывая ярости и боли, сказать правду. Неужели после этого кто-то еще сомневается в моей честности?

Роберт смотрит на часы, бросает взгляд на судью и задает последний вопрос:

— Миссис Кармайкл, когда вы обратились за советом к мистеру Костли, вас преследовали мысли о мести? Вам хотелось отплатить мистеру Крэддоку за то, что он с вами сделал?

Я качаю головой, рыдаю, как ребенок, тереблю в руках носовой платок, промокаю глаза, смотрю на Роберта, опять качаю головой и снова рыдаю.

— Ответьте, пожалуйста. Мы должны внести в этот вопрос полную ясность, — мягко говорит Роберт. — Вы хотели причинить Джорджу Крэддоку физический вред? Вы просили мистера Марка Костли убить Джорджа Крэддока?

Я продолжаю всхлипывать и трясу головой.

Роберт опускает глаза, ждет, потом поворачивается к судье:

— Милорд…

— Да… — говорит судья.

У судьи слегка брезгливое выражение лица. Наверное, не выносит женских слез. Подобно Генри Хиггинсу из «Моей прекрасной леди», у которого плачущая женщина вызывала чувство раздражения и беспомощности.

Почему женщины не могут вести себя по-мужски?

— Учитывая состояние свидетельницы, могу ли я предложить…

— Да, безусловно, — охотно соглашается судья. — Объявляю перерыв до завтрашнего утра. Присяжные, надеюсь, что мы увидим вас ровно в десять.

Присяжные собирают вещи. Никто из них на меня не смотрит. Странно, что я должна сидеть и глядеть им вслед. Мне трудно избавиться от мысли, что вечером, засыпая, они будут вспоминать несчастное человеческое существо, заливающееся слезами на свидетельской трибуне.

Роберт встает из-за стола и жестом останавливает конвоира, который собирается отвести меня обратно на скамью подсудимых. Подойдя ближе, мой адвокат сцепляет руки в замок и приветственно трясет ими в воздухе.

— Вы молодец! — негромко и очень серьезно говорит он. — Вы прекрасно справились.

Я отвечаю слабой улыбкой. До меня только теперь доходит, как я выжата. Меня захлестывает тоска по Гаю, детям и дому. До этой минуты мне как-то удавалось держаться, не думать о них таким необычным был мой новый опыт. Но теперь эта тоска медленно наваливается на меня. Если в ближайшее время я не выйду на свободу, не вернусь к нормальной жизни, то просто умру.

В эту ночь я впервые после ареста выспалась на тонком матрасе в камере тюрьмы Хэллоуэй.

На следующий день меня снова приглашают на свидетельскую трибуну, но сегодня я совсем другая — собранная, с сухими глазами, в накрахмаленной белоснежной блузке. Я надеюсь, что худшая часть испытания позади; я готова к перекрестному допросу со стороны обвинения — правда, не очень представляю себе, какую стратегию они могут избрать. Они не станут пытаться меня опорочить, подвергая сомнению нападение Крэддока — он-то должен выглядеть чудовищем. Конечно, они могут поинтересоваться нашими с тобой отношениями, но у них нет доказательств. Что они предпримут?

Роберт бодро задает оставшуюся часть вопросов — он знает, что у присяжных была целая ночь, чтобы запомнить меня вчерашнюю — несчастную и плачущую. Сегодня, увидев меня спокойной, они, вероятно, почувствуют облегчение и захотят, чтобы я такой и оставалась. Они на моей стороне. Роберт не возвращается к нападению и сосредоточивается на событиях той субботы, когда я подобрала тебя возле метро и отвезла к месту происшествия. Особенно он напирает на то, что ты отказался посвящать меня в детали случившегося.

— Миссис Кармайкл! Скажите, просили ли вы Марка Костли, — до или во время поездки к дому Джорджа Крэддока, — убить человека, который на вас напал, или причинить ему вред?

— Нет.

— Были ли у вас основания полагать, что Марк Костли собирается убить Джорджа Крэддока?

— Нет, абсолютно никаких.

Поднимается мисс Боннард. Укололо ли меня беспокойство?

Пожалуй, нет. До критического момента еще далеко. И мне пока неведомо, что он наступит.

— Миссис Кармайкл, — начинает она. — Мы все видели, как трудно вам было вчера, и мне, разумеется, не хочется снова вас расстраивать. Но мне нужно задать вам несколько вопросов о том вечере, когда вы, по вашему утверждению, подверглись нападению со стороны жертвы по данному делу.

Слова «по вашему утверждению» вонзаются мне в живот длинной тонкой иглой. Что я должна сказать? Это не просто «мое утверждение». Это правда.

— Если не возражаете, мне хотелось бы уточнить всего несколько деталей.

— Да, конечно.

— Итак, в тот день с утра вы работали дома, верно?

— Да.

— Вы надели нарядное платье и на метро поехали в город, верно?

— Да.

— Прямо из метро вы пешком пошли к зданию университета, где должна была состояться вечеринка — если не ошибаюсь, здание называется Доусон-комплекс?

— Да.

— Вы провели в обществе мистера Крэддока несколько часов, пили с ним, а потом вместе с ним поднялись в его кабинет на пятом этаже, где в тот час — и вы об этом знали — было безлюдно?

— Он сказал, что ему нужно забрать из кабинета документы.

— Да, вы упоминали об этом вчера, миссис Кармайкл, — подозрительно нейтральным тоном соглашается мисс Боннард. — Мне хотелось только уточнить. Правда ли, что некоторое время вы с мистером Крэддоком пили и курили на улице, во внутреннем дворике?

— Да.

— Вы сидели на низкой каменной стене. Помните ли вы, что положили руку на колено мистеру Крэддоку?

— Нет, не помню.

— А помните, как он положил руку вам на колено?

Я задумываюсь, но вовсе не для того, чтобы выиграть время.

— Может, он это и сделал… Да, пожалуй… Чтобы помочь мне сохранить равновесие.

— Не могли бы вы уточнить?

— Мы над чем-то смеялись, над какой-то шуткой. Какое-то время с нами были и другие люди, они принесли стулья и уселись напротив нас. Кто-то из них сказал что-то смешное, и я чуть не расплескала свой напиток. Думаю, что немного пролилось, я покачнулась и положила руку ему на колено, чтобы не упасть.

— Вы положили руку ему на колено?

— Или он на мое, или и то и другое. Я действительно не помню.

— Таким образом, во время этого разговора между вами произошел открытый физический контакт?

— Ну да, но это не было…

— Вы с ним флиртовали, не так ли?

— Нет, я не называла бы это флиртом. Мы просто болтали, шутили, и потом, там было много других людей…

— Мисс Кармайкл, мне бы не хотелось углубляться в подробную дискуссию о том, что можно называть флиртом, но если я скажу, что присутствовавшие на вечеринке заметили, что вы были вместе, это вас удивит?

— Нет, полагаю, не удивит.

Флиртовала ли я в тот вечер с Джорджем Крэддоком? Очень возможно. Но есть флирт и флирт. Есть социальный флирт, то, чем мы все занимаемся, причем постоянно — с коллегами, с мужчиной, который стоит позади нас в очереди в кассу, с официантом в ресторане. А есть флирт сознательный, целенаправленный. Это то, чем занимались мы с тобой, когда шли по коридору парламента. Эти два вида флирта невозможно спутать. Неужели кто-то этого не понимает?

— Миссис Кармайкл, говорили ли вы Джорджу Крэддоку о своей неразборчивости и уступчивости?

— Категорически нет! — Я торжествую: какой глупый вопрос. Мисс Боннард поднимает безупречную бровь: — В самом деле? Вы так уверенно говорите.

— Да, я совершенно уверена.

— А что вы скажете, если я предъявлю вам свидетеля, который присутствовал, когда вы это говорили?

— Он ошибается. В тот вечер все напились. Такая уж это была вечеринка.

Мисс Боннард, помолчав, слегка выгибает спину и, понизив голос, говорит:

— Я говорю не о вечеринке, миссис Кармайкл.

— В таком случае я не понимаю, о чем вы говорите.

Она вздыхает, смотрит в свои бумаги, потом облокачивается на пачку документов и выдерживает еще одну паузу. Я молча жду.

— Помните ли вы, — медленно говорит она, — что провели в обществе Джорджа Крэддока целую неделю? Это было за девять месяцев до его убийства.

— Вы имеете в виду, в университете? В качестве внешнего экзаменатора?

— Да, я говорю именно об этом, — быстро выпаливает она, как будто ей удалось меня на чем-то поймать.

— Конечно, помню. Каждое утро в течение недели мы вместе с еще одной преподавательницей принимали у студентов магистратуры презентации докладов. В пятницу втроем ходили обедать. Между нами царило полное согласие. Это было профессиональное…

— Так вы помните? Это хорошо… — Она делает очередную долгую паузу, хмыкает, смотрит вниз, потом поднимает взгляд. Тогда вы должны помнить, что в присутствии свидетельницы сказали Джоржду Крэддоку, что вы неразборчивы и уступчивы.

— Нет, — я трясу головой.

— Описывали ли вы себя в следующих выражениях — цитирую по показаниям свидетельницы, готова привести их полностью: «Я только прикидываюсь капризной стервой, но на самом деле я сама сговорчивость».

— Ох! — наконец-то доходит до меня. — Это просто смешно! Я говорила о кофе. В холле.

— Употребили ли вы также выражение: «Дешево и сердито — вот мой идеал!»?

— Я говорила о кофейном автомате!

— Миссис Кармайкл, я не спрашиваю вас, в каком контексте было сделано данное замечание. Я не сомневаюсь, что вы с мистером Крэддоком подтрунивали над всем, что можно, но, пожалуйста, ответьте «да» или «нет». Употребили ли вы слова «дешево и сердито»? Да или нет?

— Это глупо.

— Да или нет?

— Это просто курам на смех…

— Да или нет?

— Я пытаюсь вам объяснить…

— Да или нет?!

— Нет — в том смысле, который вы подразумеваете! — выкрикиваю я, не сумев сдержаться. Ничего не могу с собой поделать.

Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Добившись того, что я вышла из себя, молодая адвокатша отступает, поглядев сначала на судью, потом на присяжных, как бы говоря: вот видите? Я сделала все, что смогла. Делайте выводы.

Теперь я понимаю, почему насильников всегда защищают молодые женщины. Лоренс был прав. Бедный Лоренс! Мой муж приставил ему нож к горлу только за то, что он слишком легкомысленно рассуждал на эту болезненную тему. Теперь мне стало ясно, с чем я столкнулась бы, попробуй законным путем привлечь Крэддока к ответственности. А ведь это были еще цветочки. Сейчас меня судят за убийство, но и в роли жертвы сексуального насилия судили бы точно так же. Как хорошо, злобно думаю я, что ты избил его до смерти. Он заслужил смерть. Я понимаю, что на моем лице отражаются гнев и ненависть, но по сравнению с теми чувствами, что бурлят у меня в душе, это почти ничто. Допрос продолжается. Наконец судья объявляет перерыв.

Во время перерыва Роберт приходит ко мне в камеру. К моему удивлению, он не очень обеспокоен спектаклем, который устроила мисс Боннард, считая его скорее неуклюжим маханием кулаками.

— Она пытается представить вас шлюхой, но мы уже установили, что это к вам не относится ни в малейшей степени.

— Зачем она это делает?

Роберт пожимает плечами.

— Хватается за соломинку. Думает, что чем хуже будете выглядеть вы, тем лучше будет выглядеть Костли.

Основной допрос прошел так хорошо, говорит Роберт, что его не тревожат ни наскоки мисс Боннард, ни возможные действия обвинения. В каком бы виде меня ни представили, это не имеет отношения к вопросу о расстройстве личности мистера Костли. Понимая, что я огорчена, Роберт настаивает, что я не должна принимать происходящее слишком близко к сердцу; он мог бы вмешаться, но считает, что лучше ее не одергивать: пусть продолжает в том же духе, пусть выставит себя злобной и мстительной. Главное, что основной удар обвинения она принимает на себя.

— Вчера мы доказали вашу добропорядочность, — говорит Роберт. Мне легко смотреть на себя его глазами. Кажется, я и сама уже не помню, что там было на самом деле.

После перерыва я, как обычно, занимаю свое место на скамье подсудимых и встаю, когда входит судья. Потом меня через боковую дверь выпускают в зал. Шагая к трибуне, я уже не смотрю на присяжных, хотя они по-прежнему пристально наблюдают за мной. Балкон для публики снова открыт, но я не поворачиваю голову в ту сторону. Сейчас я не боюсь мисс Боннард.

— Миссис Кармайкл! — начинает она таким же бесстрастным тоном, как и прежде. Какие еще гадости она мне приготовила? Но она вдруг спрашивает: — Просто для справки. Надеюсь, вы меня простите? В университете вы уже были звездой? Всегда были первой, не так ли?

Я помню, что, отвечая, должна обращаться к присяжным.

— Да, это так.

Мисс Боннард останавливается на моем образовании, браке, увлечениях. После того как она нападала на меня сегодня утром, присяжным это кажется странным — я вижу недоумение на их лицах, а вскоре и лицо судьи приобретает довольно угрюмое выражение. Мисс Боннард начинает копаться в моей семейной жизни. Судья хмурится.

— Вы познакомились с мужем в университете…

— Да.

Судья наклоняется вперед и откашливается, после чего мисс Боннард продолжает:

— Прошу прощения, милорд, еще один вопрос, и можно будет сделать небольшой перерыв. Миссис Кармайкл, можете ли вы назвать свой брак счастливым?

— Да, могу.

— Никаких склок, судебных тяжб, яростных ссор, любовных связей на стороне?

— Нет.

— Благодарю вас, миссис Кармайкл, пока что достаточно. Мы продолжим после перерыва.

Судья поворачивается к присяжным:

— Господа присяжные, не более десяти минут.

Присяжные встают и покидают зал суда.

— Мисс Боннард! — зовет судья, и твоя адвокатесса подходит к нему.

Инспектор Кливленд откидывается на спинку стула, потягивается, поднимая руки над головой. Отец Крэддока неподвижно сидит в инвалидной коляске. Сотрудница службы по делам семьи что-то тихо ему говорит, но он не реагирует.

Я смотрю на тебя, но ты сидишь на своем месте, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Все уже почти кончилось, думаю я. Насколько я могу судить, все будет зависеть от заключительных речей.

Перерыв длится дольше, чем предполагалось. Возвращается судья, пристав идет за присяжными, но возвращается с известием, что один из них до сих пор в туалете. Пристав докладывает об этом с таким испуганным видом, словно за дурную весть его заживо зажарят в масле. Судя по выражению лица судьи, он не прочь опустить пристава в кипящее масло, но это пустяки по сравнению с тем, что он готов сделать с несчастным застрявшим в сортире присяжным. Судья с шумом роняет руки на стол и срывает с носа очки.

— Я требую, чтобы присяжные немедленно заняли свои места!

Пристав кланяется и исчезает. Инспектор Кливленд стоит возле прокурорского стола и негромко переговаривается с миссис Прайс.

— Офицер, прошу вас! — рявкает судья. — Вернитесь на место!

Огромный инспектор вытягивается в струнку, вспыхивает, кланяется и идет к своему месту, хотя добрая половина участников процесса еще бродит по залу.

На время перерыва я осталась на свидетельской трибуне и теперь об этом жалею. Сколько еще это продлится? На меня наваливается усталость.

На этот раз мисс Боннард поднимается очень медленно — и меня охватывает смутное беспокойство. Я перевожу взгляд на Роберта, но он уткнулся в свои бумаги.

— Я хочу вновь вернуться к вашей карьере, — говорит мисс Боннард. — Надеюсь, что не испытываю ваше терпение.

Один из присяжных, крайний справа, чернокожий мужчина средних лет в розовой рубашке, открыто зевает. Я замечаю, что устали уже все, не только я. От кондиционированного воздуха мало проку — такое впечатление, что кондиционер не производит ничего, кроме шума.

— Не могли бы вы напомнить суду, — продолжает она, — когда впервые посетили заседание парламентского комитета?

— Четыре года назад, — отвечаю я.

— Это был комитет Палаты общин по…

— Нет, — возражаю я. — Вообще-то это был постоянный комитет Палаты лордов. Постоянных комитетов больше не существует, но в то время при Палате лордов было четыре таких комитета, каждый курировал свою область. Я выступала перед постоянным комитетом по науке с докладом об успехах по компьютерной расшифровке генома.

Интересно, уж не намерена ли мисс Боннард выставить меня карьеристкой, ведь в телевизионных сериалах женские профессиональные амбиции обычно изображают как патологию.

— Но вы работали в Бофортовском институте на полную ставку, не так ли?

Мой дорогой, мне понадобилось гораздо больше времени, чем следовало, чтобы сообразить, что ее интересуют не мои карьерные устремления, а география.

— Не могли бы вы сообщить суду, где находится Бофортовский институт?

— На Кинг-Чарльз-стрит.

— Она идет, если не ошибаюсь, параллельно Пэлл-Мэлл до Сент-Джеймс-сквер?

— Да.

— Там поблизости расположено много разных институтов, так? Институтов, частных клубов, научных библиотек? — Она смотрит на присяжных и слегка улыбается. — Коридоры власти, так сказать…

— Я не… Я…

— Простите, так сколько лет вы проработали в Бофортовском институте?

Против воли в моем голосе звучит нотка раздражения. Это потому, что я устала.

— Я до сих пор там работаю. Но на полную ставку — восемь лет.

— Ах да, извините, вы уже говорили. И в течение этих восьми лет вы ездили туда каждый день, автобусом и метро?

— Главным образом на метро, да.

— Вы шли пешком от Пикадилли?

— Обычно от станции метро «Пикадилли», да.

— А там много мест, чтобы поесть в перерыв, выпить кофе? Зайти в паб после работы?

На этом месте миссис Прайс тяжело вздыхает, ее рука тянется вверх. Меня удивляет, что судья до сих пор не вмешался, ведь его так рассердила задержка после перерыва. Но он только смотрит на молодого адвоката поверх очков, та в ответ поднимает ладонь:

— Извините, милорд, я уже подбираюсь к сути.

Мисс Боннард снова поворачивается ко мне и, понизив голос, спрашивает:

— Итак, вы регулярно работали и бывали в районе Вестминстера на протяжении примерно двенадцати лет? Или больше?

— Возможно, и больше, — говорю я, и вот тут где-то внутри возникает предчувствие беды, которое я ощущаю как спазм в районе солнечного сплетения.

— Итак, — говорит она, и ее голос становится мягким и протяжным. — Будет справедливо сказать, что с учетом всех этих поездок, прогулок до метро, выходов на обед и так далее вы очень хорошо знаете этот район?

Что-то назревает. Мне становится трудно дышать. Моя грудь поднимается и опускается, сначала незаметно, но чем больше я стараюсь себя сдерживать, тем труднее становится это скрывать. Атмосфера в зале суда сгущается, и все это чувствуют. Судья смотрит на меня. Мне кажется или в самом деле тот присяжный в розовой рубашке, которого я вижу краем глаза, вдруг выпрямился и подался вперед? Вдобавок ко всему я уже не осмеливаюсь открыто смотреть на присяжных, как не смею смотреть и на тебя, сидящего на скамье подсудимых.

Внезапно лишившись дара речи, я киваю. Понимаю, что через несколько секунд начну задыхаться. Я знаю это, хотя никогда раньше не испытывала ничего подобного.

Теперь ее голос становится тихим и вкрадчивым:

— Вы знаете магазины, кафе…

Капельки пота щекочут мне затылок. Кожа на голове готова лопнуть. Мисс Боннард делает паузу. Она заметила мое состояние и хочет дать мне понять, что я все правильно поняла: я знаю, к чему она клонит. И она знает, что я знаю.

— …маленькие боковые улочки…

Она снова останавливается.

— Глухие переулки…

Вот оно, это мгновение. Я смотрю на тебя. Ты прячешь лицо в ладонях. Я уже задыхаюсь, хватая воздух большими жадными глотками. Бедняга Роберт встревоженно и озадаченно всматривается в меня. Она что-то от меня скрыла.

Представители обвинения тоже уставились на меня: миссис Прайс, ее помощник, женщина из Королевской службы уголовного преследования, инспектор Кливленд и его команда и дальше, возле дверей — отец Крэддока и сотрудница службы по делам семьи. Все сфокусировались на мне — кроме тебя. Ты больше на меня не смотришь.

— Вы знакомы с ними, не так ли? — продолжает мисс Боннард своим шелковым вкрадчивым голосом. — Например, с маленьким тупиком, который называется «Яблоневый дворик»?

Я закрываю глаза. Мисс Боннард долго ничего не говорит. Видя, что я молчу, она все так же мягко повторяет:

— Яблоневый дворик…

Она произносит эти два слова так задумчиво, будто они навевают ей личные воспоминания. Особое значение этих слов повисает в воздухе — спертом искусственном воздухе, которым мы дышим вот уже почти три недели. Я открываю глаза и смотрю на нее. Она тоже смотрит на меня. Она хочет, чтобы все, особенно присяжные, осознали важность происходящего. Хотя это уже лишнее. Мое затрудненное дыхание красноречивее любых адвокатских приемов. Все остальное — дым и зеркала, трюки иллюзиониста; все, даже результаты судебно-медицинской экспертизы. Адвокаты должны дать присяжным то, чего те ждут. Мисс Боннард дает им несравненно больше: свидетель разоблачен прямо на трибуне. Чего еще они могли желать? Кора головного мозга, отвечающая за логику, функционирует у меня достаточно хорошо, чтобы эти мысли успели в ней сформироваться, а вот отвечающее за инстинкты миндалевидное тело дает сбой: мысли, как крысы в горящем здании, мечутся от стены к стене.

— Яблоневый дворик, — продолжает мисс Боннард, глядя мне в глаза, — это переулок в районе Вестминстера, если быть точной, возле церкви Святого Иакова, где вы со своим любовником Марком Костли занимались сексом, — насколько я могу судить, в час пик, стоя в дверном проеме и довольно поспешно, после чего отправились на вечеринку, где напились и занимались сексом уже с мистером Джорджем Крэддоком у него в кабинете в Доусон-комплексе, пока ваши студенты наводили порядок после вечеринки. На следующий день вы сказали мистеру Костли, что Джордж Крэддок вас изнасиловал. Через некоторое время вы снова пожаловались Марку Костли, что Джордж Крэддок вас преследует. Вы попросили его разобраться с Крэддоком. Вы отвезли мистера Костли к дому мистера Крэддока, полностью сознавая, что может случиться. Мистер Костли, ваш любовник, пошел выяснять отношения с мистером Крэддоком, будучи в состоянии стресса, расстроенный вашим рассказом, и был окончательно выведен из себя насмешками мистера Крэддока, который сообщил, что вы охотно согласились на секс, после чего мистер Костли ударил его несколько раз, что и стало причиной смерти.

Я смотрю на мисс Боннард. Все остальные смотрят на меня. Почему Роберт не вмешивается? Почему продолжает сидеть? Потому, что, как и все остальные, поражен новым поворотом событий. Он планирует новую стратегию. В самом деле? Планирует? Мне хочется опровергнуть многое из того, что сказала мисс Боннард, но для этого нужно в первую очередь суметь заговорить. Все, что я в состоянии выдавить, это вялое: «Неправда…» — но я так и не решаюсь взглянуть на присяжных.

— Миссис Кармайкл, — говорит мисс Боннард. При этом она смотрит не на меня, а прямо перед собой, как будто размышляет вслух и приглашает присяжных следить за ходом ее мысли. Она говорит твердо, но без осуждения. Она просто констатирует факты. — Только вчера с этой же свидетельской трибуны, находясь под присягой, вы уверяли суд, что находитесь в счастливом браке, что никогда не изменяли мужу, и настаивали, что ваши отношения с мистером Марком Костли были исключительно платоническими. Вы лгали мужу, вы лгали полиции, и вы лгали суду. — Она делает паузу и снисходительно смотрит на меня. — Вы лгунья, не так ли?

— Нет… — слабо возражаю я.

— Хотите, чтобы я еще раз перечислила всех, кому вы лгали? У вас была связь с мистером Марком Костли, которую вы скрыли от вашего мужа, от полиции и от суда. Данные под присягой показания, протокол судебного заседания… — Она возвышает голос и добавляет в него нотку возмущения: — Неужели я должна повторить все сначала? Вы лгали мужу, вы лгали полиции и лгали суду!

— Да, — шепчу я.

Я готова сказать что угодно, лишь бы кончилась эта пытка. Я была бы счастлива оказаться в своей цементной подземной камере с ее нелепыми ярко-желтыми стенами и ярко-синим полом, лишь бы мне позволили свернуться калачиком на деревянной скамье. Я сделаю и скажу все, что они хотят, пусть только оставят меня в покое.

— Простите? — Она вопросительно поворачивает голову в мою сторону, но сама при этом смотрит на присяжных.

— Да.

Она ждет, пока смолкнет эхо этого короткого слова, потом спокойно говорит:

— Больше нет вопросов, милорд, — и садится.

Придет время, когда я смогу думать о яблоневом цвете. Лежать у себя в саду в гамаке, натянутом между двумя яблонями, смотреть вверх на белые соцветия на черных ветках и гадать, действительно ли в доиндустриальную эпоху в Яблоневом дворике росли яблони. Или название этой улочки, как и множества других, взято с потолка.

Но пока говорить об этом рано. Пока я все еще сижу на свидетельской трибуне, отвечая на враждебные вопросы миссис Прайс, хотя, дорогой Марк Костли, благодаря усилиям твоего адвоката у обвинения почти не осталось работы.

Роберт сделал все возможное. Когда подошла его очередь, он попросил разрешения посоветоваться с клиентом, но получил отказ. Компенсируя моральные потери, нанесенные моим признанием, он сосредоточился на личности Крэддока, напирая на его жестокость и мой страх, что этот человек опять встанет у меня на пути, — но мое «да» еще звенело в воздухе, словно рождественские колокольчики в универмаге. Как и следовало ожидать, изнасилование уже не выглядело таким страшным преступлением — я видела это по лицам присяжных. Чернокожий мужчина в розовой рубашке смотрел на меня с равнодушием; пожилой с военной выправкой поджал губы; китаянка казалась ошеломленной. Каждый из них видел меня уже в другом свете. Хотелось сказать им: «Настоящая я — это не то, что я сделала, и не то, что сделали со мной», — но беда в том, что с точки зрения других людей мы — не более чем сумма наших поступков. Наше представление о себе может сильно отличаться от представления окружающих. Даже самые близкие неспособны влезть в чужую шкуру. Я видела в глазах присяжных свое отражение — уродливое, искаженное в кривом зеркале до неузнаваемости. Тридцатилетний стаж научной работы и репутация образцовой матери не стоили ровным счетом ничего по сравнению с одним перепихом в дверном проеме.

На следующий день начались прения сторон. Первой с заключительной речью выступила сторона обвинения. В распоряжении миссис Прайс оказался богатый материал. Результаты судебно-медицинской экспертизы свидетельствовали не в твою пользу, а что касается меня… Защищая тебя от шквала научных заключений, мисс Боннард преподнесла Короне мою голову на блюде. Даже в своей заключительной речи она продолжала меня добивать:

— Леди и джентльмены! В начале этого процесса вам сообщили, что мой клиент заявляет о своей невиновности в убийстве на основании ограниченной вменяемости и что мы намерены доказать, что он страдает расстройством личности. Леди и джентльмены, мы по-прежнему утверждаем, что мистер Костли страдает от серьезного психического расстройства, но вы больше не должны рассматривать это обстоятельство как основание для его оправдания. Позвольте мне объяснить…

После того как открылась правда о нашей связи, ты изменил линию защиты и сделал ставку на потерю самоконтроля. Триггером, о котором говорил Джас, фактически оказалась я.

— Мы никогда не узнаем правды о том, что произошло между Джорджем Крэддоком и Ивонн Кармайкл в тот вечер, когда она с промежутком всего в несколько часов занималась сексом с Марком Костли и с убитым, — продолжала мисс Боннард. — Первый раз — в дверном проеме в Яблоневом дворике, второй — в кабинете в здании университета после пьяной вечеринки. Джордж Крэддок мертв и не может объяснить или оправдать свои действия, так что все, что у нас есть, — это утверждение Ивонн Кармайкл о том, что секс не был добровольным. Можно предположить, что так или иначе физический контакт между ними имел место и что Ивонн Кармайкл рассказала об этом своему любовнику, моему клиенту, а позже заявила, будто бы Джордж Крэддок ее преследует. Кому же принадлежала идея поехать в тот день домой к Крэддоку? Я настаиваю, что это была идея Ивонн Кармайкл. Марк Костли в тот день думал только о том, как защитить женщину, которую любил… — Она делает долгую паузу. — Какие же у нас, леди и джентльмены, есть доказательства, что Марк относится к категории мужчин, считающих своим долгом защищать любимую женщину? — Она безрадостно улыбнулась. — Это следует хотя бы из того, как старательно он держал в тайне их связь, ограждая Ивонн Кармайкл от нападок; сколь далеко зашел в своих попытках утаить подлинную информацию от суда; как готов был взять вину за случившееся на себя — до последней минуты, вплоть до того момента, когда наконец понял, что должен сказать правду.

Я сижу на скамье подсудимых и слушаю эту историю. И вдруг понимаю: для убедительной истории достаточно взять несколько фактов и соединить их в произвольном порядке. Иногда паук плетет сеть от куста до отстоящего на несколько футов забора. Это кажется неправдоподобным, но вот она, паутина.

— Никто не знает, кто или что спровоцировало в тот день вспышку насилия между этими двумя мужчинами. Марк Костли? Встревоженный, страдающий, отчаянно пытающийся защитить любимую женщину, которой, по его убеждению, реально угрожал Джордж Крэддок (нам никогда не узнать, правда это или нет). Нам неизвестно, в каком состоянии он пребывал, когда потребовал объяснений от Джорджа Крэддока. Возможно, Крэддок издевался над распущенностью его любовницы, осыпал его насмешками — и Марк не выдержал.

Надо отдать должное мисс Боннард: это была смелая попытка. Однако никаких доказательств, которые поддерживали бы теорию, что Крэддок тебя спровоцировал, не существовало; не так ли, любовь моя? Потеря самоконтроля — это очень уязвимая линия защиты. Все-таки тебе следовало придерживаться ограниченной вменяемости.

Никто не знает, сказала бы мисс Боннард. Но мне хотелось бы знать. Может, когда-нибудь ты мне расскажешь. У меня есть своя теория. Я не думаю, что ты намеревался убить Джорджа Крэддока. Если бы ты планировал убийство, то не просил бы меня встретить тебя у метро и отвезти туда: зачем тебе потенциальный свидетель? Свидетель убийства? Нет, тебе нужен был свидетель твоего мужества, благородства, свидетель твоего любования собой — настоящим мужчиной, который ведет себя как подобает мужчине. То, что случилось в тот день, мы задумали вместе, но не в том смысле, какой имела в виду прокуратура. Ты хотел общей сказки. Чтобы я увидела тебя в роли героя-мстителя. Ты взял с собой запасную одежду, чтобы потом сказать мне: я был готов ко всему, но это не понадобилось, потому что я преподал ему урок и теперь он оставит тебя в покое. Ты был готов напугать его и даже отколотить, нарушив тем самым закон, но ты не собирался его убивать. Ты понимал, что остаться безнаказанным будет трудно, почти невозможно. Ты не дурак.

Он и в самом деле издевался над тобой, любимый? Говорил, что наслаждался, насилуя меня? Врал, что я тоже наслаждалась? Что-то мне не верится, чтобы Крэддок вел себя так вызывающе. Впрочем, не исключено, что его обманула твоя внешность — ты не выглядишь атлетом, — и он недооценил исходящую от тебя опасность. Или ты напал на него, намереваясь запугать? Подозреваю, ты в любом случае пошел бы на это, что бы он там тебе ни наговорил.

Но ведь он упал, правда? Он упал на пол. И тут случилось что-то, отчего ты впал в ярость. То ли он тебя раздразнил, то ли ты поддался действию адреналина, но в какой-то момент ты утратил над собой контроль. Он упал. Или это ты сбил его с ног? Он ударился головой о край кухонного стола. Но ты не остановился. Ты пинал его ногами. Ты забил его до смерти. Возможно, это заняло всего несколько секунд.

Потом ты наклонился посмотреть, что же ты натворил. Не знаю, любовь моя, что происходило дальше. О чем ты думал, когда этот человек испускал свой последний вздох — тонкую струйку воздуха, смешанного с кровью, которая испачкала щеку, когда ты склонился над ним. Несмотря на твои попытки избавиться от одежды и следов крови, при аресте на тебе обнаружили его ДНК. ДНК проникает повсюду. Потом ты, должно быть, выпрямился, еще раз посмотрел на лежащее на полу тело, и одновременно с тем, как в мозгу твоей жертвы распадались нервные клетки, раздвоился и твой ум: одна его часть продолжала существовать в придуманном тобой сюжете, а вторая уже осмысливала жестокую реальность. У смерти есть особенность, которую ты в эту минуту осознал, она необратима. Вдруг выяснилось, что эту фантазию, в отличие от остальных, нельзя под напором реальной жизни задвинуть назад в ящик. У тебя на глазах происходила диссоциация — отделение Джорджа Крэддока от жизни. В следующие секунды ты понял, что придуманный тобой сценарий больше тебе не подчиняется. Пьеса вышла из-под контроля. Это случилось, и ты, вернувшись в свой пригородный дом к жене и детям, не можешь сделать бывшее небывшим. Ты убил человека.

О том, что происходило дальше, я могу только догадываться. Я представляю, как ты отступаешь от тела, проводишь окровавленными руками по своим густым, жестким, каштановым с проседью волосам, потом оборачиваешься и видишь: да, это труп и он никуда не делся. Вот такой печальный парадокс: жизнь улетучилась, человека больше нет, но тело, в котором он обитал, осталось и никуда уже не сбежит. Все мы помним ужастики, в которых трупы встают и гоняются за убийцей… На самом деле оживший труп означает наше желание повернуть время вспять. Если бы только убийца мог вдохнуть в свою жертву жизнь, чтобы убитый — или убитая — поднялись, развернулись и удалились! Я так и вижу, как ты кружишь по квартире, пытаясь отдышаться и привести в порядок мысли.

Но рано или поздно наступает момент — мне, дорогой мой, очень интересно узнать, как много времени ушло на это у тебя, — когда разделенные половинки твоего мозга снова соединяются, вынуждая тебя взглянуть в лицо новой реальности. Как-никак, ты работал полицейским, то есть тебя учили быстро соображать и принимать решения на ходу. Неизвестно, действовал ты сознательно или неосознанно — впрочем, не уверена, что это имеет значение. Так или иначе, потратив несколько минут на метания вокруг трупа, ты придумал способ выбраться из западни. Ты заранее припас второй комплект одежды и обуви, то есть был внутренне готов к любому развитию событий. Но это же означало, что просто набрать номер 999 и сообщить о несчастном случае ты не мог. Тебе хватило опыта, выдержки и знаний, чтобы понять: этот путь исключен. Тебя подвели слишком тщательные приготовления к выдуманному убийству. Не будь их, у тебя появилось бы гораздо больше шансов безнаказанно совершить реальное преступление. Ты бы честно рассказал, что произошла драка, в которой твой противник случайно погиб, о чем ты искренне сожалеешь.

Любой мало-мальски здравомыслящий человек знает, что это лучший способ избежать обвинения в убийстве. Но все, что ты делал до этой минуты, находясь в плену своих фантазий, усугубляло твое положение. И ты предпочел поставить на карту не только свою свободу, но и мою. Ты не думал обо мне, сидевшей на улице в машине; ты вообще обо мне не думал. Ты думал о том, что если немедленно вызовешь скорую, то тебе конец. Но если, решившись на огромный риск, ты сбежишь, то у тебя остается шанс — хрупкий, но шанс — выйти сухим из воды. Вдруг тело обнаружат еще не скоро… Вдруг камеры видеонаблюдения между домом и станцией метро не работают…

Подозреваю, что ты почувствовал даже некоторое удовлетворение. Наконец-то сбылись твои сумасшедшие фантазии. Ты уже не просто скучающий клерк, сочинивший для себя захватывающий сценарий. Твой сценарий воплотился в жизнь, стал реальностью. Полагаю, очень скоро ты перешел к действию.

Первым делом ты подумал о будущей судебно-медицинской экспертизе, вспомнил свои передвижения с того момента, как вошел в квартиру, и протер все поверхности, которых касался, найденной на кухне тряпкой, не заметив, что этой же тряпкой размазал по полу разбавленную кровь Джорджа Крэддока. Ты старался ничего не упустить. В прихожей перед зеркалом стер с лица и волос следы крови. Затем достал из спортивной сумки запасные брюки и кроссовки и переоделся. Я догадываюсь, что в этот момент ты был близок к эйфории.

Ты не протрезвел, даже когда увидел меня, терпеливо ждущую тебя в машине. Ты не осознавал ни ужаса содеянного, ни риска, какому подвергаешь себя и меня — не спрашивая моего согласия! Неужели, приближаясь к машине, глядя мне в лицо, ты не ощутил хотя бы слабого укола совести? Ты забыл обо мне. Ты вообще не думал обо мне как о реальной личности с потребностями и желаниями, с моей собственной историей. В твоей пьесе мне отводилась роль статистки. «Поехали».

Лондон, Олд-Бейли, Центральный уголовный суд, зал номер восемь — чистый, отделанный деревом, современный и удобный, освещенный вделанными в потолок квадратными флуоресцентными лампами. Несмотря на весь этот блеск, на лицах присутствующих лежала пелена усталости. Мы ждали возвращения присяжных. Волновались все. Не только мы с тобой, хотя решалась наша судьба. Когда прозвучали слова, призывающие всех встать, я почувствовала, как по залу прокатилась невидимая дрожь. Для адвоката каждая победа или поражение в суде — это лишнее очко «за» или «против». Мисс Боннард нервно откашлялась. Судья в заключительном слове выразил собственное мнение по разбираемому делу, в первый и последний за весь процесс раз отступив от роли бесстрастного арбитра и тем самым поставив на карту свою профессиональную репутацию. Сотрудники полиции ждут обвинительного приговора; инспектор Кливленд поправляет галстук и слегка поводит плечами, как будто его подтянутый внешний вид способен повлиять на результат.

Даже присяжные — они заходят через ту же дверь, что и судья, возвращаясь из совещательной комнаты, — даже всесильные присяжные не покинут этот зал просто так. В зависимости от их приговора через несколько минут мужчина и женщина либо выйдут из Олд-Бейли свободными, чтобы вернуться к своим семьям, дому, к обычной жизни, либо на долгие годы отправятся в преисподнюю. И присяжным до конца своих дней придется нести на себе груз ответственности за принятое решение.

Я встаю и бросаю взгляд на балкон для посетителей. Рядом с Сюзанной стоит мой муж Гай и пристально смотрит на меня. На нем светло-голубая рубашка и пиджак, густые прямые волосы сияют чистотой, лицо, широкое и открытое, обращено ко мне. Он смотрит так, будто старается проникнуть ко мне в душу, понять обо мне все. Это уже чересчур. У меня начинают дрожать колени; моя жизнь, моя настоящая жизнь там, наверху, на этом балконе. Я знаю: он пришел поддержать меня, но это пытка. Я выдавливаю улыбку, он отвечает тем же, но не может согнать с лица страх. Сюзанна обнадеживающе подмигивает. Гай едва заметно машет мне рукой, почему-то со слегка виноватым видом: наверное, понимает, что его неожиданное появление окончательно выбьет меня из колеи. «Не сердись», — одними губами произносит он. Позже он скажет мне, что сдержал слово и не посещал заседания суда, но обещания не присутствовать при вынесении приговора не давал. Он вернулся из Марокко, пробыв там с Кэрри, Сэтом и Адамом всего пару дней. Все остальное время он провел дома. Сюзанна каждый день звонила ему и докладывала новости. Гай стоит на галерее, я — в кабине для подсудимых. Пару кратких мгновений мы глядим друг на друга пока не понимаем, что в зал вводят присяжных, и не поворачиваем головы к ним.

Я стою. Это странно, но я стою. Странно потому, что дышать я не могу. Моя грудь превратилась в мешок камней, и эти камни давят меня изнутри. У меня даже мелькает мысль: а что, если это инфаркт? Нет, не инфаркт. От знакомого кардиолога я знаю, что начало инфаркта обычно сопровождается чувством обреченности: человек словно погружается в другой, чуждый мир. У меня подобных симптомов нет. Напротив, неспособность дышать вызывает ощущение невесомости — я становлюсь легче воздуха, я взлетаю, потому что вдруг осознаю: все почти закончилось. Слава богу, слава богу…

В мыслях я уже, спотыкаясь, выхожу из клетки для подсудимых, пересекаю зал и выбираюсь в коридор. Сбегаю по ступенькам к Сюзанне с Гаем — они ждут меня на улице. Я рисую в воображении картины, которые гнала от себя все время, пока длился суд. Моя кухня, потертое кожаное кресло около ведущих в сад двойных дверей, где я часто сижу с чашкой кофе — сейчас, я знаю, сад залит солнцем; Гай у себя наверху, как всегда, весь в работе, ничего не видит и не слышит; на нижней ступеньке крыльца курит мой сын — редкий гость в нашем доме; дочь с бойфрендом хлопочут на кухне — они любят готовить, когда гостят у нас. Эти отдельные, но взаимосвязанные картинки, мелькающие у меня в голове, кадры моей предыдущей жизни, моей домашней жизни — неужели они опять так близко? Когда дети вернутся из Марокко? По их словам, в эти выходные.

Но сначала — приговор.

Отношения между людьми — это вымысел, а не правда. Каждый из нас создает собственную мифологию: мы рассказываем себе всякие басни, чтобы что-то значить в собственных глазах. Этот прием отлично работает, пока каждый одинок и находится в здравом рассудке. Но стоит тебе завязать интимные отношения с другим человеком, как твоя и его история автоматически вступают в диссонанс.

Я наблюдала это в суде. Я помню, как почтенная, солидная миссис Прайс произносила вступительную речь, какой спокойной и подготовленной она выглядела. У нее была наготове законченная история. Ей даже не нужно было откашливаться, чтобы начать. Она лишь на мгновение опустила взгляд — очевидно, чтобы подчеркнуть смирение перед истиной, которую она намеревалась донести до суда. Ее покорный взгляд означал: это ни в коем случае не моя история, это история о том, как все произошло на самом деле. Какие бы чувства я ни питала к этой женщине, мне хватало здравомыслия признать: у нее своя теория, так же как у меня — своя. Ну да, ее теория базировалась на предположениях, если угодно, на подтасовках, на выдергивании фактов из контекста, на антураже из дыма и зеркал… Впрочем, не уверена, что образ в данном случае уместен. Как бы там ни было, эта теория убедила меня в одном: я слишком легко поверила в твою историю, Марк Костли. Ты был фантазером и поддерживал свою жизнь при помощи сериала льстящих тебе сказок, в которых ты выступал в роли шпиона, великого соблазнителя, героя-мстителя и бог знает кого еще. Ты уже до такой степени сжился со своими историями, что они завладели тобой, полностью оторвав от объективной реальности. А кончились эти фантазии тюрьмой — и для тебя, и для меня.

На другой день после смерти матери я хвостом ходила за отцом. Я не приближалась к нему, не требовала ласки, мне нужно было только его присутствие. За несколько недель до смерти мама чувствовала себя нормально, ее даже выписали из психиатрического отделения больницы в Редхилле. Правда, позже следствие интересовалось, как ее могли отпустить, зная, что она входит в группу риска. Она пешком дошла до железнодорожных путей — по этой линии отец ежедневно ездил на работу в Лондон, спустя годы и я буду ею пользоваться. Нашла, где можно проникнуть за ограждение — наверное, ей пришлось согнуться, чтобы пролезть под проволокой, — и по крутому склону сползла к рельсам. Свидетель рассказывал, как она медленно съезжала вниз на спине, распластавшись на склоне. Машинист говорил на дознании, что она стояла между рельсами, отвернувшись от приближающегося поезда — наверное, чтобы потом ее лицо не преследовало его, предположил он. Мне присутствовать на дознании не разрешили, но я слышала, как отец с тетей обсуждали, что сказал машинист и как жарко было в помещении суда, хотя на улице стоял дикий холод.

От матери у меня осталось немного воспоминаний, зато они не тускнеют с годами. Я помню, как мы с ней — мне тогда было года четыре или пять — сидим за кухонным столом и плетем из толстой зеленой пряжи колыбель для кошки. Мама подняла руки вверх, а я наматывала на ее растопыренные пальцы шерсть, напевая песенку, которой научилась в детском саду. Получалось у меня плохо, во всяком случае, хуже, чем когда я играла с другими детьми; вместо ровной сеточки путаница из ниток. Мать сидела, аккуратно спрятав под стул голые ноги с костлявыми лодыжками.

На следующий день после ее смерти я ходила за отцом по пятам. Он встал из-за кухонного стола и направился в гостиную — я за ним. Он сел в кресло — я устроилась на подлокотнике. Он поднялся на второй этаж — я потащилась следом. Он заперся в ванной — видимо, был уже не в состоянии смотреть мне в лицо. Я села под дверью, прислонившись к ней спиной и прижав к груди колени, и стала ждать, когда он выйдет.

Сейчас весна. После суда прошел год. Я дома. Сын натянул в саду между двух яблонь длинный синий гамак из жестких синтетических веревок. Я провожу в этом гамаке много времени. Для апреля сегодня необычайно тепло. Я лежу, завернувшись в старое серое одеяло, которое Гай нашел в кладовке, слегка покачиваюсь и гляжу в прохладное весеннее небо.

Два дня назад меня выпустили из тюрьмы Хэллоуэй. Все время, что я провела за решеткой, Адам жил дома. Говорит, ему надоела сцена, но я не знаю, верить ему или нет. Мне кажется, он вернулся домой, чтобы быть с отцом. Я боялась, что с моим освобождением он снова исчезнет, но, когда мы приехали домой, сын вывел меня в сад, показал на гамак и сказал:

— Сейчас тепло, ну, мы и подумали, что после… мы подумали, что тебе захочется побольше быть на воздухе.

Никакого шумного празднования мы не устраивали. Из Лидса приехала Керри с полным багажником отличных продуктов. В тот вечер она приготовила для меня четыре салата и блюдо экзотических фруктов — все самое свежее и полезное. Мы сидели вокруг кухонного стол. Мои родные молча наблюдали, как я накалываю на вилку ломтики фруктов.

Керри смогла провести дома всего одну ночь и уже утром вернулась к себе на север. Летом они с Сэтнемом планируют пожениться. Ей предстоит много хлопот.

За мной присматривают Гай и Адам. Я вижу, как время от времени они переглядываются у меня над головой. Иногда, лежа в гамаке, я слышу, что в доме звонит телефон. Дверь во двор обычно открыта, и до меня доносится голос Гая: «Да. Нормально». Вообще-то он мог бы сказать: «Она жутко исхудала, но чувствует себя нормально».

Адам в мешковатых рабочих брюках и открытой майке помогает отцу приводить в порядок гараж. Он возмужал, лицо по-прежнему в щетине, но ему идет. Знаю: когда мне станет лучше, есть опасность, что он уедет, но пока до этого еще далеко. Я лежу в гамаке и разглядываю небо.

С тех пор как мы встретились, прошло немногим больше двух лет. Два дня назад я вышла из тюрьмы, отбыв три месяца из шести за лжесвидетельство. Я признала свою вину при первой возможности и потому получила относительно мягкий приговор. Суд был в январе. Меня выпустили условно. Я на свободе, но не свободна. Если я нарушу условия, меня в любой момент вернут в тюрьму.

Тебя признали виновным в убийстве по неосторожности и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы. С учетом времени, которое ты уже провел в заключении, и скидки за хорошее поведение ты можешь выйти через пять или шесть лет. Меня признали невиновной в убийстве по обоим пунктам обвинения и освободили в зале суда, но не успела я выйти в коридор, как арестовали за лжесвидетельство. У выхода из зала номер восемь меня уже поджидали трое полицейских. Инспектор Кливленд вышел вслед за мной и наблюдал за арестом.

То, что ты меня предал, частично сработало. Чаши весов покачнулись. Моя ложь под присягой словно приуменьшила твою вину. Неприглядные поступки, совершенные мной, делали тебя менее безнравственным. Тебя признали виновным в убийстве по неосторожности по причине потери самоконтроля.

Я лежу в гамаке, смотрю в небо и думаю о тебе, моем любовнике Марке Костли, бывшем офицере полиции, который работал в службе безопасности парламентского комплекса на административной должности, любил заниматься сексом в необычных местах и сочинять о себе небылицы, потому что это позволяло ему не чувствовать себя заурядным клерком. Тебя не взяли в шпионы, любовь моя. Реши они иначе, ничего этого не произошло бы.

Мой любовник Марк: кем он был? Человеком, которому обычная жизнь казалась слишком пресной. Человеком, который искал острых ощущений и находил их главным образом в сексе да в выдуманных историях. Подобно тому как Джордж Крэддок увлекался все более жесткой порнографией, пока не утратил способность отличать свои фантазии от действительности, так и твоя потребность в щекочущих нервы историях, начавшись с сексуальных авантюр, закончилась убийством. Проблема с фантазиями в том, что на них подсаживаешься.

Подходит Гай и встает на нижней ступеньке крыльца. Он видит, что я смотрю на него, и улыбается. У него в руке чашка с чаем. Он подносит ее ко рту, отпивает, затем приподнимает жестом, означающим: хочешь? Я качаю головой и закрываю глаза, чтобы он ушел. Когда я их вновь открываю, он все еще здесь, но рядом с ним стоит Адам. Он держит в руках шлифовальный станок. Станок старый, ему больше двадцати лет. Гай с Адамом перебрасываются по этому поводу парой шуток и возвращаются в дом.

Примерно час спустя Адам выходит на крыльцо, садится и, не глядя на меня, сворачивает самокрутку. Я вижу, что Гай стоит у окна на втором этаже и смотрит в сад. Он говорит по мобильному телефону. Заметив мой взгляд, он инстинктивно разворачивается и отходит от окна. Интересно, с кем он говорит. С Розой?

Чуть позже приезжает Сюзанна. Она выходит в сад, неся пакет с булочками и картонный поднос с углублениями, в которых стоят четыре одноразовых стаканчика кофе. На минуту ее высокая стройная фигура застывает в дверном проеме. Она смотрит на меня, лежащую в гамаке, словно оценивая мое состояние. Потом улыбается и идет ко мне, осторожно переступая по траве светлыми босоножками. Садится на камень в паре футов, опускает поднос на траву, вынимает два стакана и один протягивает мне.

— Привет, — говорит она, привстает и наклоняется меня поцеловать, отводя в сторону руку, в которой держит стакан. — Я подумала, тебе захочется приличного кофе.

Сюзанна кладет мне на живот пакет с булками. Там он и лежит.

Я неуклюже, чтобы не облиться, подтягиваюсь в гамаке. Сюзанна со своим стаканом возвращается на камень и подставляет лицо солнцу. Некоторое время мы молча попиваем кофе. Потом обмениваемся короткими репликами: как дела, чем я собираюсь заняться в ближайшие недели, мне нельзя переутомляться. Сюзанна смотрит на дом и говорит:

— Я думала, Гай с Адамом тоже захотят выпить кофе.

Я не отвечаю.

Сюзанна — подруга, о которой можно только мечтать. Я вижу ее замешательство. Она мнется, подбирает слова поделикатнее. Я терпеливо жду, и она наконец тихо начинает:

— Каждый день, ты знаешь, каждый день в конце заседания… Это было ужасно. Смотреть на тебя с балкона и знать, что сейчас тебя уведут, что у тебя нет выбора, что ты поедешь в тюрьму. Каждый день я спускалась по лестнице и выходила на улицу, и каждый день, даже когда шел дождь, глубоко вдыхала, не в силах поверить, что я просто взяла и вышла, а ты этого сделать не можешь. Это было ужасно. Иногда я слышала разговор этих двух стариков… Особенно кипятился дед. Твердил, что ты хуже всех. Кретин. Как я его с лестницы не столкнула… — Она смотрит на меня с бесконечной нежностью. — Первым делом, до того как сесть в электричку, я звонила Гаю. Я звонила ему каждый день. Он взял с меня слово. Я выходила, забирала из кафе напротив свой телефон и потом тут же, на улице, иногда под дождем, включала мобильник и звонила. Я не проверяла сообщения, пропущенные вызовы — я набирала номер Гая, потому что знала, что он ждет моего звонка. Каждый день я давала ему подробный отчет. Как ты выглядела? Спокойно ли держалась? Кто в этот день выступал в суде и что они говорили? Хорошо ли справляется наш адвокат? Как, на мой взгляд, обстоят наши дела? Я шла к станции — мимо бара, где полицейские собирались за вечерней пинтой, через дорогу, косясь на автобусы и такси, потому что там всегда сплошной поток, — и все это время говорила с Гаем. Даже если я понимала, что опаздываю на электричку, я не могла войти в метро и потерять сигнал, пока не расскажу Гаю все.

Я не отвечаю. Она смотрит на стаканы, предназначенные Гаю и Адаму, — беспокоится, что кофе остынет. Для апреля необычайно тепло, но воздух еще прохладный.

Когда же это произошло? В какой момент ты решил меня предать?

Наверное, это случилось в камере в Олд-Бейли во время одной из консультаций с адвокатом. Эта хладнокровная молодая женщина, конечно, произвела на тебя впечатление. Ты был побежден ее очевидной компетентностью. Ты начал смотреть на нее как на своего ангела-мстителя. Или, скорее, как на добрую фею.

Возможно, это случилось, когда мисс Боннард, прочитав по дороге в суд отчет доктора Сандерсона, попросила об отсрочке. Наверное, тогда ты уже осознал серьезность своего положения. Или это случилось, когда ты у себя в камере читал заключение, которое не оставляло от диагноза пограничного расстройства с элементами нарциссического расстройства личности камня на камне.

Я думаю, что, добившись отсрочки, мисс Боннард пришла к тебе. Я представляю, как ты следил за ее лицом, пока она осторожно объясняла тебе, что это заключение, по-видимому, ставит крест на защите на основе ограниченной вменяемости, потому что дискуссия по поводу диагноза скорее всего будет — я уверена, что она использовала именно это слово — проблематичной. Для нас. Адвокаты очень любят говорить: «Это будет для нас проблематично».

Может быть, эта мысль бродила у тебя в голове и раньше, а может, явилась, когда ты слушал показания доктора Сандерсона. Блистательной мисс Боннард не удалось поколебать его уверенность ни на йоту. Странная вещь: доктор Сандерсон производил крайне отталкивающее впечатление — бессердечный циник, ни капли человечности. Но к концу перекрестного допроса никто в зале суда не сомневался, что его выводы относительно твоего психического здоровья абсолютно справедливы. Что ты чувствовал, понимая, как тают под его напором твои шансы на оправдательный приговор?

Или это случилось еще позже? После того как на трибуне начала запинаться доктор Сэдик, обстрелянная цитатами авторитетных ученых? Что ты чувствовал в тот момент? Насколько горячим должен стать металлический пол клетки, прежде чем шимпанзе положит на него детеныша и встанет сверху?

Так или иначе, но ты принял решение, заставившее твоего адвоката изменить линию защиты и настаивать на потере самоконтроля. Адвокаты никогда не идут на подобный шаг просто так. Если защита вдруг меняет стратегию посреди процесса, это праздник для обвинения. Твой защитник мог дать согласие на этот смертельный номер, только если в ходе судебного разбирательства всплыла новая информация.

Ей нужна была причина, и ты ей эту причину дал. Сидя напротив мисс Боннард за столом в камере в Олд-Бейли, ты послал ей свой лучший взгляд — открытый, прямой и честный, тот, от которого у меня внутри все переворачивалось, и сказал: «Есть кое-что, что я от вас утаил».

Заканчивается апрель, а с ним и солнечные дни. Наступает дождливый май. Однажды за завтраком Адам с Гаем обсуждали, стоит ли оставить гамак в саду или лучше убрать его под крышу. Если бы это были настоящие веревки, сказал Гай, тогда конечно, но раз это синтетика, то ничего страшного.

Я брожу по дому как привидение. Я не хочу приходить в норму, не хочу снова отвечать за себя, потому что боюсь, что тогда Адам уедет. Много времени я провожу у себя в кабинете, притворяясь, будто проверяю почту и восстанавливаю связи. Вполне правдоподобное объяснение. Иногда выхожу на лестничную площадку и слушаю, как Гай и Адам ходят по дому и переговариваются. Иногда Гай работает, а Адам, сидя в своей старой спальне, перебирает гитарные струны. Иногда один из них уходит, но оба одновременно — никогда.

Однажды — Адама не было дома — я уселась на верхней ступеньке, слушая, как Гай топчется внизу, словно раненый медведь. Его одиночество вдруг показалось мне нестерпимым. Мне невыносима мысль, что он страдает и, пока я не пришла в себя, вынужден скрывать свою боль. Поэтому я иду вниз, но, пока спускаюсь, он успевает переместиться на кухню. А у меня внезапно пропадает желание к нему приближаться, и я просто сижу в гостиной. Через некоторое время заходит Гай с чашкой чая, ставит ее передо мной и выплывает из комнаты. Тому, кто знает Гая не так хорошо, как я, его поведение может показаться странным. Но мне-то известно, что Гай довел искусство заниматься мелкими домашними делами медленно и методично до совершенства. Мне хочется окликнуть его, сесть с ним рядом и сказать: я бы все отдала, чтобы тебе стало легче. Но так говорить не годится, поэтому я молчу.

Гай думает, что я его разлюбила. Когда он сам закрутил роман на стороне, то пытался — правда, безуспешно — подвести под свою измену логическую базу. Он верил, что любит Розу, но и меня не разлюбил — потому что он мужчина. Женщинам подобной широты взглядов не дано. Следовательно, пришел он к выведу, если я крутила шашни с Марком Костли, значит, его, своего мужа, больше не любила. Он ошибается. В этом отношении во мне мужского больше, чем он может себе представить. Биологический детерминизм Гая основан отчасти на науке, отчасти — на рыцарстве, но он не прав по обоим пунктам. Он ведет себя со мной великодушно, чем причиняет себе лишнюю боль.

Я не разлюбила его и ни на минуту не переставала его любить. Я не разлюбила нашу общую жизнь здесь, в этом доме, тот мирок, который мы для себя построили. Мы создали его, потому что он нас устраивал. Если что я и разлюбила, то свой образ жизни. Тяжкий труд и бесконечные жертвы — все же я тянула двоих детей, одновременно занимаясь наукой.

Сидя на диване с чашкой чая, принесенной мне Гаем, я вдруг вспомнила, как укладывала детей спать, а на письменном столе у меня уже стоял полный кофейник; я вытаскивала их из ванны и пела им песенки, а сама в это время размышляла о технических аспектах секвенирования белка. Поцеловав детей на ночь, я прямиком бежала к своему столу. Маленькая Керри любила на часок заснуть после завтрака. Тогда я сажала Адама перед телевизором и лихорадочно читала научные статьи или писала свои. Иногда я на миг замирала, ловя себя на мысли «Я могу», не испытывая при этом ни тени самодовольства. Вот, смотрите, словно говорила я окружающим, я справляюсь. Мы тогда по выходным часто ездили к матери Гая — она умерла, когда Адаму исполнилось шесть, а Керри восемь лет. Свекровь устраивала семейные воскресные обеды, на которые, кроме нас, приглашала двух сестер Гая. Каждый раз, когда он вставал из-за стола, чтобы сменить памперс дочке или сыну, все три дамы впадали в благоговейный восторг: ах, какой молодец! Меня почему-то никто не хвалил, хотя я занималась детьми во много раз больше. Но я и не просила похвалы, принимая сложившийся порядок вещей как должное.

Я не потому стала для тебя легкой добычей, что разлюбила Гая. Я просто устала. Я разлюбила эти свои многочисленные обязанности. Я разлюбила себя.

Мне кажется, существует два типа супружеской измены: серийная и однократная. Я отношу свой случай ко второй категории. Не познакомься я с тобой, никакого любовника у меня не появилось бы. Шансы на то, что мы встретимся, я оцениваю как один на миллион. С той же степенью вероятности я могла ступить на проезжую часть ровно в ту секунду, когда из-за угла вылетел белый микроавтобус, водитель которого говорит по телефону. С такими как я, — я имею в виду, с теми, для кого нарушение супружеской верности — не правило, а исключение, — это если и случается, то в критический для брака период. После адюльтера тебя охватывает такое глубокое чувство вины и стыда, что ты не способен чувствовать к обманутому супругу ничего, кроме малодушной благодарности — за то, что он тебя не бросил.

Ты, как теперь мне известно, относишься к первому типу. Ты серийный прелюбодей. Серийные прелюбодеи изменяют супругам независимо от обстоятельств, хотя всегда находят для себя оправдания. Причина их измен не связана ни с характером супруга, ни с особенностями семейной жизни. Они должны изменять, иначе жизнь теряет для них смысл. На первый взгляд, поведение заядлого изменника заслуживает наиболее строгого осуждения, но, как ни странно, вероятность того, что из-за влечения к острым ощущениям на стороне его вполне благополучный брак распадется, ничтожно мала — хотя бы потому, что он, как правило, достигает вершин в искусстве обмана.

А вот в моральном смысле никакой разницы нет. Теперь я это понимаю.

Я ничего не знаю о твоем браке. Я понятия не имею, как ты вел себя в семье. Но я догадываюсь, что ты жил двойной жизнью. Дома, в Туикенеме, или где там еще, ты был совершенно заурядным человеком: смотрел с женой телевизор, помогал по хозяйству. Иногда вы, в точности как мы с Гаем, спорили, чья очередь ехать за автомобильной наклейкой об уплате дорожного налога. Но одновременно ты крутил романы, беспрерывно меняя любовниц. Если бы не эти романы, ты не смог бы сохранить свой брак. С другой стороны, они были возможны только на фоне твоей размеренной семейной жизни. Одно не могло существовать без другого. Ты превратил свою жизнь в изнурительную партию в пинг-понг и, словно шарик, летал туда и обратно, не в состоянии остановиться. Ты подсел на адреналин. И я вслед за тобой, убегая от скуки повседневной жизни, согласилась сыграть роль в сочиненной тобой пьесе. Я ведь не знала, что к последнему акту пьеса обернется трагедией. Когда это случилось, нам обоим хотелось одного — вернуть ту самую рутину обычного скучного существования, но, увы, оно уже было разрушено. Оказывается, безопасность и защищенность это ценности; их можно обменять на острые ощущения, но обратный обмен невозможен.

Интересно, что произойдет, когда ты выйдешь из тюрьмы. Сможешь ли ты заново построить свою жизнь? Сомневаюсь. Непохоже, чтобы твоя жена была из тех, кто прощает, и ее трудно за это винить. Что, если ты попытаешься связаться со мной? Если мы встретимся? И вздрогнем от неожиданности, обнаружив, как постарели? Не знаю. Я знаю только, что мы с Гаем пока справляемся.

Мы любим друг друга. Это я знаю твердо.

Наша жизнь медленно возвращается в нормальное русло. Гай читает лекции. Адам пока живет с нами, но подыскивает себе съемную квартиру в Крауч-Эвде. Там живет его приятель, клавишник. Крауч-Энд гораздо ближе Манчестера. С Крауч-Эндом я худо-бедно примирилась бы. Инспектор по надзору за досрочно освобожденными, ирландка лет шестидесяти пяти, советует мне почаще выходить из дому. Говорит, я правильно делаю, что не порю горячку, но пора уже задуматься о будущем. Начинать работать. Я уже прикидывала, чем хочу заняться? Нет, не прикидывала. Может, меня возьмут официанткой в кафе или кассиршей в магазин?

Примерно через месяц после освобождения я, на целый день оставшись одна, решила съездить в город. Если бы я как следует поразмыслила, то отказалась бы от этой идеи, но я знала, что рано или поздно ноги все равно занесут меня в район Вестминстера, и мне не хотелось оказаться там без подготовки, застигнутой врасплох. Бофортовский институт, здание парламента, Сады набережной Виктории — я позволю себе разок посетить эти места и проверю, преследуют меня тени из прошлого или нет. Потом мне не надо будет бояться, что я наткнусь на нас с тобой и вздрогну, увидев, как мы гуляем под ручку по набережной или сидим в кафе, соприкасаясь коленями. Сделай это один раз, говорила я себе, и освободись.

Я не пошла туда сразу. Обманывая себя, заглянула в универмаг «Джон Льюис» и даже что-то там купила, затем побрела вниз по Бонд-стрит, мимо открытых нараспашку дверей пустующих дизайнерских бутиков с сияющими хромом вешалками, на которых висят единичные черные одеяния, а рядом неподвижно застыли вымуштрованные продавцы. Потом, двигаясь на автопилоте на юг — клянусь, я сама не заметила как, — неподалеку от Королевской Академии я пересекла Пикадилли, бросила взгляд на афишу и поняла, что выставка меня не интересует. Я даже засомневалась, стоит ли продолжать прогулку; может, дойти до станции метро и вернуться домой? Однако вместо этого свернула на Черч-плейс — только потому, что это пешеходная улица, а мне не хотелось идти вдоль транспортной магистрали.

А потом оказалась там. Я привела себя туда обманом.

Я стояла посередине Дьюк-оф-Йорк-стрит и смотрела влево. Всю неделю ясная погода то и дело сменялась ненастьем, небо было странного желто-серого цвета, а солнце едва пробивалось сквозь плотные дождевые тучи. Старый почерневший дом на углу был обнесен строительными лесами. В соседнем здании, также предназначенном на снос, стены зияли выбитыми окнами — похоже, передо мной очередная потенциальная жертва современной архитектуры. Офисное здание напротив дверного проема исчезло вместе со своими глухими окнами, на которые я когда-то смотрела, гадая, не следит ли кто-нибудь за нами. От него остался только забор, над которым царило серо-желтое небо. На заборе висел большой предупреждающий знак — крупные красные буквы на белом фоне: «ВНИМАНИЕ! ВЕДУТСЯ РАБОТЫ ПО СНОСУ!» За забором ревели экскаваторы, грохотали отбойные молотки, визжали электропилы, перекликались рабочие в касках.

Я стояла, уставившись на забор, когда послышался сильный нарастающий звук, похожий на шум приближающегося к станции поезда. Над забором взметнулась ощеренная пасть ковша громадного желтого экскаватора. Ковш на миг завис и тут же опрокинул вниз свое содержимое. Раздался грохот. Я стояла за забором, но непроизвольно отскочила назад.

Любовь моя, они его уничтожали. Яблоневый дворик почти исчез. Причина моей гибели погибала в свой черед; ее разбирали кирпич за кирпичом.

Я еще немного постояла, слушая звуки разрушения. Потом прошла переулком, надеясь отыскать тот дверной проем, в котором ты оставил внутри меня свою ДНК. Я не смогла его найти. Все они казались недостаточно глубокими — но, в конце концов, в тот вечер было темно. Вспышка страсти, слияние и взаимное поглощение — сейчас невозможно поверить, что я была на это способна. При дневном свете все выглядело иначе. За забором, под серо-желтым небом, громко, ничего не стесняясь, трудились экскаваторы, молоты и дробилки.

А сейчас, любовь моя, я открою тебе свою постыдную тайну. Иногда я встаю среди ночи. Выскальзываю из постели. Гай поворачивается во сне, но, даже если просыпается, ему хватает благоразумия не следовать за мной. Я прихожу сюда, наверх, к себе в кабинет. Включаю масляный радиатор и компьютер — после суда мне его вернули. На мониторе мигают огоньки, начинает щелкать радиатор, и я с сухими глазами и ясной головой открываю папку «Админ». Внутри этой папки есть другие, внутри них — третьи и так далее. Наконец я добираюсь до папки «Письм_Бухг» и, чтобы еще раз убедиться, проверяю каждый файл, открывая их один за другим. Я уже делала это десятки раз, но продолжаю рыться в папках снова и снова. Я ищу то, чего в них нет.

Я ищу документ под названием «НАЛОГ_запрос_3», который создала больше двух лет назад, в ночь после нашего первого свидания в Подземной часовне в здании парламента. В нем я описала все, что мы делали под изображениями святых — утепляемых, сжигаемых и подвергаемых прочим разнообразным пыткам. Этого файла больше не существует. Его удалили, но это сделала не я.

Единственный, кто мог это сделать, — мой муж. Видимо, он поднялся сюда сразу после моего ареста, возможно даже, пока в доме была полиция. Из этого вытекает, что он заранее знал о существовании файла. Удаляя его, чтобы защитить меня, он рисковал. Если бы его поймали, он автоматически стал бы моим сообщником.

Я ищу файл, хотя знаю, что его там нет. Но я ищу и кое-что другое. Информацию, которой там нет и не может быть. Меня интересует факт, который стал бы мне известен, будь у компьютера глаз, наблюдающий за сидящим за клавиатурой человеком и записывающий не только его действия, но и мысли. Я сижу, глядя на монитор, и пытаюсь угадать, прочитал мой муж файл, прежде чем его стереть, или нет.

Я ничего больше не пишу. Я стала умнее. Пока хватает сил, просматриваю файлы, потом закрываю папку за папкой, как дежурный одну за другой гасит лампы в общежитии.

Потом откидываюсь в кресле, запахиваю халат и отдаюсь убаюкивающему теплу радиатора. В голове у меня пусто. За окном встает рассвет. Я полулежу в кресле, и в памяти оживает полустертое, но до сих пор болезненное воспоминание.

Это мы. Насытившись друг другом, мы лежим в постели. Мы в квартире в Воксхолле, которую я считала секретной, — как выяснилось, она принадлежала покойному дяде твоей жены и пустовала в ожидании ремонта. Мы лежим полураздетые, обнявшись, сдвинув в ноги одеяло без пододеяльника — и без него жарко. Через тюлевые занавески проникает свет — тусклый, но все равно предательский: он показывает каждую морщинку, каждое пятнышко — красноречивые свидетельства моего возраста, но, по крайней мере, он точно так же безжалостен к тебе. Стоит конец сентября, но на улице на удивление тепло. Комната маленькая и голая. Мы лежим лицом друг к другу, полураздетые, тесно обнявшись. Одной рукой ты обхватил меня за талию, другой за плечи и, запустив пальцы в волосы, держишь мой затылок, так что мое лицо вжимается тебе в грудь. Мне кажется, что ты дремлешь, ты уже несколько раз засыпал и просыпался. Я не сплю и жадно впитываю смесь твоих запахов — кожи, волос, чуть-чуть пота, аромат нашей страсти. Мне нужно в туалет. Интересно, если я буду очень-очень медленно и осторожно двигаться, смогу ли я высвободиться, не потревожив тебя? Мне мешает твоя рука в моих волосах. Несколько мгновений я лежу, наслаждаясь ощущением твоей руки на талии — ее тяжестью, ее хозяйской хваткой. И хотя мой нос так вдавливается в тебя, что волоски на груди щекочут мне ноздри, я улыбаюсь.

Я знаю, что ты уже не спишь. Уткнувшись тебе в грудь, я тихо говорю:

— Знаешь, чего я на самом деле хочу?

— М-м-м? — бормочешь ты.

— Я хочу, чтобы ты его убил, — говорю я. — Я хочу, чтобы ты превратил его лицо в кашу.

Ты не отвечаешь, только еще крепче обнимаешь меня. Я прижимаюсь к тебе. Твое дыхание опять становится сонным.

Через некоторое время я пробую пошевелиться, хотя ты дышишь глубоко и равномерно; я не хочу тебя будить. Я приподнимаю голову, чтобы видеть твое лицо.

Ты даже не открываешь глаза. Слегка хмуришься. Твоя рука — та, что на талии — крепче прижимает меня к себе.

— Я так не думаю… — сонно бормочешь ты.

Мы еще теснее прижимаемся друг к другу, и я улыбаюсь. Я улыбаюсь своему дурачеству и твоему тоже. Мы оба знаем, что я могла бы встать, если бы хотела, что все это — твоя требовательность, моя покорность — всего лишь игра, приятная нам обоим. Еще несколько минут мы будем делать вид, будто я — твоя, а ты — мой. Пока что у нас нет другого выбора, а значит, нет и ответственности. Если мы не более чем жертвы своих страстей и всепоглощающих желаний, то никакого греха в том, что мы делаем, нет; не так ли? Никто от этого не пострадает. Мы свободны от стыда, от чувства вины. Мы невиновны.