13 августа 2018, 6:30

Сэм — единственный из наших детей, родившийся до того, как мне поставили диагноз болезнь Паркинсона. Я точно знаю, что он об этом не помнит; думаю, он этого даже не знал. Я делал все, что обычно делают отцы: ловил с ним лягушек в пруду, ходил на музыкальные занятия для родителей с детьми по системе Орфа с супер-серьезными нянями, пытался его увлечь командными видами спорта, хоть мне это и не удалось (слишком много было контраргументов). Я учил Сэма завязывать шнурки «по-кроличьи»: поднимаем одно ушко, обматываем другим концом, пропускаем его под петлей, и — оп! — второе ушко. Я бегал за его велосипедом, осторожно подталкивая сзади, пока он не набрался смелости и не стал крутить педали сам. Теперь иногда Сэм катает меня — на инвалидном кресле. Но мне педали крутить не надо. Когда я осторожно поднимаюсь, сын проверяет шнурки у меня на ботинках и, если надо, ловко перевязывает их — не зря я его учил.

Единственная проблема с моим первенцем была во времени. Куда больше, чем начинающаяся болезнь Паркинсона, на его жизни сказался другой временной интервал — Сэм родился за три года до того, как я перестал пить; трезвости я придерживаюсь до сих пор. Слишком много наших с ним коротких минут было потрачено на общение с Miller. Он говорит, что в числе его самых первых воспоминаний то, как я отправлял его к холодильнику за пивом. Я не помню, чтобы мое пьянство как-то угрожало Сэму или Трейси, но алкогольная зависимость постепенно росла.

Я настаивал на том, чтобы завести детей как можно раньше после свадьбы, стремясь воплотить архетипический образ мужа и отца. Любой промежуток между этими двумя событиями казался мне слишком длинным; быть мужем, но не отцом, не имело для меня смысла. Трейси наверняка испытывала колебания и сомнения, но я игнорировал эти ее чувства, не сознавая, что материнство подорвет ее начинающуюся карьеру.

Те наши первые ошибки имели серьезные последствия: внезапно мы оказались на скользком льду. Мне нравилось отцовство, и я любил своего сына, но в каком-то смысле только притворялся настоящим отцом. Удивительно, что Сэм, которому в детстве пришлось нелегко, вырос таким жизнерадостным. Для своего возраста он казался чересчур колючим и угрюмым. Я мало чем мог помочь. К тому же я пил, а когда заболел Паркинсоном, то к моим внутренним метаниям добавилась еще и физическая дрожь. Надо было что-то менять.

Мне показалось вполне логичным предложить Трейси завести еще одного ребенка. В ответ она с изумлением помотала головой: «Ты что, шутишь?» Ее сопротивление объяснялось отнюдь не боязнью передать болезнь по наследству, потому что тогда об этом еще не знали, или опасениями относительно того, как я справлюсь с ролью отца-инвалида. Зато ее пугал мой алкоголизм и психическое состояние, которое едва-едва позволяло мне выживать. По работе я часто путешествовал, но одиночество в дороге нельзя было даже сравнить с ощущением изоляции в собственном доме. Я чувствовал себя оторванным от семьи и не понимал, что являюсь сам тому причиной. Я ходил мрачный, сомневался в будущем нашего брака, моей карьеры и — с учетом недавнего диагноза — в том, что она вообще продолжится.

Наконец, после одной особенно отвратительной ночной попойки, я проснулся на диване, с рукой на полу, возле пролитой банки пива и увидел над собой лицо Трейси. Она посмотрела мне в глаза и спросила: «Так вот чего ты хочешь?» В ее голосе не было злости, и именно это заставило меня раз и навсегда изменить свою жизнь. В нем была скука. Она тогда дико меня напугала. Трейси до смерти надоело все это пьяное шоу.

Я начал регулярно посещать встречи анонимных алкоголиков и ходить на сеансы к Джойс, талантливому юнгианскому психотерапевту, которая помогла мне справиться с той ситуацией и продолжала помогать еще много лет. По-степенно я научился принимать и понимать мою новую болезнь. Я мог бросить пить, но с Паркинсоном мне предстояло жить до самого конца. Знания, методики и инструменты, которые давала программа анонимных алкоголиков, указали мне путь и в борьбе с болезнью. Я много работал, чтобы стать не просто собой прежним, а лучшей версией себя.

Спустя шесть лет после нашей свадьбы, четыре года после того, как у меня нашли болезнь Паркинсона, и три года моей трезвости я понял, что заново обрел глубокую связь с моей невероятно терпеливой и любящей женой. И в том же 1994 году Трейси забеременела — близнецами, чтобы сразу наверстать упущенное время (а может, Бог так над нами подшутил). Люди почему-то считали позволительным спрашивать нас, стоит ли заводить детей, когда у меня прогрессирующее неврологическое заболевание, и не боимся ли мы передать его по наследству. Конечно, можно было ответить, что это не их дело, но мы отвечали так: нас это не беспокоит, и вы тоже не беспокойтесь.

В утробе близнецы вели себя не лучшим образом. Трейси искусственно вызвали роды за месяц до срока из-за осложнений. Близнецовая трансфузия означает, что один из детей лучше снабжается кровью через плаценту и набирает вес, а второй постепенно слабеет. Так что мы выбрали дату (тем самым наплевав на астрологию), и близнецы появились на свет. Конечно же, Младенец № 1 родился бледным и слабеньким, весом меньше двух килограммов, а за ним через восемь минут последовал Младенец № 2, упитанный и красный, как помидор — и, могу поклясться, она в тот момент улыбалась. До сегодняшнего дня (а им уже 25 лет) Младенец № 1, Аквинна, — красивая, забавная и умная, нисколько не жадная и не эгоистка, всегда знает, чего хочет и как этого добиться. Из них двоих она куда более независимая и решительная. Младенец № 2, Скайлер, — тоже красивая — они же близнецы, — сообразительная, щедрая и готовая делиться. Временами она куда больше заботится о других, чем о себе. Подозреваю, она испытывает комплекс вины за то, что была такой плохой соседкой по животу. Аквинна давно простила сестру за то, что та пыталась ее убить. Мы не вмешивались. Они сестры, сами разберутся.

Конечно, болезнь Паркинсона уже сказывалась на мне, когда Сэм, Аквинна и Скайлер были маленькими, но они воспринимали это нормально. Обстановка в семье наладилась, и мы, без всяких сомнений, приняли решение родить четвертого.

Мы с Трейси прекрасно помним тот наш разговор. Вечеринка в честь пятого дня рождения близняшек только что закончилась, гости разошлись. Мы с Трейси, вконец измотанные, присели передохнуть. Наслаждаясь бокалом вина, пока я потягивал свою диетическую колу, Трейси подмигнула мне и спросила:

— Знаешь, о чем я думаю?

— Знай я, о чем ты думаешь, моя жизнь была бы куда проще, — честно ответил я.

Она рассмеялась.

— Просто у меня такое чувство, что здесь кого-то нет.

Я обвел рукой комнату.

— Ну, праздник же закончился. Да и угощений не осталось.

Трейси объяснила — если так можно сказать:

— Просто в нашей квартире не так шумно, как хотелось бы.

Мы провели подсчеты, и к нам добавилась Эсме.

Для Эсме Паркинсон стал не только константой нашей семейной жизни — она наблюдала также за появлением и развитием Фонда Фокса, финансирующего медицинские исследования. Я для нее — и общественный активист, и свободный родитель, по сути, пребывающий на пенсии.

Словно по заказу у нас появился идеальный ребенок для того, чтобы последним покинуть отчий дом, когда остальные отправятся в колледж. Одним из преимуществ жизни рядом с Эсме является то, что она совершенно точно не впервые появилась на этой планете. То, сколько она читает и как пишет, свидетельствует о глубинном понимании человеческой природы, невероятном для человека ее возраста. Тем не менее она приходит к нам за советом. Я не говорю ей этого, но она внушает мне трепет. Она легко и свободно принимает все странное и необычное, ее ничто не пугает, и никакие люди, никакие места, никакие предчувствия не могут сбить ее с избранного пути. Мы думали, что Эсме вместе со старшими детьми будет ездить в летний лагерь. Однако наша младшая дочь, в свои восемь лет, приняла другое решение. Она отвергла тот лагерь, объяснив, что у нее аллергия на арахис, а ее независимое исследование показало, что в лагере не уделяется должного внимания пищевой непереносимости. Поискав в Интернете, она самостоятельно вступила в переписку с другими, более подходящими лагерями; и один из них, лагерь Уолта Уитмена в Нью-Гэмпшире, понравился ей сильнее всего. Могу поспорить, что и самого Уолта Уитмена, великого поэта и оптимиста, она тоже полюбила. В общем, нам ничего не оставалось, как согласиться. Такова уж Эсме.

У нас с Трейси есть теория относительно наших детей: они — машины времени. С беспощадной быстротой поток их жизни влечет нас вперед — рождение, школа, друзья, праздники, кризисы, реальные и надуманные, социальные сети, выпускной, колледж — и вот мы уже сидим в пустом доме, где в комнатах остались игрушечные мишки, плакаты рок-групп, груды игровых приставок, одежда, которую нельзя выбросить, но которую никто больше не будет носить, и девичьи туфли, за которые еще недавно шла борьба, а теперь им место в мусорном ведре. Ты хочешь повернуть время вспять, чтобы побыть с ними дольше. Хорошо, что моя жена оказалась достаточно мудрой и поняла — это время для нас. Нам надо замедлиться. Найти собственный ритм.

Странно, но тут я вижу связь с Паркинсоном: в каком-то смысле болезнь стала для меня подарком (хотя она больше забрала, чем дала). Скованность, сопровождающая каждый мой день, каждую секунду, каждое движение, каждую мысль, замедляет меня до скорости улитки. Все мои секунды и минуты строго отмерены, я внутренне проговариваю каждый свой шаг. Я даю себе время. И время не забирает меня.

Сэму уже за тридцать. Я сам не знаю, как и когда это случилось, но он превратился в полностью самостоятельного взрослого человека. Свою работу в его отношении я исполнил. Поскольку женщина, в которую я влюбился — его мать, — несет в себе великолепные гены, за мной остался лишь дарвиновский долг любого отца, и вот на свет появилась более рослая, более умная, более забавная и привлекательная версия меня.

Я не закончил старшую школу со своим классом 79-го года набора (выпуск 93-го), поэтому не знал, о чем говорить с взрослеющим сыном, когда он поступил в колледж. Я не мог поделиться с ним опытом или дать совет, как вести себя с другими студентами; все, что я знал, — это пара случайных баек, почерпнутых на вечеринках университетских братств, которые я посещал в самом начале актерской карь-еры в Лос-Анджелесе. (Правило № 1: внимательно следи за своим стаканом с пивом.) Все это казалось мне нереальным; сколько бы я ни посещал кампусы вместе с Сэмом и не читал бланки вступительных анкет, меня все равно потряс тот факт, что мой сын уехал. Меня это даже разозлило.

У нас с Сэмом особая связь. Не только обычная, как между отцом и сыном, и не та, которая возникает между родителем и повзрослевшим ребенком. Наша связь основана на общих интересах и идеях: походах по лесам Вермонта и Коннектикута, любви к рок-музыке от Фрэнка Заппы до Led Zeppelin и Jay-Z и увлечении политикой, в которой он придерживается еще более левых взглядов, чем я. А еще мы оба тяготеем ко всякому абсурду (напоминаю про политику и Фрэнка Заппу).

Сэм был моим верным спутником, приятелем, соседом. И вот он уехал. Я знал, что это просто колледж, но все равно — его не было. Мы готовили наших детей к отъезду, и тут вдруг они действительно начали уезжать. Они возвращались домой на пару дней, стирали у нас белье, но больше времени проводили со старыми друзьями. Если честно, это просто пытка. Мы и гордимся, и волнуемся, и боимся, что без нас они не справятся, а потом поражаемся, когда им это удается. Они начинают строить собственное будущее, а нам вдруг открывается простой факт, что мы смертны.

Как бы сильно я не любил жену и трех наших дочерей, после отъезда Сэма на Западное побережье я утонул в море эстрогена. В то лето я понял, что остро нуждаюсь в новом друге, и тут на доске объявлений у входа в супермаркет Chilmark на Мартас-Винъярд мне на глаза попалась фотография.

Слова «спасение» и «собака», оказавшись вместе, вызывают у меня две ассоциации. Одна слегка комичная — растиражированный образ сенбернара с фляжкой на шее, который ищет в Альпах туристов, попавших под лавину. В другой роли меняются — я вспоминаю постеры Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными с Сарой Маклахлан и Эриком Маккормаком и всех тех прекрасных людей, которые действительно спасают собак от боли и скитаний. Я восхищаюсь их душераздирающе трудной работой. С другой стороны, когда словом «спасение» называют просто достойный поступок, вроде того, чтобы взять собаку из приюта или у соседа, который уезжает, это кажется мне тщеславным. На мой взгляд, тут нет особого героизма. Напоминаю — мы тоже много что получаем: собаку, друга, слушателя и, в моем случае, еще один барьер, о который можно споткнуться.

Поскольку рос я при армии, у меня никогда не было собак. Не то чтобы военнослужащим запрещено их иметь, просто мы постоянно переезжали, да и, перефразируя старую аксиому, «если бы армия хотела, чтобы у тебя была собака, тебе бы ее выдали». Когда я повзрослел и стал самостоятельным, то продолжил тот же хаотичный образ жизни с постоянными разъездами, снимаясь в кино и на телевидении. Однако собаки у меня периодически появлялись. Особенно запомнились мне две: с одной я встретился недавно, поблизости от дома, а с другой наши пути пересеклись несколько десятилетий назад, на другом конце света, в Юго-Восточной Азии.

Первую половину 1988 года я провел в Таиланде, где снимался в «Военных потерях» — то было для меня тяжелое и очень одинокое время, хотя вокруг и царил обычный хаос киносъемки. Мы с Трейси собирались пожениться сразу после моего возвращения в США, и я тосковал по ней прямо-таки на клеточном уровне. Как-то в апреле на локации в деревеньке Фанг-Нга на острове Пхукет я заметил семью, выбравшуюся на пляж. Вокруг них вился беспородный черно-белый щенок, с грязной шеи которого свисал обрывок веревки. Семья постоянно его отгоняла. Я всегда принимаю сторону обиженных — в прямом и переносном смысле. Так что я подозвал щенка к себе. Он кинулся ко мне, словно знал меня большую часть своей жизни — что было почти правдой. Мой водитель Ванчай попытался меня убедить, что собака — это не домашний питомец, а источник белка, место которого в суповом котле. Наверное, он просто хотел надо мной пошутить, но та семья и правда нисколько не заботилась о щенке, по крайней мере в его текущем, неприготовленном, виде. Он крутился возле меня весь день, и я решил, что не могу просто так его бросить. Я предложил семейст-ву эквивалент десяти американских долларов в тайских батах, и они согласились.

Очень быстро выяснилось, что мой новый друг — сплошная головная боль. В свой следующий выходной я повез его к местному ветеринару. После лечения от глистов, чесотки и десятка разных прививок ветеринар предложил назвать его Санук — на тайском это означает «мир» или «шалом», то есть пожелание добра, духовного и эмоционального. Имя мне понравилось. Санук оставался со мной всю весну и лето, до того момента, когда затянувшиеся съемки закончились и мы собрались улетать из Таиланда домой.

К сожалению, я никак не мог подвергнуть Санука долгому карантину, который требовался для перевозки животного из Азии в США. В «Аман Резорте» на Пхукете, нашей базе на время съемок, жило еще два пса; оба принадлежали управляющему отеля и терпели Санука как надоедливого младшего брата. Щенок чувствовал себя прекрасно — да и с чего бы ему чувствовать себя по-другому? Бассейн, тень от пальм, объедки с кухни… Я обратился к управляющему, и он любезно согласился взять Санука себе. Вернувшись в США, я женился на Трейси, но время от времени продолжал вспоминать моего черно-белого друга. Она наверняка бы его полюбила.

Несколько лет спустя один приятель сказал мне, что недавно отдыхал в «Аман Резорте» в Таиланде.

— Видел твоего пса, — отчитался он.

— Моего пса? Маленького черно-белого щенка по кличке Санук? С ним все в порядке?

— О да, — ответил тот, — он совершенно счастлив. Только его больше не зовут Санук. Похоже, ему придумали новую кличку.

— И какую?

— Майкл Джей Фокс.

Гас родился в приюте где-то на юге. Потом весь помет перевезли в другой приют в Новой Англии, там милая женщина из Колорадо взяла одного щенка себе и привезла в семейную загородную резиденцию на Мартас-Винъярд. Вскоре у нее обнаружилась аллергия на собачью шерсть. Вот так, в результате цепи случайностей, я познакомился с Гасом и привел его к нам домой. Кто-то может счесть это «спасением», но только не я. Я не спасал Гаса. Можно сказать, что это он меня спас, но Гас слишком скромен, чтобы заявлять подобное. В общем, мы с Гасом нашли друг друга. К счастью для Гаса и к счастью для меня.

Супермаркет Chilmark на Мартас-Винъярд — отличное место, чтобы забежать за куском пиццы или стаканом кофе, которые можно тут же употребить, присев на крылечко. В сезон там можно наблюдать срез общества отдыхающих, которые являются, чтобы сделать покупки, перекусить и поболтать, а заодно повидать кого-нибудь из знаменитостей, проводящих на острове отпуск. Человек, который помешал вам взять трубочку с прилавка в кофейне, может оказаться Джейком Джилленхолом, или Джеймсом Тейлором, или Ларри Дэвидом — и это не помешает ему оттолкнуть вашу руку. В общем, тут собирается крутая публика. Я стараюсь держаться подальше — не столько от супермаркета, сколько от скопления людей.

Мой приятель Кларк Грегг вместе с женой Дженнифер Грей и их дочерью Стеллой проводили каникулы у нас. По дороге домой после гольфа Кларк предложил заехать в Chilmark за кофе со льдом. Я застонал. Мне совсем не хотелось столкнуться с Аланом Дершовицем, красующимся перед своей свитой, но стоял палящий полдень, а ледяной кофе так и манил. Закупившись в кофейне, мы вышли на крыльцо. На стене супермаркета, отделанной выгоревшей дранкой, висела доска объявлений: услуги няни, уроки игры на гитаре, стрижка газонов, концерты и разные мероприятия. И тут мой взгляд привлекла фотография: кто-то предлагал взять щенка. В объявлении говорилось, что ему три месяца, он черно-белый, помесь лабрадора с немецким догом, и зовут его Астро, как пса из мультика про Джетсонов. Я ничего не сказал и не записал номер, но Астро засел у меня в голове.

В тот вечер за ужином Трейси сказала:

— Я сегодня каталась на велосипеде и видела кое-что интересное. Понимаешь, я притормозила у Chilmark и там, на доске объявлений…

— Было фото щенка? Астро? — перебил ее я.

Она отложила вилку.

— Ну да. Астро, щенок. Откуда ты знаешь?

— Значит, ты тоже его заметила? — спросил я. — Мы должны встретиться с этим псом.

А потом добавил:

— Надеюсь только, что к своей кличке он еще не привык.

Жизнь с Гасом (урожденным Астро) оказалась полной открытий.

Конец лета 2008 года. До отъезда Сэма и появления у нас Гаса я не замечал, что постепенно утрачиваю часть своих физических способностей. Бег представляет для меня опасность; я прихрамываю и подпрыгиваю; на поле для гольфа я стал помехой. Но зато я по-прежнему могу подолгу ходить. Мы с Сэмом уже давно не занимались никакой физической активностью, кроме пешей ходьбы, езды на велосипеде и прыжков в бассейн. От прыжков — как ни странно — Гас отказывается наотрез. Хотя он и наполовину ретривер, отвращение к воде выдает в нем охотничью собаку: немного ленивую, но всегда готовую к игре — только не в бассейне.

Точно так же отрицательно он относится и к пляжу. Он волнуется, бегает туда-сюда и впадает в панику, когда Трейси, я или кто-то из наших детей скрывается в волнах. Дожидаясь, пока мы вынырнем, он роет лапами песок, издает глухие протяжные стоны и ищет, кого позвать на помощь (Ну же, хоть кто-нибудь!). Однако никакая тревога не заставит его погрузиться в воду самому. Наконец, мы выбираемся на берег, вытираемся и успокаиваем его (кажется, я уже говорил, что собаки-спасателя из Гаса не выйдет).

В городе наши с ним дни начинаются рано, в 6:30 утра, с прогулки по Центральному парку. Там еще лежат длинные тени, солнце встает на востоке, и мы идем по лошадиной тропе вокруг пруда. Дойдя до поворота к электростанции, мы оказываемся на половине привычного маршрута. Солнце уже дотягивается до нас, и мы ускоряем шаг. В те дни, когда я не могу пройтись с Гасом по парку, эта обязанность — хотя я не называл бы ее так — ложится на наемного гуляльщика. Эти гуляльщики в нашем районе работают, судя по всему, на одну и ту же компанию, и они прямо-таки вездесущи. В каждую нашу прогулку мы натыкаемся на других собак, с которыми Гас знаком, и тратим пять — десять минут на взаимное обнюхивание, махание хвостом, показную агрессию и разговоры с гуляльщиком об оценках в школе.

Любой хозяин собаки, да и вообще живой человек, знает, что щенячья энергия не сравнится ни с чем. Она и заряжает тебя, и изматывает одновременно. Однако даже Гас иногда устает, и мы с ним отдыхаем близ Вест-Сайда. Мы можем прилечь на лужайке или присесть на скамью, где Гас благосклонно принимает внимание поклонников. Все любят этого пса. Трейси говорит:

— Они останавливаются не из-за собаки, а потому, что хотят поздороваться с тобой.

— Нет, ты не понимаешь. Они меня даже не замечают. Все, что они видят, — это двадцатикилограммовый трехмесячный черно-белый щенок, весь состоящий из ушей, лап и языка, в которого они тут же влюбляются.

Как следует отдохнув, мы возвращаемся через весь парк до 81-й улицы, чтобы зайти на собачью площадку возле северного крыла Музея естественной истории. Там вечно царит бедлам. Куча собак, куча пород, куча владельцев вертолетов, которым почему-то не пришло в голову, что на собачьей площадке их Прелесть может повстречаться с другими псами. Гас, не нарочно, а просто по своей природе, только усиливает царящий вокруг хаос. Благодаря своей энергии и жизнерадост-ности он спешит пообщаться со всеми — и четвероногими, и двуногими. Тут важно разумно распорядиться припасенным лакомством, сушеной печенкой — мне еще предстоит его подкупить, чтобы увести с площадки. Обычно какой-нибудь шнауцер — или двое — немедленно подбегает, чтобы получить свою долю. Я отгоняю их, надеваю ошейник на мясистую шею Гаса, и мы отправляемся на восток — домой.

Мы с Гасом гуляем в определенное время и по определенному маршруту, как в городе, так и на Лонг-Айленде. Меньше чем за год он вырос с двадцати килограммов до пятидесяти. Мне уже не надо наклоняться, чтобы почесать его за ухом или между глаз, куда он не может дотянуться. Когда я перестаю чесать, он настойчиво тычет носом мне в ладонь. Теперь он такой огромный, что наши соседи — и в городе, и за городом — при виде нас шутят, что коротышка выгуливает лошадь. Хотел бы я получать кусок сушеной печенки каждый раз, когда слышу: «Почему вы не наденете на него седло?»

Владельцы собак поймут природу отношений, которые я описываю. Речь не о хозяине и собаке, а о межвидовом союзе. Я где-то читал — и проверил это на практике, — что если вы можете поддержать зрительный контакт с животным, особенно собакой, больше 30 секунд, то между вами определенно есть связь. Не хочу вас пугать, но мы с Гасом смотрим в глаза друг другу по нескольку минут. У меня такое чувство, что он ждет от меня инструкций. И реагирует даже на мелкие вербальные подсказки. «Гас, — говорю я, — поди принеси одеяло». Он приносит мне коричневое, и я говорю: «Нет-нет, красное». Гас идет и возвращается с одея-лом нужного цвета.

В фильме «Однажды в Голливуде» — одном из моих любимых, да еще и снятом потрясающим режиссером — Брэд Питт возвращается домой к своему бультерьеру и разговаривает с ним, пока открывает банку с собачьим кормом. Главное здесь не то, что он говорит своему напарнику-псу, а то, что он уважает его и ценит их общение. Внимание, спойлер: в конце питбуль приходит на помощь своему хозяину и меняет ход сюжета. Надо как-нибудь показать Гасу эту сцену.

Я ни в коем случае не говорю, что отношения с Гасом заменили или возместили мне отношения с сыном. Естественно, было бы безумием сравнивать одно с другим. Однако боль, которую я почувствовал, когда Сэм уехал от нас, смягчилась, а потом и прошла, благодаря роли, которую большущий полудог-полуретривер играет теперь в моей жизни. Он заставляет меня двигаться, не терять связь с реальностью и, что еще важней, быть честным с самим собой.

С точки зрения актерства, я вижу себя так: я могу сыграть любого человека и даже некоторых животных, если у них есть болезнь Паркинсона. Мой персонаж в «Спин-Сити», заместитель мэра Майкл Флаэрти, Паркинсоном не болеет, поэтому к концу второго сезона ему тяжело было походить на физически здорового мужчину. Обеспокоенный тем, что мои странные движения могут насторожить публику, которая не знает о моей болезни, и оттолкнуть ту, которая знает (будут ли они по-прежнему считать меня смешным, узнав, что у меня болезнь Паркинсона?), в 1998 году я решил публично сообщить о своем состоянии. Поклонники сериала приняли этот факт и поддер-жали меня. Но в 2000 году, после долгих размышлений, я принял решение уйти из шоу — вообще из шоу-бизнеса. В сорок лет проявления болезни стали такими очевидными, что я решил покончить с актерской карьерой.

Оглядываясь назад, я понимаю, что поспешил. Но ситуация развивалась довольно необычным образом. На съемках моего последнего сезона в «Спин-Сити» я весь трясся и шатался, а в следующие несколько лет вынужденного отдыха симптомы заметно ослабели. Я нашел специалиста по двигательным расстройствам, доктора Сьюзан Брессмен, которая изменила мою схему приема лекарств, а основной упор сделала на физиотерапию, диету и фитнесс. Этот период помог мне восстановиться, испытывать меньше стресса и научиться жить со своей болезнью.

Благодаря работе в Фонде Фокса я чувствовал, что приношу пользу; к тому же у меня продолжалась насыщенная семейная жизнь с женой и четырьмя детьми-школьниками. Я был счастлив как… устрица. Но кто захочет быть устрицей? Я чувствовал, что стал слишком собой. А мне хотелось побыть кем-то еще, пусть хоть несколько часов. Через два года свободы возвращение к актерству стало казаться мне все более и более привлекательным — пожалуй, даже необходимым.

И тут мой друг, один из создателей в «Спин-Сити» Билл Лоуренс, словно почувствовав это, решил связаться со мной. Он запускал новое шоу, «Клиника» — комедию на медицинскую тематику, действие которой происходит в довольно странной больнице, с забавными персонажами и Заком Браффом в главной роли. Билли спросил меня, не хочу ли я принять участие — сыграть проходную роль в нескольких эпизодах. Я заинтересовался и заволновался одновременно. Потом решил предупредить его:

— Ненавижу разыгрывать из себя звезду, но, ты сам знаешь, у меня есть кое-какой багаж. Под этим словом я имею в виду два чемодана, шляпную картонку и чехол для платьев.

— И наверняка еще рюкзак, — усмехнулся Билли. — Что тебе нужно? Перерывы подольше? Начало съемок попозже?

— И это, и многое другое, — подтвердил я.

Съемки стали для меня любопытным опытом. Билли хотел, чтобы я сыграл доктора Кевина Кейси, эксцентричного нейрохирурга с обсессивно-компульсивным расстройством. Персонаж демонстрировал все симптомы ОКР — постоянное мытье рук, щелканье выключателем, голосовые тики, — но мне не хотелось ограничиваться только ими. В моем понимании они не отражали его как человека. Мне надо было отыскать сущность Кевина. Не то, что персонаж показывает, а то, что он скрывает. И мне не пришлось далеко ходить, чтобы найти точки соприкосновения с доктором Кевином Кейси. Он пришел ко мне сам.

Джей-Ди подходит к доктору Кейси в предоперационной зоне, где тот моет руки.

Джей-Ди (напряженно):

— Кевин, я должен с тобой поговорить. Прямо сейчас.

Кейси прекращает старательно тереть руки. Он перекрывает кран, нажав на него локтем, и поворачивается к Джей-Ди.

Доктор Кейси:

— Иди к черту!

Джей-Ди (тут же теряя напускную храбрость):

— Да-да, позже, тоже хорошо.

Доктор Кейси:

— Последние несколько дней я только и делал, что встречался с новыми людьми и пытался привыкнуть к этому месту. У меня стресс и переутомление, я просто хочу уйти домой. Но вот в чем проблема. Хотя последнюю операцию я закончил два часа назад, я не могу перестать мыть свои чертовы руки!

Кейси кричит от злости и швыряет кусок мыла о противоположную стену.

Джей-Ди:

— Извините.

Доктор Кейси:

— Нет, это ты меня извини. Извини. Это момент слабости. Никто не должен этого видеть.

Он глубоко вздыхает.

— Понимаешь, я смываю мыло. Примерно тысячу раз. У каждого свой груз, Джей-Ди. И я не из тех, кто перекладывает свой груз на других. Ладно, что тебе надо?

Джей-Ди:

— Ничего.

Джей-Ди смотрит на доктора Кейси. Монтаж: доктор Кейси проделывает свои обычные ритуалы перед уходом с работы. Музыкальное сопровождение: «Не все потеряно», группа Coldplay.

Джей-Ди (внутренний голос):

— Думаю, нести свой груз — это довольно тяжело. Но не мучительно, если оглянуться вокруг и посмотреть, с чем приходится справляться другим людям.

Те два эпизода в «Клинике» стали для меня своего рода проверкой, и, по моему скромному мнению, я с ней справился. Я сыграл персонажа не с болезнью Паркинсона, а с ОКР.

Я понял, что могу меньше сосредотачиваться на соб-ственных проблемах и не стараться скрывать свои симптомы. Это стало для меня большим облегчением после «Спин-Сити», где приходилось задерживать живую аудиторию, которая ждала моего появления, пока я ходил кругами по гримерке и бил кулаком в ладонь другой руки в попытках унять тремор. В «Клинике» вместо того, чтобы бороться с болезнью Паркинсона, я захватил ее с собой на съемочную площадку.

Я снова стал концентрироваться на том, что любой актер, здоровый или нет, делает на съемках: раскрывать внутреннюю сущность другого человека. Сосредоточившись на слабых сторонах моего персонажа, а не на своих собственных, я почувствовал, что симптомы Паркинсона у меня трансформируются в переживания героя. Моя неспособность унять дрожь в руках перекликалась с его неспособностью перестать их мыть. Что касается его голосовых тиков и повторяющихся действий, у меня нашлись для них ассоциации из собственного опыта: мои скованные движения передавали напряженность, которую он испытывает в новых местах. Я играл человека, а не его болезнь. И уж тем более не свою.

Я стал думать о возможностях, открывающихся для меня в будущем. Внезапно я вновь оказался открыт для предложений. Вместо того чтобы дать болезни отнять у меня профессию, я поставил перед собой новую задачу: быть работающим актером с инвалидностью. Я решил привлечь Паркинсона на свою сторону, позволить ему тоже играть, сделать частью семейного бизнеса. Ко мне и раньше, еще до Билла Лоуренса, обращались с вопросами, готов ли и хочу ли я работать. Опасаясь заведомого провала, я отвечал отказом. Но те две недели в «Клинике» многому научили меня. Я понял, что свой груз есть у всех. Каждый персонаж с чем-то борется, и неважно, кто он и чем занят. Как актер, я внезапно захотел получить новую возможность взять на себя этот груз.

И да, я оказался прав. Я действительно могу сыграть любого человека, с болезнью Паркинсона. Ведь, как оказалось, у каждого свой Паркинсон.

Я бизнесмен, миллиардер Дэниел Пост, и у меня свидание с адвокатом Дениз Бауэр (Джули Боуэн). Мы флиртуем, смеемся, обсуждаем будущие возможности. Это сексуальная сцена, и дальше будет еще горячей. Мы на ночной съемке «Юристов Бостона», сериала про адвокатов, проникнутого язвительным юмором Дэвида Э. Келли. Благодаря блестящей актерской игре Джули Боуэн я чувствую себя в безопасности — и одновременно настороже.

У Дэниела Поста рак в четвертой стадии. Тадам-м-м: рояль в кустах. Миллиарды ничем ему не помогут. Сценаристы великолепно выписали обреченного персонажа, у которого есть деньги, но нет будущего. Также они придумали сцены, дышащие романтикой и интимностью. Я говорю об этом только потому, что нахожусь не в том положении, чтобы играть подобное. Не хотелось бы, обнимая партнершу, ощущать, что у меня трясутся руки, словно я смешиваю в шейкере мартини.

С профессиональной точки зрения, «Юристы Бостона» стали для меня идеальным продолжением «Клиники». После завершения съемок у меня осталось одно главное воспоминание: запах горящих софитов — гигантских конструкций, которые освещали тротуар. Это запах шоу-бизнеса. Я снова работаю, и мне это нравится.

Между прочим, сериал принес мне номинацию на «Эмми», что стало приятным сюрпризом и большой честью.

В следующее десятилетие моя жизнь развивалась неожиданным и очень плодотворным образом. Продолжая сниматься, я принимал активное участие в работе Фонда Фокса. Меня поражало, чего мы смогли добиться за короткий период времени. Наша команда обеспечила Фонду авторитетный голос в благотворительной деятельности и теперь удовле-творяла нужды множества людей — и пациентов, и их род-ственников, и ученых, исследования которых мы финансировали. В тот период я также написал несколько книг и сделал большой шаг вперед в своей актерской карьере.

Каждое предложение сниматься означало знакомство с новым интересным персонажем. Теперь я играл настоящиехарактеры. Каким-то образом, благодаря «Спин-Сити» и «Юристам Бостона», я превратился в характерного актера. Это идеальное амплуа для исполнителя ролей второго плана. К числу моих любимчиков в этой нише я могу причислить Эдварда Дж. Робинсона, Тельму Риттер, Стротера Мартина, Джека Уордена и современника, с которым я работал, Джона С. Райли. Когда я только переехал в Лос-Анджелес и вступил в актерскую гильдию, то изменил свое профессиональное имя по примеру еще одного моего любимого характерного актера — Майкла Дж. Полларда.

Стабильность — вот что привлекало меня в лучших работах Полларда и других, кого я перечислил, а еще гибкость и искренность. Им не надо везти на себе весь сюжет, так что они воплощают разные идиосинкразии и странности.

Я не скучаю по главным ролям. Мне вспоминается голливудская присказка про то, чем отличается актер невысокого роста от коротышки-звезды: чтобы казаться выше в кадре, актер встает на ящик, а звезда заставляет остальных стоять в канаве. Я познакомился с простыми радостями стояния в канаве, где тщеславие тебе ни к чему.

Еще один старый друг, на расстоянии читающий мои мысли, — актер, сценарист и продюсер Денис Лири — это настоящий туз в рукаве в моей жизни, а также один из самых творческих и плодовитых авторов, которых я знаю. Поэтому, когда он позвонил мне с предложением сыграть в паре эпизодов его нового популярного сериала «Спаси меня», я весь превратился в слух.

— Фокс, ты должен сняться в моем шоу.

— Продолжай. Кого мне сыграть?

— Дуайта. Парня моей бывшей жены, — ответил Денис. — Он сумасшедший. Язвительный, злобный, одинокий, сидит на таблетках, алкоголик, помешан на сексе, придурок. И да, у него паралич.

Это было слегка чересчур.

— Слушай, Денис, — начал я, — и что в этом парне заставило тебя сесть и подумать, отлично, позвоним-ка Майклу Джей Фоксу? Даже не считая всего остального, как, по-твоему, мне играть парализованного? Ты понимаешь, что я постоянно дергаюсь? Этот парень в инвалидном кресле, а я — человек-трясучка.

— Это да, — ответил Денис. — Но ты что-нибудь придумаешь.

Одна из моих любимых сцен в «Спаси меня» — сцена ссоры между Дуайтом и персонажем Дениса, Томми. По-среди ссоры, когда его кресло стоит сложенным возле стены, то есть вне доступа, Дуайт кидается на пол с дивана и по-пластунски ползет к Томми, который отступает, пока Дуайт осыпает его ругательствами. Когда ссора заканчивается, Дуайт резко шутит на собственный счет, после чего разражается саркастическим смехом, окидывая взглядом царящий вокруг хаос. Когда персонажи достигают хрупкого перемирия, Дуайт приглашает Томми прокатиться в своем супермощном кабриолете с ручным переключением скоростей, газом и тормозами. Еще одно важное замечание: Дуайт наглотался таблеток, он пьян, и, как только у него освобождается одна рука, он хватает банку с пивом, заткнутую между его сиденьем и подлокотником, одновременно расписывая Томми свои сексуальные подвиги с его женой. Отчаянная поездка: даже съемочная группа была в ужасе. Алекс Китон, оказывается, мы совсем тебя не знали.

Эта роль стала одной из моей самых любимых, и, кстати, за нее я получил «Эмми». Спасибо, «Спаси меня». Спасибо, Денис.

У Ларри Дэвида возникла идея, которая, как вы, наверное, уже поняли, была гомерически смешной, абсолютно неуместной и потенциально оскорбительной. Я знал, что «Умерь свой энтузиазм» снимается как импровизация и сценаристы с продюсерами лишь обрисовывают для актеров сцену, после чего те действуют самостоятельно. Поэтому вместо того, чтобы прислать мне сценарий, Ларри просто обозначил задумку:

— Я приезжаю в Нью-Йорк, — сказал он, — чтобы не ходить на благотворительное мероприятие в Лос-Анджелесе. Как-то вечером в ресторане я вижу тебя, Майкл Джей Фокс, за столом с парой друзей. Я вроде как с тобой здороваюсь, а ты отмахиваешься от меня.

— Отмахиваюсь? Это как? — спросил я.

— Головой. Ты так трясешь головой, как будто меня осуждаешь.

— Подожди, ты серьезно думаешь, что я тебя осуждаю, когда трясу головой?

— Да, мне это очень обидно.

— Ты же знаешь, что дело в Паркинсоне.

— Вообще да, но я все равно принимаю это на свой счет.

— Прекрасно, — засмеялся я в ответ.

Ларри продолжил — сцена была просто уморительной, честное слово.

— Потом я как-то вечером сижу дома, и сосед сверху ужасно шумит — топает и грохочет, поэтому я поднимаюсь, чтобы его утихомирить, и понимаю, что это ты. Теперь я убежден, что ты симулируешь Паркинсона, просто чтобы меня позлить. Я окидываю тебя «многозначительным взглядом» — я всегда так смотрю на людей, которым не верю.

Я хихикнул:

— Многозначительный взгляд мне нравится.

— Дальше ты приглашаешь меня к себе и пытаешься переубедить. Я слежу за тобой. Я знаю, что обязательно тебя на чем-то поймаю. Ты предлагаешь мне выпить и вытаскиваешь из холодильника диетическую колу. По пути до стола у тебя так трясутся руки, что, когда я открываю банку, кола выплескивается мне в лицо. Ну и дальше начинается скандал.

Конечно, задумка Ларри была прямо-таки на грани. Я предполагал, что она может обернуться катастрофой, если люди — особенно пациенты с болезнью Паркинсона и их родные, — которые неправильно воспримут мою готовность посмеяться над собой. Но та сцена стала для меня освобождающей. После долгих лет, когда я скрывал свои симптомы, иногда даже принимая избыточное количество лекарств, чтобы не совершать непроизвольных движений, я дал себе волю. После съемок я не мог дождаться, когда эта серия выйдет на экран.

Я иду по следам Трейси на песке от кромки воды до полотенца, на котором она расположилась, вся сверкающая от солнца, и теперь сушит волосы на ветру. Я валюсь в парусиновый шезлонг, инструмент пыток, и пытаюсь как-то в нем устроиться. И тут к нам подходит женщина. Я ее не знаю. И на пляже до этого ни разу ее не видел.

— Мистер Фокс? — говорит она, глядя мне в глаза с серьезностью, совершенно неуместной в данной обстановке. — Я должна вам кое в чем признаться.

Не совсем те слова, которые хочется услышать от незнакомки. Теперь и Трейси уставилась на нее тоже.

— Когда я смотрела, как вы заходите в воду вместе с женой, я испытала страшное отвращение и ненависть. И даже не поняла, почему. А потом сообразила — вы же Луис Кэннинг! Вы отвратительны.

Я смеюсь и отвечаю:

— О, я польщен.

Луис Кэннинг определенно произвел на нее впечатление. Это был большой сюрприз в моей «карьере после карьеры» — роль в сериале «Хорошая жена», который продолжался целых четыре сезона. Его авторы и продюсеры Роберт и Мишель Кинг предложили мне поучаствовать в пилотном сезоне — сыграть адвоката в инвалидном кресле. После «Спаси меня» я решил, что повторяться мне бы не хотелось. Поэтому мы нашли компромисс.

Поздняя дискинезия, симптомы которой похожи на болезнь Паркинсона, — вот что мы выбрали для Луиса Кэннинга, партнера и главного юриста фирмы «Кэннинг&Майерс». Трясется он меньше, чем при Паркинсоне, но у него те же проблемы с равновесием, походкой и иногда речью. Что-то вроде моторной заторможенности, то есть большая проблема для серьезного юриста.

Через пару недель я уже находился в зале суда, который организовали в импровизированной студии в Бруклине.

Луис Кэннинг встает перед скамьей присяжных и обращается к ним перед началом процедуры выбора.

Луис:

— Прежде чем я начну задавать вам вопросы, мне надо кое-что прояснить. Я страдаю редкой болезнью, поздней дискинезией — довольно забавное название для неврологического расстройства. И потому делаю так…

(Луис взмахивает руками и трясет головой)

— …а еще так…

(он делает несколько шагов, неловко качаясь)

— …а еще р-р-р-р-р-р!

(рычит с гримасой)

— Но если вы будете смотреть на меня, то быстро привыкнете. Поэтому, хм… смотрите, не стесняясь, я не возражаю.

Луис рассказывает присяжным, что, когда ему становится хуже, он принимает лекарства, и тут же залезает в нагрудный карман, достает оттуда таблетки и показывает их. Дело, по которому он должен выступать, касается фармацевтической компании, которую обвиняют в производстве некачественных медикаментов.

В отличие от Дуайта из «Спаси меня», который погряз в жалости к себе, персонаж «Хорошей жены» беззастенчиво эксплуатирует свою болезнь, чтобы завоевать симпатию и голоса присяжных. Для меня сыграть его было по-своему забавно: я изображал парня, который превратил худшую часть своей жизни в лучшую часть карьеры. Он пользовался болезнью в профессиональных целях — добиваясь сочувствия ради победы. Кроме того, персонажей с инвалидностью всегда подают в трогательном ключе, под фортепианную музыку, взвивающуюся в крещендо, когда они достигают своих относительно скромных целей. Этот парень был совсем другим. Инвалидом, но без всякой музыки. И вообще подонком.

Луиса Кэннинга легко выставить мерзким манипулятором, но в действительности он куда сложнее. Он использует свою инвалидность, чтобы внушить сочувствие присяжным, что, естественно, неэтично и некорректно. Но, на мой взгляд, тут есть кое-что еще. Я по опыту знаю, что люди, которые движутся не так, как все, вызывают у других отторжение. Луис Кэннинг успешно предупреждает эту реакцию, демонстрируя дружелюбие и открытость. Благодаря отлично написанному сценарию и продуманному образу Луиса, даже мой Паркинсон не смог испортить эту роль.

Одной из причин, по которым я ушел из «Спин-сити», было то, что мое лицо перестало быть таким экспрессивным, как мне хотелось. Мне нравилось быть актером, лицо которого можно показывать в любой момент — в кадре оно всегда отражало какие-то эмоции. Говорю я или нет, мой персонаж оживлен и включен в действие. Постепенно из-за болезни мое лицо стало пассивным, иногда даже замороженным. Оно казалось пустым, и я изо всех сил старался оживлять его, но так, чтобы это не казалось искусственным.

Актерство — моя профессия, и мне надо было найти новый способ играть. Вместо того, чтобы концентрироваться на нотах, которые были мне теперь недоступны, я сосредоточился на своем новом инструменте. Теперь уже акустическом, а не электрическом. От Леса Пола я перешел к Humminbird. Я понял, что философия «лучше меньше, да лучше» в моем случае работает, потому что меньше — все, что у меня есть. Но этого меньше не так мало, как я думал.

Луис Кэннинг научил меня использовать это пустое выражение лица, чтобы изображать загадочность. Оно прекрасно трансформировалось в осуждение. Мой недостаток стал его достоинством. У персонажей, которых я сыграл за свою «вторую карьеру», есть одна общая черта: они все заряженные (даже Дуайт), страстные, и у них есть недостаток, сопоставимый с моим собственным. У каждого есть слабая сторона и, соответственно, болезненная точка. Добавляем к этому пафосу немного юмора, и моя работа выполнена.

В целом эти съемки, уже после окончания карьеры, дали мне восемь номинаций на «Эмми». В действительности их было даже девять — еще я номинировался как продюсер вместе с Нелл Фортенберри за документальный фильм, который мы с ней сняли в Центральной Азии, и это было для меня удивительное путешествие, причем не только с профессиональной точки зрения.

После долгого перелета во Франкфурт и семичасовой пересадки в Дели мы делаем короткую остановку в Катманду, в Непале, чтобы высадить часть пассажиров и взять других. Я слушаю на iPod «Катманду» Боба Седжера, пока самолет набирает высоту. Виды внизу потрясающие, а вскоре становятся еще и более масштабными, поскольку пилоты Drukair, не слишком связанные служебными инструкциями, приглашают меня присоединиться к ним в кабине на последнюю часть перелета. Меня пристегивают к креслу, и мы взмываем в голубой эфир. В молчаливом благоговении я любуюсь его высочеством Эверестом из окон кабины, но пилотам хочется поболтать о кино и телевидении с Марти Макфлаем, заглядывающим им через плечо все четыре часа. Хоть мне и приятно порадовать гостеприимных хозяев, я беспокоюсь, что разговоры про шоу-бизнес отвлекут эту парочку двадцатилетних авиаторов от их прямых обязанностей. (Позднее я узнаю, что мой эйджизм был совершенно не обоснован — эти ребята профессионалы, пилоты элитной группы, прошедшие специальную подготовку и сертификацию для посадок в аэропорту Паро.)

Лететь над Гималаями — все равно что побывать в гостях у Бога… пока перед тобой не вздымается вдруг гигант-ская белая стена из сверкающего льда — гималайские пики. В последнюю минуту мы делаем поворот на девяносто градусов, из-под шасси летят снежные брызги, и самолет стремительно — до тошноты — тормозит на короткой полосе. Молодой пилот спокоен, как мать семейства, катящая на своем минивэне по парковке супермаркета. После шокирующе быстрой, но мягкой посадки мы, наконец, в безопасности. Самолет сел в загадочном и чудесном королевстве Бутан. Некоторые называют его Шангри-Ла. Хотя Бутан и его жители всегда рады гостям, чтобы добраться до них, надо преодолеть моря и горы. С другой стороны, будь это просто, все бы уже тут побывали.

На дворе весна 2009 года. Мы с моим сопродюсером Нелл Фортенберри, а также небольшой съемочной группой прилетели на вершину мира, чтобы снять документальный фильм. Мы с Нелл работали вместе еще с первого сезона «Спин-Сити». Талантливая и невозмутимая, она нисколько не обескуражена трудностями, связанными с проектом, и по-настоящему наслаждается путешествием. Опыт Нелл и другого нашего исполнительного продюсера Руди Беднара гарантирует, что работа будет сделана. Я включил в команду и своего постоянного ассистента Нину Трингали. На нее можно положиться в любой ситуации, она умная, внимательная и строгая и, при росте 160 см, в буквальном смысле надзирает надо мной.

Документальный фильм, который мы снимаем, будет сопровождать выход моей книги «Всегда смотреть вверх» из серии «Приключения неизлечимого оптимиста». Главный замысел всего проекта — изучить влияние оптимизма на мою жизнь и жизнь других людей. Мы проводим собственное исследование, скорее любительское, чем научное, и ищем тех, кто дарит оптимистическое настроение окружающим: тут и житель Нью-Йорка, продающий по утрам газеты на станции метро «Верхний Вест-Сайд», который дарит каждому покупателю листок с положительной аффирмацией, и музыканты, которые сочиняют жизнеутверждающие песни, и спортивные звезды, не позволяющие поражению себя сломить, и команда Chicago Cubs, переживающая столетний период неудач, игроки и болельщики которой продолжают верить, что в следующем сезоне их ждет мировая серия.

Вот почему мы оказались в королевстве Бутан. Вы никогда о нем не слышали? Что же, не вы одни. Это небольшая страна, расположенная на восточном краю Гималаев в Южной Азии. На востоке и юге она граничит с Индией, на севере — с Тибетским автономным регионом в Китайской Народной Республике, а на западе ее отделяет от Непала индийский штат Сикким. Сельское хозяйство, лесозаготовки и туризм — вот основные столпы бутанской экономики. А главным источником национального дохода тут является продажа электроэнергии Индии.

Немного туристов решается посетить Бутан, но тех, кто попадает сюда, поражают местные ремесла, ткачество и предметы религиозного культа. Каждый путешественник должен платить ежедневный налог в размере целых 500 долларов и находиться под постоянным присмотром местного гида. В королевстве нет железных дорог. Из-за сложного ландшафта, в котором холмы чередуются с крутыми горами, строительство дорог и прочей инфраструктуры было бы слишком трудным и дорогим. На взлетной полосе тут, похоже, тоже сэкономили.

Географическая недоступность и политическая обособленность Бутана препятствуют торговле с другими странами — к тому же Бутан относится к экономике довольно своеобразно. Наряду с измерением национального валового продукта (НВП) здесь измеряют также НВС (Национальный валовый уровень счастья), и этот показатель имеет гораздо большее значение и для населения, и для правительства, и для короля. Бутан — единственная страна в мире, где для счастья существует мера. Благодаря такому подходу парламент рассчитывает сохранить традиционную культуру нации, а также уникальную природную среду. Бутан считается «самой счастливой страной в Азии» и уже много лет претендует на звание самой счастливой страны в мире, по данным глобальной статистики, которую ведет Университет Лестера. Когда в 1999 году правительство сняло запрет на телевидение и Интернет, Бутан стал одной из последних стран, куда пришло телевидение. (Это случилось в тот же год, когда я покинул «Спин-Сити». Совпадение?) Оценив преимущества осторожного прогресса перед изоляцией, король решил повести народ вперед, в будущее, заявив в своей речи: «Телевидение — это важный шаг к модернизации Бутана, а также значительный вклад в Национальное валовое счастье». Лично я мало смотрел бутанское телевидение — лишь обрывки новостей CNN у себя в номере. Вряд ли они дают о нем представление…

Жители страны, будучи крайне лояльными и любящими подданными, слегка возмутились, когда король Джигме Сингье Вангчук установил в стране конституционную демократию взамен единоличного правления. Потом они приняли ее, но продолжали жить так, словно Бутан — по-преж-нему монархия. В 2006 году король мирно уступил трон своему сыну Джигме Кхесар Намгьял Вангчуку, который снискал столь же безусловное уважение со стороны народа, несмотря на свой юный возраст. Ему было всего 25 лет, когда он взошел на трон, и он стал самым молодым правящим монархом и главой государства в новейшей в мире демократии. Практически все в Бутане, мужчины и женщины, почтительно называют его мой король.

Если сотрудники таможенной и иммиграционной службы аэропорта Паро действительно счастливы, в глаза это не бросается. Они сдержанны, молчаливы и расторопны. Получив ответы на свои вопросы, они пропустили нас на выдачу багажа, откуда мы вышли к своим машинам, и вот там водители оказались и правда весьма довольными жизнью. Они отвезли нас из Паро, расположенного на самом ровном участке в стране (почему там и построили аэропорт), в столицу, Тхимпху, по дороге, повторяющей все изгибы реки Паро. Большая часть территории страны до сих пор непроезжая, поэтому перемещаются по ней разве что те, у кого есть особые цели и непоколебимое стремление добраться из пункта А в пункт Б. Паро показался мне на первый взгляд обычным сельским городком, но Тхимпху — это настоящий азиатский мини-мегаполис. Практически все его жители придерживаются дресс-кода: женщины тут носят традиционные кира — длинные фартуки, с красивыми куртками тегос, а мужчины — накидки до колен под названием гхо. В официальных ситуациях они также повязывают шарфы, которые различаются по цвету и стилю в зависимости от ранга обладателя.

Как и население города, здания в Тхимпху носят приметы национальной культуры. На главном перекрестке города, где ожидаешь увидеть светофоры, в украшенной орнаментами будке стоит офицер в форме, управляющий потоками транспорта и людей. Тхимпху — единственная в мире столица, где вообще нет светофоров.

Мы заселяемся в отель, который удивляет нас наличием всех современных удобств. Комнаты просторные, еда вкусная. Единственное, на что я мог бы пожаловаться, это огромное количество собак, которые с громким лаем носятся по улице возле отеля. Интересно, это счастливый лай? Сразу и не поймешь.

Откуда бы ни сбежали те собаки, к вечеру они пропали. Наутро все в нашей группе говорят, что отлично выспались, а это важно, потому что нам предстоит целый день съемок. Первым делом мы хотим разобраться, что бутанцы имеют в виду, когда говорят про НВС. Поскольку мы находимся в столице, где заседает правительство, то имеем возможность посетить непосредственно парламент. Для нашего фильма я беру интервью у Дасхо Карма Тшитима, бывшего секретаря бутанской Комиссии по планированию. Эта государственная организация недавно была переименована, и теперь господин Тшитим носит титул «Секретарь по Национальному валовому счастью». Таким образом король способствует распространению государственного планирования из сферы НВС на экономику страны.

Работа господина Тшитима заключается в том, чтобы поддерживать национальный дух страны, которая сейчас находится на этапе модернизации. Он говорит, что концепция НВС помогает ему более широко смотреть на факторы, влияющие как на благополучие отдельного человека, так и на национальный дух в целом. «Тут важно и доверие к правительству, и полноценный отдых. Множество сфер сказывается на психологическом благосостоянии». Он отмечает, что, «когда вы переходите определенный порог, деньги не дают вам больше счастья. Слепой рост, вызываемый стимулированием потребления, нельзя поддерживать долго. В своем узком контексте мы стараемся найти тот паттерн роста, который будет долгосрочным и благоприятным».

Секретарь знакомит меня с еще одним министром, мужчиной за сорок, страдающим болезнью Паркинсона. Наша беседа, не включенная в официальный протокол, проходит в небольшом кабинете, без камер. Этот тихий, задумчивый человек, одетый в элегантный гхо, явно преодолевает смущение, чтобы, пользуясь случаем, поговорить со мной как пациент с пациентом. Симптомы у него не очень выраженные, но я замечаю тремор левой руки и небольшую заторможенность речи и движений, или брадикинезию. Ясно, что болезнь прогрессировала у него до этой стадии достаточно быстро. Мы говорим о лечении и медикаментах в наших с ним странах. Он признается, что, несмотря на свое положение, не имеет широкого доступа к лекарствам от болезни Паркинсона, за исключением самой обычной леводопы. Дальше, как обычно бывает в разговорах между пациентами с Паркинсоном, мы расслабляемся и начинаем делиться историями из жизни. Он рассказал о своем состоянии лишь нескольким близким. Этот человек сильно беспокоится за свое будущее, как любой, у кого болезнь нашли недавно. Я жил в таком же состоянии тревоги и изоляции в первые годы болезни. И вот, на другом краю света, другой человек испытывает то же самое. Заболевание особым образом связывает нас.

Кроме болезни у нас есть еще кое-что общее: гольф. Министр говорит, что Бутан особенно гордится своим единст-венным полем для гольфа, и приглашает хотя бы прокатиться по нему. Из-за высоты Гималаев и разреженного воздуха мяч там летает на невероятные расстояния. К сожалению, я не располагаю на это временем, хотя наверняка порадовался бы улучшению своих результатов. Конечно, рекорды мне не светят, но вдруг мой удар стал бы уверенней…

С нашим прибытием в Бутан случилось нечто неожиданное и волшебное: симптомы болезни Паркинсона у меня ослабели до того, что теперь практически незаметны, и не только для других, но и для моего внутреннего гироскопа. Мне приходится напоминать себе принять лекарства. Поскольку необходимости в них нет, я принимаю меньше назначенной дозы. Удивительно, но мне потребовался целый день, чтобы понять, что происходит. Я никому не рассказываю о своих улучшениях; даже в разговоре с министром я предпочел о них промолчать. Ведь то, что случилось со мной, не случилось с ним. Любопытно, в чем причина — в эмоциях? Или в химии? А может, тут что-то духовное — высшая милость? Больные с Паркинсоном склонны положительно реагировать на плацебо… если это так, дайте мне еще сахарных шариков! Я чувствую себя обновленным. Может, это реакция на высоту (2300 м над уровнем моря), или так взаимодействуют с моими лекарствами препараты от высотной болезни? А может, на мне сказывается разлитое в воздухе довольство жизнью и полный дзен?

Хотя я не буддист и вообще не последователь какой-либо религии, в Бутане я охотно посещал разные буддийские монастыри и ритуалы, крутил молитвенные колеса и хранил медитативное молчание в храмах. Я ожидал, что на непривычных церемониях буду чувствовать себя неловко, не на своем месте, но ничего подобного. Я просто признаю, что нахожусь в совершенно другой обстановке, переживаю уникальный опыт и, возможно, трансформируюсь на молекулярном уровне.

Я не могу поверить, насколько «нормально» чувствую себя, с учетом «ненормальности» самого момента. Ослабление симптомов — тремора, брадикинезии и патологической походки — по-прежнему представляет для меня загадку. Когда я нахожусь дома, в США, симптомы не возникают в одночасье. Я чувствую себя хорошо, но потом действие лекарств начинает проходить. Появляются легкие тики, дрожь и тремор — подсказки, которые напоминают, что пора снова принять таблетку. Если я их проигнорирую, мне же будет хуже: симптомы усилятся, и я буду наказан за свое невнимание. Но только не здесь, в королевстве в горах. Легкие предупредительные сигналы, которые я получаю, так и не развиваются дальше. Но вместо того, чтобы скакать от радости, я просто с благодарностью принимаю этот факт. Я пью таблетки в превентивных целях, чтобы мой организм не среагировал на отмену, но в этом, похоже, нет необходимости.

Болезнь Паркинсона похожа на приливы и отливы — она то усиливается, то ослабевает. За каждым улучшением после приема лекарства следует спад, когда его действие заканчивается. Ты словно постоянно пытаешься устоять ногой у кошки на хвосте, пока не начнешь стучать носком об пол — и тогда кошка сбежит, а тебе снова придется гоняться за ней. В Бутане я не чувствую ничего подобного — никаких приливов и отливов нет.

Мы выезжаем из Тхимпху ранним утром, в тумане, окутывающем холмы, и за нашими машинами еще какое-то время бегут лающие собаки. За однодневный переезд из столицы в долину Пунакха мы пересекаем три температурные зоны. Мы скользим по красной глине проселочных дорог, и наши большие грузовики проезжают в нескольких сантиметрах от стометровых обрывов. Я вспоминаю монолог Сполдинга Грея о его путешествии по Индонезии: «Никогда не ездите на машине по стране, где верят в реинкарнацию».

Оставив позади прохладные склоны Тхимпху, мы движемся по национальной трассе, взбирающейся вверх через рощи сосен и тсуг. Дорога проходит через перевал Дохула на высоте больше 3000 м, а потом быстро спускается в зеленую плодородную долину Пунакха. Зрелище поразительное — вокруг так красиво, что не веришь собственным глазам. За каждым поворотом открываются новые виды, такие же простые, как брызги акварели на пергаменте, и такие же сложные, как узоры на павлиньем хвосте. Внезапно нашим взорам предстают — нет, не павлины — журавли, стая которых низко летит над бурной рекой, а на другом берегу фермер пасет табун пони. Пейзаж, достойный кисти великого мастера.

Но дальше становится еще интереснее. На заросшем травой поле, разойдясь метров на пятьдесят друг от друга, две команды лучников в национальных костюмах запускают стрелы по высокой параболе. Достигнув наивысшей точки, стрелы обрушиваются вниз. Драматизма ситуации добавляет то, что несколько стрел падают на членов команды противника, которые уклоняются от них, а потом сами открывают огонь. Смех и переговоры на местном наречии эхом разносятся по долине. Сцена одновременно и экзотическая, и очень знакомая — словно эпизод из «Мирового спорта».

Долина покрыта рисовыми полями; кое-где над ними нависают с террас домики с хозяйственными постройками. Причудливые, но живописные, эти гибриды пагод и альпийских шале выглядят пускай и примитивными, зато построенными очень качественно. Должен заметить, что практически каждый из них украшен гигантским изображением фаллоса, а то и не одним. Сразу три, напоминающие цветы, образуют своего рода букет. Вроде как это символ удачи. Никто не может нам сказать, с каких пор такие рисунки пенисов стали популярными в Бутане, но самая старая постройка, украшенная ими, относится к XV веку — и это монастырь. Ныне фаллические символы используют и на жилых, и на офисных зданиях, даже в некоторых школах и ресторанах.

Нас приглашают в один из домов, и мы с Нелл и командой проходим в удобный, на удивление большой центральный зал, обшитый деревом, где на полу вокруг очага разбросаны подушки. Фермер, его жена и дети угощают нас традиционным блюдом — чили с сыром и бурым рисом, поданными на низком столике, вокруг которого мы все рассаживаемся. Языковой барьер высокий и широкий, но благодаря переводу гидов мы можем обмениваться кое-какими репликами и даже шутками. Как большинство фермеров в Бутане, наш хозяин доволен своей работой и гордится ее результатами. С того обеда мне больше всего запомнились красивые загорелые лица хозяев, а еще — сладковатый вкус теплого козьего молока, которым нас угощала самая старая из женщин в семье.

Попрощавшись с хозяевами и одарив их листьями бетеля и пивом, я решаю прогуляться к рисовому полю. Внимательно следя, нет ли поблизости кобр, я бреду между кустиков. Мы в Бутане уже три дня. Члены группы могли заметить изменения в моей походке, но сам я о них не упоминаю. Мне кажется, если я скажу о них вслух, то спугну удачу. Давай, Майк, вперед, тут не на что смотреть. Я понимаю, что это не навсегда; я не излечился, но все равно испытываю благодарность. Никаких вскакиваний с инвалидного кресла и разбрасывания костылей, никаких криков свершилось чудо! Все совсем не так. Просто мгновение благодати, растянувшееся на несколько дней.

Следующим утром мы спешим на новую локацию, где я спокойно сижу несколько часов (невозможная задача в обычных обстоятельствах), скрестив ноги по-турецки (совсем невозможно), среди монахов и тысяч бутанцев. Мы на фестивале Пунакха, религиозном и культурном событии, проходящем у слияния рек Пхо и Мо-Чху. Наш гид Чеванг сопровождает меня. Кругом настоящее буйство цветов и костюмов, запахов и звуков; все происходит во дворе суровой каменной крепости Пунакха-дзонг, где некогда находился административный центр страны. Толпа расступается, и вокруг нас танцуют воины в национальных костюмах, разыгрывая победную битву бутанцев с Тибетом, которая произошла 400 лет назад. Стучат барабаны, танцоры гнутся и извиваются, голоса и музыка сливаются в общий гул. Молодой монах в розовой тоге дарит мне упавший лист с дерева бодхи. Он хлопает в ладоши, закрывает глаза и медленно кивает. Каково это — жить такой жизнью?

Последний полный день съемок мы проводим снова в Паро. Наш план — посетить Гнездо Тигра, буддийский монастырь XVII века, примостившийся на склоне горы в верхней части долины Паро. Большая часть группы не пойдет до самого храма, а остановится на полпути, в чайном домике Такцанг. На подготовительной встрече в Нью-Йорке мы договорились, с учетом моего состояния и тяжести марш-рута, занимающего шесть часов, что я пропущу эти съемки, а позднее озвучу то, что группе удастся снять. Мои спутники удивлены и одновременно встревожены моим заявлением, что я собираюсь тоже идти. Я сообщаю Руди и Нелл, что дойду с ними до чайного домика — но дальше их сопровождать все-таки не буду.

Наши грузовики въезжают на парковку в начале маршрута, и из них выгружаются продюсеры, съемочная группа, гиды-бутанцы, Нина и я. Мы вступаем на тропу — извилистую дорожку, круто забирающую вверх. Тут нам попадается местная девочка лет восьми-девяти, которая продает сувениры и листья бетеля. Мой гид Чеванг говорит ей, что сейчас мы ничего не будем покупать. Она улыбается, дает нам пройти, а потом, по своей секретной тропке, забегает вперед и дожидается нас за следующим поворотом, чтобы сделать еще одну попытку что-то продать. Удивленный тем, что это та же самая девочка, и покоренный ее предприимчивостью, я покупаю маленькую деревянную шкатулку, чтобы положить в нее лист с дерева бодхи. Девочка снова возникает у дорожки три поворота спустя, просто чтобы сказать спасибо.

Мы добираемся до чайного домика, запыхавшиеся и по-трясенные видами. Пользуясь возможностью, делаем панорамные съемки и берем парочку коротких интервью. Руди наставляет на меня камеру и задает вопрос: «Ну и как ты думаешь? Эти люди действительно самые счастливые в мире?»

Я отвечаю: «Они на это не претендуют. Но они очень дружелюбные, обаятельные и да, счастливые и гостеприимные. Но дело не в том, правда ли они счастливее всех, а в том, что они стремятся измерять и увеличивать свое счастье. Вот почему НВС — это не просто дурацкая правительственная политика, а стремление людей сотрудничать и вкладываться в вещи, которые обогащают их жизнь, и не только с точки зрения экономической перспективы».

— Ну а ты, — спрашивает Руди, — как ты себя чувст-вуешь?

Я с улыбкой рассказываю об ослаблении симптомов Паркинсона, которое заметил с момента приезда в страну. Я не могу этого объяснить, да и не стремлюсь, потому что мое физическое состояние — я спокоен и не дергаюсь — говорит само за себя. Что касается эмоций, то я ощущаю глубокую благодарность. Не понимая причин перемены, которой сейчас наслаждаюсь, я просто принимаю ее и «ловлю волну».

Я оборачиваюсь и гляжу через плечо на Гнездо Тигра. И решаю, что сегодня постараюсь забраться максимально высоко.

Мы допиваем свой чай и берем в дорогу еще воды. Я перекладываю лист бодхи из кошелька в деревянную шкатулку и отдаю ее Нине на хранение. Раньше я захватил бы листок с собой, на удачу, но сейчас мне и так везет.

Миновав сложный отрезок неприветливой земли, мы доходим до точки, откуда можно ближе рассмотреть Гнездо Тигра. До него по-прежнему далеко, но перспектива более зрелищная, чем от чайного домика. Храм цепляется за скалистый обрыв, держась на нем словно исключительно собственными усилиями. Он состоит из белых сегментов в виде пагод с красными крышами и напоминает свадебный торт. Тысячи молитвенных флажков полощутся на ветру. Считается, что в VIII веке сюда на летающей тигрице прибыл гуру Падмасамбхава, который три года медитировал в пещерах, прежде чем принести буддизм в Бутан. Я бы тоже не отказался полетать, если тигрица вдруг снова появится, потому что не уверен, смогу ли идти дальше.

Удовлетворенный своими достижениями, я сообщаю Чевангу, что собираюсь остановиться здесь. Потом плюю на ладони, беру трость и начинаю спускаться обратно к чайному домику — гораздо быстрее, чем поднимался. Тропа бежит вниз, и я понимаю, что мне сложно сохранять размеренный шаг. Гравий скользит у меня под ногами, отчего я спускаюсь стремительнее, чем хотелось бы. Это напоминает один из синдромов Паркинсона под названием фестинация, то есть «движение на повышенной скорости». При нем ускорение при ходьбе превышает предел, который может поддерживать твое тело, шаг укорачивается, и ты начинаешь заваливаться вперед.

Я понимаю, что ускорение тащит меня вниз. Быстрое решение: предотвратить падение вперед лицом, намеренно свалившись на бок. Этим движением я сокращаю свой путь метров на пятнадцать, прокатившись по земле до следующего витка серпантина. Это происшествие обходится мне в полкило кожи и тяжелый случай гималайской асфальтовой болезни. По крайней мере, я не задеваю ни одной юной бутанской предпринимательницы. Каскадер во мне расстроен тем, что одна половина съемочной группы сейчас карабкается к Гнезду Тигра, а вторая дожидается нас в начале маршрута. Первыми мне на помощь бросаются Нелл и Нина с моим неутомимым гидом. Со стороны мое падение страшно их напугало, но сейчас, увидев, что я в порядке, они находят его смешным. Чеванг тем временем словно по волшебству вытаскивает из своего гхо аптечку первой помощи и обрабатывает мои царапины и порезы антисептиком. Он стирает салфеткой кровь и вытаскивает камешки, застрявшие у меня в ладонях. Чеванг обеспокоен — то ли из-за меня, то ли из-за того, что его работа под угрозой. Надеюсь, все-таки дело во мне. Я замечаю, что один из пальцев на моей левой руке какой-то кривой, но он не болит.

В наш последний вечер в Бутане мы ужинаем с гидами и командой в отеле в Паро. Сегодня день рождения Нелл. Мы приготовили подарки для нее, а также для наших гидов и сопровождающих. Мне очень нравится теплая обстановка, но я начинаю тревожиться за свой палец, который заметно опух и побледнел.

Сон не приносит отдыха, и я просыпаюсь с обрывками сновидений в голове. Мне снилось, что на мою руку наступил слон и она адски болела. Но никакого слона в моем номере нет. А вот боль осталась. Проблема в моем обручальном кольце (конечно, с такими заявлениями надо бы поосторожней). Оно мешает крови поступать в распухший палец, и мне никак не удается его снять. Я уговариваю себя, что отек вскоре спадет и кольцо соскользнет само. Я встаю и начинаю собираться. К полудню все наше оборудование упаковано, и мы можем отправляться на следующую локацию, в Индию.

Во время перелета из-за давления в салоне состояние пальца ухудшается. Боль душераздирающая; я стараюсь дышать по методу Ламаза. Смотрю в окно самолета, прижавшись лбом к стеклу, и представляю себе, как прыгаю с парашютом на какой-нибудь из гималайских пиков, чтобы сунуть руку в снег. Пальцы другой руки напоминают мне кое о чем другом: пора принять лекарства от Паркинсона. Таких сильных и внезапных симптомов у меня не было с самого прилета в Бутан. Как я по тебе соскучусь, если мы все время вместе? — шепчу я себе под нос.

Мы садимся в Катманду, берем еще пассажиров и вылетаем в Дели. Хорошо одетый непальский джентльмен садится в кресло рядом со мной и вежливо кивает. Потом хмурит бровь и бросает взгляд на мою руку. Мы с ним встречаемся взглядом, и он говорит:

— Простите, я просто не мог не заметить ваш палец.

— Да уж, — отвечаю я, — повредил, когда упал.

— И как давно это случилось? — спрашивает он.

— Вчера после обеда. На Гнезде Тигра.

— Я врач, — сообщает мой сосед. — Разрешите мне осмотреть вашу руку?

В отсутствие других предложений приходится согласиться.

— Конечно, — отвечаю я.

Он берет меня за руку и осторожно ощупывает безымянный палец. Я морщусь.

— Если не снять кольцо как можно скорее, ваш палец отвалится вместе с ним.

Я нервно прищелкиваю языком. Он же шутит, да? Однако он практично замечает:

— Когда доберетесь до Дели, сразу отправляйтесь в больницу. Я попрошу пилота связаться с врачами заранее.

Мы садимся в Дели. Врач дает Нелл, Нине и Руди указания относительно того, в какую больницу ехать, как туда добраться и чего ожидать по приезде. Он также предупреждает, что движение на дорогах будет затруднено — даже больше, чем обычно, хотя оно и так кошмарное. Сегодня, напоминает он, праздник Холи, индуистский фестиваль в честь наступления весны.

Нам разрешают не стоять в очереди и сразу пройти таможню. Съемочная группа остается получать багаж, а мы отправляемся в больницу. Мы выходим из дверей аэропорта в надежде сразу увидеть свою машину и водителя. Однако я замираю, пораженный первым знакомством с Дели. Все кричат и гудят в клаксоны; шум голосов и машин оглушает — кажется, что тебя окружают сразу миллионы людей. По контрасту с чистейшим гималайским эфиром, воздух здесь такой загазованный, что мы начинаем задыхаться. Такое впечатление, что мы вдыхаем жидкость и выдыхаем капли. Видимость практически нулевая.

Водитель, стоя посреди потока, держит в руках табличку «Фокс». Мы машем ему, чтобы он оставался на месте, и пробиваемся вперед. Машина забрызгана разноцветными красками, а сам он — человеческий эквивалент радуги. Именно это имел в виду доктор, напоминая, что сегодня в Дели необычный день (мы уже понимаем, что в Дели вообще нет обычных дней). Во второй день фестиваля, Рангвали Холи, принято набирать полные пригоршни липкой порошковой краски ярких оттенков и бросаться ею во всех, кто встречается на пути, попадая на лицо, тело и одежду. Пока мы едем в больницу, нам в лобовое стекло постоянно летит краска: голубая в честь Кришны, бога любви; зеленая — символ перерождения и нового начала; красная — брака и плодовитости, ну и, конечно, желтая, цвета куркумы, от превратностей судьбы. Увернуться от нее невозможно. В краске все вокруг — люди всех каст, любого пола и возраста участвуют в празднике; многие заряжают краской водяные пистолеты и надувные шарики. Безумие не минует никого.

Дели, который я вижу из окна, засыпанного краской, не охватить взглядом, и уж точно не понять. По дороге в Бутан на прошлой неделе мы делали тут пересадку, но из аэропорта не выходили; собственно, мы все время просидели в зале. Поэтому сегодня мое первое знакомство с Индией. Когда я смотрю на это море людей, коров и машин, то вспоминаю Тхимпху и его нарядных жителей, которые терпеливо дожидались, пока постовой в будке даст им сигнал проезжать. Да уж, мы точно в другой стране.

Хоть я и заинтригован происходящим, боль в пальце не ослабевает. Благодаря тому, что все окна в машине закрыты, мы пока не сменили окраску, зато пропотели насквозь от сорокаградусной жары. Однако, несмотря на пот, кольцо так и не снимается. Я беспокоюсь насчет больницы, но меня утешают слова моего попутчика из самолета: «Вы будете в хороших руках. В Дели на одного пациента приходится больше врачей, чем в США».

Наконец, мы прибываем в больницу. Пока Нелл расплачивается с водителем, я лезу в карман за пузырьком с таблетками. Сейчас не время дрожать. Симптомы начинают проявляться, но я хочу крепко стоять на ногах, когда окажусь внутри.

Приемное отделение набито людьми, но с учетом радужных войн, происходящих за его дверями, там царит больший порядок, чем я ожидал. Интерн провожает меня по коридору к смотровой, пока еще занятой предыдущим пациентом. В нескольких шагах от меня мужчина ярко-голубого цвета жалуется на проблемы с дыханием. Голубой он не от болезни, а от краски, покрывающей его с головы до ног. Обеспокоенные родственники пациента, разговаривающие с ним все одновременно, толпятся вокруг — зеленые, красные и желтые. Что у него, астма? — гадаю я. — Или инфаркт? Пытаюсь решить: кому из нас хуже? Если это астма, то я, пожалуй, обменял бы ее на ампутацию пальца. Но согласится ли на это мой синий сосед? Вряд ли, если узнает, что к пальцу прилагаются 20 лет прогрессирующей болезни Паркинсона. С моей стороны, если это инфаркт, то нет, спасибо. Вспоминаю старую байку: «Если бы все мы сложили свои проблемы в центр круга, а потом могли бы взять оттуда любую, то каждый взял бы обратно свою». Надеюсь, у него все-таки не инфаркт, и еще сильней надеюсь, что мне не отрежут палец.

Мы заходим в освободившуюся смотровую — точно такую же, как в любой западной больнице. Врач бросает короткий взгляд на мою руку. Похоже, все плохо. Ситуация явно зашла слишком далеко. Палец так распух и побледнел, что кольца на нем даже не видно. Оно практически полностью скрыто за отекшими тканями. И как его срезать, не отхватив часть пальца? Только сейчас я понимаю, как сильно люблю играть на гитаре.

Врач задает несколько вопросов о том, что со мной случилось. Потом тихонько говорит:

— Кольцо надо удалить, иначе вы лишитесь пальца.

— Да, это я уже слышал.

Постепенно вокруг начинает собираться больничный персонал. Каждый предлагает собственное решение. Слух о моем пальце разлетается по всему отделению скорой помощи, а там и по всей больнице. Мимо нас каруселью проходят врачи, медсестры и технические сотрудники, каждый со своим методом — порой экзотическим, но все равно не эффективным. Откуда-то появляются напильники, кусачки, консервные ножи, страшного вида устройство, напоминающее миниатюрную гильотину, вазелин, масло гхи и другие смазки — ничего не помогает. Мне бы и хотелось как-то посодействовать, но я в ступоре. Хотя нет, пока не совсем.

Наконец, на помощь приходит своеобразный инструмент наподобие напильника — небольшая проволочка с резьбой. Врач, который ее принес, предлагает вставить проволочку между моим пальцем и кольцом и водить ей по внутренней поверхности кольца туда-сюда, как зубной нитью.

— Ух ты, — восхищаюсь я. — Вы срежете мне палец проволокой?

Врач объясняет, что в теории давление будет идти вверх, на металл, и на нем образуется бороздка, в которую затем можно будет пропустить проволоку большего диаметра и более острую. Врач приступает к работе и действительно, на кольце появляется пропил, в который продевают подходящий инструмент, довершающий дело. После всех неудачных попыток меня освободить это, наконец, происходит. Как только кольцо сваливается, все вздыхают с облегчением. Оказывается, перелома у меня нет — только разрыв связок. Кольцо пришло в негодность, но я аккуратно собираю все кусочки и складываю в карман, собираясь в ближайшем будущем переплавить их в новое.

Мы благодарим всех, кто нам помогал, и врачи просят со мной сфотографироваться. Я рад возможности похвастаться тщательно забинтованной левой рукой с пострадавшим пальцем. Мы выходим на парковку, залитую беспощадным солнцем. Второй раз за сегодня я сталкиваюсь с Индией лицом к лицу. Я рад, что нам предстоит провести еще несколько дней в Дели.

Прежде, чем все разойдутся, я спрашиваю интерна:

— Кстати, а что с тем синим парнем?

Он недоумевает:

— Синим?

— Да, которого привезли одновременно со мной. В голубой краске. Я подумал, у него астма, а может, аллергия.

— Ах, да, — понимает интерн. — У него инфаркт.

— Но он будет в порядке?

Интерн качает головой:

— Он умер.

Я представляю себе его семью, которая смывает с себя краску. Далее последуют траурные ритуалы и утешения — такие же, как у нас, и совершенно другие, как все в Индии. Никакого сравнения.

Неделя дзен — но что-то пошло не так.

Почему я? Почему это случилось? У меня жена и дети, жизнь, которую я люблю. Почему же именно со мной случился гольф?

Заняться гольфом в сорок лет было с моей стороны амбициозно; заняться гольфом с болезнью Паркинсона — безумно. И тем не менее я это сделал. Простая мысль, подогревавшая мой энтузиазм и дразнившая спортивный дух, заключалась в следующем: мне сорок лет, и мое физическое угасание, хотя и не стремительное, тем не менее очевидно. Некоторые вещи я могу делать хорошо, но не так хорошо, как раньше. Но гольф — исключение. Каждый раз, выходя на поле, я справляюсь лучше, чем в предыдущий. И неважно, что это просто разные степени неудачи.

Основная ответственность за то, что я увлекся гольфом, лежит на Эде Леви, еще одном пациенте с Паркинсономи сером кардинале управляющего совета Фонда Майкла Джей Фокса. В первые годы существования нашей организации Эд и несколько его друзей с Уолл-стрит предложили ежегодно устраивать турниры по гольфу с целью сбора средств. Я сомневался. Гольф никогда меня не привлекал. Я не играл в него. И считал, что у меня будет куча времени для гольфа после смерти. «Мы правда хотим устраивать турниры по гольфу?» — спросил я. Ответ был утвердительный. Первый турнир прошел с громадным успехом.

В первый год я в нем не участвовал, но с приближением второго Эд начал спрашивать меня, не соглашусь ли я быть его кэдди. Он был старше, и болезнь у него развилась сильнее. Я тогда чувствовал себя куда лучше, чем сейчас, поэтому согласился, но с условием: вместо того, чтобы таскать клюшки Эда за ним по полю, я погружу их в карт и сяду за руль. Мне очень понравилось, и я решил научиться играть.

Эд стал первым из множества моих наставников в этом спорте — разношерстного сборища провокаторов, увлекавших меня на зеленые просторы гольфовых полей по всему миру, как скромных муниципальных, так и роскошных частных. Среди них — мой сосед Тедди, который живет в пяти домах от нас на Лонг-Айленде, и другие опытные игроки, включая Джорджа Стефанопулоса, Харлана Кобена, Джимми Феллона и Билла Мюррея. Они для меня не как отцы — отца ведь боишься разочаровать, — а как любимые дядюшки, которые все спускают на тормозах и угощают тебя пивом в твои семнадцать. Эти дяди не обращали внимания на трудности, связанные с Паркинсоном, и соглашались с тем, что гольф — для всех. Проблемы есть у каждого, и на поле мы не боремся с ними и не отворачиваемся от них, а просто проживаем — и одновременно делаем ставки на 19-ю лунку.

Как гладиаторы на арене, мои дядюшки волнуются только за свою игру — не за мою и не за вашу. Двигайся вперед — остальное неважно. Сильных игроков не раздражают слабые, их раздражают медленные. Они изо всех сил стремятся закончить раунд, уложившись во временные рамки. В моем случае, когда дядюшки уже на лунке, я все еще далеко, в пяти, а то и шести ударах от газона, поэтому я просто поднимаю мяч, кладу его в карман и перехожу к следующей отметке. Я все равно не веду счет. Дяди меня поддерживают.

С самого начала все, кто видел меня, понимали, что способностей к игре у меня нет. После нашего первого совместного раунда на восемь лунок мой хороший друг Кэм Нили — еще один дядюшка и почетный игрок НХЛ (хоккеисты вообще отлично играют в гольф) — подытожил:

— Твоя проблема, Майк… — он сделал паузу, — в охт…

— Что ты имеешь в виду? Что я охаю, когда поднимаю с земли мяч? Вообще, для меня это непросто.

— Нет, — ответил он, — О-Х-Т, Отсутствие Хренова Таланта.

Когда вы играете так плохо, как я, друзья, незнакомые люди и обеспокоенные служащие клуба немедленно начинают давать вам разные советы. Мой любимый: «Стой над мячом спокойно». Стоять спокойно? Да я над своим супом спокойно усидеть не могу! Арнольд Палмер писал (да-да, все действительно так плохо, я читаю про гольф): «Представьте себе, что ваши стопы и голова — три вершины неподвижного треугольника». Ну спасибо, Арни. В следующий раз непременно захвачу с собой транспортир и линейку, вместе со спреем от комаров и кремом от загара. И да, с чем-нибудь прохладительным.

Если не принимать во внимание гольфовую тригонометрию, Арни был, пожалуй, главным дядюшкой этого спорта для большинства неофитов. Самый «не дядюшка» из гольфистов, но в то же время лучший из игроков Тайгер Вудс всегда говорил, что в воскресенье на турнире сыграет свой лучший раунд. Я могу только грозить, что вообще сыграю.

Трейси все это одновременно и насторожило, и позабавило. Она была довольна, что у меня появилось увлечение, приносящее удовольствие и заставляющее выходить из дома и двигаться, но мои рассказы о братстве гольфистов, дядюшках и их стремлении затащить меня в свой круг вызывали у нее неожиданную реакцию. «Послушай, Майк, они — наркодилеры, только их наркотик — гольф. Они подсаживают тебя и наслаждаются. Я рада, что тебе нравится играть, дорогой, и мне приятно, что у тебя появились новые друзья. Но все равно… это наркотик».

Солнце только-только встало. Мой друг Тедди из нашего квартала должен заехать за мной на своем шумном «Олдсмобиле» 68-го года. Но куда запропастились мои короткие носки? Где нормальная рубашка — не из тех, которые я проносил уже три лета и которые все равно мне малы? Крадусь на цыпочках в темноте, стараясь не разбудить Трейси. Моя жена заслужила спокойное воскресное утро, и я собрал вещи накануне вечером. Но кое-что забыл. Если я произвожу чересчур много шума, то это из-за зуда внутри — я же еду на гольф!

Проверяю свой список: таблетки, крем от загара, солнечные очки, запасные подставки, рубашка, шорты, ремень, туфли и пара коротких носков. Сажусь, чтобы нацепить их на ноги, и замечаю, что носки Nike теперь промаркированы — левый и правый. Проблема в том, что у меня два левых. Я обеспокоен. Это нечто вроде головоломки — два левых носка. У меня что, две левых ноги? И тут я слышу голос отца: «Значит, должна быть пара правых где-то у тебя в ящике, сынок». Если пойти за ними, придется вернуться в спальню, и на этот раз Трейси точно проснется. То, что я поднялся в 6:15, не означает, что она тоже должна. По крайней мере, так она сказала. К черту, поеду в двух левых носках. Мне это не нравится, но ничего не поделаешь.

На поле нас ждут в 7:30. Я сижу на крыльце со своими клюшками и дожидаюсь, пока покажется Тедди на своем кабриолете. Он подъезжает и полчаса спустя мы подходим к первой отметке с еще двумя игроками из нашей четверки. Это мое любимое время суток: трава сверкает от росы, вокруг распевают птицы. Я достаю свой счастливый мяч из сумки и начинаю игру. Это последний раз, когда я бью вперед остальных. В гольфе существует своя система — тот, кто победил на предыдущей лунке, начинает на следующей. Мне такое не грозит.

Таблетки еще не подействовали, поэтому у меня уходит пятнадцать попыток на то, чтобы установить мяч на подставке. Парни к этому привыкли. Я не прошу их помочь, а они не предлагают. Я ставлю мяч, он качается и скатывается на землю. Я повторяю — с тем же результатом, раз за разом. Я шучу насчет трудотерапии. Когда мяч, наконец, установлен, я произношу про себя: Это твой момент. Ты знаешь, что делать.

Потом перебираю в голове список инструкций:

Ноги крепко стоят на земле

Левый носок смотрит вперед

Колени расслаблены

Найди свой центр гравитации

Подбородок вперед

Пауза в конце замаха

Глаза вниз

Два левых носка…

Вот черт! Мяч улетает куда-то на парковку. «Эй, впереди!» К счастью, я не слышу вскрика или звона бьющегося стекла — хотя позднее выясняется, что я едва не попал в док-тора Филипса, крупную шишку в клубе, которого я только недавно убедил одобрить мне членство.

Я лезу в карман и достаю «утренний мяч» — это обычная традиция для таких, как я, мазил. На этот раз про носки я не вспоминаю, равно как и про замах. Я просто думаю о мгновении, когда клюшка коснется мяча — как шайбы в хоккее. Все дело в контакте. Не размышляй слишком много. Я замахиваюсь, делаю паузу и бью с такой силой, что мяч улетает на головокружительные двести метров, прямо на фервей, на границу травы. Поворачиваюсь к своим друзьям: «Знаю-знаю, со второго раза сможет каждый дурак».

Каждая моя игра — или лучшая, или худшая. Сегодня и то и другое. На 18-й лунке часы нам говорят, что мы на десять минут опережаем график. Все довольны и могут высоко держать голову в ресторане клуба, только не я. Я думаю: Ну что же, вот он — мой последний раунд в гольф. Зачем и дальше тратить чужое время? Но у меня же был утренний мяч, почти что берди (дальше я сделал четыре пута). Так что мне есть куда расти.

Гольф выставляет напоказ ваши слабые стороны и стыдит за то, что вы вообще осмелились взять в руки клюшку. Тем не менее, даже если я на телефоне или в компьютере, но моим друзьям нужен четвертый, я бросаю все. Достаточно одной хорошо сыгранной лунки в раунде из восемнадцати — особенно если удается сделать берди, пар или настоящий богги, — и я готов к новому раунду унижений. Все воспоминания о семнадцати провалах тут же улетучиваются у меня из головы.

Марк Твен писал про гольф, что это «испорченная прогулка». Для меня это, скорее, череда падений и подъемов. С учетом проблем с равновесием я склонен падать, по-этому отношусь к числу тех немногих, кто может получить травму при ударе. Но гольф пробуждает во мне решимость, необходимую, чтобы справляться с Паркинсоном. Я с легкостью мог бы построить диаграмму для сравнения гольфа и жизни с болезнью Паркинсона: они бы совпадали там, где речь идет о гордости и унижении, разочаровании и страсти, бессмысленности и целеустремленности. Я просто работаю с тем, что есть. Иногда я падаю на песок, в канаву или в воду. Но продолжаю. Если собрался что-то делать — делай. И не слишком размахивай клюшкой.

На поле часто можно услышать вопрос: «Какой у вас гандикап?» Я отвечаю на это: «Сами видите». Спорт и инвалидность слились для меня в новый опыт, как гольфиста и пациента — пациента гольфа.

Кто мог знать, что приглашение Эда Леви повозить за ним клюшки познакомит меня с самым эмоциональным в мире спортом, принеся столько неожиданных радостей? Я очень ему благодарен… наверное. Десятилетие спустя болезнь Паркинсона заставила Эда спрятать клюшки в чулан. За те годы, что я играл, гольф стал для меня убежищем, передышкой от тревог, связанных со здоровьем. Когда ты на поле, все, о чем ты думаешь, — это игра.

Вскоре после отказа Эда от гольфа состояние здоровья заставило и меня убрать клюшки подальше — на время или навсегда. В каком-то смысле Паркинсон одержал победу над гольфом. Но довольно долго гольф побеждал — мои навыки улучшались быстрее, чем прогрессировала болезнь. Не особо продвинутая аналитика. И да, в конце концов она обернулась против меня.

Я привык побеждать земное притяжение и перемещаться всюду бегом. Сейчас мне 58 лет, а я ковыляю, как 90-летний.

Хотя подождите — я знаю парочку 90-летних, которые бегают, прости господи, трусцой! А я стою в облаке пыли, пока они проносятся мимо. За окном моего офиса пару дней назад прошел один старик с тростью. Наслаждаясь ее ритмичным постукиванием, я подумал: «Только посмотрите на этого сукина сына!» Вот о чем я сейчас мечтаю: ходить, как он.

Но на самом деле мне хотелось бы двигаться так, как в детстве.

В 1971 году, когда мне было десять, мой отец уволился из канадских вооруженных сил. Мы переехали из Онтарио, его последнего места службы, назад в Британскую Колумбию, где жила вся наша семья. Из армейского жилья мы перебрались в многоквартирный комплекс, через дорогу от которого находились торговый центр и винный магазин. За пару недель я исследовал все улицы, переулки и тупики по соседству. Запомнив дорогу от нашего дома до квартиры, где жили мои тетя с дядей, в пяти милях от нас, я стал бегать к ним один, без предупреждения и без сопровождения. Добравшись, я усаживался за стол и наслаждался стаканом воды из-под крана, пока тетя Мэрилин звонила моей маме и сообщала, где меня искать.

Тогда я везде ходил пешком: в школу, в поход, в кино. Еще ездил на велосипеде и немного на скейтборде. Типичный канадский мальчишка, я с шести лет играл в хоккей. Я был рожден для скорости: невысокий, быстрый и напористый. Да к тому же с отличной реакцией. В хоккее — да и в спорте вообще — про быстроногих говорят, что у них «классные колеса». Они были у легендарного канадца Ги Лафлера. Они были у меня.

Еще у Лафлера были руки: то есть он потрясающе владел клюшкой и мог перемещать ею шайбу словно по волшебству. Вот почему он столько забивал. У меня не было его рук, и не было того, что тренеры называют «хоккейным талантом», то есть я не видел игру целиком — в отличие от Уэйна Гретцки, который подавал пас не туда, где находится его партнер, а туда, где он должен оказаться. Удара у меня не было тоже, но зато я практически летал по льду. Я перемещался по площадке с такой скоростью и проворством, что у всех создавалось впечатление, будто я и правда что-то делаю. Я любил движение, любил превращаться в молнию.

Не останавливаясь ни на мгновение, я постоянно бегал, прыгал, карабкался, мчался, перелезал через канаты на боксерском ринге. Забирался на камни на морском берегу, петлял по асфальту на скейтборде, подавал и ловил, катался на лыжах и качался на волнах. С легкостью мог залезть по кирпичной стене на крышу винного магазина за улетевшей хоккейной шайбой. Обнимал в кино хорошеньких девушек, которых приглашал на свидания.

Джордж Бернард Шоу говорил, что молодые растрачивают свою молодость, но со мной было не так. Я просто не знал, что из юноши сразу превращусь в старика.

В детстве и юности я активно использовал свои физические возможности, и не только ради развлечения, но и ради собственной выгоды. В своей кинематографической карьере я делал трюки с падениями, переворотами через плечо и имитацией драк — иногда получая случайные удары и награждая ими других. Я прыгал со зданий, летал на проволоке и катался на скейте среди декораций. Со мной занимался хореографией бродвейскийрежиссер Херб Росс, который превратил проходку по офисному небоскребу в «Секрете моего успеха» в сцену из фильмов Гарольда Ллойда. Херб заставил меня петлять между стеллажами с выдвинутыми ящиками, дверями лифтов, швабрами и ведрами уборщиков и другими препятствиями (к сожалению, под мелодию «Walking on Sunshine»).

Брайан Де Пальма, как режиссер, разительно отличался от Херба Росса, но он изобрел собственную хореографию. Он славится длинными непрерывными дублями — по нескольку минут. Например, камера может следовать за актером через холл, вниз по лестнице, наружу за дверь, по улице и до автобуса. Все снимается целиком. Один из таких дублей мы снимали для Де Пальмы в Таиланде для фильма «Военные потери». Это была, в определенном смысле, самая физически сложная работа, какую мне приходилось выполнять, и там я должен был не просто идти. Мой персонаж, зеленый новобранец, вел нервную беседу с другим солдатом — они обсуждали экзистенциальную тему: как легко погибнуть во Вьетнаме. Мы должны были говорить, пробираясь по разбитой дороге, пока на заднем плане творился бешеный хаос. Деревня горела, время от времени в ней что-то взрывалось. Вертолеты летали туда-сюда, садились и поднимались в воздух. В кадре метались солдаты, стреляя и пытаясь оттащить раненых и убитых в вертолет. Нам же надо было произносить многостраничный диалог, причем с абсолютной точностью. Любой неверный шаг посреди этого рукотворного ада или неправильно произнесенная строка означали, что дубль испорчен и десять минут съемки потеряны. Вся вина на тебе. «Назад на исходную».

Из всех тех страшных звуков — выстрелов, взрывов, рева вертолетов — больше всего мы боялись услышать крик Брайана «стоп!» до того, как дубль будет снят.

Вернувшись на безопасную территорию в роли Алекса Китона, я научился маневрировать в кадре, одновременно играя свою роль. Я влетал в двери и перелезал через столы, не вынимая руки из карманов, иногда мечтая иметь возможность просто перелететь от одной отметки до другой. Я катался и крутился на офисном стуле в декорациях кухни. Это были настоящие танцы — а я ведь не танцор.

Действие одного из моих первых эпизодов в пилотной серии «Спин-Сити» происходило в спальне небольшой квартирки на Манхэттене. Мой персонаж, заместитель мэра Майк Флаэрти, и его подружка Эшли, политический журналист, вели диалог о том, чтобы съехаться и жить вместе. Они шутили, стреляли глазами, и вообще сцена была романтическая. Для следующего действия Майку надо было оказаться по другую сторону кровати, сняв в процессе брюки. Я предложил режиссеру Тому Шламму (легендарному телевизионщику с одним из самых высоких рейтингов в шоу-бизнесе) сделать это, перепрыгнув через постель, пока Эшли лежит на ней, и сдернуть штаны в полете.

— Ладно, — ответил он. — Я не против. Но как, черт побери, ты собираешься такое провернуть?

— Пока не знаю. Но, думаю, смогу. Давай попробуем.

— А мне можно сказать? — вступила Карла Гуджино, игравшая Эшли. — Главное, не приземлись на меня.

— И не сверни себе шею, — заметил Томми. — А то придется заполнять кучу бумаг.

Каким-то образом мне удалось перепрыгнуть через кровать безупречно, к вящей радости и облегчению всех заинтересованных лиц. Свою работу в сериале я начал с полета.

Для меня движение всегда означало свободу. Лишь через пару лет после того, как мне поставили диагноз «болезнь Паркинсона» я понял, что «двигательное расстройство» — очень подходящий термин для моего заболевания. Конечно, он встречался мне в материалах, которые я читал, и звучал из уст докторов, которые меня консультировали, но поначалу его значение оставалось для меня неясным. Мое расстройство — не ментальное или эмоциональное, хотя и такие проблемы могут возникнуть. Оно неврологическое и проявляется в нарушении двигательных функций. Некоторые люди страдают в основном от легких параличей, тремора пальцев или конечностей. Это, безусловно, тоже один из симптомов. Но, по крайней мере у меня, такие проявления со временем становятся более или менее контролируемыми. Гораздо сложнее признать и смириться с ограниченностью в движении. Если я не буду пить лекарства, Паркинсон превратит меня в изваяние — неподвижное, немое, с каменным лицом, полностью зависящее от окружающих. Для человека, всегда воспринимавшего движение как отражение эмоций, переживаний и ощущений, это настоящий урок смирения.

С другой стороны, я понял, что научился играть с собой в «игры разума». Я использую стратегию, которая помогала мне всю жизнь — если я не знаю, могу ли что-то сделать, то просто притворяюсь, что могу. Делай вид, пока не сделаешь по-настоящему. Это срабатывает в восьми случаях из десяти. Оставшиеся двадцать процентов — швы, сломанные кости и унижение.

Человек, который помогает мне осознавать свои возможности и ограничения — это доктор Сьюзан Брессман. Она — мой специалист по неврологическим и двигательным расстройствам, а также блестящий ученый и эксперт мирового уровня по болезни Паркинсона. Кроме того, Сьюзан — ценный советник нашего Фонда. Нам очень повезло, что она в нашей команде, и я признателен ей за все, что она делает. Она проводит со мной часовые осмотры, во время которых оценивает мое текущее состояние и прогресс, проверяет реакцию на медикаменты и следит за когнитивными навыками и ментальным статусом. Это может быть крайне утомительно. Иногда на осмотрах я «включен», иногда «выключен», что она также отмечает и делает соответствующие записи. Было бы здорово, подвергайся такому тщательному наблюдению каждый пациент с болезнью Паркинсона.

Выходя из ее кабинета после каждого осмотра, я знаю, что Сьюзан стоит у меня за спиной и смотрит на мою походку. Лучше всего ей подходит описание «принужденная». Мне надо продумывать каждый свой шаг — никаких отклонений и лишних усилий. Мне приходится думать о том, как сесть в кресло — а потом оценивать, сел я правильно или нет. Я проверяю, где находится каждая моя конечность. Все эти подсчеты и наблюдения отнимают массу сил. Физические задачи становятся куда трудней, когда их надо разбивать на составляющие. Но умственные усилия еще тяжелее, чем физические. Я думаю о каждом своем шаге, и для этого требуется полная сосредоточенность.

Мне приходится замедляться — хотя мне было бы легче этого не делать. Бывают такие дни, когда я хочу послать все к черту. Не могу я больше подсчитывать шаги. Не хочу думать, что сегодня мне плохо, а завтра будет еще хуже, и так до самого конца. Не хочу разбираться, виноват тут Паркинсон или еще какие-то факторы.

Есть вещи, которые я не могу делать, потому что мне 58. Это что, уже старость? Именно так я думал, когда мне было 21, а ведь с тех пор прошло каких-то минут пять.

В 21 я жил в крошечной студии, полной тараканов, в Лос-Анджелесе, а сейчас — в особняке довоенной постройки в Верхнем Ист-Сайде, на Манхэттене. Здание некогда модернизировали, и в нем имеются все современные удобст-ва. Например, заброшенную гигантскую прачечную в подвале, где пылились примитивные стиральные и сушильные машины из 1950-х, полностью вычистили, отремонтировали и превратили в спортзал для жильцов. Именно здесь я занимаюсь физиотерапией.

Мой физиотерапевт Райан Орсер, несмотря на угрожающий вид, человек очень славный, располагающий и обаятельный. В колледже он играл в лакросс и был фанатом мест-ной команды Buffalo Bills, поэтому подходит к своей работе со спортивной точки зрения. Тут он дока — знает названия всех костей, мышц, связок и сухожилий, а также то, как они работают (или не работают) вместе. Я спрашиваю Райана, как бы он описал работу с пациентами с Паркинсоном.

— Я хочу сказать, это же не только физиотерапия, правильно? Есть же еще что-то? — замечаю я.

Он расплывается в широкой улыбке (хотя слово «широкая» не совсем верно описывает нечто столь громадное):

— Это похоже на физиотерапию — только у терапевта должна быть мать-психолог, отец-эргономист, брат-танцор и вечное детство в голове.

— Мне это подходит.

Мой офис находится сразу за углом от нашей квартиры, поэтому, чтобы добраться оттуда до домашнего спортзала, я должен выйти на улицу, повернуть направо, пройти около десяти метров, снова повернуть направо, пройти еще метров пятнадцать и зайти в двери под навесом. Когда-то я преодолел бы это расстояние за минуту — это же всего пара шагов, последний отрезок на пути домой из кофейни на Мэдисон-авеню или книжного по соседству. Сейчас же это мой Бермудский треугольник, или, точнее, Треугольник Дьявола.

Тут-то и вступает в действие Райан. Перед каждой тренировкой он является ко мне в офис, и мы обсуждаем, что будем делать сегодня — с точки зрения терапии. Главный пункт в повестке дня — стратегия, с которой я преодолею 350 шагов от дверей офиса, внутрь здания и вниз по лестнице до зала, с учетом таких переменных, как погода, мое «включенное» или «выключенное» состояние и время суток. Звучит просто, и в некоторые дни так оно и есть, но порой, как сегодня, это опасная одиссея, достойная Улисса.

Даже сделать шаг за дверь для меня нелегко. Чтобы сразу повернуть направо, надо быстро глянуть налево и убедиться, что там никто не идет. Первый шаг — самый важный; я должен быть уверен, что мне не помешает случайный прохожий. В моем мире больше нет такого понятия как «глянуть быстро» — для этого мне приходится поворачиваться всем телом, включая стопы. Проверив, что поблизости никого нет, я поворачиваю направо, против ветра. На этом углу ветер, огибающий наше здание, сталкивается с ветром из противоположного переулка, выходящего к каменной ограде Центрального парка, и потому здесь самый ветреный угол во всем городе. Порывы ветра скоростью до 22 м/с буквально сбивали меня с ног в прошлые зимы. Даже и без ветра сегодня в Нью-Йорке страшный холод. Тротуары скольз-кие, гололед образовал на них опасные выступы и борозды. Мало того, на углу вечно толпятся разные живые существа: то хозяин, вытащивший своего французского бульдога в клетчатой жилетке на прогулку, чтобы тот справил нужду, то — в погожие дни — молодая воспитательница, надзирающая за двенадцатью дошкольниками, шагающими попарно.

Второй поворот направо решает исход дела. Я падал там бессчетное количество раз; наверное, кожа с моих колен уже въелась в асфальт. Преодолев поворот, я начинаю поспешный спуск к дверям подъезда. Сегодня я иду быстрее, и, соответственно, шаги у меня короче. Здесь тоже гололед, и у меня под ногами сплошные ловушки, грозящие падением, если я за них зацеплюсь. Я рефлекторно свожу колени вместе, рассчитывая, что это поможет мне контролировать скорость перемещения. В действительности я только ограничиваю себе подвижность. Кроме того, я рискую натолкнуться на соседей, которые дожидаются такси или выгружают из машины покупки (либо наблюдают, как это делает за них привратник). Мне хотелось бы притормозить и поздороваться — проявить дружелюбие. Не надо. Не останавливайся. Никакого визуального контакта. Не заговаривай. Они и так видят, что тебе тяжело: у тебя же трость в руках. Они поймут. Я захожу в подъезд и делаю еще поворот — теперь налево, к служебной лестнице, ведущей в подвал.

И за этим прогоном сквозь строй следует — вы не поверите — час физиотерапии.

Тренировка корпуса, скручивания, подъемы, велосипед, «стульчик» — мы всегда начинаем с самого веселого.

— Так, идешь сюда. Таз вперед, плечи назад, не приволакивай левую ногу, — командует Райан.

Но стоит мне сосредоточиться на левой ноге, как сгибается правое колено. Черт!

— Все нормально, позднее поработаем и над этим, — говорит Райан.

Послушный ученик, я тружусь в поте лица, но все равно шатаюсь и раскачиваюсь при каждом шаге.

Райан расстилает на полу резиновый коврик и говорит:

— Тянемся к пальцам ног. Правое колено вверх, левая нога внизу, дотронуться правой стопой до левой ладони, и наоборот. Двадцать раз.

Мне приходится подробно представить себе это движение, хотя я выполнял его сотни раз. Но я хочу быть уверен, потому что знаю, что будет дальше. Делаем раз. Делаем два. Делаем три. И вот оно — Райан спрашивает:

— Кто был шестнадцатым президентом Соединенных Штатов?

Я хриплю, пытаясь ухватиться за левую пятку.

— Линкольн? Не знаю — я же канадец!

— Правильно. Сколько будет (3×3) — (7+2)?

Он скачет по разным отделам моего мозга, в которых хранится информация. Я задумываюсь и дважды тянусь к левой пятке.

— Ноль, — хриплю я, — дырка от бублика.

Тем временем Райан расставляет полосу препятствий из пирамидок, расположенных на расстоянии двух шагов друг от друга. Они идут зигзагом через весь зал. Я встаю перед первой, нахожу равновесие, делаю широкий шаг и начинаю двигаться вперед. На втором шаге он вступает снова.

— Назови планеты Солнечной системы по порядку от Солнца.

Я благополучно перечисляю Меркурий/Венеру/Землю/Марс, но что там дальше — Юпитер или Сатурн?

— Юпитер? — гадаю я.

— Правильно, — отвечает Райан. — Не сгибай так сильно ноги. Колени расслаблены. Наступаем на пятку. Медленней шаг. Сконцентрируйся.

— Не могу я сконцентрироваться, — жалуюсь я. — Ты нарочно мне мешаешь.

А потом выпаливаю:

— Сатурн, Уран, Нептун.

Я поворачиваюсь, цепляюсь левой ногой за пирамидку, опрокидываю ее и едва не падаю вместе с ней.

— И иногда Плутон.

Райан смеется и говорит:

— Наверняка ты думаешь, «он тут хочет, чтобы я проделывал все эти трюки, а я даже не могу прямо пописать, стоя над унитазом».

— Ну я хотя бы стою, — откликаюсь я.

После еще 45 минут тренировки — беговая дорожка, гребной тренажер и разные упражнения на растяжку, одобренные Торквемадой, — мы на сегодня заканчиваем. Остается собрать вещи, надеть пальто и шапки и приготовиться повторить весь маршрут с правыми и левыми (теперь преимущественно левыми) поворотами обратно до офиса. Даже выход за двери зала для меня — продолжение терапии. От таких маневров у моего мозга начинается икота: этот процесс, вхожу я или выхожу, определяет последовательность действий. Быстрая перезагрузка, и вот я уверенно иду вперед. Мы решаем подняться в холл по лестнице, не дожидаясь служебного лифта. Это может показаться странным, но идти по лестнице мне проще, чем по ровному полу. Моя проблема не в силе, а в координации. Ступени лестницы задают высоту, на которую я должен поднять ногу, а также ширину шага и положение стопы. Ну и, конечно, поручни тоже выручают.

Райан продолжает говорить.

— Ты помнишь, как ты сидел, когда мы впервые с тобой встретились?

— Даже не знаю… на своей заднице, наверное?

— Да, но у тебя одна нога лежала на кушетке. А другая стояла на земле, вплотную к углу дивана. Одну руку ты вытянул сюда, а другую — туда. Чтобы удерживать равновесие, тебе требовались все четыре точки опоры.

— Как Ральфу Маччио, когда он делает «журавля». «Малыш-каратист».

Райан кивает.

— Ты так сидел, потому что хотел уделить максимум внимания нашему разговору. Остальным людям не надо думать о том, что делает их тело, пока они разговаривают, но тебе приходится сосредоточиваться. А движение сильно отвлекает.

Мы доходим до тяжелой двери подъезда из стекла и меди. Он открывает ее передо мной, и я ступаю в проем.

— Отлично, — говорит Райан у меня за спиной. — Дальше давай помедленней. Остановись. Поставь ноги. Подумай о том, что ты делаешь: шаг вперед, поворот за угол, снова пауза. Считай шаги.

Яркое солнце отражается от асфальта, по улице с шумом катятся машины, по тротуару идут люди. Я киваю, делаю вдох в традициях йоги и отправляюсь в путь.

— Один… два… три… — вслух считает Райан, оставаясь вне моего поля зрения. — …шесть… семь…

Внезапно я отвлекаюсь. У этой дамы действительно в сумочке собака? Моя левая нога подгибается, и я начинаю заваливаться на газон. В следующе мгновение Райан протягивает руку и подхватывает меня. Он поддерживает меня под мышки и ставит назад на ноги. С улыбкой снова подталкивает вперед:

— Восемь… девять… десять… — считает он громко.

Его действия объясняются просто: Райан пытается научить мой разум выполнять одну задачу, пока тело выполняет другую. Надо, чтобы в моем мозгу образовывались новые связи — новые пути для разделения действий и слов. Он учит меня не просто ходить и говорить одновременно, а безопасно размышлять о других вещах, одновременно осознавая кинетику, участвующую в процессе передвижения с места на место.

Я повторяю считалки — Карл у Клары украл кораллы, — пока делаю подъемы ног и наклоны корпуса у себя в офисе. Если Клара у Карла украла кларнет, я согласен его купить, потому что это работает. Когда-нибудь я смогу делать два дела одновременно. Но все-таки лучше бы Райан не так увлекался математикой.

Я слишком люблю мою маму, чтобы обниматься с ней.

Я проехал через всю страну и дальше, через границу, чтобы удивить маму. Сегодня канадский День благодарения, и, что гораздо важней, ее 90-й юбилей. Устраивать подобные сюрпризы женщине девяноста лет — сомнительная идея, но я и раньше уже являлся к ней внезапно, причем не раз.

Десять лет назад мы с братом Стивом доставили ей завт-рак в номер отеля в Белфасте, Северная Ирландия, куда она поехала в путешествие с моими сестрами Джеки и Келли. В тот день, когда они улетали, мы со Стивом разговаривали по телефону, и одному из нас пришла в голову невероятная идея тоже отправиться в Белфаст и их удивить. Мы бронировали билеты в последнюю минуту, впопыхах, и единственный доступный вариант предполагал, что Стиву придется лететь из Ванкувера в аэропорт Кеннеди, а потом сразу же на машине мчаться в Ньюарк, Нью-Джерси, чтобы успеть на международный рейс.

Быстро добраться из аэропорта в аэропорт, не пересекая при этом Манхэттен, практически невозможно. Я подхватил Стива в пункте проката машин, и вскоре мы уже стояли с ним в глухой нью-йоркской пробке в тоннеле Линкольна. К терминалу в Ньюарке мы подкатили за пару минут до окончания посадки. Сотрудник охраны аэропорта, заканчивавший свою смену, согласился провести нас через пост досмотра и по кратчайшему маршруту — к выходу на посадку, с багажом в руках. Он сунул ногу в дверь кабины, которую стюардесса уже собиралась закрывать, и затолкал нас обоих в самолет. Мы прилетели в Белфаст как раз к завтраку.

Наш сумасшедший поступок оправдывался важной причиной: мы всегда планировали полететь в Северную Ирландию всей семьей, но теперь отца с нами не было, а наша старшая сестра Карен скончалась несколькими годами ранее. Две оставшиеся сестры, Келли и Джеки, организовали для мамы поездку на родину ее предков. Мы со Стивом усмотрели в этом возможность укрепить семейные узы. Мы хотели присутствовать при возвращении Филлис Пайпер Фокс домой, где она никогда раньше не бывала. Когда мама поняла, что два джентльмена, принесшие завтрак в номер, ее сыновья, то была одновременно потрясена и очень счастлива.

Теперь, десять лет спустя, мы со старшим братом придумали новый план. Стив с семьей живет всего в паре миль от мамы и часто заезжает к ней помочь по хозяйству. Он должен был сказать, что заглянет на следующее утро и позвонит снизу, чтобы она открыла дверь. А когда мама откроет — сюрприз! — там будет не Стив, а я. План сработал идеально, за тем исключением, что дверь открыла не мама, а Келли, наша сестра. Но, может, это было и к лучшему, потому что от потрясения у мамы мог случиться сердечный приступ. И вот Келли отступает в сторону, мама поднимается с дивана в гостиной, видит меня и подносит руки к лицу. Потом негромко вскрикивает.

— Привет, мам! Заказывала обслуживание в номер?

Обрадованный долгожданной встречей, я боюсь споткнуться, упасть и потащить за собой мою 90-летнюю мать. От порога до дивана каких-то десять шагов, но каждый дается мне с невероятным усилием. Добравшись, я убеждаюсь, что крепко стою на ногах, прежде чем ее обнять; при этом я стараюсь не наклоняться вперед, чтобы она не откидывалась назад. Вместо этого я просто раскидываю руки, чтобы она ступила в мои объятия. Господи боже, только бы ее не уронить. По меньшей мере я рискую повторно сломать ей шейку бедра.

После долгого и слегка тряского объятия я делаю шаг назад, чтобы оставить маму на безопасном расстоянии. Она выглядит крепкой и счастливой. Я — просто счастливым.

За тридцать лет болезнь Паркинсона достигла у меня опасной стадии. Я превратился в угрозу. В последнее время проб-лемы с подвижностью и равновесием заметно усилились. Я постоянно борюсь, чтобы установить и поддерживать равномерный ритм при ходьбе, вот почему мне пришлось уделить столько внимания короткой проходке от двери до дивана. Парадоксально, но стоять на месте для меня тоже проблема.

И я угрожаю не только маме, но и любому человеку, вступая в его личное пространство. Моя свекровь Корки, мамина ровесница, тоже рискует, находясь рядом со мной, и мне надо проявлять осторожность. Собственно, любой житель Нью-Йорка или турист, проходящий по Мэдисон-авеню, уткнувшись в свой телефон, подвергается опасности столкнуться с торнадо, движущимся в его направлении. Мне надо постоянно быть начеку, и не только ради себя, но и ради всех, кому не повезет оказаться у меня на пути.

Иногда мир напоминает мне пинбольный автомат, в котором я — стальной шарик, запущенный пружиной, отчаянно пытающийся не задеть цветные лампочки на пути к воротцам.

Порой мне даже снятся сны про то, как я теряю этот контроль. Один из них такой: я заворачиваю за угол по пути к своему дому, держа в руках пакет с лекарствами от Паркинсона. Спотыкаюсь и валюсь на почтовый ящик, а капсулы рассыпаются по тротуару. Я пытаюсь их собрать и тут вижу парня, выгуливающего собак — целую стаю ист-сайдских питомцев, которые так и рвутся слизать таблетки. Бог знает какой вред они могут причинить собачьим внутренностям — хотя, с учетом района, эти домашние любимцы и так принимают какие-нибудь антидепрессанты. Я просыпаюсь от того, что Гас лижет мне лицо.

Немецкий физик-теоретик Вернер Гейзенберг вывел несколько законов и принципов, которые вкупе с работами других гениев привели к возникновению квантовой механики. В 1932 году Гейзенберг получил Нобелевскую премию по физике.

Теория, носящая его имя — «Принцип неопределенности Гейзенберга», — гласит, что невозможно одновременно знать и точное положение, и точную скорость объекта. Гейзенберг описывает ровно то, что испытывает каждый пациент с Паркинсоном, когда пытается ходить. Я не могу одновременно определить свое положение и свою скорость. Это неразрешимая задача: я пытаюсь замедлить шаг, когда надо с кем-то разминуться, но не могу этого сделать. Я просто не понимаю, насколько быстро двигаюсь. Более того, мозг не позволяет телу остановиться, пока оно не найдет безопасного положения, — а такому положению неоткуда взяться, пока я в движении. Так я реализую принцип Гейзенберга. Джозеф Хеллер описывает то же самое в своей классической «Уловке-22»: это дилемма, не имеющая правильного ответа из-за взаимно противоречащих условий.

Вот как я представляю себе ситуацию: если разделить мое тело на десятые доли по горизонтали, то каждая будет двигаться с разной скоростью, причем без соблюдения последовательности. Я никак не могу оценить положение всего тела в целом. К этому хаосу добавляется ускорение темпа и одновременное сокращение длины шага (основные симптомы тяжелой стадии болезни Паркинсона), дополнительно мешающие моему передвижению. Темп ходьбы увеличивается, нейроны мозга перестают справляться, и я могу внезапно потерять равновесие. В девяти случаях из десяти мне удается в последний момент сбалансировать свои горизонтальные блоки, кое-как выстроить их в одну линию и восстановить равновесие прежде, чем я пройдусь по кому-нибудь асфальтовым катком.

А люди считают, что болезнь Паркинсона — это тремор. Хотя что там, я ведь тоже так думал.

Я наслаждаюсь времяпровождением с мамой и родными в Канаде, тем более что у нас есть повод для праздника. В день моего приезда мы со Стивом, Джеки и Келли ведем маму на обед в пиццерию в Бернаби, пригороде Ванкувера, где я вырос. Это наше любимое местечко, мы ходим туда с самого детства. С тех пор там кое-что изменилось, но хотя на смену лавкам для пикника пришли красные кожаные диванчики, пицца по-прежнему высшего класса. Мы заказываем несколько штук, плюс газировку, и веселье начинается. У мамы звонит сотовый.

— Алло-о-о? — отвечает она.

— Привет, бабуля. Я просто хотел поздравить тебя с Днем рождения.

Мама указывает пальцем на телефон и шепчет:

— Это Сэм, звонит из Лос-Анджелеса.

Она возвращается к разговору:

— О, спасибо тебе, дорогой! Наверняка ты знаешь про сюрприз — твой папа здесь. Хочешь с ним поговорить?

— Нет, просто скажи, чтобы он мне позвонил. Хотя нет, не надо. Он не сможет — его телефон у меня.

С этими словами Сэм выходит из-за угла к нашему столику.

Мы все поворачиваемся к маме. Она снова подносит руки к лицу и тихонько вскрикивает; снова, слава богу, никакого инфаркта. Сэм протягивает мне мой мобильный, садится рядом с мамой и крепко ее обнимает. Тут нет никакой опасности — простое, надежное, нормальное объятие.

После обеда моя 90-летняя мама везет нас на машине в боулинг. Мы играем две партии, и мама надирает нам зад-ницы. Да, она до сих пор играет в боулинг и ездит за рулем. Каждые пару лет я покупаю ей новый Volkswagen Passat, который она водит спокойно и без аварий.

Я уже почти десять лет не сидел за рулем. В свои двадцать я имел пять разных спортивных автомобилей и несколько Range Rover. Я мог прикурить сигарету от спички, летя на своем Ferrari на скорости 160 км/ч. После свадьбы и рождения детей мы пересели на седаны с детскими креслами — никаких больше спортивных болидов. А потом, в мой 35-й день рождения, Трейси вывела меня из дома на Централ-парк-вест, и там, у тротуара, стоял мой подарок: красный Mustang-кабриолет 1967 года с винтажными номерными знаками, подтверждавшими его коллекционный статус. Он был на шесть лет моложе меня.

Я гонял на этой машине много лет, почти до пятидесяти, пока не обнаружил, что моя правая нога постоянно ритмично жмет на газ. Машина ускоряется и замедляется, ускоряется и замедляется, рывками двигаясь по дороге, пока я пытаюсь вернуть над ней контроль. Вот так можно лишить всякой привлекательности роскошный красный кабриолет. К тому же тут и вопрос безопасности: я постепенно терял способность оценить дистанцию до других машин — еще один симптом Паркинсона. У меня также возникла тенденция поворачивать руль туда, куда направлен взгляд. Вкупе это убедило меня, что — хотя срок действия моих прав еще не истек — я небезопасен на любой скорости.

Моя мать, напротив, справляется отлично. Она родилась во времена Великой депрессии, пережила Вторую мировую войну и выросла несгибаемой, решительной и неутомимой. Когда моя дочь Эсме праздновала бар-мицву, мама настояла на том, чтобы прилететь к нам в Нью-Йорк, хотя еще не до конца оправилась после перелома шейки бедра. Несмотря на запреты врачей, она не собиралась пропустить торжество. Такова моя мать. Она любит жизнь, и эта любовь с возрастом только усиливается.

Мама помогает мне не обращать внимания на возраст. Кто знает, сколько нам суждено прожить? Когда тебе за сот-ню и ты умираешь, никто не спрашивает: «А что случилось?» Ты и так задержался на этом свете. Вроде как проживал бонусное время. Но есть люди вроде моей мамы и свекрови, являющиеся исключением. Мама и Корки остаются деятельными и активными и никуда в ближайшее время не собираются. Энергичные и увлеченные в свои девяносто лет, они до сих пор являются хозяйками собственной судьбы. Мне, в пятьдесят, остается только завидовать.

Канун Нового 2018 года

Теркс и Кайкос, Британская заморская территория

Первую ночь по возвращении на Манхэттен я провожу под наблюдением в медицинском комплексе «Маунт-Синай». Я созвал своих врачей: специалиста по болезни Паркинсона, невролога, специалиста по внутренним болезням и даже кардиолога, чтобы развязать гордиев узел проблемы с моей текущей ситуацией. Все они сошлись на том, что боль в седалищном нерве временная, и после некоторого периода отдыха она пройдет. Я с ними не согласен: это настоящая агония, инквизиторская пытка. Но после недели дома выясняется, что они были правы. Другие нити в этом узле развязать сложнее. У меня остались вопросы, которые требуют ответа: почему я ощущаю слабость в конечностях? Почему у меня немеют пальцы ног и рук? И почему, как поет мой любимый Элвис Костелло, я не могу встать, чтобы не упасть? Моя тяга к падениям — на задницу, лицом вниз и так далее — нисколько не уменьшается.

Новая МРТ подтверждает то, чего я давно опасался. Виновник — не связанный с Паркинсоном — крадется вверх по моему позвоночнику.

Несколько лет мой невролог наблюдал за новообразованием у меня в позвоночнике, эпендимомой — опухолью, которая возникает в клетках эпендимы, оболочки спинного мозга, выстилающей проток спинномозговой жидкости. Впервые ее обнаружили в процессе диагностики нейро-фибромиалгии на МРТ. На тот момент я наблюдался у четырех независимых хирургов, и каждый из них подтвердил, что опухоль доброкачественная, но вызывает серьезные опасения, и изложил свои соображения насчет моего будущего. В целом мы сошлись на том, что лучше будет воздержаться от серьезной операции по ее удалению. Это была бы очень сложная процедура — длительная, опасная и не гарантирующая 100 %-го успеха. Хирурги считали, что риск слишком велик, и поскольку опухоль не развивалась и не слишком сдавливала позвоночник, делать операцию не было нужды. «Давайте подождем, понаблюдаем и постараемся сосредоточиться на лечении болезни Паркинсона».

После нескольких лет затишья ситуация приняла неприятный поворот. Что-то спровоцировало рост новообразования. Кроме того, новый снимок показал небольшое кровотечение из кисты. Это означало, что предыдущее решение «подождать и понаблюдать» нуждается в пересмотре. Теперь те же самые доктора настаивали на том, что опухоль следует удалить.

Мы с Трейси постарались тщательно все взвесить. Мы очень боялись решения, которое нам предстояло принять. Мы любим нашу жизнь, хотя за то время, что я болею Паркинсоном, нам пришлось смириться с ее непредсказуемостью. Сейчас стало ясно, что это не просто заноза в заднице, а опухоль в позвоночнике — и ей там не место. Вопрос в следующем: кто ее удалит, когда и знает ли он вообще, что надо делать?

На Северо-Востоке США работают самые знаменитые в стране нейрохирурги, в основном в престижных клиниках. Мы консультируемся с несколькими из них. Они изучают последние снимки и взвешивают риски, связанные с операцией. Некоторые готовы ее сделать, некоторые колеблются, несколько сразу дают отказ. Мне нужен кто-то мудрый, кто поможет нам принять решение.

Доктор Аллан Х. Роппер, легендарный гарвардский невролог, сопровождавший меня в первые годы болезни Паркинсона, рекомендует встретиться с доктором Николасом Теодором, директором Центра нейрохирургии позвоночника при Университете Джона Хопкинса в Балтиморе. Сын Аллана Александр Э. Роппер, тоже нейрохирург, проходил у доктора Теодора интернатуру, когда тот еще работал на предыдущем месте, в Институте неврологии Барроу в Фениксе.

Мы с Трейси едем по трассе I-95 из Нью-Йорка в Мериленд на консультацию с доктором Теодором. Нина едет с нами, собственно, она за рулем. Университетский госпиталь Джона Хопкинса — это уникальное учреждение, центр нейрохирургии США. Еще одна причина выбрать эту больницу — их первоклассное, всемирно известное отделение реабилитации, расположенное в том же комплексе. Мне не придется переезжать в другое место для восстановления после операции.

Мы добираемся до медицинского центра, и вот я уже ковыляю по коридору к высокому мужчине в белом халате, дожидающемуся в дверях, примерно в двадцати шагах от меня. Мне они кажутся двадцатью милями. Из-за проблем с равновесием мне приходится опираться о стену. Мы добираемся до доктора Теодора, и он указывает Трейси на красивый кабинет, а меня проводит в прилегающую к нему смотровую. Именно в такой обстановке и должен принимать знаменитый хирург.

Мое первое впечатление о докторе Теодоре: в нем всего чересчур. Он похож на профессионального спортсмена и ведет себя как довольный жизнью Джон Гудмен. Доктор Теодор говорит, что несколько раз просмотрел мои снимки и внимательно изучил историю болезни. Он осматривает мой позвоночник, проверяет рефлексы — обычная процедура. Потом записывает свои наблюдения в компьютер: «Снимки показывают большую интрамедуллярную (находящуюся внутри позвоночного столба) опухоль, с крупной присоединенной фистулой (полостью, наполненной жидкостью внутри позвоночника), оказывающей значительно сдавливание. Проблемы с поддержанием равновесия, заметная слабость и судороги в ногах, очевидные признаки миелопатии (дисфункции позвоночника)».

Пока я одеваюсь, он замечает ссадины и царапины у меня на коленях.

— Часто падаете?

— Падаю все чаще, удовольствия от этого все меньше, — отвечаю я.

— Ваши колени не успевают заживать?

— Да уж, особенно в последнее время. Я плохо с ними обращаюсь.

Мы присоединяемся к Трейси в кабинете доктора Тео-дора. Он начинает с того, что рассказывает: когда доктор Роппер связался с ним насчет пациента с эпендимомой в верхней части грудного отдела позвоночника, которую никто не берется оперировать, это сразу привлекло его внимание. Роппер предпочел не называть моего имени, пока доктор Теодор не согласится заняться этим случаем.

— Впервые взглянув на ваши снимки, я был сильно встревожен — и это еще слабо сказано.

Я бросаю взгляд на Трейси, которая сидит с ручкой в руках и все записывает в блокнот на пружинке.

— Любой нейрохирург, — продолжает он, — перепугался бы при виде вашего позвоночника. Даже мне пришлось сделать глубокий вдох.

Доктор Теодор говорит, что понимает, почему остальные сочли опухоль неоперабельной.

— С учетом размера и расположения опухоли в месте соединения шейного и грудного отделов это очень рискованно.

Дальше он наклоняется вперед и шепчет:

— Сами понимаете, никто не захочет прославиться как хирург, после которого Майкла Джей Фокса парализовало.

Большинство людей находит, что нейрохирургам лучше не упражняться в остроумии, но я склонен доверять врачам, которые заставляют меня смеяться в трудных ситуациях. Его последний комментарий вызывает у меня искренний смех.

Тут заговаривает Трейси:

— Почему вы считаете, что опухоль изначально возникла в позвоночнике? Мы слышали и другие мнения.

— Мы не знаем, почему возникают опухоли этого типа — родился ли ваш муж с этими клетками или они сформировались спонтанно. В любом случае такие опухоли обычно растут медленно, и он мог прожить с ней довольно долго, прежде чем стали возникать проблемы.

Доктор Теодор разворачивается от Трейси ко мне:

— В вашем случае болезнь Паркинсона могла затруднить постановку диагноза, — объясняет он. — Не мне вам говорить — болезнь Паркинсона постоянно прогрессирует, видоизменяется, поэтому очень просто было спутать симптомы опухоли с новыми проявлениями паркинсонизма. Крайне редко две подобные болезни возникают вместе. Я никому не пожелал бы ни одной из них, не говоря уже об обеих.

— Ну, Паркинсон мой никуда не денется — по крайней мере, в ближайшее время. С учетом этого как мы можем решить вторую проблему?

— У нас есть все основания полагать, что решение возможно, но я ничего не могу гарантировать.

Доктор Теодор перечисляет возможные осложнения, включая вероятность того, что у меня усилится слабость или даже возникнет паралич, которого опасались другие врачи.

— Кровоснабжение в грудном отделе позвоночника очень слабое, практически минимальное. Одно неверное движение, один спазм сосуда, и позвоночник может решить, что больше работать не будет.

Я внимательно слушаю, но полагаюсь на память Трейси, которая всегда вникает в детали и задает правильные вопросы. Выступая в роли моего адвоката, она спрашивает:

— Вы можете описать нам сам процесс?

— Конечно. Если все пойдет хорошо, операция займет около пяти часов. Как только вас доставят в операционную, мы дадим вам наркоз. Потом повернем вас на живот и наметим между лопатками место, где будем делать надрез. Для этого мы используем ультразвук, МРТ и другие техники — чтобы точно определиться.

Нервозность у меня начинает превращаться в страх, и я пытаюсь разрядить обстановку:

— Ну по крайней мере, это не операция на мозге.

Доктор Теодор смеется.

— Я знаю, что операцию на мозге вам уже делали, но она была куда проще, чем та, которую мы сейчас обсуждаем.

Трейси добавляет:

— Тогда нейрохирург сказал то же самое про свою работу и ракетостроение.

В 1998 году мне сделали таламотомию, целью которой было разрушить определенные клетки в таламусе — отделе мозга, контролирующем непроизвольные движения. Доктор Брюс Кук, нейрохирург, просверлил у меня в черепе отверстие и вставил туда специальную нить, которая через весь мозг прошла к цели. Он объяснил, почему в старом сравнении между космонавтами и нейрохирургами нейрохирурги одерживают верх: у них нет права на ошибку. «Мы же все видели „Аполлон-13“, — сказал он. — Если что-то идет не так, всегда можно использовать пластиковые пакеты, картон и скотч. А нейрохирургу остается только искать хорошего, но не очень честного адвоката».

Доктор Теодор предлагает собственное сравнение:

— Если бы я оперировал головной мозг, то мог бы проверить, как он работает. Со спинным мозгом такой возможности нет. Мы не можем действовать тем же путем. Вместо этого мы используем МРТ как карту. Я собираюсь построить по снимкам трехмерную модель вашего позвоночника, чтобы определить точное местоположение опухоли.

— Так вы не будете надрезать сам позвоночник? — спрашивает Трейси.

— Хороший вопрос. Да, но мы начнем с надреза на мембране вокруг него, которая называется dura mater, твердая мозговая оболочка. Это белая волокнистая оболочка, напоминающая Gore-tex, под которой течет спинномозговая жидкость. Жидкость действует как буфер для вашего головного и спинного мозга. Далее мы сделаем линейный надрез на внешней оболочке позвоночника, обнажив нер-вы, идущие вниз и вверх. И раздвинем их, очень осторожно, как занавеску из нитей.

Ладно, теперь мне действительно страшно. Кто-то будет раздвигать мои нервы, словно штору? И я позволю сделать это с собой? У меня начинает кружиться голова, но я не хочу, чтобы Трейси и доктор Теодор заметили, что мне не по себе. Я перевожу взгляд на стандартный набор дипломов, развешанных на стене за рабочим столом. Медицинская школа, Джорджтаун. Интернатура: Военно-морской госпиталь в Бетесде, Институт неврологии Барроу. Ординатура: отделение неврологии, Национальный институт здоровья. Тунеядец!

Доктор Теодор снова завладевает моим вниманием, возвращаясь к описанию операции.

— Мы осторожно раздвигаем нервы, пока не отыщем опухоль. Когда мы доберемся до нее и рассмотрим под микроскопом, то будем знать ее размер и особенности. Далее мы определимся, насколько крепко она сидит, и поймем, что там с жидкостью. Когда я буду доволен собранной информацией, то начну осторожно отделять опухоль. Миллиметр за миллиметром я буду отрезать ее от вашего позвоночника.

Трейси отрывает взгляд от блокнота. Впечатлительная, сообразительная, ранее склонная к ипохондрии моя жена — настоящий знаток в разных медицинских вопросах. Ей отлично удается добраться до сути:

— Я поняла цель и представляю себе процесс. Но если говорить прямо, то какой результат будет считаться успешным?

— Успехом будет то, что опухоль не станет прогрессировать, — отвечает доктор Теодор.

Он говорит уверенно и откровенно. Встречается взглядом со мной и заверяет:

— Я полностью убежден, что смогу вам помочь. Но вы должны понимать, что мы не восстановим то, что уже утрачено — это невозможно. Серьезные проблемы с равновесием останутся, равно как и судороги в конечностях, и онемение ног. После операции — и не по вине опухоли как таковой — ходить вам некоторое время будет не легче, а может быть, даже трудней.

Звучит как полное дерьмо. Может, ну его к черту?

— А что будет, если я решу не рисковать и не делать операцию?

— Вам станет хуже. Без операции практически наверняка. По моему опыту — с учетом ваших симптомов и снимков, — очень скоро вы вообще не сможете ходить.

Трейси берет меня за руку.

— Я понимаю, что это непростое решение, — признает доктор Теодор. — Путь будет трудным. В течение нескольких недель или месяцев после операции вы в полной мере ощутите реакцию организма на столь серьезное вмешательство. Но постепенно вам станет лучше, а боль и дискомфорт ослабнут.

Он делает паузу.

— Майк, есть еще вопросы?

Я смотрю на Трейси.

— Дорогая, что думаешь? Хочешь, чтобы мы куда-нибудь пошли и поговорили с глазу на глаз?

— А как ты себя чувствуешь? — тихонько спрашивает она.

— Я? Как та dura mater. Я — твердая оболочка.

— Да, это точно, — отвечает она с мягкой улыбкой.

И я принимаю решение — прямо на месте.

— Мы пойдем на операцию.

Нина входит в кабинет и договаривается с доктором о логистике — мы определяем дату. С этого момента она будет все координировать и решать. Нина — воплощение чистой энергии в сочетании с добродушием; она стала неотъемлемой частью моей жизни, и я давно называю ее «моей фронтальной корой». После короткой паузы она поворачивается к нам, чтобы тихонько посовещаться. Одновременно она достает из сумки коробочку мятных леденцов, ловко открывает ее большим пальцем и протягивает мне два.

— Я сразу понял, что она хороша, — скажет мне доктор Теодор позднее. — Она почувствовала, что тебе не помешает леденец, как только вошла в кабинет.

— На самом деле это были таблетки от Паркинсона, — объясняю я. — Она заранее может предсказать, что у меня вот-вот начнется тремор, и сразу дает мне их.

Нина — мой радар. Ее неподражаемая способность предвидеть события — одна из причин, по которой она стала для меня бесценной.

Менее чем через неделю мы все возвращаемся в госпиталь Джона Хопкинса. Раз уж мы решили действовать, тянуть нельзя. Потери, которые я несу с каждым днем, восполнить будет невозможно.

Я готов к обследованию. Операция завтра, но сегодня я лежу на каталке в больничной рубашке, подключенный к капельнице, через которую мне вводят седативное. Меня везут не в операционную, а в рентгенологию. Частью плана доктора Теодора, в связи с моей двойной проб-лемой — болезнь Паркинсона + позвоночник, — было получить точные снимки МРТ, чтобы дальше с ними работать. На эту модель моего позвоночного столба он и будет опираться. Изображение должно быть максимально четким, поэтому надо подавить все симптомы Паркинсона и вообще любые движения. Для этого меня придется усыпить. Мне вводят приличную дозу, чтобы вырубить на все то время, пока доктор Теодор делает снимки моей спины (то есть лучшей из моих сторон).

Остаток дня я провожу в больничной палате с легкой головной болью; Нина тем временем обсуждает с персоналом госпиталя, кто будет давать мне лекарства от болезни Паркинсона во время операции и после нее. Это серьезный вопрос, потому что в больнице самому принимать лекарст-ва запрещено; они должны быть в курсе каждой таблетки, которую я выпил. Все средства и все их компоненты необходимо проверять на совместимость.

Трейси в палате вместе со мной. Оба мы ведем себя тихо, но, думается, по разным причинам. Я пытаюсь заснуть, глаза мои закрываются, но мозг продолжает лихорадочно работать. Я вспоминаю, как двадцать лет назад в Бостоне мне делали операцию — Трейси тогда была напугана, явно нервничала, а я же сохранял полное спокойствие. Я сознавал риски, но знал и то, ради чего на это пошел: я должен был избавиться от сильного тремора в левой половине тела, от которого страдали и моя семья, и работа, и социальная жизнь. Я хотел снова спокойно держать в руках книги и читать своим детям. Я не беспокоился потому, что был уверен — все пройдет благополучно. Мне хотелось только, чтобы и Трейси это поняла.

Тогда, в 1998-м, мы были с ней женаты десять лет. Интересно, в брачных клятвах до сих пор говорят в болезни и здравии? Мы это сказали, и я, со своим диагнозом, обналичил тот чек, хотя до сих пор данный факт не укладывается у меня в голове и в сердце. На сегодняшний день мы с Трейси прожили в браке три десятилетия: она всегда была здорова, и только я пользовался вышеупомянутым пунктом контракта. В болезни и здравии — это про нас. Я понимаю, что тут относится ко мне, но все еще надеюсь на перемену.

Я очень беспокоюсь насчет того груза, который взваливаю на Трейси, потому что, хотя она все время рядом и заботится обо мне, моя жена не может не думать о своем отце. Стивен Поллан скончался в начале этого года. Ему было 89 лет. Он обладал мудростью, значительно превосходящей возраст, но в то же время проказничал, как десятилетний мальчишка.

Субботним утром в Коннектикуте, несколько лет назад, Стивен сидел один за столом на кухне, на своем обычном месте. Крупный мужчина, дружелюбный и приветливый, в свитере поверх клетчатой рубашки, он всегда надевал по выходным бейсболку; даже не надевал, а скорее, позволял ей парить поверх копны серебристых волос. Он носил бороду в стиле С. Эверетта Купа. Перед ним на столе лежала The Times, и он читал новости бизнеса. Я вытащил спортивную страницу и тоже присел. Пока я проверял счет «Янки», между нами завязалась непринужденная беседа. Обычно Стив не касался моих проблем со здоровьем: мы оба всегда находили более интересные темы. Однако в тот день он отложил газету, сдвинул очки на кончик носа и сказал:

— Кстати, как ты себя чувствуешь?

— С учетом обстоятельств, неплохо. А ты?

— Хорошо. Как Трейси?

— Прекрасно. Но именно об этом я хотел с тобой поговорить.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки перед собой на столе.

— Ну давай.

— В день нашей свадьбы священник — или это был раввин? — в общем, кто-то из них, сказал «в болезни и здравии…». По-моему, Трейси не ожидала, что та часть, про болезнь, наступит так скоро.

Я поставил локоть на стол и оперся головой о ладонь.

— Иногда мне кажется, что для нее все сложилось очень несправедливо. Она не подписывалась на такое.

Он вздохнул, а потом ответил:

— Послушай меня, сынок. Ты не прав. Она очень сильная и очень преданная. Вам обоим приходится жить сегодняшним днем. Уж не знаю, как насчет здравия и болезни, но, должен сказать, с частью в «в богатстве и бедности» ты справился неплохо.

Это было забавно, и я оценил, что именно мой тесть произнес такие слова. Зная Стива, я понимал, что он имеет в виду не деньги. Он видел, что моя жизнь с Трейси богата в духовном, любовном смысле, и это наша общая с ней заслуга.

С этими мыслями я задремываю и просыпаюсь в своей палате в клинике Джона Хопкинса. В какой-то момент я замечаю Трейси, сидящую у окна на пластиковом стуле. Она дожидалась меня на таком стуле — разных его видах — во время бесконечных консультаций, обследований и процедур. И мне становится ясно: она хочет быть рядом со мной, в болезни и здравии.

Семь часов утра. Мы готовимся к операции. Трейси целует меня на прощание; нет, это не прощание, а поцелуй «до скорой встречи». Она говорит, что время с момента, когда мне дадут наркоз, до моего пробуждения покажется мне одним мигом — и она опять будет тут. Пока же ей придется посидеть с Ниной в холле, где они будут ждать, тревожиться, звонить родным и друзьям, чтобы сообщить о ходе операции, и, в случае Трейси, пытаться отвлечься с помощью Candy Crush. Алекс, один из ассистентов доктора Теодора, будет отчитываться перед ними о текущей ситуации.

Меня везут в операционную. Незнакомцы в хирургических костюмах, масках и медицинских сабо, похожие на бледно-зеленых привидений, вьются вокруг стола. Они что-то бормочут, обращаясь друг к другу, потом поворачиваются ко мне и бормочут что-то еще. Меня настигает осознание: Я действительно здесь. Я действительно это делаю. Но зачем я делаю это? Поможет ли мне операция, или мой позвоночник уже не спасти? Что если все это окажется билетом на экспресс туда, где я и так неминуемо окажусь?

До этого я старался сохранять оптимизм. Однако с учетом грандиозного риска, на который я иду, мой оптимизм может оказаться просто ловушкой. Смогу ли я и дальше мыслить позитивно, смогу ли опираться на него? Раньше я был в этом уверен, но в следующие несколько месяцев мой оптимизм ждут большие испытания.

Входит доктор Теодор. Если он и обеспокоен исходом следующих пяти-шести часов, внешне это никак не проявляется. Я оборачиваюсь к нему, ища поддержки, и он дает ее мне в полной мере.

— Доброе утро, Майк. Давай-ка я тебя со всеми познакомлю. Это — он обводит рукой своих привидений — наша лучшая бригада. Все «из глубокого конца бассейна» — профессионалы высочайшей квалификации.

Он представляет мне медсестер, выбранных по рекомендации главного врача отделения реабилитации.

— Думаю, ты уже встречался с моей коллегой Коринной Зигуракис. Она красавица — и к тому же превосходный хирург, — говорит доктор Теодор. — Она будет тут все время.

Доктор Зигуракис улыбается, потом возвращается к подготовке. К нам подходит еще одна фигура в зеленом:

— Здравствуйте, мистер Фокс. Я доктор Готшалк. Я отвечаю за ваш наркоз и обезболивание.

— Алан — наш главный анестезиолог, неподражаемый и непревзойденный. Настоящая рок-звезда.

Я думаю: «Что ж, рок-звезды неплохо разбираются в обезболивающих — это ведь те же наркотики».

Доктор Готшалк хлопает меня по плечу:

— Вы ничего не почувствуете, обещаю.

Доктор Теодор наклоняется ко мне поближе и говорит:

— Это как команда мечты в футболе, Майк. Я выбрал лучших из лучших.

Призраки, больше не чужие для меня, мастера своего дела, заканчивают последние приготовления. Доктор Готшалк вводит мне предварительную дозу успокаивающего. Я потихоньку уплываю, бросая последний взгляд на команду мечты, уверенный в том, что они сделают все по высшему разряду. Остается пожелать им удачи.

После операции, в реанимационной палате, я плоховато отхожу от наркоза, что вызывает у персонала некоторые опасения. Сквозь полуопущенные веки я вижу расплывчатое лицо Трейси, рядом с ней стоит Скайлер. Я слишком сонный, чтобы реагировать. Как Трейси и обещала, мне кажется, что с нашего расставания прошло всего пару секунд.

Если кто-то из нас и думал, что после операции мы будем хлопать в ладоши и праздновать, это оказалось ошибкой. В палате стоит мертвая тишина, разве что медсестры тихонько переговариваются и едва слышно ходят туда-сюда. Трейси наклоняется ко мне и шепчет:

— Доктор Теодор сказал, все прошло хорошо, очень хорошо. Он полностью доволен.

Однако это затишье перед бурей, вскоре разрастающейся до размеров «Змеиной ямы» в сочетании с «Играми разума». Мое поведение начинает быстро меняться. Сначала я успокоил Трейси, поглядев ей в глаза и сказав, что со мной «все в порядке». Однако через пару часов мы сталкиваемся с новой реальностью — точнее, с нереальностью. Я перестаю понимать, кто я и где я нахожусь. Для нашей дочери Скай — недавней выпускницы колледжа с дипломом по психологии — это очень тяжелое переживание; я стремительно скатываюсь в полубезумие.

Триггер: двое санитаров перекладывают меня на кровать с поручнями. Я не чувствую ни ног, ни спины, поэтому начинаю волноваться. Я не ощущаю, как вес моего тела давит на матрас. У меня такое ощущение, будто я соскальзываю вниз. Дальше наступает паника. Я начинаю кричать: «Я скатываюсь с кровати, я падаю!» Добродушные (издевательские?) улыбки персонала сводят меня с ума. Я твержу, что они нарочно хотят сбросить меня на пол, прямо на плитку. Трейси и Скай встревожены и спрашивают, можно ли что-то сделать. Я слышу часть их разговора с медсестрой.

Судя по всему, за последние два дня я получил избыточную дозу анестетиков. Вчера меня усыпляли, чтобы сделать МРТ — легкий наркоз, просто чтобы отключить. А потом, меньше суток спустя, последовал новый раунд — подготовка к операции. В ходе процедуры потребовалась новая доза. Добавьте к этому коктейлю опиатный препарат для контроля над болью + мои обычные лекарства от болезни Паркинсона, и в результате получится такой вот «космический ковбой».

В своем затуманенном сознании я решаю, что персонал сговорился меня убить, а для начала унизить. Я уверен, что меня удерживают в больнице на ложных основаниях. Я кричу на врачей:

— Вы должны были вылечить меня, но я не чувствую ног, не чувствую спины! Вы не врачи — вы актеры. Вы издеваетесь надо мной! Я знаю, я сам тоже актер.

Потом перехожу к угрозам:

— С вами свяжется мой адвокат Клифф. Да-да, он — мой адвокат. Клифф вытащит меня отсюда. (На самом деле Клифф — юрист в сфере шоу-бизнеса, который занимается контрактами и оплатой, и он вряд ли стал бы участвовать в чем-то подобном.)

К вечеру я начинаю вести себя тише, но теперь у меня появляются галлюцинации. То я вижу какие-то неразборчивыеграффити, то мультяшных персонажей, то перед моими глазами на фоне стены проплывают иконки и аватары из Интернета. Я жалуюсь Трейси, что руки у меня из соломы, и пытаюсь выдергивать из них травинки. Мне никак не удается избавиться от соломинок (потому что их там нет). Внезапно встревоженный, я предупреждаю Скай о том, что в углу комнаты притаилась горилла; она оборачивается и видит мятый халат, наброшенный на кресло.

— Нет, это горилла, — настаиваю я.

Трейси говорит сочувственно:

— Мы не видим тут никакой гориллы, дорогой, но понимаем, что ты ее видишь, и это наверняка очень страшно.

Черт возьми, моя жена права, горилла действительно страшная, и теперь она пытается слиться с сотрудниками госпиталя, которые похожи на персонажей из инопланетного бара в «Звездных войнах». Какой-то мужчина, навещающий другого пациента, держит в руках, судя по всему, сотовый телефон, но мне кажется, что это камера. Я указываю на это Трейси, которая мягко улыбается и гладит меня по волосам.

— Не беспокойся, он не станет тебя снимать.

— Ты права, — соглашаюсь я. — Наверняка он снимает монстра.

Я машу рукой в направлении пустого пространства за кроватью.

— Монстр ждет, пока я съеду вниз, прямо к нему.

Я мало что из этого помню — в основном по рассказам Трейси и Скай. Сестры позднее добавили и свои воспоминания, но заверили меня, что для них такое в порядке вещей — обычный день на работе.

Мои жена и дочь понимают, что сумасшедший, которого они видят и слышат, — это не я. Трейси, хотя и расстроена, сознает, что происходит, но Скай сильно расстроена видом своего любящего Дру, в которого вселился безумный незнакомец. Трейси убеждает ее, что это временно и скоро пройдет. Скайлер, психолог, не так уверена.

На третий день мне становится значительно лучше. Трейси, Скай и Нина со мной в палате интенсивной терапии. Моя дочь сидит возле кровати, держит меня за руку и включает классическую музыку на своем iPhone. Трейси помогает мне расслабиться с помощью дыхательных упражнений. Нина в углу делает телефонные звонки. Очень быст-ро Скай переключается с классики на олдскульный рок, с которым ее познакомил я — The Doobie Brothers, Джо Уолш, Led Zeppelin.

— Так-то лучше, Дру. Давай-ка, избавляйся от своей темной стороны.

Скай ставит рюкзак на подоконник, я тихонько киваю Трейси, указываю на него пальцем и шепчу:

— Горилла.

Лица вытягиваются, взгляды становятся печальными.

— Шучу. Я знаю, что это рюкзак.

Трейси прищуривает глаза:

— Майк, это не смешно.

— Слишком рано, папа, — добавляет Скай.

Нина подходит ближе, убирая телефон в карман.

— Скай, не хочешь прогуляться до торговых автоматов?

Трейси смотрит, как они уходят.

— Думаю, Скай это все не по силам, — с беспокойст-вом замечает она.

— Да, но она все равно не уйдет, — отвечаю я. — Она же оставила здесь гориллу.

Трейси смеется.

— Признаю, очень приятно, что сегодня ты больше похож на себя. Хоть ты и придурок.

— Ну, я перед ней извинюсь. Это было немного чересчур.

Снова наступает тишина. Мы с Трейси вместе смотрим в окно, на двор, за которым расположено старое здание госпиталя. На кирпичном фасаде XIX века рядами протянулись крошечные окошки. Из каждого из них — я уверен — на меня таращится младенец; их крошечные руки с растопыренными пальчиками прижимаются к стеклу.

— Трей, погляди на этих малышей, — указываю я на них жене, — видишь, в окнах?

Трейси слишком хорошо меня знает, чтобы принять это за шутку. Ответ ее молчаливый: она просто опускает жалюзи. Мне предстоит пройти еще долгий путь.

Старый киношный приемчик, который меня всегда раздражал, это когда пациент, убежденный, что с ним все в порядке, пытается сбежать из больницы. Сестра на минутку выходит из палаты, и он спрыгивает с постели, выдергивает трубки из носа и лезет в шкаф за плащом, который набрасывает поверх больничной пижамы. Он напяливает ботинки, цепляет на голову шляпу и устремляется к выходу. Ну кто так делает? Персонажи фильмов. Пустоголовые пациенты, которые понапрасну тревожат медицинский персонал. Они утомительные, эгоистичные и с недоверием относятся к любым диагнозам и рекомендациям.

На две недели, которые мне предстоит провести в медицинском центре Джона Хопкинса после операции, я становлюсь этим парнем. Я — Его Величество Младенец. Персонал не знает, как мне угодить. После перевода из интенсивной терапии в отделение реабилитации я немного исправляюсь и начинаю вести себя чуть более адекватно. Правда в том, что я просто не могу сбежать. И не из-за отсутствия желания — я не могу ходить.

Двое сотрудников пересаживают меня в инвалидное кресло, чтобы увезти из палаты интенсивной терапии. Мне странно находиться вне постели — за последние дни она побывала для меня и спасательным плотом, и ковром-самолетом, и клеткой для хомяков. Я прощаюсь с персоналом и приношу свои извинения — все очень милы, и у каждого находится для меня пара приятных слов. Уезжая, я на всякий случай оглядываюсь, чтобы проверить, не катится ли кровать следом за мной.

Путешествие до отделения реабилитации длится, кажется, целую вечность. Мы проезжаем по коридорам длиной с футбольное поле, потом через пожарные двери, по вестибюлям, вверх и вниз на лифтах, но я стараюсь сохранять спокойствие и не слишком тревожиться насчет того, что не чувствую своих ног. Я все равно не знаю, что стал бы с ними делать. А вдруг я так и останусь в этом кресле навсегда?

Мы притормаживаем и делаем резкий поворот налево — в просторную комнату с гораздо более симпатичной больничной кроватью по центру и громадным креслом-реклайнером у окна. Такое впечатление, будто я заселяюсь в весьма приличный трехзвездочный отель при аэропорте. Быстрый тур по номеру: меня подкатывают к дверям ванной, за которыми виден душ с доступом для инвалидов, низкий металлический унитаз и раковина. Мне необходимо выбраться отсюда как можно скорее.

Дело не в том, что мне не нравится больница или персонал, и не в том, что я жалуюсь на что-то конкретно, по крайней мере теперь, когда я снова в здравом рассудке. Просто у меня не хватает терпения лежать и выздоравливать. Я мечтаю накинуть тот самый плащ, нацепить шляпу и сделать ноги. Но с прагматической точки зрения я все-таки понимаю, что мне не обойтись без реабилитации. Даже если за следующую неделю мне не станет лучше, я буду, по крайней мере, выглядеть более здоровым. Мое состояние далеко от нормального, поэтому передо мной стоит задача использовать свои актерские навыки и сыграть выздоровление. Я собираюсь встать на ноги с волшебной скоростью, вихрем пронестись по всем процедурам, легко справиться с проверками, сплясать у доктора Теодора на столе и вернуться, черт побери, обратно в Нью-Йорк. К сожалению, мне только что сделали операцию на позвоночнике, и я ничего этого не могу.

Трейси приносит нам ужин из местного индийского ресторана, и мы наслаждаемся им вместе, усевшись в мега-кресле. Я прощаюсь на ночь с женой и с Ниной, неизменно находящейся поблизости. Приглушаю свет и немного смотрю хоккей, дожидаясь, пока мне принесут вечерние лекарства. По привычке отворачиваю одеяло до щиколоток, чтобы видеть свои ноги. Я не чувствую их, и по ночам они могут проделывать разные странные вещи.

На следующее утро я спрашиваю, можно ли мне в душ. Медсестра выдает мне полотенца и табурет для ванной, в которую меня и сопровождает. Я снимаю халат, и она включает воду. Это первый мой душ за несколько дней. Рана надежно закрыта повязкой и запечатана пленкой, так что я могу насладиться потоками теплой воды, бегущей у меня по спине. Я тянусь за мылом, и сестра передает его мне; в этот момент я понимаю, что она в душе вместе со мной. Она никуда не денется — и я тоже.

Поскольку бежать нельзя, я начинаю раздвигать границы. Как и в душе, за мной практически постоянно наблюдают — в редкие свободные моменты я сползаю с кровати или кресла, в общем, из того безопасного места, где угнездился, и пытаюсь делать первые неловкие шаги. Словно канатоходец в армейских ботинках, я ступаю вперед и тут же назад. Слабый и шатающийся, я сразу заваливаюсь на край кровати. Эти несанкционированные вылазки — плохая идея. Но я получаю удовольствие от того, что нарушаю правила. Мой первый порыв — отрицать, в то время как лучше было бы подчиняться. Время еще покажет, насколько глупо и недальновидно я себя вел.

Впервые с момента моего перевода в отделение реабилитации доктор Теодор заходит меня проведать — а заодно изложить дальнейший план. Слухи о том, что я, словно Бэмби, пытаюсь ходить на собственных ногах, уже достигли его, и он крайне недоволен. За вежливыми расспросами о том, как я себя чувствую, следует упрек:

— Я слышал, ты уже пытаешься сам ходить.

— Ну так, тестирую ходовую…

Следующее слово, которое срывается у него с уст, звучит на удивление грубо:

— Не смей.

Доктор Теодор никогда не повышает голоса, но сейчас говорит максимально жестко.

— Сложность работы, которую мы проделали на твоем позвоночнике, не описать словами, равно как и его нынешнюю хрупкость. Если ты продолжишь в том же духе, то непременно упадешь, и я ничем не смогу тебе помочь. Починить твой позвоночник больше не получится. Это тебе не разбитое колено — речь о том, что ты полностью уничтожишь эффект от операции. И тебя парализует.

Вот сейчас я понимаю, что по моему позвоночнику вполне еще могут бегать мурашки.

— Давай-ка я объясню, что мы с тобой сделали. Конечно, суть процедуры я тебе излагал, но ты должен понимать, что каждый этап грозил полнейшей катастрофой.

Теперь я весь внимание, хоть мне и не хочется это выслушивать.

— Обычно, когда мы вскрываем оболочку, чтобы увидеть спинной мозг, оттуда вытекает жидкость — в твоем случае ее не было. Позвоночник настолько отек, что жидкость просто не проходила. А еще, с каждым ударом сердца спинной мозг тоже пульсирует, но и этого не наблюдалось. Опухоль сдавливала его.

Мне нужно время, чтобы это осознать.

— Нам пришлось осторожно надрезать заднюю поверхность спинного мозга, и опухоль медленно начала выпячиваться наружу, под давлением, как зубная паста из тюбика. А потом из нее брызнула жидкость — а мы на нее даже не нажимали.

Это куда более натуралистическое описание, чем то, которое мы с Трейси слышали в его кабинете: пульсация, нажатие, брызнула, сдавливала. Интересно, это обычные термины в хирургическом лексиконе или мой случай — особенный?

— Ладно, дальше так, — продолжает доктор Теодор. — Мне пришлось переключиться в режим «дзен». Пять часов я был полностью сосредоточен только на твоем позвоночнике. Видишь ли, спинной мозг по размерам не больше мизинца, и он очень не любит, чтобы его трогали. Для твоей операции я попросил нашего мастера изготовить специальный набор инструментов. С помощью ультразвукового аспиратора я удалил опухоль, все еще остававшуюся в позвоночнике. Как только давление спало, спинной мозг начал пульсировать снова, как ему и положено.

Курс реабилитации в центре Джона Хопкинса продолжается десять дней. Признавая тяжесть этого процесса, мой физиотерапевт Эрик помогает мне трезво оценивать дальнейшую перспективу. Кое в чем мы с ним не сходимся: к моему величайшему сожалению, он настаивает, чтобы я пользовался ходунками. Я по-прежнему считаю, что пользоваться ими слишком неудобно. Они какие-то странные, неповоротливые, примитивные и в то же время загадочные. Более того, эта штука меня смущает. Ходунками пользуются старики. Большинство с ними прекрасно справляется даже в плохую погоду, потому что ходунки можно оснастить специальными колесиками, а я не могу даже пройтись по больничному коридору, не разъехавшись в планку.

Поэтому я отвергаю ходунки и пробую трость, но у меня опять ничего не выходит. Простая, даже архаичная, трость все равно требует ритма ходьбы, который кажется мне неестественным. Держа трость в правой руке, надо делать шаг левой ногой, но тут у меня сразу же подключается правая. С посторонней помощью я могу сделать восемь-десять шатких шажков и уже выбиваюсь из сил. Иногда раздражение приводит к тремору, а иногда я застываю на месте, раскачиваясь из стороны в сторону и выстукивая тростью азбуку Морзе — как плохой актер, играющий Эбенезера Скруджа в «Рождественской песне». Тренировки с Эриком были интенсивными, но они, по крайней мере, давали результаты, и он отмечал каждое мое достижение.

Помимо физиотерапии у меня по два занятия трудотерапией каждый день, поскольку мне надо восстанавливать повседневные навыки. Третий член команды Джона Хопкинса, Мелисса, специалист по умственной реабилитации, занимается оценкой остроты моего ума. Она фокусируется на элементарных когнитивных упражнениях вроде выкладывания квадратиков на игровой доске — это тест на память и время реакции. Для 56-летнего мужчины ее задания — детская игра, и я в шоке от того, что мой терапевт аплодирует каждому правильному ответу. Господи! Если это уже успех, то мне предстоит очень длинный путь.

В день выписки я нисколько не похож на персонажа фильма, который выскакивает из больницы в плаще и шляпе и прыгает в такси. Я же вместо этого еду в инвалидном кресле, в пуховике и спортивных штанах. Трейси арендовала минивэн, чтобы Нина отвезла нас на нем в Нью-Йорк, однако прокатная фирма пригоняет нам огромный автобус, как в аэропорту. И как Нина поведет этого монстра? Ей понадобятся права другого класса для такой громадины, сотнями литров поедающей бензин. Наш собственный минивэн, на котором Нина привезла нас в Балтимор, конечно, не «МИНИ Купер», но всем нам в него не влезть. Посовещавшись, мы решаем, что Трейси, Нина, Эмили (моя медсестра) и я все-таки погрузимся в минивэн. А Сэм, настоящий солдат, отвезет «Амтрак» обратно в Готэм.

Большую часть поездки я помалкиваю, размышляя о том, с чем еще предстоит разобраться. И все-таки настроен я оптимистично. Я еду домой — к нашей гигантской кровати, гигантской собаке, ночным рейдам к холодильнику и, конечно, времени с семьей, которая навещала меня в больнице компаниями по двое-трое. Теперь мне предстоит находиться со всеми ними вместе.

По приезде на Манхэттен Трейси с Ниной разгружают машину, а меня завозят в холл, где нас уже дожидается Эсме. Я не видел ее три недели. Она перешла в старшую школу, и домашние задания, а также прочие дела не позволяли ей приезжать в госпиталь в Мэриленде. Она не знает, как ко мне подойти, и старается быть осторожной, поэтому обнимает очень мягко. Я замечаю, что привратники, Сонни и Дэнни, установили временную рампу для инвалидного кресла на двух коротких лестничных пролетах, ведущих к лифту.

Я поворачиваюсь к Эсме и спрашиваю:

— А кто это в нашем доме ездит на инвалидной коляске?

Мгновение она молчит, а потом, встряхнув головой, отвечает:

— Хм… ты?

Моя дочь держит меня за руку, пока кресло катят к лифту. Когда его двери открываются на нашем этаже, она говорит:

— Я знаю, сюда запах не доходит, но я пеку для тебя брауни. Надо проверить, чтобы они не подгорели.

С этими словами она заходит через раздвижные двери на кухню.

Как только Эсме скрывается из виду, из гостиной выбегает Гас. Заслышав мой голос, он поворачивает голову и кидается ко мне. Увидев, что я не встаю с кресла, чтобы поздороваться с ним, он замедляет бег и настораживается. Гас кружит вокруг кресла, шумно обнюхивает его и преграждает ему путь.

Он явственно дает понять, что это устройство ему не нравится и не вызывает доверия. Уставившись на меня печальным взором, Гас тихонько поскуливает, а потом переходит на негромкий жалобный лай. Вставай, ну, вставай же. Я всегда смеюсь над людьми, которые обманывают своих собак. «Я иду в магазин, скоро вернусь…» (хотя все знают, что тебя не будет до вечера). «Нет, мы не едем к ветеринару…» (хотя мы едем именно туда). Мы все так поступаем. Но когда я тянусь к Гасу из своего кресла и говорю «со мной все в порядке», мы оба понимаем, что это ложь.

Главный коридор нашей квартиры образует букву «Т»: справа хозяйская спальня, а слева маленькая запасная, котораяза последние годы превратилась в мою берлогу. Теперь ее переоборудовали, и я с трудом ее узнаю: это настоящая больничная палата, разве что с ковром и моими книгами на полках. Ванную тоже переделали, оснастив, где необходимо, поручнями. В душе из стекла и камня тоже установлены поручни, а под самой лейкой в ярком свете блестит табурет из пластика и хрома — печальный трон для раненого короля, вернувшегося домой после битвы.

Война та же, фронт другой. Программа реабилитации в госпитале «Маунт-Синай» пользуется столь же достойной репутацией, как и в клинике Джона Хопкинса. Реабилитационное отделение тут меньше, но оборудовано почти так же богато. Правда, вскоре мне предстоит узнать, что даже такие простые вещи, как широкая резиновая лента или оранжевые пластмассовые конусы в руках опытного специалиста могут заменить целый тренажерный зал. А вот, кстати, и этот специалист — Уилл, высокий стройный мужчина за тридцать, приветствует меня на третьем этаже. У него дружелюбное лицо, идеальная осанка и поставленный голос — хоть в театре играй.

Уилл подходит к моему креслу; я поднимаюсь для рукопожатия, но это сложно, и я начинаю заваливаться вперед. Он протягивает мне руку и, пожимая мою, возвращает меня в вертикальное положение.

— Я Майк, — представляюсь я. — Простите, я немного шатаюсь. Внутренний гироскоп пошаливает.

— У вас нарушена проприорецепция. Давайте посмотрим, что с этим можно сделать.

Слово «проприорецепция» происходит от латинского proprius, то есть свой, собственный, и capere — владеть. Переводя на язык взаимодействия частей моего тела, это усилие, которое требуется для выполнения движений. Некоторые люди называют ее также «шестым чувством», кто-то говорит, «это мое положение в пространстве». Я с трудом могу выговорить данное слово, но отлично понимаю его значение для себя. Еще на нашей первой встрече доктор Теодор объяснил, что после операции мне следует ожидать проблем с проприорецепцией, то есть с поддержанием равновесия и устойчивостью. Он выразился так: «Если у вас нарушена проприорецепция, вы чувствуете, например, что не можете стоять в темноте и не падать». Но я не представлял, насколько это будет неприятно и тягостно.

Уилл продолжает нашу с ним беседу.

— А еще у вас болезнь Паркинсона, — говорит он, — которая и так мешает вам ходить.

Я изображаю удивление:

— У меня Паркинсон?

Практически каждый день я езжу на инвалидном кресле в «Маунт-Синай» на терапию. Я держу ходунки на коленях, пока Белинда, моя медсестра и мой пилот, петляет между пешеходами по Верхнему Ист-Сайду. Когда ты везешь инвалидную коляску, то чувствуешь себя хозяином положения: Белинда занимает столько места, сколько ей надо, и везет меня так быстро или медленно, как ей удобнее, невзирая на то, сколько людей преграждает нам путь. Она использует меня как таран, с помощью которого удобно пробиваться сквозь толпу. Мне все время кажется, что мы вот-вот переедем какую-нибудь хрупкую старушку, и последним, что она увидит в жизни, будет мое лицо. Сэм, Трейси и Нина часто ходят вместе с нами. Это похоже на небольшой парад, который следует в одно и то же время по одному и тому же маршруту — до госпиталя. Не хватает только воздушных шариков и цветов.

Мне не нравится сидеть в инвалидном кресле, но из-за того, что улицы на Манхэттене в большинстве своем односторонние, от моего дома до госпиталя, расположенного в паре кварталов, куда удобнее добираться так, чем на машине. Однако я ощущаю свою уязвимость и повышенное к себе внимание, когда оказываюсь в кресле на публике. Такой опыт для меня в новинку, и я предпочел бы его избежать. Если честно, само кресло привлекает больше внимания, чем тот, кто в нем сидит, даже со стороны недовольных, уступающих ему дорогу. Исключение составляют те, кто оказался в непосредственной опасности попасть под него — что происходит довольно часто, поскольку Белинда ломится вперед, как бульдозер.

Про людей в инвалидном кресле мы говорим, что они «прикованы» к нему. Но что в действительности это означает? Если человек прикован к креслу, то он — его пленник. Тот, кто некогда был подвижен (и владел всеми частями своего тела), рассматривает кресло как провал и символ поражения. Но для того, кого инвалидность оставила вообще без движения, кресло означает свободу.

Я предполагаю, что это транспортное средство — моя будущая реальность, что я тоже стану прикован к нему. В какой-то момент мне придется использовать кресло постоянно, это просто вопрос времени.

В последние два года я пользовался им периодически, при определенных обстоятельствах, чтобы сберечь время и силы. Мне помогает осознание того, что кресло всегда при мне на случай необходимости — если нужно преодолеть большое расстояние за короткое время. Например, при дальних перелетах с пересадками в разных аэропортах без кресла никак не обойтись.

Если человек, который везет кресло, мне незнаком, я чувствую себя одиноким и потерянным, ведь кто-то другой решает, в каком направлении мне ехать и с какой скоростью. Он в ответе за все. С точки зрения пассажира кресла, это мир задниц и локтей. Кроме того, кресло, кажется, влияет на мой голос — никто меня не слышит. Я начинаю говорить громче и превращаюсь в подобие Джоан Кроуфорд из фильма «Что случилось с Бэби Джейн?», выкрикивающей приказы. Но никто не слушает. Для человека, привыкшего передвигаться самостоятельно, по собственной воле, оказаться в инвалидном кресле — полная тому противоположность. Я отдан на милость незнакомца, который меня везет. Меня могут откатить в угол или прислонить к стене, не спрашивая моего разрешения. Я слышу нечто, относящееся ко мне, но не могу развернуться и ответить.

Обычно человек за креслом — служащий аэропорта или отеля. Уверен, будь у нас возможность обмениваться взглядами, мы увидели бы друг в друге обычных людей. Но как правило, сидя в кресле, я превращаюсь в багаж. Я не должен много разговаривать. Доставить меня в нужное место — это просто очередная задача в списке, которую надо выполнить, прежде чем уйти домой.

В недавнем путешествии проблемой стало прохождение на инвалидном кресле контроля безопасности. В кресле меня не могли провезти через сканер, и поэтому откатили в сторону, где охранник начал подробно меня прохлопывать, пока кресло подвергалось придирчивому осмотру. Тот, кто меня вез, очень удивился, когда я заметил, что будет гораздо проще, если я пройду через сканер на своих ногах. Похоже, он не понимал, что инвалидное кресло для меня не обязательно. Я обычно не упоминаю об этом, тем более что данный факт не имеет никакого значения для человека за креслом. Опираясь на трость, я подошел к рамке, передал трость охраннику, прошел через сканер, взял ее с другой стороны и опирался на нее, пока мне не подкатили кресло.

Моя способность автономно передвигаться очень насторожила сотрудника, который меня возил.

— Вот кресло, садитесь скорей, — настаивал он.

— Со мной все в порядке. Хочу пару минут размять ноги.

Он в недоумении:

— Но кресло же здесь!

— Я могу ходить, просто недалеко. Вот почему мне нужно кресло.

Но он не слышит меня. Я не могу идти быстро, зато у меня есть трость, и я решаю, что кресло в данный момент мне не нужно. Но объяснить это другим невозможно. Когда ты встаешь и делаешь пару шагов, все вокруг не верят своим глазам («Он может ходить!»). Стоит людям увидеть инвалидное кресло, и они думают, что ты полностью неподвижен.

Мне хотелось постоять пару минут, но пришлось забираться назад в кресло, на котором меня доставили к выходу на посадку. Кто станет слушать багаж?

Мне надо заново учиться ходить, восстанавливать подвижность, овладевать физическими навыками. Я считаю это главным пунктом физиотерапии — для меня все начинается с ходьбы и заканчивается ею. Я понимаю, что все не так просто. Надо следить за кучей мелких деталей, разрабатывать мышцы и связки. Меня и так вымотала реабилитация в клинике Джона Хопкинса, и мысли о том, какой путь еще предстоит проделать, просто ужасают. Такое ощущение, что утки отщипывают от меня по кусочку.

Когда-то, в беззаботные времена, я считал ходьбу крайне примитивным делом. Теперь же все виды пешего передвижения превратились для меня в наваждение. Я смотрю, как Эсме скользит по кухне, прихватывая со стола яблоко и одновременно открывая холодильник, чтобы достать кокосовую воду, потом закрывает дверцу движением бедра и, пританцовывая, выходит в распашные двери на другом конце. Внизу, в холле, моя соседка с дочерью быстрым шагом идут к выходу, чтобы сесть в такси. Какой-то мужчина хромает по улице, уравновешивая хромоту тяжелой сумкой с покупками. Я исподтишка наблюдаю за тем, как они двигаются. Легко и уверенно, словно кошки, или прихрамывая, но все они справляются лучше меня.

Пожалуй, самое сложное и волшебное из наших физических действий, это ходьба. Мы учимся ей в первую очередь, прежде чем сообразим, что это практически невозможно. У нас с Трейси четверо детей — мы знаем всю последовательность. Я с легкостью могу вспомнить, к примеру, Сэма, в возрасте около года. Легким шлепком по попке я отправляю его в путешествие по ковру в гостиной. Считаю каждый его крошечный шажок. После нескольких уверенных движений Сэм достигает конца кофейного столика. Колени у него тут же подкашиваются. Он делает вдох и восстанавливает равновесие; его слишком большая голова чуть подрагивает, но вот он отрывается от опоры. Стоя самостоятельно на ковре, который для него словно море, он видит, что Трейси его ждет. Он ускоряет шаг, спотыкается и падает ей в объятия.

В фазе быстрого сна я вижу причудливые кошмары и — изредка — приятные сновидения. В некоторых я не могу двигаться, меня парализовало. В других я полностью здоров, как в детстве. Такая ночная активность мозга в целом нормальна, но то, что случилось сегодня — уже нет. Я как будто впадаю в сон с открытыми глазами. Я не могу видеть то, что вижу. Это галлюцинация, иллюзия, нежеланное возвращение к состоянию сразу после операции. Если я закрою глаза и оно исчезнет, то я буду знать, что это просто кошмар. Закрываю глаза, и оно исчезает. Открываю — и оно снова тут, еще больше и страшнее: бородатое привидение с лицом, источающим салатовый свет, парит в ногах моей кровати. С моей точки зрения, это может быть волшебник, или Оби-Ван Кеноби, или сам Сатана, светящийся в темноте.

И тут я понимаю… это не Темный лорд, а просто Франк. Присутствие Франка в моей спальне символизирует все, что так мне ненавистно в нынешней ситуации. Пока вы сами этого не испытаете, никогда не сможете понять, насколько жутко, когда за тобой наблюдают во сне.

Франк, довольно приятный парень, — моя ночная сиделка. Страстный байкер, он приезжает на работу на своем «Харлее». Франк является в восемь часов вечера, на смену дневным сестрам. Таким образом я никогда не остаюсь один, что просто мучительно. Франк смотрит со мной хоккей или очередную серию «Острых козырьков». Когда я засыпаю, он устраивается в кресле за моей кроватью, натягивает на голову капюшон худи, пряча свои бакенбарды, и затыкает уши наушниками. От экрана телефона на его лицо падает призрачный отсвет, он переписывается в мессенджере с женой. Время от времени он поднимает глаза, чтобы убедиться, что я внезапно не испарился.

Посреди ночи я просыпаюсь и содрогаюсь от ужаса. Полусонный, я не могу понять, что это за Вельзевул в плаще с капюшоном устроился, скрестив ноги, в моей спальне. Он спокойно выдерживает мой взгляд и спрашивает: «Ну что, старик, пойдем отлить?»

Так продолжается день за днем. В восемь утра приходит дневная смена. Мне помогают почистить зубы, причесаться и одеться, и мы отправляемся в отделение реабилитации. Такое впечатление, что мои сиделки заняты своего рода бизнесом, цель которого — восстановление моего здоровья. Они следят за каждым моим занятием и подбадривают меня.

Сегодняшняя тренировка закончена, и моя сиделка Белинда со скоростью автогонщика везет меня по людным тротуарам Мэдисон-авеню.

— Сегодня вы держались молодцом, — пыхтит она. — Но не торопите события, лучше осторожнее.

Кресло подпрыгивает на выбоине (а может, это была чья-то нога).

— Спасибо. Вы тоже, Белинда.

После ужина является ночная смена, которая останется со мной до утра. Я их всех терпеть не могу, и они меня, уверен, тоже. Тут нет ни моей, ни их вины: просто это противоестественно. Если дневная смена вносит активный вклад в мое восстановление, то ночная относится ко мне как древнему старцу, инвалиду, не дер-жащемуся на ногах, или пациенту хосписа с мало обнадеживающими перспективами. Хотя нет, пожалуй, я все-таки несправедлив. Они тоже опытные профессионалы, беспокоящиеся о моем благополучии. Но у меня такое впечатление, что им нужно только одно — чтобы я не упал в их смену.

Удивительно, что за этот период — интенсивной терапии, реабилитации в госпитале Джона Хопкинса и возвращения в Нью-Йорк для ее нового этапа — мой мир сузился до микроскопических размеров. Я словно одноклеточный организм в чашке Петри, который находится под наблюдением 24 часа в сутки. Эта ситуация для меня крайне обременительна. Теперь, когда я дома, моя главная цель — снова встать на ноги и вернуть себе независимость — идет вразрез с целями ночных оккупантов, стремящихся максимально ограничить мои перемещения и личное пространство. Их задача — избегать любых рисков. Предупреждать, а не лечить.

Паркинсон лишил меня такой роскоши, как спонтанность. Я не могу совершить ни одного действия, не оценив сначала свое физическое положение и умственную включенность. Но постоянная слежка ограничивает меня еще сильнее. Операция сделала меня невыносимо зависимым. Я скриплю зубами каждый раз, когда мне протягивают руку помощи — по моему мнению, в основном без необходимости. Когда я отправляюсь в ванную, за мной присматривают, словно за младенцем. Недовольное бурчание с моей стороны вскоре превращается в громкие жалобы. Я настаиваю на том, чтобы мне позволили сделать хотя бы пару самостоятельных шагов, но приговор что врачей из клиники Джона Хопкинса, что моих сиделок один: никакой ходьбы без поддержки.

Мои дни на физиотерапии в «Маунт-Синай» — полностью другой опыт. Я делаю успехи, и они строго замеряются; постепенно я начинаю испытывать уверенность, что вскоре смогу самостоятельно ходить. Я этого действительно очень хочу и, гордясь прилагаемыми усилиями, готов терпеть любую боль и стресс, чтобы достичь своей цели.

Работа с Уиллом, моим физиотерапевтом, напряженная и интенсивная. Раздражаясь, я пытаюсь увильнуть от некоторых упражнений, но он настаивает, чтобы я продолжал. Меня вдохновляют другие пациенты того же отделения, поддерживающие во мне решимость идти дальше. Многие оказались в куда более суровых обстоятельствах, чем я; тут и инсульты, и тяжелые автокатастрофы, и травмы позвоночника, и ампутации конечностей. Это быстро возвращает меня к реальности, когда надо.

Вся моя семья, Нина и дневные сиделки, Белинда и Маркус (симпатичный джентльмен и гораздо более аккуратный пилот инвалидного кресла) празднуют со мной мои успехи.

Наконец, после нескольких месяцев сосредоточенной работы, я свободен. Ни ходунков, ни трости. По ночам я сплю один, без сиделок. Когда я захожу в ванную, там со мной никого нет. Дневные сиделки пока остаются и очень помогают: они наблюдают за моим прогрессом и стимулируют стремление к независимости.

Предписанный мне курс в «Маунт-Синай» заканчивается, но ежедневные тренировки продолжатся дома. Уилл дает мне парочку рекомендаций.

— Никуда не торопись, — советует он, — помни, что порой стоит сделать шаг назад. Это длительный процесс. Ты вложил в него кровь, пот и слезы, и все в больших количествах. Но придется продолжать и дальше. Жаль тебе это говорить, но работа не закончится никогда.

Слышать такое нелегко. Но я готов рвать задницу, даже свою собственную.

Спустя несколько дней после окончания реабилитации я отмечаю свой День рождения. Трейси устраивает торжественный обед в нашей квартире для пяти других семейных пар. Для многих друзей я выпал из виду на полгода, и у них есть вопросы относительно того, что мне пришлось пережить. Я отвечаю каждому, и их замечания склоняются в сторону «ты неплохо выглядишь», а не к «похоже, год выдался нелегкий». Это ободряет.

После ужина Трейси стучит вилкой по своему бокалу и встает. Я удивлен, потому что она редко произносит тосты. Наши взгляды встречаются через стол. С легкой улыбкой я приподнимаю одну бровь. Тост, серьезно? Надо же.

Она начинает:

— Я знаю, что все мы тут собрались поздравить Майка с Днем рождения. Но мне хочется сказать кое-что еще.

Трейси делает паузу.

— Майк, это было для тебя тяжелое время. Трудно поверить, через что ты прошел. Операция, реабилитация в госпитале Джона Хопкинса, потом «Маунт-Синай».

Она обводит глазами наших друзей за столом.

— Он тяжело трудился. День за днем, без перерывов. Ему пришлось заново учиться ходить. Он потрясающий.

Она снова смотрит на меня и улыбается.

— Хотя все равно мой муж остается занозой в заднице.

Я смеюсь и признаю:

— Да уж, виноват.

Трейси поднимает бокал.

— Я очень горжусь тобой, Майкл. Мы все гордимся. Дети, все-все. Мы любим тебя. Я тебя люблю, и я верю в тебя. С Днем рождения. Пусть следующий год будет полегче. Для всех нас.

Все поднимают бокалы, и я тянусь своим к бокалу Трейси. Надеюсь, сквозь звяканье стекла и поздравления, она слышит, как я шепчу:

— Я тоже тебя люблю.

Тремя годами ранее, на мой 54-й День рождения, Трейси устроила мне потрясающий сюрприз. Для этого нам пришлось сделать остановку по пути на праздничный ужин. Хотя мы зарезервировали ресторан в Гринвич Виллидж, Трейси попросила водителя свернуть в другую сторону и подвезти нас ко входу в Центральный парк со стороны 105-й улицы. Она взяла меня за руку, и мы вошли в ворота Оранжереи, одного из моих любимых мест в городе. Во время большинства наших прогулок с Гасом мы останавливались там у какой-нибудь скамейки с видом на сад. Гасу нравится забираться на скамью и оттеснять меня к краю, занимая куда больше своей половины.

В тот теплый летний вечер парк был прекрасен, как всегда, и в воздухе витал аромат глицинии. Трейси подвела меня к западной границе сада.

— Это же не пони, правда? — спросил я. — Ты ведь знаешь, у нас нет места для пони.

— Это просто запах удобрения. И вообще, пони у тебя уже есть. Его зовут Гас.

Она остановилась, когда мы дошли до определенной скамьи, и обратила мое внимание на небольшую табличку с посвящением. Трейси сделала благотворительный взнос в фонд Парка, и за это получила позволение владеть одной из скамей. Теперь скамья была моя. На табличке я прочел: «Посвящается Майку Фоксу и Гасу, настоящим ньюйоркцам».

Моей первой мыслью было: Потрясающе! Идеальный подарок. А второй: Вот только не знаю, сколько еще смогу ходить с Гасом сюда.

Еще до того, как у меня обнаружили опухоль в позвоночнике, мои ноги начали слабеть, а выносливость понижаться. Паркинсон — вор, и он крал у меня нечто простое, но драгоценное: возможность гулять по парку со своей собакой.

Неосознанно выбрав такую замечательную цель, расположенную чуть дальше, чем я мог пройти, Трейси сделала мне в тот вечер особый, неповторимый подарок.

И снова в настоящее. Прошел день после торжественного ужина в честь моего 57-летия. Сегодня я опять в Оранжерее, и это отличное место, чтобы отпраздновать окончание реабилитации, точнее победу над ней. Я попытаюсь совершить свою первую самостоятельную прогулку — вне больницы, без палки, ходунков или при помощи сиделок. Со мной Скайлер и ее парень Уилл Сэвидж, бейсбольный гений Лиги плюща, недавно подписавший контракт с Detroit Tigers. Они везут меня по Пятой авеню на арендованном инвалидном кресле (надеюсь, мы очень скоро его вернем) ко входу в Парк.

В те месяцы, что я проходил реабилитацию, между моими утренними и вечерними сеансами терапии в «Маунт-Синай» мои товарищи по гольфу Харлан Кобен и Джордж Стефанопулос регулярно заезжали к нам домой пообедать вместе. Они подбадривали меня, составляли мне компанию и напоминали, что чем скорей я поправлюсь, тем скорей вернусь на поле.

Сегодня последний раз, когда мы вот так пообедаем вместе, потому что реабилитация закончена, лето приближается и насыщенный семейный график вот-вот положит конец нашей традиции.

Харлан звонит заранее и делает свой обычный заказ:

— Куриный суп с лапшой.

— ОК, договорюсь, — отвечаю я. — Увидимся в час дня.

Смотрящий (на меня) сверху вниз с высоты 180 см, с наголо бритым черепом, Харлан внушал бы страх, не будь он таким славным. Мы болтаем о гольфе и политике — о чем угодно, кроме моего позвоночника. Возможно, благодаря тому, что Харлан — знаменитый писатель, он всегда развлекает нас за обедами каким-нибудь рассказом, например, о своих многочисленных командировках. Netflix снял по его романам несколько мини-сериалов, и он постоянно курсирует между съемочными площадками в Европе. Особенно Харлан полюбился французам. Pourquoi?

Он пожимает плечами:

— Что тут сказать? Я Джерри Льюис среди писателей.

Джордж приезжает к нам прямо со съемок шоу «Доброе утро, Америка». С Джорджем, стройным и подтянутым, чья шевелюра превосходит густотой шерсть португальской водяной собаки, мы познакомились в 90-х, когда я готовился сыграть роль молодого политика в «Американском президенте». Наше сходство заключалось не только в недостатке роста. У меня тогда тоже было много волос.

С Джорджем никогда ничего не знаешь заранее — то он только что ел блинчики с Трампом, то ехал на такси с Эндрю Куомо. Мы с Харланом любим выслушивать его политические суждения и прогнозы, и он никогда нас не разочаровывает. Что бы мы ни ели на ланч, Джордж попросит более диетическую версию. Но он обожает сосать карамельки — обычно лимонные, чтобы лучше ощущать вкус.

Прежде чем я спущусь в зал для вечерней тренировки, Джордж уедет домой вздремнуть, а Харлан засядет за работу над новым романом, мы разговариваем о гольфе. В клубе Харлана скоро состоится большой турнир, и он приглашает нас походить по полю следом за профессионалами. Я понимаю, что вряд ли в скором времени смогу свободно ходить, поэтому дальше мы эту тему не развиваем.

Несколько недель спустя мы с Харланом и Джорджем смотрим турнир вместе: не в клубе, а по телевизору в моей гостиной. Харлан привез с собой официальные программки. Мы в восторге от профессионалов, которые с легкостью преодолевают поле, где мы неоднократно испытывали унижение. Смотреть гольф по телевизору интересно только тем, кто играет сам. Если ты любишь игру, просмотр вызывает у тебя горячее желание снова выйти на поле. Ты просто не можешь дождаться момента, когда вновь замахнешься клюшкой.

Как покажут дальнейшие события, мое возвращение к игре произойдет гораздо позже, чем я надеялся. Неожиданно я вновь провалюсь в черную яму, из которой мне придется выбираться. Жизнь, и так непостоянная, преподнесет мне новый сюрприз. Но наша дружба с этими двумя парнями останется неизменной. Они будут со мной, и неважно, что ждет впереди.

Наконец, я возвращаю себе независимость и могу передвигаться не только от одного конца стерильного больничного коридора до другого. Я снова хожу по квартире без сопровождения. Моя походка улучшилась. От ходунков я перешел к трости, потом к поддержке под локоть и теперь самостоятельно перемещаюсь до самого холла.

Пришло время прощаться с дневными сиделками. Я больше не нуждаюсь в Белинде — Ричарде Петти домашнего ухода. В последний ее день у нас дома я выражаю ей свою признательность и говорю, что рад буду увидеться снова, но только подальше от инвалидного кресла.

Маркус, мой чирлидер, остается до конца выходных — он будет сопровождать нас к Аквинне на церемонию вручения дипломов. Аквинна брала свободный год, прежде чем поступить в престижный университет. Скайлер прошлой весной закончила колледж свободных искусств в Калифорнии.

Кампус большой, поэтому мне нужен Маркус, чтобы везти инвалидное кресло. От него зависит, чтобы я ничего не пропустил. Как и ожидалось, в этот летний день в Северной Каролине стоит удушающая жара, от которой никуда нельзя скрыться — вокруг ни ветерка. Однако Маркус продвигается вперед, ни разу не пожаловавшись. Я знакомлю его с Аквинной, и мне приятно, что она не забывает его поблагодарить. Моя прекрасная дочь светится гордостью. Я очень рад за нее, и мне плевать, что кто-то увидит меня в инвалидном кресле. Аквинна счастлива, что я смог приехать на вручение диплома так скоро после операции.

— Дру, я ужасно рада, что ты здесь. Выглядишь отлично.

— Ну да, я раньше работал на ТВ.

Она смеется и извиняется за то, что не приезжала в Балтимор навестить меня в клинике Джона Хопкинса. Я говорю, что все понимаю — это был последний семестр перед окончанием, и я сам хотел, чтобы она сконцентрировалась на учебе.

Множество очень важных вещей из ее жизни ускользнули за это время от меня. Но я потратил столько времени и усилий, чтобы приехать на церемонию, что теперь, когда я здесь, это кажется мне потрясающим. Только посмотрите, какой путь я проделал! Посмотрите, чего достиг! Я словно прожил несколько жизней за раз. Когда Аквинна получает диплом, я вспоминаю не только о своем пути к этому дню, но и о ее — уникальном и сложном, который она сама выбрала.

Очаровательная, уверенная и красивая, с лицом, которое я называю «словно отдыхаешь на пляже», Аквинна вдвое умнее меня и сильней, чем я буду когда-либо. Ее работоспособность просто поразительна. С четырех лет она занималась танцами, училась в Школе американского балета и потом в балетной академии, достигнув профессионального уровня. Меня пронзает мысль, что я был так занят своими трудами и болезнями, что никогда не замечал тех жертв, которые она приносила — физических и эмоциональных — все эти годы.

Сколько они пропустили семейных каникул, пока вместе со Скайлер танцевали в «Щелкунчике» с городским балетом Нью-Йорка. Скай бросила танцы на пятом курсе, но Аквинна продолжила и добилась успеха. Ей все время казалось, что стоит пропустить хоть пару репетиций, и она утратит гибкость и лишится формы.

К 15 годам Школа американского балета стала требовать еще больших усилий, что означало отказ от обычных уроков. Чтобы продолжать, Аквинне надо было либо перевестись на домашнее обучение, либо перейти в Профессио-нальное детское училище. Она предпочла остаться в своей старой школе, но сменить балетную. Однако собираласьпродолжать танцевальную карьеру. Она репетировала шесть дней в неделю, посещая уроки днем, а по вечерам занимаясь в балетной академии. Подала заявление в колледж своей мечты и поступила, но уже тогда знала, что придется выбирать между балетом и учебой. Она решила на год отказаться от колледжа и поехала в Майами на стажировку в городской балет, в конце которой получила предложение о работе в Washington Ballet Studio Company. Было ясно, что она преуспела в достижении цели стать профессиональной балериной. Она тщательно обдумала, что выбрать — балет или университет. И в конце концов решила, что будет танцевать в колледже.

Когда Аквинна только перешла в старшую школу, мы уже понимали, насколько серьезно балет сказывается на ее организме. Мышцы бедер и икр у нее постоянно болели, несколько раз она вывихнула плечо, ломала ногу и надколенник. Пока колено потихоньку заживало, ей пришлось делать операцию по восстановлению плеча. Это было больно. Она регулярно посещала хиропрактика и еженедельно проходила сеансы акупунктуры. Лечение ей очень помогло. Но пальцы балерин терпят колоссальный ущерб. Каждые несколько дней ей приходилось менять пуанты. Из-за пуант одного конкретного производителя она лишилась ногтей на обоих больших пальцах. Аквинна бросила их Скайлер на подушку, что той очень не понравилось.

После получения диплома Маркус везет меня в тенистый уголок за часовней, где проходила церемония. Там уже ждут Трейси, Сэм, Скай и Эсме — мы будем делать семейный снимок. Трейси говорит:

— Аквинна, давай сфотографируем вас с папой.

Аквинна кладет руку мне на плечо и наклоняется, чтобы оказаться в кадре. Я улыбаюсь.

— Если ты не против, по такому случаю я лучше поднимусь.

И я правда поднимаюсь. А она обнимает меня.

Наступает июль, и мы с семьей возвращаемся к нашему нормальному летнему расписанию. Дом на Лонг-Айленде служит нам опорной базой. Я продолжаю терапию самостоятельно, ходьба у меня улучшается, медленно, но верно, хоть я и пользуюсь теперь промышленной мега-тростью с четырьмя лапами. Лапы, возможно, не лучшая идея, потому что из-за них я хитрю и использую трость как опору, а не как метроном, задающий ритм движения. Но я продвигаюсь, поэтому не так обременяю родных.

До одного инцидента. После ужина в модном ресторане в Сэг-Харбор я оплачиваю счет, и мы направляемся через зал к выходу, где нас ждет машина. Нам предстоит пройти через людный бар, с несколькими ступеньками и коврами на полу. Все эти визуальные стимулы запускают у меня кратковременную панику, которая приводит к ускорению шага и фестинации. Перед порожком моя дрожащая нога цепляется за край ковра, и я падаю плашмя, вытягивая вперед руки, чтобы смягчить удар. К сожалению, в одной руке у меня трость, и большой палец, прищемленный ею, сгибается под неестественным углом, разрывая связку. Смущенный, я поднимаюсь и едва не отвешиваю дурацкий поклон пялящимся на нас посетителям заведения (Это что, Майкл Фокс?). Проверяю большой палец — да, с ним точно что-то не так. Позднее мне предстоит обсудить с хирургом операцию по сшиванию связок.

В начале августа мы с семьей садимся на паром, чтобы на две недели отправиться на Мартас-Винъярд, в блаженном неведении относительно того, что инцидент с пальцем был предвестником кое-чего посерьезнее. С другой стороны, после него я отказался от трости, и в результате походка у меня улучшилась.

Я обожаю этот остров. Мы проводим тут отпуска уже больше двадцати лет, и он стал для меня вторым домом. Трейси с семьей приезжала на Мартас-Винъярд с самого рождения. Свое идиллическое гнездышко они обустроили в городке Аквинна, откуда и имя нашей дочери-выпускницы.

Я просыпаюсь в очередной больничной палате. Думаю о нашем вчерашнем телефонном разговоре с Трейси. Она уже пообщалась с докторами, и Нина постоянно с ней на связи, поэтому, как обычно, она знает о моей ситуации больше, чем я сам.

— Мы приедем, как только сможем, — сказала она. — Все уже складывают вещи. Должно освободиться несколько мест на завтрашнем рейсе.

— Нет-нет, не надо паковаться, — ответил я. — Оставайтесь там. Ты всю зиму мечтала об отпуске на Мартас-Винъярд, и погода будет прекрасная до конца недели. Твоя мама приехала. Все идеально. Я не хочу, чтобы мои перипетии со здоровьем снова лишили вас семейных каникул. Прошу, оставайтесь и получайте удовольствие. Пожалуйста. Мы увидимся с тобой и с девочками буквально через пару дней.

Молчание на том конце провода сказало мне, что она еще не убеждена.

— Дорогая, это просто перелом.

— Это плохой перелом, — поправила меня Трейси.

— Ну, хороших переломов вообще-то не бывает.

В трубке раздался смешок.

— Слушай, Нина со мной. Скайлер завтра придет меня навестить. Шенкеры тоже обещали заехать. Я в шоколаде. Я тебя люблю. Иди-ка на пляж.

Я проспал около восьми часов, двухчасовыми интервалами, и все это время в меня втыкали иголки — то ставили капельницы, то брали кровь. За последние четыре месяца, начавшиеся с операции в Балтиморе и закончившиеся вот этим, меня кололи столько раз, что мои некогда прекрасные вены начали прятаться.

Сестра открывает дверь:

— Доброе утро, мистер Фокс, как вы себя чувствуете?

— Дырявым.

— Я кое-что вам принесла.

Из-за морфинового похмелья я медленно соображаю.

— Это тонометр, мерять давление. Всегда о таком мечтал.

Она протягивает мне журнал.

— Простите, я не вижу без очков.

Она подносит журнал поближе. Это People. На обложке заголовок: «Майкл Дж. Фокс и Трейси Поллан. История любви длиной в 30 лет». Я заинтригован. В июле у нас состоялось интервью с нашей приятельницей Джесс Кегл, а также фотосессия. Мы даже заманили Гаса на несколько снимков. Но видеть конечный продукт все равно довольно странно, тем более в такой обстановке. Фотографии как будто из другой жизни, из другого мира — мира, в котором мы с Трейси знаменитости и у нас «голливудский брак». На самом деле мы живем в Нью-Йорке, а когда оказываемся в Лос-Анджелесе, то и не приближаемся к Голливуду, даже чтобы посмотреть на мою звезду на Голливудском бульваре (которая, если вам интересно, находится между Ла-Бреа и Хайленд).

Сейчас я отнюдь не ощущаю себя звездой. Это не голливудский момент. И не моя новая роль (а если так, то я уволю своего агента). Очень трудно примирить сияющего счастливого парня, который смотрит на меня с обложки, с 57-летней развалиной, лежащей на больничной кровати, а не шагающей по красной дорожке.

Медсестра кладет журнал мне на тумбочку и принимается за дело с ловкостью, свидетельствующей о немалом опыте. Она измеряет мне давление и прикладывает термометр ко лбу. Когда манжетка сжимается у меня на руке, я спрашиваю: «А во сколько выписка?»

Тонометр достигает максимального значения, издает свист и отпускает мою руку.

— Вы останетесь у нас еще на сутки.

— Два дня в больнице из-за сломанной руки?

Она царапает что-то у меня в карте и отвечает:

— Доктор сообщит вам дальнейший план, когда придет на обход после завтрака.

Сестра разворачивается, собираясь уходить.

— Какие-то пожелания по еде?

— Достаточно просто съедобной. И спасибо за журнал, — говорю я.

— О, это мой. Вы мне могли бы подписать его, прежде чем уедете?

— Конечно, нет проблем.

Я снова бросаю взгляд на обложку. Мы отпраздновали 30-летие свадьбы месяц назад. Отпраздновали, не придавая значения этому числу, хотя в глубине души оба были поражены тем, что продержались так долго. Забавно — и немного иронично, — что, когда мы поженились в присутствии ближайших друзей и семьи в небольшом загородном отеле в Вермонте, журнал People разнес нашу свадьбу в пух и прах. Дело в том, что мы запретили на нее доступ любым СМИ. 30 лет назад, когда не было социальных сетей, Инстаграма, Твиттера и Фейсбука, мы еще могли рассчитывать, что праздник разделят с нами лишь те, кто присутствует на нем. Обиженные нашим отказом превратить интимный момент в публичный спектакль, СМИ устроили настоящий хаос — толпы зевак, фотографы, вертолеты, кружащиеся над отелем, — и преподнесли нашу церемонию и праздник после нее (такие драгоценные для нас воспоминания) как эпический провал. Они писали, что это было фиаско — свадьба в аду. И что наш брак обречен.

Что ж, будем считать эту обложку опровержением.

Вскоре передо мной уже стоит миска овсянки с гигант-скими изюминами и яблочный сок консистенции густого сиропа. Даже не знаю, с чего начать.

— Спасибо, поем немного позже, — говорю я санитарке. На смену сонливости приходит какое-то неприятное предчувствие. Мне некомфортно. Что-то изменилось. Я просто еще не понял, что именно.

Вылавливаю из каши изюм. Завтрак окончен. И тут же в палату входят доктор Галац с ассистентом и Нина. Доктор представляется заново:

— Доброе утро, я Лиза Галац. Возможно, вчера вы меня не запомнили.

Как ни удивительно, но я узнаю в ней хирурга-ортопеда, проводившего операцию.

— Вы показывали мне какой-то снимок. Рентген.

— Совершенно верно. Я переслала его Нине по электронной почте, так что у вас будет файл. Как сувенир.

— Все получила, — сообщает Нина. А потом, обращаясь ко мне: — Это ужас.

Доктор Галац продолжает:

— Я переговорила с доктором Теодором.

— Он в курсе, что произошло?

Нина говорит:

— Я позвонила ему вчера, как только мы приехали в отделение скорой помощи, чтобы он пообщался с врачами.

— Я осмотрела место, где у вас была операция на позвоночнике, — вступает доктор Галац, — и сообщила док-тору Теодору, что не обнаружила никаких признаков травм или повреждений. Швы прекрасно зажили, и мы оба уверены, что проблем нет.

— Иными словами, с позвоночником все в порядке?

— Да, с ним все хорошо, — отвечает доктор Галац. — И кости у вас крепкие, как у 25-летнего. Но удар был сокрушительный. На заживление таких винтовых переломов обычно уходит от четырех до шести недель. Мы скоординируем вашу реабилитацию со специалистами из госпиталя Джона Хопкинса, чтобы учесть все факторы. Сегодня во второй половине дня к вам придет физиотерапевт и объяснит, что надо будет делать. Обязательно соблюдайте все его указания.

Все начинается заново — та же ситуация, только сбоку. Приходят новые сиделки, про которых врачи говорят, что в этот раз они совсем ненадолго. Клара, дневная медсестра, излучает ирландское жизнелюбие, но тем не менее строго придерживается правил. Ее ночная сменщица Бриджид явно с характером, и она не менее сосредоточенная и бдительная. Видят они во мне пациента с Паркинсоном, который сломал руку, или — как я сам себя вижу — парня со сломанной рукой, у которого к тому же Паркинсон? В любом случае они четко следуют указаниям: никаких рискованных действий, которые могут привести к падению. На этот раз я сам полностью им подчиняюсь. Ко мне пришло новое, болезненное осознание последствий, а с ним и готовность соблюдать любые предосторожности.

Мое происхождение можно описать как англо-ирландско-канадское. Моя бабушка, родившаяся в Белфасте, оказала на меня немалое влияние, поэтому шуточки новых сиделок кажутся мне сентиментально знакомыми. Клара говорит на пару децибелов громче, чем следовало бы; ее ежедневное «доброе утро, Майкл» эхом разносится по коридору и по комнатам, будя всех в доме. Она является полностью готовой к исполнению своих обязанностей. Бриджид говорит чуть мягче. Обе они из Голуэя, но акценты у них немного разнятся: если Клара поет, то Бриджид скользит вверх и вниз, обязательно повышая тон на последнем слоге, как будто вечно пребывает в неуверенности. Если я подвигаю ногу к краю кровати и опускаю на пол без видимых причин, Бриджид немедленно отзывается: «И куда это мы собрались?» У меня такое чувство, будто голос бабушки доносится ко мне из прошлого. Возможно, в ответ им обоим, я поднимаю ногу назад на постель и бормочу: «Никуда».

Для ночной сиделки не спать — часть ее работы. На долю Бриджид выпадает меньше наблюдения за мной, поэтому ночами, когда я не могу заснуть, мы с ней включаем телевизор и ищем что-нибудь, что понравится нам обоим. Один из наших фаворитов — «Король кондитеров». Это такая передача, во время которой можно говорить — а это Бриджид умеет. Мы делимся историями: у Бриджид они длиннее и живописнее, чем мои. Когда я показываю ей свое остео-порно — печально знаменитый рентгеновский снимок с металлической пластиной и винтами, — она вспоминает, как лечили переломы во времена ее детства: «У нас посылали за костоправом». В отсутствие врача костоправ выполнял его обязанности — он приезжал с набором инструментов, считавшимся достаточными, чтобы лечить травмы, которые могут случиться у сельских жителей.

— Прости, Бриджид, но даже само слово «костоправ» звучит как-то по-варварски.

— Да нет, — протестует она, — он обычно неплохо справлялся. Хотя результаты могли быть разные.

В общем, если кто-то из соседей хромал на другой стороне улицы, сразу становилось ясно, кто тому виной.

Иногда мы переключаемся на путешествия. Бриджид жалеет, что никогда не была в другой стране или в штате, только летала из Дублина в Нью-Йорк и обратно. Ее давно тянет путешествовать. Проблемы со здоровьем, а теперь еще и психологические, ставят меня примерно в такое же положение. Я мечтаю выбраться из своего ящика Скиннера.

— Скажите, — обращаюсь я к Бриджид, — если бы вы могли поехать в любое место на планете, куда бы вы поехали? Куда влекут вас мечты?

Она прикрывает глаза и отвечает с радостной улыбкой:

— В Большой каньон.

Ну да, — думаю я, — в Большой каньон. Отличный выбор. Красивое, загадочное, пугающее место. Мы с Сэмом посещали Большой каньон двадцать лет назад, в ходе нашего путешествия вдвоем, как отца с сыном. Как-то днем мы сидели возле тропы и наблюдали за туристами, которые лихо сбегали вниз, к подножию, но совсем не были готовы к долгому мучительному восхождению обратно под жгучим солнцем Аризоны — без головных уборов и запасов воды. Некоторые даже держали в руках мороженое.

— Поезжайте в Большой каньон, там великолепно. Возьмите детей, возьмите мужа.

И не забудьте шляпы и воду. Мороженого не надо.

— Не, — отвечает она, мотая головой. — Они не поедут. Дети уже выросли, а мой старик вполне счастлив дома.

— Тогда вы сами обязательно должны поехать.

Хотя я подталкиваю Бриджид исполнить ее мечту, самому мне пока путешествия не светят, разве что в уме, и только в те места, где я уже был: в Таиланд, Индию или Бутан — особенно туда. Мне не хочется даже мечтать о будущих поездках. Трейси частенько поговаривает об Африке, но я не уверен, что вообще смогу путешествовать. Сложно планировать с таким количеством неизвестных. И это касается не только поездок, но и семейных праздников, по-вседневной жизни и актерской работы, хоть пару раз в год. Я просто не знаю.

Мой ступор не просто абстрактный или философский. Он вполне реален. Иногда я шатаюсь — может показаться, что я вот-вот упаду, но это просто пошатывание. Я ищу равновесие. Мой разум и тело пытаются договориться. Но люди просто не могут удержаться — у них возникает атавистическая реакция на мои странные движения. Если я цепляюсь ногой за край ковра, кто-то тут же восклицает: «Осторожнее!» Я и так осторожен, и потом, уже все равно поздно. Они действуют из лучших побуждений, но мне все равно неловко. Как будто я намеренно пытаюсь упасть и сломать вторую руку. Я испытываю то же чувство вины — неужели я это с собой сотворил? — которое накрыло меня после начала болезни Паркинсона. Стыд снова терзает меня.

Чего я хочу для себя сейчас? Снова работать, не создавая чрезмерных проблем. Переступать через порожки и заворачивать за угол без лишней драмы. Заслышав голос Эсме в коридоре, идти к ней, не превращая это в грандиозный проект. Брать мороженое, когда мне хочется мороженого, и не дожидаться, пока кто-то мне его принесет.

Проходит несколько недель. Я достаточно поправился, и мы можем отпустить моих сиделок. Они мало чем отличаются от предыдущих, но есть в этих двух ирландках нечто, из-за чего мне труднее с ними прощаться. Они сделали процесс восстановления более сносным. Перед расставанием я вручаю им подарки. Кларе — бутылку ирландского виски. Бриджид — самую большую чертову книгу с фотографиями Большого каньона, какую мне удалось раздобыть.

Сломанная рука заживает относительно быстро, поскольку моим «костоправом» была все-таки доктор Галац. Позвоночник тоже восстанавливается, а болезнь Паркинсона вылечить все равно нельзя. Как обычно, я сосредоточился на своем теле, и, благодаря физиотерапии, ему стало лучше. Но я не чувствую себя лучше. Мой дух в упадке. После обидного падения и перелома я так и не пришел в себя.

С наступлением осени я понимаю, что надо потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Пора четко осознать свое нынешнее положение.

Я стараюсь не уходить в «нью-эйдж» с его рассуждениями о том, что «на все есть свои причины». Но, думается, чем меньше ожидаешь какого-то события, тем больше опыта можешь из него извлечь. В моем случае следует посмотреть в глаза печальной правде: Какого черта я чуть ли не побежал по коридору на кухню, словно со мной все в полном порядке, в то время как всего шесть недель назад я сидел в инвалидном кресле? Это была самонадеянность — под стать моему оптимизму. У меня имелись некоторые ожидания, подкрепленные достигнутыми результатами, что все будет отлично. Но ведь в прошлом у меня уже случались провалы. И сейчас я понимаю, что не придавал им необходимого значения.

Похоже, мое отношение к судьбе нуждается в пересмотре. Какой-то инстинкт, внутренний голос говорит мне: Не упусти этот шанс. Не растрать его. Долгие годы тело занимало все мое внимание. Сейчас же пришло время обратиться к душе.

Актриса и общественный деятель Анна Дивер Смит говорит, что она надеждоголик. Забронируйте мне место на следующем собрании: Меня зовут Майкл, я — оптимист. Но, честно говоря, если оптимизм — моя вера, то, боюсь, сейчас я ее теряю.

Такие размышления для меня в новинку. Можно ли быть оптимистом и пессимистом одновременно? Или для этого необходим еще и стоицизм? Не то чтобы я стараюсь показать себя с лучшей стороны, как храбреца — нет, я совсем не герой. Конечно, кое-что в жизни мне пришлось преодолеть. Но я всегда принимал жизнь, как она есть, на ее условиях, и до сих пор находил их терпимыми. Я мог сжиться с тем, что мне уготовано, пройти через это — через что бы то ни было. Но теперь мне даже не хочется ничего осмыслять. Я будто одеревенел. Потерял все силы. И оптимизм, как способ выживания, меня не спасает.

Многое, что для меня важно, выросло из оптимизма: моя карьера, брак, рождение детей. Еще один пример — Фонд Майкла Дж. Фокса по исследованиям болезни Паркинсона, который зародился просто как идея, замысел, нуждающийся в воплощении. Мы не думали тогда, получится у нас или нет, просто решили, что должны справиться. Мы не старались уложить свои представления в существующую парадигму, а позволили им эволюционировать, искать пробелы в сфере современных неврологических исследований, надеясь на то, что когда-нибудь болезни Паркинсона в мире не будет. Подталкиваемые благими намерениями, те немногие из нас, кто стоял у самых истоков фонда, повторяли как мантру: чистота побуждений. Искать способы облегчить симптомы, стимулировать прогресс, разрабатывать лекарство и лечить паркинсонизм.

Оптимизм и идеализм, сдерживаемые реализмом. Чтобы преуспеть, нам потребовалось подкрепить надежды тяжелой работой.

Именно такой оптимизм и был моей опорой — любой сценарий являлся для меня лучшим. Почему же сломанная рука сбила все мои координаты? Почему то, что являлось, казалось бы, меньшей из моих проблем, превзошло все остальные? Что перевернуло мою шкалу ценностей? Уже несколько недель, как мне сняли гипс, но сам я по-прежнему словно в лубках.

Я чувствую, с меня хватит. Я больше не могу изображать счастье и отмахиваться от проблем. Ситуация требует гибкости мышления, а мой ум словно помрачен. Сейчас у меня период праздности, и мне стоило бы потратить его на поиск ответов. А я вместо этого ищу, на что бы отвлечься.

По совету моего друга Джорджа Стефанопулоса я пробую трансцендентную медитацию. А пока день за днем смотрю телевизор.

«Иногда ты впереди, а иногда — сзади». Так Человек-невидимка Ральфа Эллисона описывал трудности, возникающие при повторении сложных джазовых мелодий Луиса Армстронга. И так же я чувствую себя, проводя время с семьей. Я не всегда могу поехать туда, куда они. Я участвую в их жизни наскоками. Я хочу быть спутником, а не бременем — или, еще хуже, ответственностью. Просто явившись куда-то, я становлюсь фактором риска, который может перевернуть все с ног на голову. Поэтому я сам решаю, когда отправиться с ними, а когда остаться дома.

Освободившееся время я стараюсь проводить продуктивно — читать книги, заниматься Фондом и связанными с ним проектами, отвечать на электронные письма. Иначе меня затягивает сеть кабельных каналов, Apple TV и бесконечных стриминг-платформ. А в первую очередь телевидение. Это легкий способ сбежать от реальности. Тут не требуется никаких усилий, просто внимание. И, что лучше всего, мне не надо двигаться. С дивана я еще ни разу не падал.

Что касается моих предпочтений, обычно я программирую пульт на чередование между новостями MSNBC (по-моему, Рэйчел Мэддоу куда умнее меня) и ESPN (где только бегают, прыгают, катаются и перекидываются мячом). Когда мне это надоедает, я погружаюсь в глубины списка каналов в поисках шоу, которое меня увлечет.

Увлечения эти отражают мое нынешнее душевное состояние. Хантер С. Томпсон говорил, что «если уж быть чудаком, то только профессиональным». Благодаря вынужденному отшельничеству я обнаруживаю настоящий кладезь профессионального чудачества в виде канала BUZZR, который транслирует исключительно старые игровые шоу. Это дешевый способ занять экранное время, ведь все участники умерли и им не надо платить за авторские права. Вот Стив Аллен в «Угадай профессию» задает вопрос: «Это больше, чем хлебница?» Вот Ричард Доусон облизывает каких-то незнакомцев в исходном варианте «Семейной вражды». Вот Джин Рейберн (ныне покойный) в «Игре на совпадения» задает заведомо двусмысленные вопросы, называя знаменитостей «Дурочка Дора» или «Жирдяй Фредди». Это по-настоящему бессмысленно и потому отлично помогает отвлечься. Абсурд может быть просто фантастическим, если только мы понимаем, что это абсурд.

Я смотрю и более жесткий абсурд тоже. Частенько мой выбор падает на каналы Heroes и Icons Network, где крутят старые телевизионные вестерны, снимавшиеся еще до моего рождения. Мой отец называл их «лошадиными операми». И вот они, лошади — скачут галопом по моему гигантскому 75-дюймовому экрану во всей своей черно-белой красе.

Ранним утром, стоит мне проснуться, и Паркинсон уже не позволяет мне снова заснуть. Трясущийся человек не отдыхает. Я включаю моего друга с плоским экраном и впадаю в ступор. В 5:00 начинаются «Шайенны» с Клинтом Уокером. В 6:00 «Маверик». Дальше два получасовых эпизода «Взять живым или мертвым» со Стивом Маккуином. Моя мама говорит, что смотрела этот вестерн, когда у нее начались схватки — я собрался появиться на свет. Но она отказывалась ехать в больницу, пока не досмотрит серию. Молодец, мам! В 8:30 «Есть оружие — будут путешествия» с роскошной вступительной мелодией «Баллада Паладина».

Эти шоу из эпохи Эйзенхауэра настолько древние, что их невозможно воспринимать как положительные или отрицательные: они забавные, хотя порой кажутся до невозможности политически некорректными. Меня же они просто развлекают, позволяя отвлечься от болезней, словно золотые часы-луковица в руках гипнотизера.

Мне эта сфера тоже не чужда. Хоть я и вступил в нее позд-нее, мне удалось занять свое место в зале славы истории телевидения: как Алексу Китону, молодому и энергичному республиканцу, который обожает Рональда Рейгана. «Семейные узы» мало чем отличались от программ, которые я перечислил выше; они полностью соответствовали своему времени. Иногда мы затрагивали, конечно, довольно серьезные вопросы (наркотики, подростковые самоубийства, проблемы в браке), хотя и опасались, что диктор NBC преподнесет следующий эпизод как «совершенно особый». Мы считали, что нашей публике лучше знать, какой эпизод особый, а какой нет. Мы просто радовались тому, что все больше поклонников смотрело сериал с каждой неделей.

Президент Рональд Рейган в действительности входил в их число. Бывшая звезда «лошадиных опер» («Дни в Долине смерти»), он утверждал, что «Семейные узы» — его любимое шоу, вероятно, потому, что персонаж Алекса был от него без ума. Как-то раз нашему исполнительному продюсеру Гэри Голдбергу позвонили из Белого дома: пресс-офис предлагал участие президента в одной из серий шоу. Это действительно был бы совершенно особый эпизод; но Гэри, сценаристы и я сам единогласно ответили, что президент может участвовать в съемках, только если он придет на чтение сценария в понедельник, будет репетировать всю неделю, в четверг явится на постановку камер и в пятницу согласится сниматься перед живой аудиторией, с занавесом и аплодисментами, плюс ночная встреча с поклонниками. Естественно, оказалось, что мы не настолько особенные.

Этот процесс — чтение сценария в начале недели, потом репетиции, расстановка на сцене, доработка текста, чтобы сделать его насыщенней и смешней, отработка движений камеры и в конце презентация результата публике — был великолепным примером оптимизма в действии. Неважно, как проходила неделя, мы всегда знали, что текущий эпизод — самый смешной из всех, что у нас были. Это являлось нашей главной задачей: быть смешными. Нашей тогдашней аудитории сейчас за сорок, а то и за пятьдесят. Сюжет, построенный на конфликте «родителей-хиппи с детьми-яппи» не вызовет интереса у современного зрителя, который с трудом вспоминает президента Обаму, не говоря уже о Рейгане или Никсоне. Но мне приятно думать, что молодежь, если она наткнется в 2020 году на сериал про Алекса Китона и семью Китон из Коламбуса, штат Огайо, хотя бы посмеется от души.

Мои собственные политические взгляды, в отличие от взглядов Алекса Китона, полностью противоположны рейгановским, однако он тоже некоторым образом поучаствовал в моей жизни и карьере. Упоминания о нем присут-ствовали не только в «Семейных узах»: про него есть очень смешная шутка в «Назад в будущее».

В 1986 году Рональд Рейган пригласил меня на торжественный обед в Белом доме. Как демократ, я заколебался, но потом решил пойти. Как бы смешно это сейчас не прозвучало, но я уважал власть. Приглашение стало для меня честью. Рональд Рейган оказался потрясающим и очень гостеприимным хозяином.

Много лет спустя Нэнси Рейган даже поддержала наш Фонд в дебатах об использовании стволовых клеток в медицине. Это была отнюдь не консервативная позиция, что нас сильно удивило. Люди не всегда такие, как нам их преподносят.

Однако телевидение хорошо знает, какова его аудитория. Мы — то, что мы смотрим; и это наглядно демонстрируют нам рекламы в любимых программах. Я переключаюсь на футбольный матч, и мне рекламируют пиво и большие машины; переключаюсь на MTV — и, пожалуйста, презервативы и Clearasil. Причудливый телевизионный пейзаж, в котором я сейчас обитаю, пестрит рекламами — но не кофе, не машин и не Бургер Кинга, — а товаров для стариков. Душевые поддоны без порожка, подъемники для инвалидных кресел, наследуемые займы, переносные устройства подачи кислорода, катетеры, которые — только вдумайтесь — почти не причиняют боли, и вечно востребованные подгузники для взрослых. Боже, это что, моя демографическая группа? Дальше меня ждут только скидки на ранний обед в ресторанах и пенсионерские дни в кино. Ну да, я порой могу задремать перед экраном, но подгузники мне все-таки не требуются.

Возможно, я немного утрирую, но все-таки я единственный человек, появившийся на обложке Rolling Stone и AARP (журнала Американской ассоциации пенсионеров) в один и тот же год. Но мне ведь всего 58. Это средний возраст, когда у пациентов выявляют болезнь Паркинсона, поэтому можно сказать, что мне 58 уже двадцать девять лет. Получается, что мне 87.

Вот чем занят в данный момент мой мозг.

Я веду жизнь пенсионера, но она началась на десять лет раньше срока. Мой мир сужается, а не расширяется. В пространственно-временном континууме я уже ближе к выходу, чем ко входу.

Увлечение старыми телешоу подтверждает тот факт, что я предпочитаю находиться в прошлом, а не в настоящем. Я сбегаю в другую реальность. Это один из вариантов путешествий во времени — переход в мир, существовавший до меня. Мое время еще не началось, поэтому и не убегает. И как участники этих древних программ, я когда-нибудь тоже переживу себя — в повторе.

Легкий дождь, дорожные пробки. Мы приближаемся к двухчасовой отметке на нашем предположительно четырехчасовом маршруте из Балтимора назад в Нью-Йорк. Нина ведет минивэн, как и сегодня утром на пути из Нью-Йорка в Балтимор. Этого дня, выделенного красным кружком у меня в календаре, я ждал несколько месяцев: доктор Теодор должен был сделать повторную МРТ моего позвоночника, спустя полгода после операции. Результаты покажут, оказала ли процедура необходимый эффект: не разрастается ли опухоль снова и не давит ли на позвоночник.

Выезжая сегодня в больницу, я, должен признать, сильно тревожился. Обычно я притворяюсь спокойным, потому что, как гласит старая аксиома, «если представлять себе плохой сценарий, а потом он действительно случится, выйдет, что ты прожил его дважды». Но в этот раз все было по-другому. Я ничего себе не воображал. Единственное, что я испытывал, — это страх. Не такой, от которого хочется запереться в комнате и спрятаться под подушку, а вполне законный страх перед отрицательным результатом. У меня такое уже было, и повторений совсем не хочется. Если снимки покажут, что опухоль снова растет, или с позвоночником все плохо, мне конец.

На полпути назад Нина сворачивает к скромному торговому центру на обочине — по сути, представляющему собой обрамление для общественного туалета. Я выбираюсь из машины и захожу внутрь. На мне спортивные штаны и байковая рубашка в клетку; двухнедельная щетина и взлохмаченная голова придают моему образу некоторую агрессивность. Я отлично вписываюсь в общую картину. Неловко ковыляю между таких же залетных гостей, стуча по полу своей мегатростью о четырех лапах.

После туалета я встаю в очередь последователей секты «Синнабон». Выбираю упаковку из четырех мини-роллов, оправдывая себя тем, что у меня будет целых три возможности «просто сказать нет» и оказать услугу своим сосудам.

Прислоняюсь к колонне, в паре шагов от Нины, которая выбирает в газетном киоске леденцы — продавец ненадолго отошел. Дама за прилавком «Синнабона» говорит, что это четвертая минута из его пятиминутного перерыва.

В ожидании я прокручиваю в уме события прошедшего дня. Я уговорил анестезиолога использовать средство полегче и, без полного наркоза, кое-как смог сохранять неподвижность в процессе МРТ. Сейчас, когда действие валиума уже прошло, я вспоминаю, как доктор Теодор оглашал нам результаты.

Трейси осталась в Нью-Йорке, чтобы сходить на соревнования по плаванию у Эсме — событие, которое я регулярно пропускаю из-за чертовых проблем со здоровьем. Доктор Теодор побеседовал с моей женой по телефону, как только меня выкатили из сканера, поэтому она уже все знала. Нам с ней предстоит многое обсудить по возвращении домой.

После сорока лет под прицелами камер я немедленно чувствую, когда на меня смотрят. Чуть поворачиваю голову вправо, и да, в паре метров какой-то парень сверлит меня взглядом. Наверное, хочет подойти поздороваться или сделать селфи.

Он и правда подходит — высокий, под 190 см, с короткими черными волосами и легкой небритостью, в джинсах и рабочей куртке. Он выглядел бы угрожающе, если бы не глаза… Они светлые, ясные и обезоруживающие.

— Вы Майкл Дж. Фокс?

Я киваю.

— Ох, надо же! — говорит он. — Я постоянно пересматриваю ваш «Спин-Сити».

— Спасибо, — отвечаю я.

Он опускает глаза на мою трость, а потом поднимает снова:

— Мне очень жаль, что…

Внезапно я чувствую, что надо ему объяснить.

— Мне недавно сделали операцию на позвоночнике…

Я что, правда собираюсь все рассказать этому парню?

Но он приходит мне на выручку:

— Я бывший военный. Сейчас лечусь от депрессии — от ПТСР. И мне уже гораздо лучше, правда.

— Здорово, — отвечаю я, радуясь, что разговор переключился на него.

— Я просто хотел вам сказать, потому что… понимаете, вы мне очень помогли.

Он ничего не хочет от меня, этот добродушный великан. Наоборот, он решил со мной поделиться — и это бесценно.

— Я очень рад, — отвечаю я ему. — Как вас зовут?

— Дерек.

Нина, наконец, покупает свои карамельки. Я прощаюсь с Дереком, мы жмем друг другу руки, и он смотрит, как я, хромая, выхожу за двери. Наверняка он сейчас думает: Я чувствую себя лучше, чем выглядит Майкл Дж. Фокс.

В машине я взбиваю подушку, готовясь проспать всю дорогу до Манхэттена. Мама вскоре прилетает к нам погостить из Ванкувера. Жду не дождусь, когда смогу поведать ей новости. Это уже официально: операция помогла. Опухоль не вернулась. Спинному мозгу ничего не грозит. Все прошло как нельзя лучше.

Я думаю про нашу встречу с Дереком. Я очень ему благодарен: оказывается, своей борьбой за жизнь я смог кому-то помочь.

Однако внутри у меня по-прежнему остается страх, сколько бы я ни пытался его подавить.

Я сплю, но не очень хорошо.

Есть как минимум две вещи, объединяющие меня с Франклином Делано Рузвельтом:

1). периодическое использование инвалидного кресла;

2). страх страха.

Я считал, что взял свои страхи под контроль. Научился сдерживать. Уравновесил здравым смыслом. Но Африка напомнила мне, что я отнюдь не в порядке.

Уильям Хьюз Мирнс «Антигониш»[1]

Болезнь Паркинсона, по очевидным причинам, считается в первую очередь двигательным расстройством, сопровождающимся тремором и заторможенностью, или брадикинезией. Те, кто страдает им долго, вроде меня, начинают испытывать трудности с ходьбой и поддержанием равновесия. Но Паркинсон — это не только двигательное расстройство, а еще и изменения настроения, проблемы со сном, постоянная усталость, затрудненная речь и нарушения пищеварения. Когда мы замечаем в своем поведении очередное отклонение, то сначала приписываем это возрасту или вообще держим при себе.

Еще одно проявление болезни Паркинсона, на которое я до сих пор почти не жаловался, — да и вообще, о нем говорят куда реже, — это когнитивные нарушения: потеря памяти, спутанность сознания, галлюцинации и деменция. Что я думаю и как я думаю? Что другие думают, что я думаю? Думаю ли я вообще? Где мои ключи от машины? Ах да. Я больше не вожу.

Вы понимаете, о чем я говорю. Меня порой раздражает, сколько усилий приходится прилагать, чтобы вспомнить простое слово вроде взаимный или анаграмма, или фамилию нового квотербека «Гигантов» (кстати, его зовут Джонс). Трейси и все наши друзья утверждают, что тоже сталкиваются с подобными проблемами. Но я беспокоюсь, что такие мозговые отсрочки сигнализируют о дальнейшем прогрессировании болезни Паркинсона. Я понимаю, что мы уже в том возрасте, когда все боятся деменции, но факт остается фактом: угасание когнитивных способностей — это один из симптомов болезни, что заставляет меня сильней опасаться будущего слабоумия.

Сейчас объясню, что я имею в виду. Представьте, я стою в своем нью-йоркском офисе, перед телевизором, переминаюсь с ноги на ногу, как в гольфе, но без замаха клюшкой. Я выполняю сенсорное упражнение, чтобы сохранять ноги подвижными (тут важно не ставить колени в замок). По кабельному телевидению, которое я смотрю, начинается реклама. Рекламируют «Нуплазид», недавно разработанный и одобренный препарат для людей с болезнью Паркинсона. Наш Фонд сотрудничает с ACADIA Pharmaceuticals, разработчиком этого лекарства, направленного на борьбу с одним из симптомов заболевания.

Речь идет о психозе при паркинсонизме, который часто включает в себя депрессию, параноидные мысли и галлюцинации: человек может видеть вещи и людей, которых рядом на самом деле нет, или неверно интерпретировать происходящие события. Нам показывают симпатичного, достойно выглядящего мужчину в красивом доме на фоне идиллического пейзажа. Он мирно смотрит вдаль. Но тут собака рядом с ним превращается в двух собак. Мужчина смотрит, как к нему приближается жена — и вдруг бок о бок с ней оказывается другой мужчина. Выражение лица нашего героя меняется — он явно растерян и что-то подозревает. А дальше нам демонстрируют эффект «Нуплазида» — мужчина снова уверенно смотрит в камеру и помогает внуку рисовать.

С точки зрения целевой аудитории, рекламный ролик довольно неприятный. Вы смотрите рекламу аспирина, зная, что такое головная боль, или «Кларитина» (да, у меня тоже бывает аллергия), или любых других лекарств, которые обещают вам исцеление, — и чувствуете, что кто-то заботится о вас. Но когда вы вполне можете испытать то же, что и пациент в ролике, то есть галлюцинации и деменцию, то у вас возникают совсем другие чувства.

На самом деле я не знаю, как относиться к этой рекламе. «Что думаешь ты?» — спрашиваю я парня, стоящего слева, которого на самом деле нет.

Это не галлюцинация — просто побочный эффект лекарства, которым сейчас лечат грипп у стариков. Первоначально его разрабатывали — вы удивитесь — для лечения дискинезии, спастических движений головы и тела, которые сами по себе являются побочными эффектами леводопы, основного препарата от болезни Паркинсона. Я знаю, что это ощущение периферического присутствия — побочный эффект моих лекарств. То, что случилось с симпатичным мужчиной на фоне сельского пейзажа с его фантомной собакой, не происходит сейчас со мной. Тем не менее я ассоциирую себя с ним: я уже побывал на грани Паркинсонова психоза. Жуткие галлюцинации в Балтиморе — результат взаимодействия лекарств от дискинезии с опиатными анальгетиками — позволили мне заглянуть в будущее, которое, возможно, меня ожидает.

Я только что проснулся и еще не принимал душ. Я сижу дома, в кабинете, и смотрю серию «Одиночки» на Hulu — это шоу, в котором человек должен выживать в условиях дикой природы, доходя чуть ли не до сумасшествия. Такое у меня теперь увлечение. Трейси заглядывает в комнату, чтобы напомнить о планах на сегодняшний вечер, про которые я напрочь забыл. Сразу за ней одна из наших дочерей-двойняшек сует голову в дверь и спрашивает, не налить ли мне кофе. Я отвечаю:

— Да. Спасибо, Скай.

Плечи ее опускаются, и она корчит фирменную гримасу «ну, пап!»:

— Ошибочка. Я Аквинна.

— Упс, и правда. Просто я без очков.

Снова эта гримаса. У Аквинны внутри идеальный детектор вранья.

— Так постоянно происходит, — говорит она.

— Это же классическая ошибка. Моя мама тоже так делала. Перебирала имена всех моих братьев, пока добиралась до моего.

Я оборачиваюсь к Трейси в поисках поддержки, но, судя по выражению ее лица, поддержка мне не светит.

Пытаюсь на нее надавить:

— Ты тоже знаешь, как это бывает. Вот у вас с сестрами. Сорри, но ты же называешь Дану другими именами, иногда.

Внезапно, словно галлюцинация, до меня доносится голос Даны:

— Майкл?

Боже, я что, установил с ней телепатическую связь? После короткого мгновения замешательства я понимаю, что голос моей свояченицы доносится из динамика iPhone.

— Это ты, Дана?

— Да! — шепчет мне Трейси. — Что ты делаешь? Сейчас половина седьмого утра. Скорей повесь трубку!

Но я не звонил Дане. Я вообще не прикасался к телефону: он лежит на столике у дивана. Я хватаю его и подношу к уху.

— Дана, это ты?

— Да. Майкл?

— Прости, пожалуйста, я не хотел…

— Все в порядке, — зевает она. — Сел на телефон и нажал кнопку?

Но я вовсе не садился на него.

Трейси тут же понимает:

— Майк, когда ты сказал «сорри» со своим канадским акцентом, это прозвучало как «Сири».

— У меня канадский акцент?

— Ну да.

— Разве что остаточный.

— В любом случае твой телефон услышал «Сири», а потом «Дана» — ну и позвонил.

Дана, которая все это время висит на телефоне, спрашивает:

— Теперь мне можно снова лечь?

Трейси, Аквинна и я отвечаем хором:

— Да!

— Увидимся. Привет Митчу и детям, — добавляю я.

Потом убираю телефон в карман и смотрю на жену и дочь.

— А мне можно лечь тоже?

В последнее время я не могу крутить несколько тарелочек сразу. У меня проблемы с множественными задачами. Если вам кажется, что я что-то делаю, то на самом деле я занят совсем другим — возможно, даже сам того не сознавая. Я старею или это признак приближения чего-то более грозного?

Мой отец умер в январе 1990-го, когда мне было около тридцати. Мы с Трейси поженились год назад, Сэму уже исполнилось шесть месяцев. В нашем семейном альбоме осталось лишь несколько бесценных снимков деда и внука, сделанных в тот короткий промежуток времени, который они вместе провели на этой земле. Все говорили, что он скончался скоропостижно, но на самом деле отец болел уже давно. Он страдал от избыточного веса, диабета 2-го типа и сердечной недостаточности. Тем не менее все мы надеялись и рассчитывали, что он проживет дольше 61 года. Я очень любил отца и до сих пор думаю о нем каждый день.

Отец был военным, и его очень раздражало, что я так и не научился завязывать галстук. Собираясь на похороны в родительском доме, я опять столкнулся с этой проблемой. Даже ради отца мне никак не удавалось завязать самый простой узел. Я терзался чувством вины, но все равно не мог справиться с галстуком. Сколько я не бился, он больше походил на сосиску. Выйдя в холл, я наткнулся на моего тестя Стивена, уже полностью одетого. Они с матерью Трейси, Корки, прилетели в Ванкувер на церемонию.

— Ты специально повязал галстук вот так? — спросил меня Стивен. — Намеренно?

— Нет, и это проблема, — вздохнул я, признаваясь в своей платяной несостоятельности.

Стивен проделал небольшую демонстрацию на собст-венном галстуке, и я повторил все за ним. После нескольких сгибаний и продеваний мне удалось соорудить вполне пристойный «Двойной Виндзор». Я заправил конец галстука за пиджак и похлопал себя по груди. Он выглядел отлично. Впервые с того момента, когда мне позвонили сообщить о смерти отца, я смог улыбнуться.

— Думаю, не стоит говорить отцу, что это ты мне помог.

Стивен застегнул на губах воображаемую молнию и повернул ключик.

Таков уж он был — мой идеальный тесть на протяжении тридцати лет. Адвокат по профессии, финансовый советник и коуч, он помогал клиентам не только решать финансовые проблемы, но и видеть в жизни новые возможности. На табличке у него на столе было написано: «Профессиональный борец со страхами». «Да-да, — убеждал он молодого менеджера по рекламе и его жену, — рожайте еще детей. Покупайте дом побольше. Устраивайтесь на престижную работу».

Люди часто подходили ко мне, вроде как узнавая, а потом: «Вы же зять Стивена Поллана, да?»

Не удивляясь этому вопросу, я кивал: «Да».

То, что они говорили дальше, я слышал столько раз, что мог произнести за них: «Он изменил мою жизнь». Они вспоминали, как Стивен помог им преодолеть какой-нибудь страх, улучшить положение на работе или сделать важный выбор в жизни. Риск и награда за него. Многие называли свое имя и кратко описывали, что сделал для них Стивен. «Скажите, Дебби со Статен-Айленда передает ему привет. Он помог нам купить дом пять лет назад».

Я сообщал Стивену, и он сразу вспоминал: «Ах, Дебби, с пуделем».

В начале 2018 года у Стивена обнаружили рак, и он начал быстро сдавать. Операции не планировалось. Он стал двигаться медленнее, но несгибаемый дух и чувство юмора остались при нем. По-прежнему смешливый и мудрый, он, казалось, совсем не беспокоился из-за болезни; его волновало лишь, как она скажется на его семье. Я знал, что большую часть времени он проводит один в своей квартире; хотя нет, не совсем один, у них с Корки была миниатюрная гималайская кошка, размером с земляную белку. Коко частенько спускалась у него по руке и отпивала из стакана с водой, который держал Стивен. Примерно раз в неделю я заезжал его навестить, обязательно принося с собой коричневый пакет и хорошую книгу. В последнее время ему нравились романы моего друга Харлана Кобена — Стивен обожал главного героя, бывшего спортивного агента, а ныне детектива Майрона Болитара. В коричневом пакете лежали шоколадные эклеры.

Как-то дождливым январским утром я вошел в квартиру и сразу направился на кухню, зная, что Стивен сидит там с чашкой кофе и читает «Таймс», точно так же, как в их доме в Коннектикуте. Улыбнувшись мне, он с усилием поднялся и взял книгу, которую положил на стол рядом с газетой. Я протянул ему пакет.

— Спасибо, — сказал Стивен. — Возможно, попозже. Сейчас мне не хочется есть.

Немного растерянный, он выглядел бледновато по сравнению с загорелым, бородатым Стивеном из прошлого лета, который, словно капитан, стоял на своем пирсе на Мартас-Винъярд, выходящим в бухту Менемша. С другой стороны, была зима, мы находились на Манхэттене, и он потерял несколько килограммов, хотя и не казался истощенным. Да, он медленней двигался и тише говорил. По-прежнему охотно, но более мягким тоном.

Мы присели за стол и стали беседовать о семье и детях. Коко пила воду у Стивена из стакана, совершенно не интересуясь моим обезжиренным капучино из «Старбакса». Мои лекарства хорошо действовали, и я наслаждался обществом тестя. Даже согласился съесть один из его эклеров.

Потом мы перешли в гостиную, включили CNN и немного поболтали про Трампа. И тут в дверь позвонили. Я понял, что из нас двоих открывать должен я, хоть в тот день двигаться мне было тяжеловато. После секундного замешательства я сообразил, что звонят не у главного входа, а у служебного, к которому надо идти через всю квартиру. Спотыкаясь, я добрел до задней прихожей и заглянул в глазок посередине стальной двери. Его не протирали, наверное, года с 1967-го: единственное, что я смог разглядеть — это туманный силуэт серийного маньяка. Я оглянулся, чтобы убедиться, не путается ли кошка под ногами, и открыл дверь.

— Я из медицинских поставок, с оборудованием для хосписа, — сказал мне курьер.

— О, понятно. Входите.

Я поплелся назад в гостиную, и этот парень проследовал за мной с тележкой, где находились стул для душа, кислородный аппарат, баллоны, кислородная маска и прочее. К тому времени, когда мы добрались, Стивен уже стоял в дверях.

— Доставка, — сообщил я.

Стивен окинул взглядом тележку и ее содержимое.

— Ах да. Все правильно.

— Куда это отнести? — спросил парень.

Стивен указал на главную спальню.

Войдя туда, мистер Хоспис начал объяснять нам, для чего нужно все это оборудование, как его устанавливать и как пользоваться. Чем больше он углублялся в детали, тем сильнее вытягивались лица у нас со Стивом. Наконец я его остановил, повернулся к Стивену и задал вопрос:

— Ты правда это заказывал?

Мой тесть пожал плечами и состроил гримасу.

— А ты?

— Вообще-то нет.

Курьер посмотрел на меня, потом на Стивена и спросил:

— Простите, а кто из вас пациент?

Губы Стивена изогнулись в ехидной улыбке. Он указал на меня глазами и слегка приподнял брови, а потом пожал плечами. Вопрос меня немного удивил, хоть я и понимал, что выгляжу не совсем Марти Макфлаем в своих спортивных штанах и старой футболке, со щетиной на подбородке.

— А у вас есть печатная инструкция? — спросил я курьера.

— Конечно, — ответил он и протянул мне информационную брошюру и счет. Я полез в карман за чаевыми. Принимая их, он сказал:

— Удачи. Я сам найду выход.

Когда он ушел, Стивен развернулся ко мне и — поразительно! — рассмеялся. Следом за ним рассмеяться удалось и мне.

Он умер три недели спустя, в окружении всей семьи. Его жена Корки, Трейси и ее брат и сестры — Майкл, Лори и Дана — их супруги и все наши дети сидели вокруг постели. Я смотрел на любящие лица, заполнившие комнату. На них была грусть, но не отчаяние. Мы отпускали его — естественно и свободно.

Я много думал об этом тысячелетнем ритуале. Люди делали так всегда — в пещерах, в юртах из оленьей шкуры, в замках и палатах больниц. Стремление проводить близкого в мирной и спокойной обстановке — это один из глубочайших человеческих инстинктов.

На том нашем семейном бдении царила любовь к Стивену и друг к другу, аура принятия, составлявшего крае-угольный камень его философии. Благодарность была важнейшей его чертой, квинтэссенцией этого человека. Он вдохновлял ею нас всех. Он был благодарен за все в своей жизни, и эта благодарность выражалась в его любви к жене и семье, к тому, как он ценил любой свой опыт — положительный и отрицательный. Подлинный оптимист, он славился своим фирменным высказыванием: «Подожди — скоро будет лучше».

Главный урок, который мне преподал Стивен, можно сформулировать так: если ты благодарен, тебе легче оставаться оптимистом.

Смерть моего тестя в январе, через несколько недель после нашего спешного возвращения из отпуска на Теркс и Кайкос, ознаменовала для нас начало 2018 года — моего Annus horribilis. Пока события этого года валились мне на голову, вплоть до нашего путешествия в Африку, благодарность в духе Стивена сменилась у меня бесконечными тревогами и сожалениями: тут и операция на позвоночнике, и сломанная рука, и вынужденная изоляция на период восстановления, и сидение перед телевизором, и упущенное время с семьей, и злость на самого себя. Я по-прежнему ценил его советы, но пытаться жить, следуя мантре скоро будет лучше, было все равно, что заставить камень плавать. Я проваливался на дно, куда увлекал меня груз проблем. Джойс, мой юнгианский терапевт, говорила: «Следуй за ним. Он хочет тебе что-то сказать. Погружайся. В глубинах ты обязательно найдешь правду».

Я искал в глубинах и откопал там кое-что ценное. Я осознал, что и благодарность, и оптимизм у меня украл страх. Перелом руки привел меня к осознанию того, что мой главный груз — не физические и психические проблемы, а страх, который они порождают. Африка наглядно продемонстрировала мне, что такое страх. Я понял, что кое-чего действительно стоит бояться — того, что может напасть на тебя среди ночи. Но в месяцы, предшествовавшие поездке, я предавался концептуальным страхам: страху перед своей болезнью, перед тем, что сулит мне будущее, страху собственной эмоциональной реакции. В одной проповеди я слышал, что «противоположность страха — это вера». Вспоминая табличку на столе у моего тестя — Профессиональный борец со страхами, — я смог лучше понять, какую роль благодарность играла в его жизни. Я начал осознавать, что вера, как противоположность страха, может выражаться в благодарности, которая всегда служила опорой для моего оптимизма.

Я потратил достаточно времени и сил на осмысление того, что у меня плохо — и был готов заново обратиться к тому, что у меня хорошо.

Это что-то новенькое.

Мой невролог доктор Сьюзан Брессман проводит ежеквартальный осмотр, тщательно исследуя все двигательные и когнитивные функции. Она проверяет рефлексы резиновым молоточком, и удар по колену вызывает активную реакцию — нога взлетает в воздух, словно ракета. После колен она проводит ручкой молоточка по моей пятке, проверяя подошвенный рефлекс. Чувствительность стопы ограничена, как и у основной площади ног между суставами — бедренными, коленными и голеностопными, — поэтому обычно ее тычки и щекотка меня не беспокоят, как бы активно она ни скребла мне по ногам. Но сегодня мне больно — и это хорошая новость.

— Это позвоночник, — говорит доктор. — Меньше давления на позвоночный столб, поэтому чувствительность начала возвращаться. Вам становится лучше.

Становится лучше. Так мог сказать Стивен, но я точно не ожидал услышать эти слова от Сью. Она занимается паркинсонизмом — дегенеративным заболеванием. Хотя от болезни Паркинсона самой по себе умереть нельзя, ты умираешь вместе с ней. Осложнения от нее, такие как ослабление глотательного рефлекса, могут приводить к аспирации пищи или пневмонии, потенциально летальным. Пока мы не найдем лечение или не достигнем (а мы достигнем) настоящего прорыва, улучшение будет лишь относительным.

Замечание Сью относится не к Паркинсону, а к моему выздоровлению после операции на позвоночнике. Это соответствует прогнозам доктора Теодора: моему организму понадобится от полутора до двух лет, чтобы восстановиться после травмы от процедуры, а позвоночнику достигнуть своей новой нормы. Я укладываюсь в расписание.

Приходится себе напомнить, что операция делалась не для того, чтобы восстановить исходное состояние моего спинного мозга, а для того, чтобы вернуть его к тому моменту, когда опухоль только начала формироваться и скальпель хирурга еще не коснулся моего позвоночника. Ущерб, причиненный моим механическим функциям, устранить нель-зя, но я благодарен за то, что удалось предотвратить дальнейшее ухудшение, что я не испытываю постоянные боли и не жду в будущем неминуемого паралича. Мои победы таковы, каковы есть, и на сегодняшний день да, мне лучше.

Обрадованная тем, что с этим кризисом нам удалось справиться, Сью возвращается обратно к болезни Паркинсона. Сегодня на осмотр со мной приехала Нина. Она слушает куда внимательнее меня и лучше запоминает детали. Сегодня Нина сообщает врачу, что в последние месяцы я меньше хромал и приволакивал ноги. Трейси, Нина и Сью первыми замечают у меня любые изменения, большие или маленькие. Они тратят на меня массу сил, и я поражен их вниманием и заботой. Исключительно по той причине, что это я болен Паркинсоном, я знаю болезнь глубже, чем они, но ненамного. К счастью, они понимают, что я — это не сумма моих симптомов.

Сегодня был хороший визит с положительными результатами. Все галочки поставлены: текущая схема приема лекарств работает, давление стабильно, сон улучшился. Еще одним фактором моего относительного благополучия являются регулярные занятия физиотерапией с Райаном. Хорошо изучив упражнения, я теперь могу и дома или на работе найти момент, чтобы размять тазобедренные суставы, сделать несколько наклонов или потянуть икроножные мышцы, при этом повторяя про себя названия всех альбомов The Beatles в порядке их выхода. Так что я, можно сказать, в порядке.

Но это не означает, что я возвращаюсь к нормальной жизни. Я по-прежнему падаю один-два раза в день, порой и больше, но я научился падать ловчее и безопаснее. Мне пришлось смириться с тем, что это может случиться. Я также научился мысленно перебирать разные варианты, прежде чем совершить какое-либо действие. На столе передо мной стоит напиток, его надо пронести на другой конец комнаты. Что сделать сначала: встать, а потом взять стакан со стола? Или сперва стакан? Левой рукой? А она не дрожит? С какой ноги идти? С учетом направления стоит выбрать левую, но, если она подогнется, пострадает правая сторона. Если я не упаду в процессе выполнения миссии, то, как минимум, пролью напиток. Это ставит передо мной новый выбор: идти по ковру или, как мышь, по периметру комнаты? Я предпочитаю последнее: если напиток прольется, можно будет обойтись парой бумажных полотенец, а не отправлять ковер в химчистку. Еще я могу упасть лицом вниз и сломать нос… Вариантов множество.

Такие беседы с самим собой я веду по тысяче раз за день. Один из нас точно знает, о чем говорит.

2019-й дает мне возможность перезагрузиться и залечить еще свежие раны, полученные в предыдущем году. Мой агент Нэнси Гейтс получает звонок из офиса Спайка Ли. «Нетфликс предложил финансировать тот пропущенный день со съемок „Увидимся вчера“», — сообщает она мне. Это съемка, на которую я не смог попасть в августе, когда сломал руку.

В первую субботу февраля я еду на локацию — в старшую школу в Бронксе. Режиссер Стефон Бристоль приветствует меня в одном из классов; он явно испытывает и радость, и облегчение. Он молодой, динамичный, и, судя по тому, как поддерживают его и актеры, и съемочная группа, я могу сказать — Стефон знает, что делает. Звуковики, операторы, ассистенты и актеры представляются и жмут мне руку с очевидным почтением; многие просят сделать со мной селфи. Ко мне относятся, как к Джимми Стюарту. Я что, такой старый? В любом случае мне это нравится. Похоже, нас ожидает веселье.

Я играю учителя физики. В последний день учебного года я проверяю научный проект двух моих лучших учеников (это Иден Дункан-Смит и Данте Криклоу), настаивающих на возможности путешествий во времени. Я ставлю им четверку с плюсом. В ответ на их протесты я говорю: «Окажись у человека возможность путешествовать во времени, это стало бы величайшим этическим и философским конфликтом современной эпохи». После того как они уходят, я бормочу себе под нос: «Путешествия во времени. Великий Скотт». Конечно, в этой реплике заложен особый смысл. Да, шутка для знатоков, но она умная, и весь сценарий отличный.

Съемки фильма официально закончились прошлой осенью, так что мне очень польстило то, что команда заново собралась на один-единственный день, чтобы снять мою сцену. Настоящий киношный финал для прошлогодних приключений со сломанной рукой.

Или, на языке гольфа, муллиган — вторая попытка, утренний мяч.

Я говорю — точнее кричу — в свой iPhone, обращаясь к Трейси, пока бреду по оживленному залу казино в «счастливый час»:

— Извини, дорогая. Я прохожу мимо игровых автоматов.

— К столам для блек-джека?

Она меня знает.

— Нет, встречаемся с друзьями за ужином. Может, поиграю потом.

— Ладно, но, если сядешь играть, пообещай, что выиграешь.

— Надо обсудить это с управляющим.

Она смеется.

— Как сегодняшний гольф? Ты хорошо играл?

— Как я играл? Отвратительно. Плохо. Очень плохо.

— Очень плохо?

— Хуже некуда. Я несколько раз падал и отправлял мяч в заросли кактусов. Потерял, наверное, мячей двадцать, причем дорогих.

Трейси, удивленная, делает паузу.

— Тогда чему ты радуешься?

— Милая — я же снова играю!

Каждый год, обычно в феврале, когда на Северо-Востоке играть нельзя, мы с Джорджем и Харланом прихватываем кого-нибудь четвертого (в прошлом году это был мой брат Стив, в этом — друг Харлана Джеймс Брэдбир, откликающийся на «Брэда») и отправляемся в теплые края на пару раундов. Бывало, мы летали во Флориду или на Пеббл-Бич. В прошлом году в Лос-Анджелесе я сыграл в последний раз перед операцией. Это было фиаско, и с тех пор я на поле не выходил. И вот мы в Лас-Вегасе.

Возвращение на поле вместе с друзьями имеет для меня особый смысл — но это не значит, что я хорошо играл сегодняшним утром, первым за наше путешествие. Мы выбрали прекрасное поле, расположенное среди холмов и столовых гор. Из-за сухого воздуха травы на фервее было совсем немного. В идеале каждому хочется послать мяч как можно дальше — например, чтобы он сразу приземлился на грин, или хотя бы рядом. Несколько лунок оказались слишком трудными, и я их пропустил, любуясь тем временем пустынной флорой и фауной: кактусами и сухоцветами, торчащими тут и там. На пятой лунке я заметил койота, петляющего между камней, которыми ограждена дорожка для картов. На седьмой мне попалась калифорнийская кукушка. Ничего себе соседство. Замечание на будущее: смотри, чтобы Хитрый Койот не уронил тебе на голову наковальню.

Я не знал, смогу ли поехать и смогу ли когда-нибудь снова играть в гольф. Но вот я здесь. Решаю, что кукушка — это хороший знак, тем более в двух лунках впереди койота. Бип-бип.

На следующий день у нас зарезервировано поле в горах, которое журналисты, пишущие о гольфе, называют полосой препятствий. Ехать до него из Лас-Вегаса около часа, и хотя мы начинаем в полдень, из отеля надо выйти в девять, потому что на пути запланирована остановка. У Харлана есть друг, который живет близ Хендерсона — джентльмен, с которым знакомы мы все: бывший сенатор Гарри Рид. Джордж, естественно, хорошо знает сенатора и общался с ним несколько раз как политический деятель и как журналист. Харлан же познакомился с ним в 2001 году. Рид, поклонник его книг, вместе с сенатором Томом Дэшлом пригласил Харлана на Капитолийский холм, чтобы поговорить о детективах и о политике. Это стало началом долгой дружбы.

Я впервые увиделся с сенатором летом 2006 года, когда мне позвонили из его офиса на Мартас-Винъярд, где мы отдыхали с семьей. Сенатор Рид просил меня поучаствовать в предвыборной кампании кандидатов в Конгресс, которые выступали за исследования стволовых клеток. Я был рад тому, что смогу внести свой вклад. Я действительно принял участие в кампании той осенью и согласился на пресс-конференцию. Удивительно, но все кандидаты, которых мы поддержали, получили места в Конгрессе, и на семь лет Гарри Рид стал лидером большинства, поддерживавшего в Вашингтоне свободу научной мысли и прогрессивные исследования. Мы проделали отличную работу, и я этим горжусь.

Наша утренняя поездка — отличный бонус; мистер Рид — гостеприимный хозяин и одаренный рассказчик. Слушая его истории, мы едва не теряем счет времени. Но тут Харлан бросает взгляд на часы и объявляет, что нам пора, если мы хотим успеть. Мы благодарим сенатора, загружаемся обратно в машину и мчимся на поле.

Несмотря на вчерашние неудачи, я чувствую себя вдохновленным и полным сил. Возможно, мне повезет с каким-нибудь сложным ударом. В пустыне великолепное утро, вот только прохладное — ниже 10 ºС, то есть на десять градусов меньше, чем вчера. Я пару раз спотыкаюсь, но не падаю, и могу полноценно замахиваться клюшкой — хоть и с непредсказуемым результатом.

Удовлетворенные количеством пройденных лунок, и подмерзнув в отсутствие подходящей одежды, мы решаем добить еще одну и отправляться на ланч. На счету Джорджа и Брэда очень неплохие удары по обеим сторонам фервея. Харлан умудрился послать мяч сразу на середину — типичный кобеновский удар. Я бью последним, как обычно, но что-то мне говорит, что этот удар будет решающим. Все взгляды устремлены на мой мяч. Он знает, куда лететь. И конечно, удар удается прекрасно. Мяч со скоростью ракеты отлетает от клюшки и приземляется точно в центр фервея, опережая тот, что заслал туда Харлан, на добрых пять метров. Это удар всей моей жизни.

Я оборачиваюсь к Харлану и заявляю на языке нашей общей игры:

— Вот это да. Харлан, ты выбит.

— Так нечестно, — отвечает он. — У тебя титановая ручка.

Мы наслаждаемся ланчем в ресторане клуба, говорим о гольфе и о политике, ну и вообще о жизни. Внезапно на улице происходит нечто неожиданное: начинается снегопад. Мы смеемся над тем, что специально уехали с Северо-Востока на Юго-Запад, в пустыню, и тут нас застигла снежная буря. Огромные снежинки так и сыплются с неба. Вскоре все поле уже покрыто чистейшим белым покрывалом; магия этого утра навеки запечатлена и благословенна. Естественно, снег не утихает до нашего возвращения в Лас-Вегас, которому, думается, благословение тоже не помешает.

Я сделал лишь двойной богги на последней лунке в это утро, несмотря на свой великолепный удар. Это не был момент в духе «Рокки», я мог ударить и лучше. Да и ладно — тот день имел для меня куда более важный смысл.

В последующие месяцы я почти не играл. Физический регресс помешал мне продвигаться в гольфе дальше. И я принимаю это. Гольф подарил мне 20 лет, полных прекрасных воспоминаний. Дружба осталась — и это лучшее, что я могу взять оттуда с собой.

Я нанес гольфу удар. Великолепный удар. Но он меня выбил.

Так что же у меня с гольфом? И что с моей актерской карьерой?

Поездка в Лас-Вегас стала для меня отличной наградой за годы, которые я посвятил игре, или, если выражаться точнее, за годы, которые игра мне посвятила. То же самое можно сказать и о финальной фазе моей карьеры в шоу-бизнесе.

Сериал «Хорошая жена» избаловал меня отличным сценарием, гениальными актерами и возможностью сыграть сложный характер, при этом не таща на себе весь сюжет. Продюсеры охотно согласились с моими ограничениями и извлекли максимум из моих сильных сторон. Я взялся за подсчеты и понял, что не меньше снимаюсь, когда участвую лишь в эпизодах — и справляюсь с ними на ура, — так что, возможно, снова могу соглашаться на сериалы.

Дальше все как в тумане. Несколько лет назад, прознав от моих агентов о том, что я не исключаю возможности съемок в одной из главных ролей, ко мне обратились двое молодых сценаристов, горевших желанием поработать совместно. Обрадованные положительными отзывами на мою роль в «Умерь свой энтузиазм», мы решили не маскировать симптомы Паркинсона, а снять шоу, основанное на материалах из моих первых двух книг — то есть сериал про отца семьи, страдающего этой болезнью.

Хотя у нас имелась всего лишь общая концепция да пара историй, каналы дрались между собой за покупку нашего материала. Мне это показалось странным. События развивались с головокружительной скоростью, и вот я уже подписываю контракт на 22 эпизода с NBC. Но он не подразумевает участия моей партнерши Нелл. Это стало моей трагической ошибкой — не убедиться, что на площадке будет тот, кто сможет отстаивать мои интересы. У меня не было ни времени, ни сил — с учетом главной роли — осуществлять наблюдение за тем, что получается в результате.

Мы сняли неплохую пилотную серию; мои партнеры — Бетси Брандт, Венделл Пирс и остальные — оказались очень талантливыми. Но со стороны представителей канала я быстро стал замечать недоверие, словно они только сейчас очнулись, хлопнули ладонью по лбу и воскликнули: «Вот черт, у него и правда Паркинсон!» Я видел, как они подмечают у меня тремор на репетициях и шепчут на ухо коллегам: «Да что с ним такое?» Мне кажется, моя болезнь им очень не понравилась, и это стало проблемой — ведь она являлась главной темой нашего шоу.

Первый сезон оказался последним. Я решил, что у меня нет ни сил, ни желания, необходимых для продолжения съемок. Это моя вина, и я ее принимаю. Как я уже говорил раньше, я могу сыграть любого человека, если у него есть Паркинсон — особенно это касается случаев, когда мне приходится играть самого себя.

Как будто я никуда не уходил, меня пригласили в «Хорошую жену» на несколько серий финального сезона. Это меня очень поддержало. В следующие пару лет я согласился на короткие появления в шоу других каналов, но они оказались не особо удачными. Это последние роли, которые я сыграл, и, возможно, последние, которые сыграю. Я не испытываю грусти, высказывая подобное предположение. Когда мы продавали свой загородный дом, где росли наши дети, Трейси сказала: «Этот дом нам ничего не должен». То же самое я чувствую по отношению к своей актерской карьере и, кстати, к гольфу. Они ничего мне не должны. Они и так увели меня дальше, чем я рассчитывал — в края, где я, возможно, больше никогда не окажусь.

Есть одна переменная, которой не было ни в «Клинике», ни в «Спаси меня», ни в «Хорошей жене». В этих сериалах у меня была возможность как-то скрыть свои непроизвольные движения, спазмы и скованность. Мне не надо было много двигаться. Я мог воспользоваться стулом, тростью или столом, чтобы опереться, мог передвигаться по площадке, не привлекая к себе внимания.

Но когда ты не можешь хорошо говорить — это становится реальным препятствием для актерства. Проблема и в произнесении слов, и в запоминании текстов. В начале своей карьеры я запоминал все с лету. Как я уже говорил, когда снимались «Семейные узы», я мог похвастаться фотографической памятью. Но теперь все изменилось. В моих последних двух сериалах я играл адвокатов. Юридический язык сложен и для заучивания, и для произнесения, не говоря уже о том, что я вообще не понимаю, что несу.

Сначала я согласился принять участие в пяти эпизодах «Последнего кандидата»: сыграть адвоката из Вашингтона, представляющего кабинет, который пытается отстранить от должности президента США, ссылаясь на 25-ю поправку. Для меня в этом сериале ключевым словом стало «последний». Роль была трудной, хоть и интересной, но воспринималась мною как самоубийство и с психической, и с физической стороны. Мало того, что я испытывал полный спектр симптомов Паркинсона, так еще и сниматься пришлось в феврале и марте, в Торонто, под снегом и дождем, проходя немалые расстояния между павильонами на гигантской студии. Тогда я этого не знал, но через месяц мне предстояла операция на позвоночнике.

По замыслу сценаристов, мой персонаж одновременно и союзник, и враг президента, которого играет Кифер Сазерленд, мой старый приятель. В 80-х мы вместе снимались в фильме «Яркие огни, большой город». Он отличный парень, одновременно и сельский, и городской. Кифер радост-но приветствовал меня на съемочной площадке — так сказать, счастливое воссоединение. Кифер всегда предпочитал работать в быстрой, отрывистой манере, подхватывая реплики других актеров и не оставляя между ними пауз. Хотя мне тоже нравится такой динамичный стиль, поддерживать его я просто не мог. «Но в отношении противоположной стороны…» и потом сразу «habeas corpus…» и тут же «posse comitatus…». Я теряюсь, нам приходится начинать все сначала. Я не могу пройти всю сцену без запинок и, смущенный, обращаюсь к суфлеру: «Реплику, пожалуйста».

В прошлом мне нравился такой лексикон, я легко с ним справлялся в «Юристах Бостона» и «Хорошей жене». Мне нравилась его музыкальность, и я не испытывал никаких проблем с произношением. Но теперь все по-другому. Я знаю, что редактор меня выручит, и он действительно приходит на помощь. Но настрой уже не такой позитивный. У меня больше нет нужных способностей, и запал прошел.

В «Хорошей борьбе», спин-оффе «Хорошей жены», я снова играю Луиса Кэннинга, и знакомство с ролью мне помогает. Но за годы, прошедшие с тех пор, как я играл его в последний раз, шоу изменилось, и я тоже. Бюджет куда скромнее, расписание съемок более плотное, и приходитсяснимать гораздо больше сцен за один день. У меня нет возможности отдыхать между съемками, как было на предыдущем шоу. Мне приходится играть по три шестистраничные сцены за день, причем подряд, то есть 18 страниц за раз. Это выше моих сил.

Тут снова приходит на ум эпизод из «Однажды в Голливуде» Тарантино: Леонардо Ди Каприо, играющий актера не в лучшей форме, путается в репликах на съемках простенького вестерна. Злясь на себя за эту неспособность запомнить и произнести текст (в предыдущих сценах он раз за разом повторял свои строчки), он убегает в свой трейлер, встает перед зеркалом и сыплет ругательствами в собст-венный адрес.

Я понимаю, что он чувствует. Мне тоже пришлось это испытать. Однако если поставить последний опыт против остальных съемок, в которых я участвовал, думается, мне не за что себя корить. Не знаю, было ли так вообще когда-нибудь, но сейчас уж точно моя актерская работа не определяет то, каков я есть. Постепенная утрата способности запоминать тексты и произносить их — это лишь очередная волна на пруду. У моих проблем с памятью имеются очевидные причины — и возраст, и когнитивные расстройства, связанные с болезнью, и симптомы Паркинсона, и ослабление чувствительности в позвоночнике, — но я воспринимаю их просто как послание, или индикатор. Всему свое время — и мое время проводить по 12 часов на съемочной площадке и запоминать по семь страниц диалогов уже прошло. По крайней мере, на данный момент. Чтобы не подводить ни себя, ни продюсеров, ни режиссеров, ни редакторов, ни бедняг-суфлеров, не говоря уже о коллегах-актерах, заслуживающих милосердия, я принимаю решение вторично уйти в отставку. Это может измениться, потому что в мире все меняется. Но если это конец моей актерской карьеры, так тому и быть.

Татуировку мне сделали в Сохо — мастер с никнеймом «Мистер Кей». Это морская черепаха из тонких черных и серых линий, которая плывет по внутренней стороне моего правого предплечья в сторону ладони. Едва выйдя из салона, я запостил ее фото в Инстаграм. Самой популярной реакцией подписчиков было: «Ты сделал тату? Кто делает первую тату в 58?»

Хороший вопрос. И у меня есть ответ: например, я. С учетом нынешней культурной нормы — практически все в наши дни разукрашивают себя татуировками, — я считал их отсутствие на своем теле проявлением некоторого бунтарского духа. Конечно, это пятнышко чернил не делает меня «Человеком в картинках», и Трейси говорит, что, если я набью еще хоть одну, она меня прикончит. Так почему же сейчас? Все дело в черепахе.

Наступал Новый 1999 год — канун следующего тысячелетия. Я с семьей проводил отпуск на Виргинских островах. Мы с Трейси в тот день остались на пляже одни, и я предался размышлениям. Я не мог решить, соглашаться ли на съемки в новом сезоне «Спин-Сити» или выйти на пенсиюи заняться организацией Фонда. В последний раз за год я пошел понырять. Бесцельно болтаясь возле травянистого края рифа, я внезапно увидел рядом с собой большую старую морскую черепаху. У нее не хватало приличного куска правого плавника, а на клюве красовался уродливый шрам. Какое-то время мы плыли с ней параллельно. Она явно через многое прошла и заслужила право плыть, куда хочет. Она поразила меня своей силой воли. Конечно, гораздо проще скользить по течению, но иногда стоит пойти на риск и попытаться сменить курс.

Два десятилетия спустя, разобравшись, наконец, со своими эмоциональными и физическими проблемами, которые тоже меня прилично потрепали, я вспомнил о той стойкой черепахе. Моя татуировка — дань уважения и благодарности. Как когда-то, показывая всем рентгеновский снимок, я пытался объяснить, что со мной произошло, так и теперь, с помощью черепахи, хотел сделать невидимое видимым — она символизирует для меня выносливость и волю к жизни.

Моя черепаха плывет через пять колец — это пять десятилетий моей жизни. А еще — кризисы, через которые мы прошли, я и она. У меня случались сложные периоды, но сейчас я плаваю в тихих водах. На мне остались боевые шрамы, и татуировка — напоминание о них.

Каждый ноябрь в Нью-Йорке Фонд Фокса устраивает гала-ужин. Восторженная толпа гостей слушает великих музыкантов: The Who, Элвиса Костелло, Криса Мартина, Джеймса Тейлора, Пола Саймона, Джона Майера, Шерил Кроу и Bon Jovi. Мы придумали для этого мероприятия название «Кое-что забавное на пути к излечению от Паркинсона», поэтому на нем обязательно присутствуют комики: Дэнис Лири, Рикки Джервейс, Дэвид Леттерман, Джон Стюарт, Крис Рок, Джим Гэффиган, Эми Шумер, Джон Малэни, Тина Фей и многие другие. Все смеются, веселятся и вкусно едят. Билеты дорогие, поэтому мы делаем большие сборы, около 5 млн долларов за вечер, и все они идут на исследования (за чем особо следит наш Совет директоров). Но если уж вы пришли, то больше мы к вам в карман не залезаем: у нас нет никаких аукционов или лотерей, на которые придется потратиться. Это вечеринка в честь успехов, достигнутых за прошедший год, а также отличная возможность встретиться с нашими сторонниками, борющимися с болезнью Паркинсона.

Каждый год в начале встречи мы демонстрируем короткий фильм о миссии Фонда и методах его работы. Нынешний снимали мы с Нелл; Нелл выступила в нем также режиссером и справилась на отлично, вложив в работу всю душу.

Фильм посвящен истории Джимми Чоя, пациента с паркинсонизмом и специалиста по высоким технологиям из Болингброка, штат Иллинойс. Сказать, что он наш активист и фандрайзер, — значит ничего не сказать; он настоящий герой борьбы с болезнью Паркинсона. Его опыт тут — очень личный, поэтому для меня и других людей с тем же диагнозом он имеет громадное значение. Когда Джимми давал нам с Нелл интервью, множество его наблюдений казались мне очень знакомыми. Как я говорил в детстве: «Как будто я это уже знаю».

«У меня нашли раннюю болезнь Паркинсона в 2003 году, когда мне было 27, — начинает Джимми. — Поначалу я никому о ней не говорил, даже жене. Следующие семь лет я игнорировал свое заболевание. Я набрал 35 кг, что только ускорило ухудшение моего здоровья. Мне пришлось обзавестись тростью. В общем, я сдался».

О да, мои былые демоны: мне поставили раннюю болезнь Паркинсона в тот же период, ближе к 30. И хотя я рассказал о диагнозе Трейси, от остальных мы все скрыли.

Джимми продолжает. «У меня было два момента ага! Первый: когда я болел уже семь лет, мне как-то пришлось спускаться вниз по лестнице с девятимесячным сыном Мейсоном, на руках. Я подумал: „Трость не нужна, есть же перила“. Сына я держал одной рукой, прижав к боку. Одна моя нога не последовала за мной: мозг считал, что она движется, но она осталась на предыдущей ступеньке. Я пролетел по всей лестнице. К счастью, мне удалось удержать Мейсона над собой, и он не пострадал, но это было страшно — мягко говоря. Я считал дом своей „зоной безопасности“, где можно не думать о симптомах. У меня сложилось ошибочное мнение, что тут со мной ничего не может случиться, ведь я под защитой тех немногих, кто знает о моей болезни».

И такой опыт у меня тоже есть. Страшные падения, проб-лемы с самыми банальными делами. Я тоже испытывал это ложное чувство безопасности, когда прятался у себя в доме. Пока не сломал руку. Теперь я не могу пройти мимо кухни без печальных воспоминаний. Наверняка с ним творится то же самое при виде лестницы, с которой он упал.

«Худшим было даже не упасть — а увидеть лица моей жены и дочери. Я никогда не забуду выражение ужаса на них. Я тогда подумал: „До чего я себя довел? Я стал обузой, даже угрозой. Просто взяв сына на руки, я подверг опасности нас обоих“».

Эта часть истории Джимми напомнила мне эпизод с похмельем и выражение лица Трейси — скуку, после которого я перестал пить и начал учиться жить с Паркинсоном и с большой семьей. Еще одно пробуждение к реальности.

«И тут меня словно пронзило — я должен измениться, — говорит Джимми. — Мне не нравится то, как я живу. Я не знаю, что делать дальше, но, если буду так продолжать, все кончится плохо».

При этих словах мне становится жутко. У меня тоже был такой момент, и он оказался очень мощным — поворотным.

«Я начал сбрасывать вес, правильно питаться и подолгу гулять с семьей, но физически не тренировался. Потом я прочел про пациента с Паркинсоном, который пробежал марафон, и это меня вдохновило. До болезни я занимался спортом — был капитаном футбольной команды в школе, занимался борьбой и гольфом. Я решил принять участие в забеге на 5 км. Потом пробежал 10, а вскоре и полумарафон. Я подсел на крючок. Мне самому не верилось, насколько лучше я стал себя чувствовать благодаря регулярным спортивным нагрузкам. Я больше не пользовался тростью».

Это правда, — подумал я, — надо двигаться в избранном направлении. Вся семья должна видеть, как ты встаешь, выпрямляешь спину и продолжаешь идти.

«Я поставил цель — участвовать в Чикагском марафоне 2012 года, до которого оставалось несколько месяцев. К сожалению, там уже не было мест, и я не мог зарегистрироваться».

Но места нашлись. Фонд Фокса, как и другие благотворительные организации, получает определенное количество мест на таких больших забегах, чтобы участники собирали средства.

«Так я впервые обратился в Фонд — после того, как несколько лет успешно игнорировал свое заболевание. Вскоре мы уже говорили со Стефани из Команды Фокса — у нее оставалось одно свободное место на Чикагском марафоне. Я решил, что должен его занять».

«Я пробежал марафон за Команду Фокса, и это был мой второй ага! момент. Я не только установил связь с Фондом, который является теперь важной частью моей жизни, но еще и осознал, что теперь могу „открыться“ своим родным и друзьям. Мне пришлось объяснить, что я участвую в сборе средств для исследований болезни Паркинсона. Реакция окружающих меня потрясла. Друзья и родные выслушали мою историю и полностью меня поддержали».

Для такого парня, как Джимми, открыться было куда сложнее, чем для меня — и если мне пришлось нелегко, то представляю, каково было ему. Это глубоко личный выбор. Признаваться на публике всегда страшно. Поддержка и одобрение семьи и друзей имеют тут огромное значение.

«Всего за месяц я собрал 5000 $. После долгих лет молчания я рассказал свою историю и начал помогать другим людям. И все за четыре недели — по сравнению с предыдущими восемью годами, когда я ничего не делал. Так потрясающе я не чувствовал себя ни разу с тех пор, как мне поставили диагноз. И этим я обязан Фонду Фокса».

Жена Джимми Шерил добавляет: «Что-то вдруг изменилось. Просто став частью Фонда, начав собирать деньги для исследований, мы ощутили, что теперь можем легко говорить о болезни с друзьями и семьей. „У Джимми Паркинсон, — сообщили мы им. — Мы успешно справляемся“. Болезнь нас больше не пугала».

Джимми улыбается. «Вскоре после Чикагского марафона я впервые оказался на собрании Фонда Фокса. Это был торжественный ужин в Нью-Йорке, в честь самых успешных фандрайзеров. Я сидел за столом с незнакомыми людьми — такими же пациентами, которые с тех пор стали моими друзьями. Мне стало ясно, что вокруг — другие люди, живущие с болезнью Паркинсона. Все делились информацией и советами, которыми я мог воспользоваться, чтобы чувствовать себя лучше, на которых я мог учиться. И вскоре я знал уже достаточно, чтобы начать помогать другим».

«Мне стало ясно, для чего нужно сообщество пациентов с Паркинсоном. Количество людей, с которыми я познакомился на том собрании, меня поразило. Столько чудесных личностей, столько обаятельных семей. Нас очень вдохновляли сотрудники Фонда. Мы с Шерил решили: „Мы должны делать больше. Эти люди стараются изо всех сил, чтобы найти лекарство от Паркинсона. Мы должны вносить свой вклад, потому что я болен тоже“».

Пациенты, как Джимми, часто ощущают на себе стигму: наше общество считает, что болезнь Паркинсона — удел стариков, что молодые ей не страдают. До появления Фонда молодые пациенты не могли полностью раскрыть свой просветительский потенциал, влиять на политику и собирать средства для финансирования исследований. Фонд стал их рупором, провозглашающим: болезнь Паркинсона здесь, она реальна и может затронуть кого-то, кого вы знаете.

«На данный момент я пробежал уже 15 марафонов за Команду Фокса и 100 полумарафонов. Мероприятие, которое мы с Шерил устраиваем в Иллинойсе, забег „Встряхнись“, принесло почти 400 000 $. Мое тело окрепло. У меня по-прежнему проявляются симптомы и выдаются плохие дни, но я справляюсь с болезнью лучше, чем когда-либо. По настоянию дочери я прошел подготовку и отбор на шоу „Американский ниндзя“, ее любимое. Я этому очень рад. Я участвовал в состязаниях четыре раза — и это потрясающий опыт».

«Помню, как однажды услышал, что лучший эксперт по этому заболеванию — сам пациент. Несколько лет назад я принял приглашение вступить в Совет пациентов Фонда Фокса, объединяющий 34 человека из разных штатов, разного возраста и на разных стадиях болезни. Сотрудники Фонда искренне хотят знать, что для нас важно — с какими проблемами мы сталкиваемся и что Фонд может сделать, чтобы улучшить нашу жизнь.

Я также пользуюсь онлайн-инструментом Фонда, „Поиском испытаний“, чтобы участвовать в клинических испытаниях лекарств. Чем больше шайб — тем больше вероятность гола».

Мне нравится это сравнение с хоккеем. Оно очень меткое, потому что именно так мы и действуем. Обстреливаем болезнь с разных углов: дальними, средними и короткими бросками. Главное — забить. Мы неутомимы, и Джимми олицетворяет наше стремление преуспеть и найти лекарство.

«Я знаю, что мне предстоит жить с болезнью долгие годы, и стараюсь делать все возможное, чтобы поддерживать свой организм. Я должен быть сильным ради моих дочери и сына. Я хочу, чтобы они знали, как я стараюсь. Если когда-нибудь в жизни они столкнутся с трудностями, то пусть подумают: „А как поступил бы мой отец?“»

Я тоже испытываю такое желание. Часто я допускаю ошибку, думая, что мои дети замечают, чего я не могу делать, а не то, что делаю. Но они не обращают внимания на болезнь — они видят своего отца.

«Все, с кем я познакомился благодаря Фонду Фокса — пациенты, их семьи, сотрудники Фонда, — стремятся побороть болезнь Паркинсона. Все эти люди с положительным настроем, которые поддерживают меня. Если вдруг я споткнусь, они не дадут мне упасть. Вот что помогло мне стать таким, каков я сейчас».

Позднее я скажу Джимми, что был очень тронут его словами. С комом в горле я признаюсь: «Пару раз ты задел меня за живое, брат. Хотя сам этого не знал. Я часто думал о тебе, о том, чего ты добился и что сделал для нашего Фонда, и это мне очень помогло. У меня в жизни было немало наставников, но героев — совсем немного. Ты — один из них».

Фильм про Джимми Чоя — один из ключевых моментов гала-ужина. Гости сидят сосредоточенные, внимательные, вдохновленные, так что послание Джимми достигло своей цели. Играет Стиви Уинвуд. Музыка великолепная, комики уморительны. В какой-то момент мы с Трейси выходим на сцену, чтобы поблагодарить собравшихся. У меня всегда есть, что сказать, и Трейси, хоть и немного стесняется микрофонов, обычно не против отклониться от сценария и немного повеселиться. Она подшучивает надо мной, я ей отвечаю, и мы обмениваемся остротами в духе Сонни и Шер (только без бахромы и блесток). Пикировка продолжается минуту-другую, но потом мы возвращаемся к сценарию, о котором напоминают нам телесуфлеры.

Я обвожу глазами тысячи лиц в зале и думаю: Только посмотри, чего мы достигли. Нелл, Дебби Брукс и я, сидя в нашем офисе на съемках «Спин-Сити» двадцать лет назад и размышляя над созданием Фонда, не могли и предположить, что он разрастется до подобных размеров. Такое нечасто увидишь.

Когда в 2000-м мы впервые заявили о раздаче научных грантов, неврологические исследования казались многообещающими, но плохо финансировались. Мы взялись за дело с энтузиазмом; многие из сидящих в зале вложили в него всю душу и силы: члены Совета и их помощники, максимально щедрые в оказании поддержки; наш потрясающий персонал, возглавляемый Дебби, Тоддом Шерером и Сохини Чоудхури, а также ученые, каждый день работающие над разгадкой тайны этого заболевания. Здесь присутствуют пациенты со своими семьями, принимающие активное участие в работе: сотрудничающие в комитетах, занимающиеся просветительской деятельностью и собирающие средства через Команду Фокса — специальную ветвь Фонда, которой был посвящен сегодняшний фильм. Наш персонал в Нью-Йорке помогает им — мы уже устроили более 6 400 специальных мероприятий по сбору средств по всему миру. Мы выдаем специальные почетные ленты всем членам Команды Фокса, чтобы они надевали их на наши заседания и конференции. Эта группа волонтеров уже собрала для Фонда около 100 миллионов долларов, чем значительно поспособствовала нашему общему успеху.

Удивительно, что меньше чем за два десятилетия Фонд Фокса смог вложить в исследования более миллиарда долларов. Это огромные деньги, да и двадцать лет — немалый срок, но, с точки зрения науки, мы движемся с огромной скоростью. В поисках лекарства от болезни Паркинсона мы сейчас — наконечник стрелы.

Я снова обвожу глазами море лиц. Каждый раз, когда я буду сталкиваться с очередной проблемой или чувствовать свою бесполезность, я стану напоминать себе об этой картине, являющейся результатом стремления помочь, объединить людей и попытаться что-то изменить. Хорошие вещи могут возникать из плохих.

Внезапно аудитория начинает смеяться. Очнувшись от мечтательности, я понимаю, что Трейси сказала что-то забавное, а я это пропустил. Ничего — она с удовольствием повторит мне шутку в машине по дороге домой.

Ворона на вершине нашего старого кедра разражается громким карканьем, от которого певчие птицы, скворцы и воробьи взлетают с соседних деревьев и, громко хлопая крыльями, бросаются наутек. Они боятся не вороны, а того, чего испугалась она сама: ястреб медленно кружит в небе над нашим кварталом. Птичья логика, судя по всему, такова: если взлететь всем одновременно, мы будем в безопасности, потому что нас много.

Я наблюдаю за этой сценой с заднего крыльца. У меня под рукой бинокль — подарок от детей на День отца. Я собираюсь взять его, как только Гас спустится со ступенек. Я смотрю на него понимающе: мой пес совершает собственный, как у ястреба, круг. Закончив, он осторожно усаживается рядом со мной. Мне знакома старческая суетливость, с которой он пристраивается к месту посадки. Наконец, последняя лапа и половина зада на земле — благодаря удаче и силе притяжения.

«Смотрю вот на птиц», — сообщаю я ему. Гас, помедлив, поднимает глаза и окидывает взглядом двор, словно понимает, о чем я говорю. А может, и нет. Я слышу свист, с которым ястреб падает вниз, заметив в живой изгороди зайца. Гас издает негромкое гав и делает вид, что хочет подняться. Я смеюсь, и он прекращает. «Ты же не погонишься за зайцем. Ты уже старый». Да, он старый. Надо смотреть правде в глаза: физиологически он старше меня. Задние лапы у него уже не такие мускулистые. Они не могут служить ему так, как когда-то, когда он ловко запрыгивал в машину, преодолевал препятствия, бегал и гонялся за зайцами. Суставы тоже подводят, и походка стала неуверенной. Он движется медленней, чуть вразвалку. Гас — большой пес, и мы сразу замечаем, когда он теряет вес. Годовалым щенком он весил 52 кг, то есть лишь немного меньше, чем сейчас. Мы прикладываем дополнительные усилия, чтобы удерживать его к северу от отметки 45 кг.

Мыслительные способности у него в полном порядке. Гас поражает меня тем, что на интуитивном, может, даже инстинктивном уровне понимает логику нашей жизни: вода-прогулка-еда, кто должен следующим вернуться домой, когда и на какой машине (он знает, какая из них моя). Он прекрасно понимает связь между причиной и следствием. Означает ли это, что он различает прошлое, настоящее и будущее? Мне кажется, собаки живут одновременно во всех трех. Я тоже так пробовал, но у меня не получилось.

Из-за болезни Паркинсона у меня ослаблено обоняние, но недовольная семья замечает, что в последнее время Гас стал более пахучим. Например, мы смотрим телевизор, и тут вдруг все морщат носы и выскакивают из комнаты. Я сразу проверяю, здесь ли Гас, чтобы точно знать, что причина не во мне.

Но кроме этих забавных эпизодов из жизни мужчины и его собаки, между нами можно провести и настоящие параллели. Я вижу, как Гас стареет, седеет, слабеет и худеет. Со мной происходит то же самое — хоть я и не отказался бы от талии, как у него.

Гасу двенадцать. Не такая уж и старость для собаки, если считать по формуле «семь человеческих лет за один собачий год», придуманной, судя по всему, в качестве утешения для хозяев, огорченных краткостью века их любимцев. С учетом размеров Гаса и смешения разных пород, вряд ли стоит рассчитывать, что он проживет дольше 14 лет. Но я буду бороться. Что бы ему ни грозило, я постараюсь этому противостоять. Существуют эффективные лекарства против разных собачьих хворей. Если Гасу понадобится операция, у нас есть отличный ветеринар. Если наступит время, когда он не сможет пользоваться задними лапами, я закажу ему инвалидную каталку, чтобы он ходил с помощью только передних.

Гас заставляет меня задумываться о собственных перспективах, то есть о смертности. Я пережил все вышеперечисленное: лечение от болезни Паркинсона, операцию на позвоночнике и на руке, использование инвалидного кресла. Все, чтобы продлить жизнь и сделать остаток пути настолько комфортным, насколько это возможно.

Я где-то читал, что в южной части Тихого океана есть красные морские ежи, которые живут 250 лет. Чертовы морские ежи! Эти колючие твари болтаются в океане по 250 лет, а моему псу Гасу отведено каких-то полтора десятка лет на нашей планете. Кому на это жаловаться?

— Чувствуешь, пахнет травкой? — спрашивает меня Трейси, перекрикивая музыку.

— Пахнет чем? Травкой? А ты чувствуешь?

Преувеличенный кивок.

Мы в Мэдисон-сквер-гарден. Все билеты на концерт Vampire Weekend проданы, что довольно неожиданно для такой музыки на любителя, авторы которой когда-то путешествовали с предвыборным караваном Берни Сандерса.

— Не, я ничего не чувствую, — смеюсь я, указывая на свой нос и потрясывая ладонью.

Некоторые пациенты с болезнью Паркинсона полностью лишаются обоняния, но я могу улавливать кое-какие запахи. Заведите меня с повязкой на глазах в конюшню, и мои рецепторы все-таки позволят мне задать вопрос о том, где же пони. Но сегодня nada, ничего, никакого запаха травки. Конечно, сенсорная депривация — это прискорбно, но я страдаю ей с самого начала заболевания, поэтому она стала для меня новой нормой. Пострадал у меня и вкус, но, на удивление, не аппетит, видимо, из-за отцовских генов.

Группа выступает потрясающе: гитарист мирового класса, два ударника и великолепный басист задают гениальный и заразительный ритм. Слева от меня пританцовывают двое из трех наших дочерей, Скайлер и Эсме. Сэм в Лос-Анджелесе, а Аквинна работает (рекламный мир не знает выходных). Справа от меня Трейси впитывает музыку всем телом, а потом выдает наружу, крутя бедрами, взмахивая руками и тряся задницей. Эта девушка умеет танцевать.

А я вот нет. Танцы мне никогда не давались, и все удачные движения были исключительно случайными. Трейси танцует на всех концертах, на которые мы ходим, и это определило мое решение пойти сегодня с ними. Мне нелегко посещать публичные мероприятия, и отнюдь не из-за известности и опасений быть узнанным, а из-за простой логистики. Завсегдатай Мэдисон-сквер-гарден на протяжении многих лет, я посетил тут массу боев, игр «Рейнджеров» и «Никсов» и дюжины концертов. Мы ходили на Rolling Stones, U-2, Pearl Jam, Спрингстина, а как-то, вечером пятницы, мои дочери даже затащили меня на Кэти Перри. Я знаю большинство охранников внешне, а многих и по имени, и они сразу меня выдают, стоит мне явиться. Поскольку теперь я не могу безопасно лавировать в толпе зрителей и преодолевать длинные коридоры всемирно известногоконцертного зала на своих двоих, они предоставляют мне инвалидное кресло и провозят по тайным ходам в сопровождении почетного эскорта.

В последнее время я стал относиться к инвалидному креслу спокойно. Я вижу в нем не своего тирана, а просто инструмент. Мне удалось наладить жизнь так, чтобы болезнь не определяла ее, поэтому я больше не испытываю тревоги при виде обычного стула на колесиках. Франклин Делано Рузвельт не позволил бы себя фотографировать в инвалидном кресле. И Кеннеди тоже. Но мне наплевать. Я же не президент. Мне не надо беспокоиться о том, что Гитлер или Кастро узнают о моих недугах. Я просто актер на пенсии, который хочет пойти на концерт с женой и деть-ми. Ну или поехать.

Охранник, великолепно управляющийся с коляской, поддерживает тот же ритм ходьбы, что и Трейси с девочками, да еще обсуждает с ними последние сплетни про нью-йоркских «Рейнджерс». Он провожает нас к нашей ложе. Я встаю с кресла — и никого это не удивляет. Несколько осторожных шагов по металлическим ступенькам, и я опускаю зад в кресло. Миссия выполнена. Я принимаю тот факт, что мне не обойтись без свиты, в то же время я являюсь ее частью. Я стараюсь вносить свой вклад и быть порядочным гражданином. Мне повезло быть здесь, с людьми, которых я люблю. Усилия окупились на 100 % — музыка, девочки и, конечно же, Трейси.

Между песнями Эсме и Скайлер вскакивают с кресел и вскоре возвращаются с бумажными шляпами Vampire Weekend. Они выглядят смешными и очень красивыми. Трейси показывает им большой палец, не прекращая танцевать. Она на ногах весь вечер, в полном слиянии с музыкой, и больше похожа на мою девушку, с которой мы встречаемся пару недель, а не жену, с которой прожито больше 30 лет.

Молодежь подпевает солисту, вся ложа сотрясается. Я, хоть и не танцую, но стою, порой изо всех сил цепляясь за поручень, и подпеваю тоже. Певец из меня еще хуже, чем танцор, но, к счастью, никто этого не слышит из-за грохота со сцены и рева по всем углам зала. Группа запевает свой последний хит Harmony Hall. Я присоединяюсь к хору голосов, произносящих знаменитый текст: Я не хочу так жить… но не хочу умирать. Боже, мне ли об этом рассказывать!

Я прокручивал эти строки у себя в уме. Слушал их по радио SiriusXM и не мог понять, почему они вызывают у меня такой отклик. Вопрос в том, какая из частей предложения для меня более значима: Я не хочу так жить или не хочу умирать. Я не особо задумываюсь о том, что вкладывал в свои стихи Эзра Кениг, лидер группы, — какие им двигали мотивы или побуждения, когда он писал эту песню, — и я не стану обращаться к нему за ответом. Я и без того помню, как исполнял Me and Julio вместе с Полом Саймоном на ежегодном благотворительном балу Фонда Фокса. На репетиции я задумался над словами и сказал Полу: «Текст такой загадочный». Он посмотрел мне в глаза и согласился: «Так и есть». Поэты и музыканты редко отвечают на вопросы о значении своих работ: Лучше скажи, что это значит для тебя? Поэтому не рассчитывайте на них, если ищете ответ.

Правда в том, что я не хочу так жить, но я сумел принять тот факт, что именно так и живу. За каждым опасным путешествием через комнату, когда мои лекарства не действуют, а походка становится спотыкающейся и неуверенной, следует момент, когда я обо всем забываю. В такие моменты — как, например, сейчас, на концерте с семьей, — я чувствую лишь радость и удовлетворение. В такие моменты у меня есть все, что мне нужно.

Когда-то я пытался сжимать время, живя одновременно в прошлом, настоящем и будущем. И все сливалось вокруг меня.

Сейчас, если я обращаюсь в прошлое, то лишь за мудростью и опытом, а не из-за стыда и сожалений. Я не пытаюсь его стереть — я его принимаю. Каковы бы ни были мои медицинские обстоятельства на сегодняшний день, я справляюсь с ними и живу настоящим. Если я упал, то поднимаюсь. Что касается будущего, оно еще не наступило. Но я знаю, что оно у меня есть. А однажды его не будет. Наше будущее — последнее, чего мы лишаемся.

На самом деле все сводится к благодарности. Я благодарен жизни — за каждую ошибку, каждый неверный шаг, каждую нежданную потерю, — потому что они реальны. Они заставляют острее ощущать радость, удовольствие, огромную любовь моей семьи. Я могу быть пессимистом и оптимистом одновременно.

Итак, кому лимонада?

Нечто очень серьезное случилось, когда я заканчивал эту книгу. Пока я копался в себе — подробно, чуть ли не с микроскопом, — мир вокруг словно взорвался. После того, как целый год я прожил с крайне ограниченной перспективой, она внезапно расширилась до масштабов целой планеты, оказавшейся в кризисе. Поражения и победы одного человека потеряли всякую значимость на фоне борьбы 7 миллиардов людей, живущих и умирающих в условиях глобальной пандемии.

Страны по всему миру объявляли локдаун. Мы заперлись у себя дома, ища безопасность в соблюдении карантина. Тем не менее мы проживали то же, что и люди вокруг.

Я никогда не задумывался об этом, но в действительности уже много лет соблюдал социальную дистанцию: в моем случае она равнялась длине руки плюс трость, чтобы защитить людей от опасности, которую я представляю. Честно говоря, это была и эмоциональная дистанция из разряда: вы не представляете себе мои проблемы. Теперь же у меня в моей изоляции появилась компания. Все стали держаться друг от друга на расстоянии, тревожась за свое здоровье и благополучие друзей и родных. Каковы бы ни были наши текущие проблемы, у всего населения планеты появилась одна общая, и никто не знал, что случится дальше.

Вскоре после того, как в Нью-Йорке прекратилась деловая активность, закрылись бары и рестораны и больше не предоставлялись никакие услуги, мы с Трейси собрали четверых наших детей, трое из которых уже живут самостоятельно, и переселились в свой летний дом на Лонг-Айленде. Мы заперлись там. Притом все шестеро давно не находились в столь тесной близости. В каком-то смысле это был незабываемый опыт.

Радуясь тому, что наша семья вместе, в безопасности, мы обустроили в доме свои уголки, где могли удаленно работать и учиться. Мы наслаждались свободными часами в обществе друг друга, собирали пазлы и смотрели старые фильмы. Трейси готовила восхитительные блюда, и мы собирались за обеденным столом, обсуждали положение в мире, политику и общественные проблемы.

В этой ситуации имелась некая дихотомия. Люди, зараженные вирусом, умирали в одиночестве в больницах, без заботы и утешения со стороны родных. В то же время вирус объединил семьи — в частности нашу, — заставив сидеть по домам. Мы оказались ближе друг к другу, чем когда бы то ни было. Тем не менее у всех остались собственные проблемы и разочарования.

Моя дочь Эсме в июне заканчивала старшую школу, но, как большинство выпускников 2020-го, осталась без выпуск-ного. У нее с одноклассниками не было торжественной церемонии по этому случаю, не было бала и других приятных событий, сопровождающих окончание школы. Начало занятий в колледже этой осенью также пройдет без традиционных ритуалов, без веселого заселения в кампус и слезного прощания с родителями.

Эсме отнеслась к этому стоически. Конечно, она не отрицала, что ситуация отвратительная. Но моя дочь видела, что другие люди страдают куда сильнее. «Я не могу обижаться на мир за то, что у меня не состоялся выпускной, когда люди остаются без семьи и даже умирают», — сказала она мне. Худшее? Утрата связи с окружением, невозможность попрощаться со школьными учителями и одноклассниками и отсутствие личного участия в переходе во взрослую жизнь. «Ничего, что не было праздника, жалко только, что не удалось повидаться со всеми напоследок. Мне бы очень хотелось пройти через этот момент вместе с одноклассниками», — говорила она в тот вечер, когда должен был состояться ее выпускной, пока мы сидели с ней во дворе.

Трейси — твоя любовь, наша семья и потрясающая жизнь, которую мы построили, я наслаждаюсь всем этим, и ты никогда не сердишься и не жалуешься на меня. Какой прекрасный, потрясающий мир делим мы с тобой! Ты — двигатель, который влечет меня в следующий день и дает силы для новых свершений. Все хорошее в моей жизни происходит благодаря тебе. Мы и дальше будем жить и процветать. Я люблю тебя и не могу дождаться того, что еще сулит нам будущее.

Сэм, даже не сомневайся, я люблю тебя больше, чем Гаса. Я и мечтать бы не мог о лучшем сыне и друге, с которым можно посмеяться. Аквинна, как может человек, который столько работает, все равно быть полон сил и источать веселье? Ты умная, мудрая — мудрейшая. Скайлер, я знаю, что ты постоянно рвешься ко мне, и я тоже к тебе рвусь. И да, это все равно бы случилось. Эсме, выпуск 2020, последний птенец, вылетевший из нашего гнезда. Давай признаем это — тебе пришлось нелегко, но ты поднялась над ситуацией и смогла увидеть картину в целом. У тебя есть и одухотворенность, и перспективы, и разум.

Я люблю вас всех, и мне нравится быть вашим Дру.

Мам, надеюсь, что, когда ты будешь это читать, карантин уже закончится. Спасибо, что научила меня трудиться и что так умеешь любить. Папа, до сих пор не могу поверить, что ты отвез меня в Лос-Анджелес. Я чувствую, ты все время рядом со мной. Как радостно, что мы оставались близки, несмотря на географическую удаленность. Я не могу дождаться нашего семейного воссоединения — вместе с Лорен, детьми и детьми детей. Карен, ты с нами навеки.

Стивен Поллан. Пока я писал эту книгу, мне становилось все яснее — и читателю, надеюсь, тоже, — что ты навсегда останешься Человеком-ответом. Ты олицетворял собой безмятежность. И, как ты говорил, все действительно будет хорошо… но еще лучше было, когда ты был с нами.

Корки, наш современный матриарх. Я никогда не видел тебя рассерженной и никогда не видел, чтобы ты сидела на месте. Ты — мой источник вдохновения и лучшая теща, какую можно пожелать. Майкл и Джудит, Лори и Боб, Дана и Митчелл, и все кузены: я знаю, что вы на моей стороне, и очень ценю вашу любовь и доброту.

Майкл Поллан. Сенсей. Ты прочел первые страницы этой рукописи и выразил свои энтузиазм и поддержку. Я передавал тебе каждую новую главу, и ты говорил: «Продолжай». И я продолжал, повторяя про себя твой девиз истина и быстрота. Надеюсь, ты оценишь результат.

Спасибо моей бывшей помощнице — а ныне менеджеру — Нине Трингали. Ты всегда готова прийти на помощь и в то же время на шаг опережаешь меня. Ты — настоящий Радар О’Райли. Моя любовь и признательность не знают границ. Я знаю, что не пережил бы процесса написания этой книги и безумия последних лет без тебя. Я понимаю, на какие жертвы тебе пришлось пойти, и благодарю тебя.

Нелл Фортенбери, восхитительный друг и давний мой продюсер. С нашим опытом телевизионных съемок, но не написания книг, мы подходили к этой книге как к кино- или телепроекту. Ты взяла на себя все самое трудное, следила за расписанием, занималась поисками информации и производственным процессом. Мне оставалось только писать. Но я не могу пользоваться бумагой и ручкой, потому что вывожу одни каракули, или печатать на компьютере, потому что получается азбука Морзе, поэтому я диктовал со своих записок, которые сам с трудом расшифровывал. Ты умудрялась печатать с той же скоростью, что я читал, одновременно — и это самое удивительное — внимательно слушая и вставляя критические замечания, а также предлагая, как лучше распределить материал. Ты не только помогла рассказать мою историю читателю — ты помогла мне самому ее уяснить. Без тебя этой книги просто не было бы. Я тебе благодарен. С любовью, твой партнер.

Харлан Кобен и Джордж Стефанопулос, мои дядюшки на поле для гольфа, сотрапезники за обеденным столом и драгоценные товарищи. Что мне добавить к тому, что и так давно сказано? Все наши партии, наши шутки, наши поездки… Это незабываемо. Спасибо вам обоим за советы по книге, а Харлану — за бесценные предложения. Привет Анне и детям, а также Эли, Харпер и Эллиоту. Кэм Нили — спасибо за десятилетия дружбы. Добро пожаловать назад. Уверен, Паулина, Джек и Ава счастливы, что ты снова дома. Тед Дэвис, мой отчаянный, целеустремленный, всегда готовый к свершениям партнер по гольфу, спасибо тебе за все.

Кертис, Кэролайн, Элли, Бред и Джек. Что за книга это была бы без Шенкеров? Нам очень повезло, что вы есть в нашей жизни.

Сердечное спасибо талантливой команде профессионалов Flatiron Books под руководством Боба Миллера, президента и главного редактора. Боб, твоя вера в меня как писателя многое решила. Я ценю твой вклад в эту книгу, равно как и в другие, всегда разумный и конструктивный. Спасибо тебе. Давай повторим. За творческий вклад и поддержку хочу поблагодарить Меган Линч, издателя, Эмили Уолтерс, выпускающего редактора, Кита Хейеса, исполнительного арт-директора, Кристину Гилберт, издателя, Марлену Битт-нер, директора по рекламе, Нэнси Трайпак, директора по маркетингу, Луиса Грилли, издательского координатора, Кристофера Смита, менеджера по рекламе, Лорен Биттрич, помощника редактора, и Мишель Макмиллан, директора по дизайну из Macmillan Publishing. Особая благодарность Гаю Олдфилду из отдела аудиокниг Macmillan .

За работу над моей книгой по другую сторону Атлантики выражаю признательность издательству Headline в Великобритании: Саре Эмсли, руководителю отдела нон-фикшн, Лу Сванелл, директору по коммуникациям, и Фергюсу Эдмондсону, директору по маркетингу. Спасибо также моему британскому агенту Гордону Вайзу из Curtis Brown и Хелен Мэндерс за работу с переводчиками.

Спасибо моему литературному агенту, легендарной Бринки Урбан. Мы пережили еще одну книгу. А также Джону Делэни и Сэм Фокс (не той Сэм Фокс) из ICM, я высоко ценю вашу нелегкую работу.

Лесли Уэллс, мой потрясающий редактор. Такая умная и чувствительная. Ты всегда понимаешь, что я делаю, и подталкиваешь к новым возможностям. Сколько времени ты потратила на мои записи — особенно в пандемию — просто уму непостижимо. Мы не в первый раз работали вместе и уж точно не в последний.

Лесли Слоан, мой храбрый и талантливый журналист. Слони, только скажи, куда я должен поехать, с кем поговорить и что донести. Спасибо также Джейми Кэндел, которая никогда не пропускает подачи.

Марк Селигер, один из величайших фотографов нашего времени. Ты так щедр в своем искусстве! Я поражен твоей преданностью и неизменно восхищаюсь твоим гением.

Спасибо тебе, Ида Биринг, за скорость печати и датское добродушие. Нам очень понравилось работать с тобой.

Моей потрясающей команде врачей: доктору Сьюзан Брессман, единственной в своем роде. Лучшему из лучших, доктору Рони Шимони, прекраснейшему человеку на земле. Мое сердце в надежных руках. Доктору Лизе Галац — мне очень повезло, что руку мне чинили именно вы. ДокторуНиколасу Теодору, даже не знаю, как вас благодарить. Вы всегда у меня за спиной.

Джойс А, все дело «в смокинге». С благодарностью.

И спасибо доктору Ким Розенталь, доктору ветеринарных наук, за то, что любит Гаса так же сильно, как мы.

Здоровенное спасибо моим физиотерапевтам, специалистам по речи и трудотерапии, а также всему персоналу больницы Джона Хопкинса и Маунт-Синай, поставившему меня на ноги. Особая благодарность моим физиотерапевтам — и друзьям — Райану Орсеру и Уиллу Вейнрауху, которые приложили немало усилий, чтобы я продолжал ходить. Спасибо также моим сиделкам и медсестрам, которые терпели меня, пока я выздоравливал, а также Акебе и Кенрою за поездки.

«Второй акт» моей карьеры был полон важных ролей и замечательных товарищей. Спасибо вам, Билл Лоуренс, Дэвид Э. Келли, Ларри Дэвид, Роберт и Мишель Кинг, Джулианна Маргулис, Кифер Сазерленд, Спайк Ли и Стефон Бристоль.

Денис Лири: ты чертов трудоголик чертова шоу-бизнеса. Я счастлив, что нам выдалось поработать вместе. И еще счастлив, что мы стали друзьями. Спасибо тебе, Энн. Дрессировка животных — занятие нелегкое, но дрессировка Дениса — чертов героизм.

Семь лет назад я потерял своего друга и наставника Гэри Дэвида Голдберга. Гэри, ничего бы этого не случилось…

Огромная благодарность моим давним агентам, прозорливому Питеру Бенедеку и чудесной Нэнси Гейтс. И Хайди Фейгин за то, как далеко я зашел.

За мои достижения и за то, что так долго продержался со мной рядом, моя признательность Клиффу Гилберту-Лури (тоже промелькнувшему в этой книге) и Джейми Коэну. А также Коулу Стивенсону за то, что пробивался со мной сквозь бумажные джунгли. Моя любовь преданному и настойчивому Аарону Филпотту и его потрясающей команде: Эмбер Гамильтон, Вики Влахос и Винсенту Аранете. Спасибо, что занимались деловой стороной. Скучаю по тебе, Боб.

Киту Ричардсу, королю пиратов. Спасибо тебе.

Энн Мари Данливи и всей ее команде в Мэдисон-Сквер-Гарден спасибо за заботу и внимание.

Мистер К., черепаха плывет дальше. В следующий раз это будет Гас.

Я буду вечно признателен тем, кто помогает мне продолжать держаться на плаву: Амуне Али, Мелиде Смит, Ноэми Дин, Мариель Кехо, Кэйтлин Санторе и Билли Лайонсу.

И Уиллу Сэвиджу за подставленное плечо.

Джимми и Шерил Чой: спасибо, что поделились с нами рассказом о своей жизни, сначала для фильма, а потом для книги. Вы оба герои. Карин и Мейсону очень повезло с родителями.

Мои верные сотрудники из Фонда Майкла Дж. Фокса по исследованиям болезни Паркинсона под чутким руководством со-основателя и исполнительного вице-президента Деби Брукс, а также наш потрясающий директор Тодд Шерер, доктор философии. Спасибо вам обоим за то, что находили время изучить новые страницы рукописи и за ваш бесценный вклад. Я благодарю всю команду наших экспертов: Сохини Чоудхури, Холли Техольц, Джима Макнэсби, Брайана Фиске, доктора философии, Марка Фрейзера, доктора философии, Уилла Фоулера, Мишель Голомбаски, Джуд Уильямсон и Теда Томпсона, доктора юриспруденции. Благодаря вашему руководству и слаженной работе нашего бесценного персонала, членов совета, волонтеров и основателей, лекарство — я уверен — непременно будет найдено.

Профессиональный актер, снимающийся почти пять десятилетий, Майкл Дж. Фокс известен также своей благотворительной и писательской деятельностью. Вместе с женой Трейси Поллан и верным псом Гасом он живет в Нью-Йорке, где их часто навещают четверо взрослых детей.

Перевод Михаила Абрамова: https://stihi.ru/2019/09/08/896